Официальный форум Веры Камши
Клуб любителей всяческих искусств => Наша проза => Тема начата: Артанис от 08 Июл, 2023, 21:55:32
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ещё одно окошко в прошлое героев. Тех, которые в сюжете не участвовали, только упоминались. Теперь, по крайней мере, о матери Кримхильды можно сказать немного больше, чем одно имя и происхождение. Хорошо, что её брак был счастливым. А было так благодаря амулету Вультраготы или он лишь усилил любовь, которая и так бы возникла, уже не узнаешь. Да и надо ли?
Медальон упоминался уже раньше. Да и о родителях Кримхильды было понятно, что они любили друг друга, если Кунигунда осталась с мужем и погибла вместе с ним. Хотя показать ее и Вультраготу в юности было приятно, конечно же. :)
А самое главное - что дочери продолжают дружбу своих матерей. :)
Пролог второго тома (краткое изложение событий первого)
На протяжении восьмисот лет Арвернией правили потомки императора Карломана Великого, как и в соседних странах. Эта история начинается с того, что король Арвернии, Хильдеберт Строитель, решит отомстить вейлам, прекрасным девам-птицам, что, по его мнению, могли, но не захотели спасти его жену, умершую королеву Брунгильду. На их священном холме он воздвиг свою новую столицу, Дурокортер. Вейлы же замыслили отнять у него сына, принца Хильдеберта. Но младшая из них, Морганетта, полюбила принца, и они стали тайно встречаться. У них родилась дочь Вультрагота. Однако счастье их было недолгим. Король узнал правду, и его воины истребили всех вейл, кроме крошки Вультраготы. Ее отец отослал девочку к своему кузену, герцогу Гримоальду Шварцвальдскому. Сам же он вскоре умер в темнице, куда заточил его отец.
Лишь немногие, разбиравшиеся в магии люди поняли тогда, что вейлы перед смертью прокляли королей Арвернии. Теперь ни один из них не должен был править долго.
Хильдеберт Строитель, потерявший единственного сына, люто возненавидел все нечеловеческие народы, собирательно называемые в бывшей Империи альвами. Он объявил Священный Поход против них. Его деятельным помощником стал барон Ги Верденнский, ставший Великим Расследователем по делам альвов, и воины Донара, умевшие сражаться с противником, наделенным магией. Они истребили или изгнали множество альвов, а также людей, поддерживающих их. Осталась свободной от их влияния лишь Арморика - вассальное королевство "детей богини Дану", что, напротив, жили в дружбе с альвами или ши, и нередко заключали с ними брачные союзы. Так, и королева Арморики Гвиневера и ее наследник были бисклавре - оборотнями-волками.
Хильдеберт Строитель недолго прожил после смерти своего сына. Ему унаследовал брат, Хлодеберт Жестокий, и далее править Арвернией стала его линия: сперва сын, затем внуки. Все они погибли рано, ибо на них лежало проклятье вейл.
А тем временем, Вультрагота выросла при дворе герцога Шварцвальдского, как родная дочь, и развивала свой магический дар. Когда она повзрослела, полюбила вдохновенного поэта Эгинхарта. Они тайно заключили брак перед алтарем Фрейи, и девушка забеременела, проведя с мужем ночь перед его уходом на войну. Но ее муж погиб в сражении из-за опрометчивости своего друга, виконта Эрмингола, что также любил Вультраготу. В итоге, именно он стал ее супругом, после того, как невольно взял ее силой, привороженный ее вейловской магией, вырвавшейся из сердца Вультраготы, оплакивающей Эгинхарта.
От поэта Вультрагота родила старшую дочь - Брунгильду, а от воина - младшую, Фредегонду, героиню нашей истории.
Когда Фредегонде исполнилось четырнадцать лет, она отправилась в Арвернию, в свите принцессы Бертрады, что должна была стать женой принца Хильперика, кузена Хильдеберта IV. Она и сама не знала тогда, что ее присутствие в Арвернии нужно могущественным людям, которые все эти годы не теряли из виду род вейл.
Правивший Арвернией в эту пору король Хильдеберт больше всего любил войну и охоту, и страдал приступами ярости. Он два года назад женился на принцессе Кримхильде Нибелунгской, но избегал ее и ни разу не делил с ней ложе. Тому причиной была трагедия юности короля: еще отроком он влюбился в девушку-цветочницу, но та погибла по его вине. На беду или на счастье, его жена оказалась очень похожа на нее. Хильдеберт и Кримхильда любили друг друга, и в то же время избегали.
Фактическими правителями Арвернии были: майордом, граф Карломан Кенабумский, Почти Король, бывший бастардом Хлодеберта Жестокого от Гвиневеры Армориканской; его дядя и тесть, коннетабль (главнокомандующий), принц Дагоберт Старый Лис; и, наконец, королева-мать, Бересвинда Адуатукийская, прозванная за свои интриги Паучихой. Последняя всеми правдами и неправдами пыталась отвоевать больше власти. Соправители сдерживали ее, благодаря тому, что сын Дагоберта, маршал Хродеберг, уже давно был невенчаным мужем Бересвинды. Такова была обстановка при королевском дворе, куда предстояло окунуться Фредегонде.
Та, ступив на бывший священный холм вейл, почувствовала в себе часть их силы. И в тот же день спасла ласточку от королевского сокола, которого нечаянно убила. Спасенная ласточка осталась рядом с Фредегондой, понимавшей язык птиц, как все вейлы. Ласточка впоследствии не раз давала советы и высказывала пророчества о ней и о других людях. На самом деле облик ласточки приняла частица души Морганетты, бабушки Фредегонды.
В тот же день юная вейла познакомилась с королем Хильдебертом. А немного позднее, гуляя в саду, она услышала разговор двух королев, Кримхильды и Бересвинды. Так она узнала, что королева-мать ненавидит свою невестку и стремится погубить ее.
Осматриваясь при дворе, Фредегонда вскоре познакомилась с двумя мальчиками, сыновьями герцога Гворемора из Земли Всадников, что в Арморике. Старший из них, ее ровесник Гарбориан, был наследником своего отца, а младший, Мундеррих Хромоножка, родился от другой женщины, и к тому же был калекой. Он особенно дорожил дружбой Фредегонды, ибо у него было мало друзей.
Молодая королева Кримхильда постаралась познакомиться лучше с принцессой Бертрадой и с Фредегондой, которые приходились ей кузинами, и которых она была готова назвать сестрами. Фредегонда желала искренне помогать ей, зная о ее затруднениях, Бертрада же, притворяясь простушкой, затаила иные намерения. Она хотела бы, чтобы брак Хильдеберта и Кримхильды остался бездетным, и престол Арвернии перешел к Хильперику и к ней.
Одновременно, при дворе королевы Фредегонда познакомилась еще с несколькими придворными дамами. Среди них, жена герцога Гворемора, Ираида Моравская, и мать Мундерриха, Ротруда, были преданы Кримхильде. Графиня Кродоар де Кампани, супруга канцлера, была шпионкой королевы-матери. А ее дочь, герцогиня Матильда Окситанская, взаимодействовала с обеими сторонами по поручению своего единственного повелителя - Карломана Кенабумского. Прежде Матильда сама была королевой Арвернии, женой умершего старшего брата нынешнего короля. От первого мужа у нее остались дочь и падчерица, две юные принцессы, от второго - сын, оставшийся при отце, с которым Матильда рассталась.
Королева Кримхильда попыталась сблизиться со своим мужем, чего горячо желали они оба. Но в последний миг королю привиделась погибшая цветочница, и он испугался причинить зло Кримхильде, и покинул ее, ничего не объясняя. Разъяренная Кримхильда разгромила комнату, а затем решила вызвать в своем супруге ревность.
На следующий день Кримхильда оделась особенно привлекательно для своего мужа. И, во время состязания рыцарей, прелюдии к турниру, она нарочно кокетничала со своим поклонником, виконтом Гизельхером из Нибелунгии, безответно любившим ее. К сожалению, все пошло не так. Король разъярился настолько, что пожелал убить Гизельхера, и сам вызвал его на поединок, ибо мать разожгла в нем ревность.
Положение спас граф Карломан Кенабумский, майордом и дядя короля. Он не позволил Хильдеберту убить Гизельхера, ибо это угрожало войной с Нибелунгией. Но сам Карломан не смог остановить племянника, впавшего в ярость берсерка. Меч короля почти насмерть поразил его. Это видели жена Карломана, Альпаида, его мать Гвиневера со своим мужем Теодебертом Миротворцем, сыновья Карломана - Ангерран и Аделард. А также весь двор, что был в ужасе. Фредегонда почувствовала, что Карломан и его мать - альвы, и что у них есть чему поучиться.
В то время, как пытались спасти жизнь раненому майордому, его старший сын Ангерран открыл заседание Королевского Совета. Там он с другими вельможами отдали распоряжения, что могли сейчас сохранить покой в столице и в королевстве. Заодно Ангерран, как заранее велел ему отец, созвал чужеземных послов и убедил их, что необходимо создать военный союз для отражения общей угрозы - крепнущих на востоке Междугорья и Тюрингии, которые завоевали уже много земли у своих соседей. Послы согласились убедить своих государей действовать сообща. Посла Междугорья, графа Альбрехта Бёрнландского, Ангерран взял под домашний арест.
Возле покоев тяжело раненого Карломана его мать, Гвиневера Армориканская, договорилась, скрепя сердце, с матерью короля, Бересвиндой Адуатукийской, сохранять мир, по крайней мере, пока жив Карломан. В связи с этим, ей придется вскоре покинуть раненого сына и поехать к своему народу, ибо "дети богини Дану" горячи, и многие из них хотели бы восстать против Арвернии.
Тем временем, в Арморике узнали о ранении Карломана два глубоких старца: наместник, принц Сигиберт Древний, отец Теодеберта Миротворца, и его сват, отец королевы Гвиневеры - Риваллон Сто Воронов. Они оба сильно встревожились судьбой близкого родственника, и одновременно - обстановкой в стране.
К ним приехали за советом три барона-оборотня - Номиноэ Озерный, Гурмаэлон Неистовый и Варох Синезубый. Их волновал, кроме положения "детей богини Дану", еще и некий таинственный Совет Бетморры - союз ши, обитающих на закрытом для людей острове Тир-на-Ног. Оборотни, посредники между людьми и Другими Народами, боялись, как бы гибель Карломана от рук своего короля не вызвала месть всех ши. Также их беспокоил Ужас Кемперра - безумный оборотень-выродок, убивающий не только людей, но и своих собратьев. Никому не удавалось выследить его.
Варох, лучший друг Карломана и второй сенешаль, решил вернуться в Дурокортер. Он чувствовал себя виновным, что его не было рядом с Карломаном в трудный час.
По пути Варох убедился, что некоторые ши уже восстали против людей. Близ озера он встретил труппу бродячих артистов, которые нечаянно вызвали гнев кельпи Моргана, Хранителя озера. Он стал топить их, и при этом погибла молодая девушка по имени Иветт. На самом деле Морган забрал ее душу, чтобы сделать своей женой, ундиной. Но тогда Варох успел как раз вовремя, чтобы спасти остальных бродячих артистов. Один из них, странный беловолосый и красноглазый не то человек, не то альв по прозвищу Капет, яростно боролся с кельпи в его родной стихии, а тот так и не смог его утопить.
Остановившись в деревне близ Серебряного Леса, бродячие артисты похоронили тело Иветт. На похороны приехал жрец Торвальд из братства Донара, и произнес горячую речь против альвов. При этом жених погибшей, Тибо, и ее брат, Ренье Руфус, пожелали вступить в братство Донара ради мести. Тибо поссорился со своим дядей, хозяином балагана, господином Ренье.
В скором времени донарианцы, "опоясанные молотом", отправились к озеру, чтобы покарать кельпи. С ними были и двое учеников. Они бросили Моргану вызов. Тот услышал его и вышел к ним из своих подводных чертогов, где в его власти было все, даже время. В озере за это время прошло уже несколько лет, и Иветт, забывшая свою человеческую жизнь, успела родить ему сына. Повинуясь долгу Хранителя, Морган вышел сражаться с донарианцами, и те, с большим трудом, смогли его одолеть. Тибо нанес ему последний удар.
А в Дурокортере лежал при смерти раненый Карломан Кенабумский. Правда, его рана постепенно затягивалась, но он не приходил в себя, и все жизненные процессы сильно замедлились.
Его мать была вынуждена уехать к своему народу. Накануне она беседовала с Фредегондой и с Матильдой Окситанской. Узнав в девушке кровь вейл, Гвиневера поручила ее заботам герцогини. Фредегонда продолжила приглядываться и учиться жизни при дворе.
Вместе с Гарборианом и Мундеррихом, она побывала у Старых Камней, на священном месте вейл. Там девушка полностью обрела их силу и восстановила источник, чья вода исцеляла болезни и раны. Фредегонда надеялась исцелить этой водой Карломана, но она пока не знала, как незаметно напоить его ею. В отражении источника она видела и прошлое своих прародителей, и будущее. Узнала при этом, что ей суждено стать женой своего друга Гарбориана.
Фредегонда хотела бы перейти на службу к королеве Кримхильде. А принцесса Бертрада прислушивалась к советам королевы-матери, что настраивала ее против Кримхильды. Паучиха хотела бы и Фредегонду сделать своей шпионкой.
В это время король, потрясенный тем, что ранил родного дядю, мечтал об искуплении своей вины. В одном из храмов его встретил Ги Верденнский, бывший Великий Расследователь. Он убедил короля, что в его помрачении виновно колдовство зловредных альвов, и что его дар берсерка послан богами против них. Король решился начать новый Священный Поход против альвов. Его мать одобрила этот замысел, чтобы вновь сплотить арвернов. А сам Ги Верденнский стал собирать былых соратников. Сперва он приехал к своему зятю, бывшему военачальнику Одиллону Каменному, уволенному из войск за излишнюю жестокость. Но тот, тяжело больной, доживал последние дни, и тревожился лишь о будущем своей единственной дочери Вальдрады после его смерти. Ги пообещал, если возвысится вновь, взять внучку ко двору. Сам же затем поехал в святилище Донара, чтобы призвать братство к истреблению альвов.
В Святилище близ Серебряного Леса он встретился с Торвальдом, а также с двумя учениками, Тибо и Руфусом. К ним приехал хозяин балагана, господин Ренье, чтобы убедить их вернуться. Руфус захотел уйти с ним и с Гизелой, но жрец потребовал заплатить за юношу выкуп. Тибо же, ставший фанатичным последователем донарианцев, остался, навсегда разорвав отношения с дядей, зато заслужил похвалу Торвальда и Ги Верденнского.
Ренье поехал просить денег у барона Готье Железнорукого, что некогда был искалечен донарианцами по ложному обвинению. Ради него погибли в застенках брат Ренье и его жена, родители Тибо. Барон согласился помочь балаганщику. А сам отправил ко двору своего внука, Берхара Сладкопевца. Тот в юности был горячим поклонником Матильды Окситанской.
Гвиневера Армориканская с мужем прибыла в Чаор-на-ри, столицу своих владений. Там ее с почетом встретили родственники, придворные и простой народ. Однако под внешним радушием крылся заговор: часть вельмож и воинов, подстрекаемая друидами, решила поднять восстание против Арвернии под предлогом мести за Карломана. Самые же безумные из них под предводительством друида Майлгуна пошли еще дальше. Они задумали провести ритуал и призвать к Карломану богиню смерти Морриган, ибо сочли его смерть необходимой для освобождения Арморики. Но ученик Майлгуна, мальчик Бран, решился "предать" своего наставника и предупредил о его замыслах. Заговорщиков остановили оборотни - сын Карломана Дунстан с сыном Вароха Виомарком, и воины, посланные из дворца. Ритуал не успели завершить, однако Карломан все равно оказался во власти Морриган, и его состояние должно неминуемо ухудшиться. Чтобы спасти его, оборотни-чародеи провели свой собственный обряд. Но лишь любовь Альпаиды, жены Карломана, сможет вывести его из междумирья, где он затерялся.
Между тем, Верховный Друид Кинврайт потребовал встречи со взятым под стражу Майлгуном, которого светские власти все равно не вправе судить. Сторонники восстания (Партия Меча) спросили у королевы Гвиневеры, почему арестованы их сторонники. Королева сумела их убедить, и их лидер, Конмаэл Свирепый, согласился заключить перемирие и отказался от преступлений заговорщиков. Но на следующий же день он сам затеял на городской площади состязание бардов, и те, распевая военные песни, едва не подняли народ на восстание. Лишь еще более именитый бард, Киан Песнь Пшеницы, что накануне оказался в числе заговорщиков, смог унять "детей богини Дану". Теперь лишь предстоящий Совет Кланов решит, быть в Арморике миру или войне.
А состояние раненого Карломана, лежащего без чувств, все ухудшалось. За него переживали все родные, в особенности супруга Альпаида, сама едва живая от отчаяния. Ее старший сын Ангерран замещал отца в должности майордома. Младший, Аделард, принял посвящение в братстве Циу, бога войны.
Приняв снотворное, Альпаида смогла встретиться с мужем. Тот застрял в междумирье, где в загадочном лабиринте встретился с героями прошлого и будущего. Увидевшись с женой, Карломан велел ей искать девочку с ласточкой. И Альпаида, придя в себя, пустилась на поиски.
Фредегонда в те тревожные дни тоже искала способа добраться до Карломана или его близких. За две седьмицы ей удалось добиться многого. Она встретилась с герцогом Земли Всадников и его женой, и герцогиня Ираида напомнила молодой королеве о ее кузине. Так Фредегонда стала фрейлиной королевы. Сама же Кримхильда, преодолев возникший страх перед мужем, поговорила с ним откровенно, и узнала его тайну, о погибшей девушке-цветочнице.
Благодаря мальчикам, молодой королеве и Матильде Окситанской, Фредегонда смогла, наконец, передать Альпаиде целебную воду для Карломана. Но тут их настиг новый удар: королева-мать запретила всем, кроме лекарей и жрецов, входить в покои умирающего майордома! Наконец, Турольд, жрец-законоговоритель, принес воду с собой и дал ее выпить Карломану.
Тем временем родственники майордома - Ангерран, Дагоберт, Варох, Хродеберг и маршал востока Магнахар, искали способ пресечь интриги королевы-матери. В покоях Карломана они нашли его архив, где доказывались вольные и невольные преступления Бересвинды. Оказалось, что она проклята еще до рождения, чтобы приносить беды окружающим, так что даже ее благие намерения оборачивались злом. Сама же Паучиха, полагая, что заботится о пользе Арвернии и короля, стремилась после предполагаемой смерти Карломана отодвинуть от власти его близких.
Блуждая между жизнью и смертью, Карломан встретился с Морриган. Они виделись и прежде. Богиня предоставила ему выбор, и он предпочел жизнь. Владычица Воронов отпустила его и послала с ним свиту из погибших воинов. Затем предупредила, что через несколько лет Карломану суждено погибнуть в поединке с Ужасом Кемперра, убив друг друга. И заодно намекнула, кем является таинственный оборотень-убийца - это сын старшего брата Карломана, Хлодиона, погибшего совсем молодым. Он родился от девушки-простолюдинки, о которой никто из родных не знал.
Карломан вернулся в мир живых и прежде всего навестил свою мать, королеву Гвиневеру, и своего наставника, Номиноэ Озерного. Тут же ожил заговоренный на него дуб, что почти засох. Призраки же, пришедшие с ним, явились плененным заговорщикам, чтобы устыдить их. К Майлгуну же, друиду-отступнику, они пришли в самом ужасном облике, и тот сошел с ума.
Дух Карломана вернулся в Дурокортер в сопровождении своего отца, Хлодеберта Жестокого, пришедшего из Вальхаллы. По пути они посетили судьбоносные для Карломана места. Прежде чем вернуться в свое тело, он встретился с духом вейлы Морганетты, и наконец - с Варохом и Фредегондой. Первому Карломан оставил указания, как действовать. Второй сказал, что надеется на ее помощь, чтобы снять проклятье с королей Арвернии, и пообещал взять ее в ученицы. После этого он вернулся в свое тело. Но ему нужно еще несколько дней, чтобы хотя бы придти в себя.
Тем временем, в деревне близ Серебряного Леса странный человек с красными глазами, Капет, завел дружбу с дочерью лесника, Розой. Она постепенно прониклась к нему доверием. Но ее жених Фульрад, грубиян и задира, попытался затеять с Капетом драку. Тот стал ловко уворачиваться от всех попыток задеть его, но в нем стало разгораться желание убить Фульрада. И одновременно Капету стали вспоминаться картины прошлого, которое было жестоким, и сделало его тем, кто он есть...
При дворе королева-мать вознамерилась заменить в Королевском Совете родных Карломана своими ставленниками. Майордомом она решила назначить канцлера, Гуго де Кампани, коннетаблем - своего любовника Хродеберга, жрецом-законоговорителем - Герберта, младшего сына Дагоберта, который ненавидел своего отца, считая себя отвергнутым. Хродеберг согласился для виду, но сообщил обо всем отцу. Герберт же, встретив отца и сестру, пообещал им продолжать вражду дальше. Матильда Окситанская поговорила со своими родителями, Гуго и Кродоар, и они договорились втайне от королевы-матери поддерживать друг друга, ибо родная кровь дороже всего.
Участникам Королевского Совета стало известно, что посол Междугорья, граф Бёрнландский, оставляет в храме для своего связного шифрованные послания в виде плетеных узелков. И тут оказалось, что их секрет, привезенный викингами из-за океана, из страны краснокожих людей, известен Ираиде Моравской, которую некогда научил Карломан. Она смогла не только разгадать шифр Альбрехта, но и подменить его.
Король, по совету своей матери, собрал весь двор и объявил дату церемонии вложения меча в руки "умирающему" Карломану, чтобы его приняли в Вальхаллу. Также он сообщил о скором Священном Походе против альвов. Но наряду с братством Донара возвысил также и братство Циу, в преддверии предстоящей войны. Увидев, как его мать переглядывалась с Хродебергом, с которым обещала расстаться, король обиделся на нее и был внимательнее к жене. А сама королева-мать во время собрания во дворце и позже, в храме, вымещала зло на Альпаиде, притворно соболезнуя ей. Хродеберг, увидев, на какую жестокость способна его возлюбленная, окончательно разочаровался в ней.
По просьбе Кримхильды, верные ей рыцари из Нибелунгии и Шварцвальда отвлекли в храме внимания междугорского посла, и шифрованное послание удалось подменить другим, похожим.
Вечером того же дня Бересвинда Адуатукийская пригласила к себе Хродеберга, чтобы объявить, что они должны расстаться, по приказу короля. Маршал в глубине души был этому рад. Но Бересвинда, простившись с возлюбленным, искренне плакала.
По договору с родичами, Ангерран предложил королю на должность коннетабля либо Хродеберга, либо Магнахара. Король, не зная, кого выбрать, решил посоветоваться с матерью. По пути они с кузеном встретили Хродеберга, который скрыл, что уже был у Бересвинды.
Королева Кримхильда вместе с Фредегондой пришла к сестре своего мужа, Теоделинде, жрице Фригг, чтобы попросить любовное зелье для короля. Теоделинда, прежде сама советовавшая ей воспользоваться зельем, теперь опасалась, ибо видела опасные для Кримхильды знамения. Но молодая королева готова на все, чтобы добиться любви своего супруга.
К чему все это приведет? Как разрешатся судьбы людей и других существ, сплетенные между собой тысячей немыслимых узлов?
Продолжение следует...
-
Так продолжение скоро? Ура!
-
Так продолжение скоро? Ура!
Мы, авторы, очень на это надеемся!)))
Но пока еще выйдет один, подарочный рассказ. А за ним последует второй том.
Спасибо Вам за все! И всем, кто это читает (если таковые еще есть). :-* :-* :-*
-
Есть, есть. Истории из прошлого хорошо, помогают лучше понять героев и ситуацию. Но и узнать, что же было дальше в основном повествовании, тоже интересно.
-
Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Вот пока что начало нашего подарочного рассказа. После которого, я надеюсь, мы начнем второй том нашего основного произведения!
Есть, есть. Истории из прошлого хорошо, помогают лучше понять героев и ситуацию. Но и узнать, что же было дальше в основном повествовании, тоже интересно.
Замечательно! :)
Хорошо бы Вы появлялись бы пораньше, а писали нам почаще и поподробнее! :)
Золотая осень (НАЧАЛО)
Сентябрь 808 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран, Аледрам, Аделард, Варох.
Из сборника "Скрытые страницы".
Идея рассказа принадлежит эрэа Menectrel.
Вот уже несколько лет, как кипела борьба за Окситанское наследство. Арверны стремились возвести на престол законного наследника, герцога Реймбаута, которых обещал стать вассалом короля Арвернии, своего родственника. А его дядю-узурпатора, в свою очередь, поддерживала Нибелунгия. Так они боролись с переменным успехом: то одна сторона вытесняла другую, то первая, собравшись с силами, брала верх. Их битвы сопровождались, как любая война, гибелью множества людей, несчастьями, разорением.
Так продолжалось вплоть до 808 года от рождения Карломана Великого. Летом этого года состоялась битва, которой, по-видимому, суждено было решить исход противостояния. В самый важный момент майордом Арвернии, граф Карломан Кенабумский, сам повел войска против врага, одержал победу, но был при этом тяжело ранен. Так что всю власть в войске принял на себя единолично коннетабль, Дагоберт Старый Лис, тесть Карломана.
В Арвернии же в то время сидел на троне малолетний король Хлодеберт VIII, мальчик девяти лет. Фактически, при нем правила его честолюбивая бабушка, вдовствующая королева Бересвинда Адуатукийская, весьма довольная своей властью. Ей помогал ее сын Теодеберт, дядя короля, во всем послушный воле матери, и ее ставленник канцлер. Их охранял маршал Хродеберг, сын коннетабля и невенчаный муж Бересвинды.
А для Карломана участие в войне завершилось, или, по крайней мере, прервалось надолго. Рана оказалась опасной, хоть и не так-то просто было свести в могилу оборотня-бисклавре. Как только он оправился от нее хотя бы настолько, чтобы можно стало его перевозить, Дагоберт распорядился отправить Карломана в Кенабум, чтобы он выздоравливал спокойно у себя дома. Сам граф Кенабумский не хотел уезжать, когда другие сражаются. Но он был тогда слишком слаб, чтобы оспаривать волю Дагоберта, и пришлось повиноваться.
Дома, под ласковой заботой приехавших к нему жены и сыновей, Карломан быстро выздоравливал. Там, где меч нибелунга распорол ему бок, прочертив под ребрами длинную и глубокую рану, теперь оставался лишь тонкий шрам, даже не ощущавшийся при касании. На бисклавре быстро заживали большинство ран.
Спустя два месяца он был вполне здоров, и готовился ехать в Окитанию. Но, вместо распоряжения от коннетабля, в Кенабум неожиданно приехал Хродеберг, чтобы проведать своего родича.
И вот, сейчас Карломан с Хродебергом гуляли по берегу Леджии, в ивовой роще, что была особенно памятна графу Кенабумскому. Наступала осень, и, хотя солнце светило еще ярко, но длинные изящные листья ив уже начинали желтеть. Стоило подуть ветру, и они с шорохом осыпались на возмущенную рябь воды, плыли по ней, как кораблики. По воздуху носились серебристые паутинки и опускались вниз, украшали волосы Карломана и Хродеберга, будто седина. Высоко в небе пролетали стаи перелетных птиц, летящих на юг. А на кустах рябины рдели, как огоньки, ягоды.
Идя рядом с Карломаном, его шурин поглядывал с удивлением, что застал его вполне здоровым. Разве что чуть худее и бледнее обычного тот выглядел сейчас, но было ясно, что и эти признаки недавней болезни скоро исчезнут без следа.
- Ты прекрасно выглядишь! - радостно произнес Хродеберг. - Просто не верится, что тебя ранили всего два месяца назад! Как же ты тогда перепугал нас всех...
Карломан полюбовался рекой, по которой плыли золотистые листья-кораблики. Глубоко вдохнул воздух, словно смакуя самое изысканное благовоние. Улыбнулся, увидев поодаль своих младших сыновей, Аледрама и Аделарда, которые сражались на тренировочных мечах.
- Дома и стены помогают... Ради Альпаиды я просто не мог болеть долго!
Затем он произнес уже серьезно, подумав о другом:
- Да и в Окситании, должно быть, ждут меня! Надеюсь, скоро коннетабль прикажет мне ехать!
При этих словах Хродеберг смущенно кашлянул и проговорил, достав из-за пояса футляр с письмом, запечатанный эмблемой его отца, принца Дагоберта.
- Как раз по этому поводу я и приехал! Мой отец сообщил мне, что просит тебя вернуться ко двору. Сейчас ты будешь полезнее в качестве майордома, а не военачальника. Не помешает проверить, правильно ли распоряжается Регентский Совет.
Карломан взял в руки письмо и нахмурился. Чуть ли не впервые за всю жизнь он разозлился на Дагоберта за излишнюю, по его мнению, заботливость. Тут срабатывала честь оборотня, запретить которому исполнять свой долг был не вправе никто, даже вожак его стаи. Очень редко в душе Карломана вступали в противоречие обычаи бисклавре с человеческими, ибо он равно принадлежал тем и другим, но изредка такое все-таки случалось.
- Кто просит моего названого отца беречь меня от войны, в то время как множество наших рыцарей и кнехтов ложатся в землю? - с горечью воскликнул Карломан. - Я совершенно здоров, и готов опять сражаться! Я напишу коннетаблю, что мое присутствие важнее в Окситании!
Хродеберг дружески коснулся руки разгневанного родича.
- Не спеши, Карломан! Отец еще пишет, что сражение, в котором тебя ранили, видимо, станет поворотным в войне за Окситанию. Нибелунги сейчас в растерянности. Возможно, скоро они отзовут свои войска.
Карломан остановился, как вкопанный.
- Они откажут в поддержке своему ставленнику, дяде герцога Окситанского, что обманом захватил престол? Но ведь тот женат на родственнице короля Торисмунда. Неужели гордый нибелунг нарушит клятву, данную родичу? Прости, до меня в последнее время не доходили новые сведения, кроме тех, что ты привез... Кажется, в мире многое изменилось!..
Хродеберг хмыкнул.
- Представь себе: это и вправду так! Королевская родственница, что была женой узурпатора, сбежала от него и вернулась домой. Она поклялась перед алтарем Фригг и позволила жрицам себя осмотреть в доказательство, что до сих пор является девственницей. Затем объявила, что ее муж, годившийся ей в отцы, заключил с ней брак лишь ради приданого и военной поддержки Нибелунгии, а сам пренебрегал ей, открыто меняя любовниц. Так что теперь нибелунгов ничто не связывает с человеком, который столь бесчестно обошелся с их принцессой. Да и последняя большая битва заставила их, по-видимому, пересмотреть свои цели. Нибелунгия потерпела слишком большие потери, чтобы им еще хотелось продолжать войну. Так что они заколебались. Мой отец послал Теодеберта Миротворца в Нибелунгию для ведения мирных переговоров. Если он сумеет договориться, то Нибелунгия отзовет свои войска, а мы взамен отдадим им спорные земли, что сейчас составляют часть Окситании. Если нибелунги прекратят войну, то с оставшимися силами врага теперь справятся мой отец, маршал юга и сам герцог Реймбаут.
По мере того, как Карломан слушал повествование Хродеберга, его лицо прояснилось, а глаза повеселели.
- Хвала Вотану, если так, то, надеюсь, мы еще в этом году покончим с войной, возведя Реймбаута Окситанского на трон! В таком случае, я могу с чистой совестью вернуться к обязанностям майордома, и взглянуть своими глазами, как правят... - он запнулся, ибо знал, что Хродебергу неприятно, когда осуждают королеву Бересвинду; но кому же неизвестно, что сейчас все нити правления сосредоточены в ее руках?..
И они оба, остановившись возле большой ивы, еще не начинавшей желтеть, стали наблюдать за двумя юношами, упражнявшимися в фехтовании.
***
Между тем, братья, гулявшие немного поодаль, не слышали издалека, о чем беседовали их отец с дядей. Их встревожил, хоть и обрадовал, приезд Хродеберга, и они не сомневались, как и все, что это связано с близким отъездом Карломана в Окситанию, на войну.
Сейчас они, как было уже сказано, сражались на тренировочных мечах, но не всегда внимательно следили за выпадами друг друга, ибо думали об отце. Как они испугались, узнав два месяца назад, что он опасно ранен, и после, когда увидели, в каком состоянии он вернулся домой! И теперь скрывали тревогу, эти двое юношей-погодков, очень похожие, и вместе с тем разные. Аледраму было семнадцать лет, а Аделарду - шестнадцать.
- Когда отец соберется уезжать, давай попросим его взять нас с собой! - горячо проговорил Аделард, нанося удар.
Аледрам, более рассудительный, возразил, отбивая клинок:
- Не возьмет! Мы с тобой еще слишком неопытны. Нужно многому научиться, чтобы нас не убили в первом же бою.
Забыв о стычке, Аделард поглядел в сторону отца с тоской, чувствуя, как несправедлива жизнь:
- Я хотел бы охранять отца от вражеского оружия! И, если бы сам погиб, то спас бы ему жизнь. Ведь и он сам спас своего отца, короля Хлодеберта, в битве с викингами, когда был немного старше, чем мы сейчас...
- Во-первых, ему было девятнадцать лет - это все-таки не шестнадцать! - назидательно ответил Аледрам. - Во-вторых, отец как раз тогда едва не погиб! Еще немного - и... ни ты, ни я не родились бы никогда! Нет, не проси, он тебя не возьмет! Война - не рыцарский турнир.
- Если отец меня не возьмет, я сам убегу на войну, и буду сражаться тайно, переодетым! - мечтательно проговорил младший брат. - Буду следовать за отцом, как тень, чтобы спасти ему жизнь в смертельном бою, отбивать копья, нацеленные в его грудь!
Аледрам фыркнул. Он не меньше брата любил своего отца, и боялся за него, но врожденный здравый смысл подсказывал, что они не смогут позаботиться о Карломане Кенабумском лучше, чем он сам о себе.
- Лучше вспомни, когда ты или я последний раз состязались со взрослыми рыцарями! - сказал он брату, вновь наступая на него с мечом. - Все-таки, мы с тобой еще не вошли в полную силу, братишка!
Аделард сам понимал, что брат прав, но любовь к отцу и юношеское стремление к подвигам рисовали в его воображении картины самопожертвования, деяние, что изменит ход битвы, как было у отца при Маг-Туиред. А, если придется для этого отдать жизнь, то ведь сами боги чтут героев, павших в бою!
Но Аледрам сказал ему, продолжая поединок:
- Наши с тобой битвы еще впереди, брат! Наверняка эта война не будет последней на свете. А пока что подготовимся здесь, с тренировочными клинками!
И Аделард, скаля зубы во вдруг разгоревшемся азарте борьбы, отразил удар меча брата и сам перешел в наступление, показывая, что скоро будет готов к настоящим битвам.
Так, в силу различия своих характеров, действовали младшие сыновья Карломана и Альпаиды.
***
А в это самое время сама Альпаида в покоях Кенабумского дворца вышивала для Карломана сорочку, в которой он должен был ехать на войну, ибо графине еще не было известно, что он не едет. По обычаю арвернов, жена и другие женщины в семье должны были сами сшить для мужчины сорочку, которой он оденет свое тело в боевом походе. И вот, почти уже готовая сорочка висела, надетая на деревянную болванку, а Альпаида, сидя на подушках, внимательно вымеряла, поправляла и украшала будущее одеяние. Ей помогали работать ее невестка Луитберга, жена Ангеррана, и несколько служанок.
И как хороша получалась сорочка, выходившая из рук графини Кенабумской! Из изумрудно-зеленого блестящего шелка, под цвет глаз Карломана, с золотыми пуговицами, на которых выгравирована его эмблема - волчья голова в короне. Альпаида заканчивала вышивать сорочку, изображая на ней обереги арвернов и "детей богини Дану", а также священные руны: Уруз, Турс, Альгиз, Соулу, Эваз, - те, что давали мужество, силу и защиту в трудных испытаниях. Альпаида снаряжала мужа в поход с любовью и заботой.
Наблюдая за ее работой, Луитберга удивлялась про себя. Ведь она видела, как еще недавно ее свекровь дрожала от ужаса за раненого мужа, как трогательно заботилась о нем, пока он лежал раненый. И вот, граф, едва излечившись, готов вернуться на войну, а его супруга железной рукой взнуздала свое сердце, и никому не покажет страха!
- Матушка, хотелось бы мне, если потребуется, так же спокойно проводить в путь Ангеррана, как ты - батюшку Карломана, - проговорила Луитберга шепотом, поддерживая на руках сорочку.
Вдевая в иголку новую золотую нить, Альпаида усмехнулась.
- Спокойно? Нет, Луитберга: если я не вою и не причитаю, это не значит, что и сердце мое не кровоточит, даже если сухи глаза. Я до сих пор не могу забыть ту черную весть, что передал Ангерран, встретив посланца от моего отца: что Карломан тяжело ранен, и лекари делают все возможное... Но сейчас я могу радоваться, что мой муж снова вполне здоров, и пока еще он рядом со мной. Это чувство дарит мне надежду, которая поможет выдержать, когда он покинет меня и вновь уедет на войну.
Луитберга, помогая ей в работе, твердо знала, что родители ее мужа - необыкновенные люди. Невольно задумалась: смогла бы она сама проводить Ангеррана на войну с легким сердцем и сухими глазами, как матушка Альпаида? Про себя молодая женщина радовалась, что ее муж Ангерран, первенец графа Кенабумского, хоть и умел сражаться, воспитывался в первую очередь для государственной деятельности. Так что в Окситании ему доводилось бывать лишь несколько раз, и жене не приходилось опасаться за него. А ведь матушка Альпаида готовилась отпустить мужа на войну после тяжелого ранения, это совершенно другое!
Так близость таких людей, как Карломан и Альпаида, подавала высокий пример другим людям, пробуждала в них желание совершенствоваться.
-
Сдаётся мне, не зря Дагоберт Карломана ко двору посылает. Наверняка, там найдётся, во что вмешиваться и что исправлять.
План Аделарда блестящ ;D Тайно следовать за Карломаном, как тень, и чтобы тот его не заметил и не узнал, и не прогнал нахрен с войны. Что, вообще, может пойти не так? ;D
-
Сборник «Скрытые Страницы»
(25 Рассказов + 1 Подарочный)
https://ficbook.net/readfic/13472831
№ - По Хронологии
Первый Поцелуй (Май 782 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида) 9
Разлученные Сердца (Февраль 766 года. Арморика. Титангель. Хлодеберт Жестокий\Гвиневера) 3
Волчонок и Лис (Май 776 года. Арморика. Чаор-На-Ри. Карломан и Дагоберт) 5
Подкова (Апрель 780 года. Арверния. Карломановы Броды. Хлодион\Жюли) 6
Хуже Смерти (Июль 781 года. Арверния. Дурокортер. Хлодеберт Жестокий и Хильдеберт Потерянный Принц) 7
Семейная Идиллия (Май 785 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран, Варох) 10
Долгожданная Встреча (Июль 787 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Ангерран, Дунстан, Варох, Номиноэ) 16
Дитя Любви (Июнь 787 года. Щварцвальд. Берн. Карломан и Вультрагота, Гримоальд Медведь) 15
Зимний Вечер (Январь 787 года. Великая Моравия. Велеград. Карломан, Ростислав\Святослава, Ираида) 14
Последняя Встреча (Август 785 года. Арморика. Трегидель. Карломан и Хлодеберт Жестокий) 12
Тяжесть Венца (Август 785 года. Арморика. Чаор-На-Ри. Гвиневера\Теодеберт, Брохвайл Верный, Номиноэ) 11
Укротить Ветер (Апрель 796 года. Арверния. Дурокортер. Карломан, Хлодеберт VI, Бертрам) 20
Примирение (Сентябрь 798 года. Арверния. Дурокортер. Карломан, Хлодеберт VII, Радегунда Аллеманская, Дагоберт Лис) 21
Огни Бельтейна (Ночь с 30.04 на 1.05 738 года. Арморика. Чаор-На-Ри. Лливелин VIII «Коленопреклонённый»\Дарерка\Сигиберт, Игрэйн, Риваллон, Номиноэ\Ангарад) 1
Долг Хранителя (Июль 748 года. Арверния. Кенабум и замок барона Верденнского. Игрэйна/Риваллон, Ги Верденнский, Фульк \оборотень-выродок\) 2
Дальше Жить (Май 766 года. Арморика. Чаор-На-Ри. Теодеберт Миротворец\Гвиневера Армориканская, Магнахар, Хлодион, Карломан) 4
Свора (Август 781 года. Арверния. Лес вблизи Карломановых Брод. Хлодеберт, Хлодион, Геро де Шенонсо, Марсель) 8
Сердце Красавицы (Март 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Хлодеберт VII\Регелинда, Ангерран, Аледрам, Аделард, Матильда, Берхар Сладкопевец) 22
Охота на Хозяина Пещеры (Декабрь 786 года. Великая Моравия. Велеград. Карломан, Ростислав, Бронислав, Яромир) 13
Право Господина (Май 791 года. Угодья Сеньора де Шенонсо. Хьюго де Шенонсо, Марсель, Пиппин) 18
Королевский Роман (Июль 787 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Хродеберг\Бересвинда\Хлодеберт VI\Гудула де Триньи) 17
Жаркий День (Июль 804 года. Арверния. Беллифонтен. Хлодеберт VII\Матильда, Хродеберг\Бересвинда, Хильдеберт, Адальрик, Хильперик) 23
Веление Сердец (Декабрь 813 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Хродеберг\Бересвинда, Кримхильда, Гизельхер, Аделард) 25
Три Встречи (Март 814 года. Арморика. Чаор-На-Ри. Карломан, Теодеберт\Гвиневера, Сигиберт Древний, Дагоберт Старый Лис, Риваллон, Бран, Ридвед, Керетик, Номиноэ) 26
Дар Вейлы (Июнь 794 года. Шварцвальд, Берн. Кунигунда Шварцвальдская, Вультрагота Чаровница Чертополох, Гримоальд Медведь, Дитрих Молоторукий) 19
Золотая Осень (Сентябрь 808 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран\Луитберга, Аледрам, Аделард, Хродеберг, Варох) 24
-
Такое красивое название - "Золотая осень"... и интриги королевского двора, то есть регентского совета. Что же раскопает в Дурокортере Карломан?
-
Благодарю за все, мой замечательный соавтор, эрэа Menectrel! :-* :-* :-*
И вас, наши дорогие читатели, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Сдаётся мне, не зря Дагоберт Карломана ко двору посылает. Наверняка, там найдётся, во что вмешиваться и что исправлять.
План Аделарда блестящ ;D Тайно следовать за Карломаном, как тень, и чтобы тот его не заметил и не узнал, и не прогнал нахрен с войны. Что, вообще, может пойти не так? ;D
Возможно, и узнаем насчет двора. Наверное, присмотр майордома там не будет лишним.
Замысел Аделарда, конечно, чисто мальчишеский. Причем, мальчишки, стремящегося с подвигам, к рыцарской романтике. Да и пример самого отца его во многом вдохновляет.
Такое красивое название - "Золотая осень"... и интриги королевского двора, то есть регентского совета. Что же раскопает в Дурокортере Карломан?
Название красивое и многозначительное, как часто бывает. :)
Насчет Дурокортера пока не поручусь. А вот война с Нибелунгией, насколько известно, длилась значительно дальше. То есть, что-то здесь пойдет не так...
Золотая осень (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Сентябрь 808 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран, Аледрам, Аделард, Варох.
Из сборника "Скрытые страницы".
Идея рассказа принадлежит эрэа Menectrel.
В женских покоях графиня Кенабумская заканчивала вышивать сорочку для своего мужа. Хоть и с большим трудом давалась ей эта работа, и особенно сейчас. Ей хотелось бы растянуть это рукоделие на неопределенный срок, чтобы ее милый Карломан побыл вместе с ней как можно дольше. Ведь, когда сорочка будет закончена, он уедет, надев ее, чтобы вновь рисковать жизнью!
Но Альпаида преодолела искушение. Ее муж - воин, и он лучше знает, где ему подобает быть, а ее обязанность, если она настоящая жена, - способствовать ему, а не мешать.
Она вышила последнюю руну. Теперь Карломан будет защищен со всех сторон, ибо она украсила его сорочку оберегами с любовью и надеждой!
Завершив свою работу, Альпаида обернулась к Луитберге, что глядела на свою свекровь, восхищенная твердостью ее духа. И сказала своей невестке:
- Признаться, я каждый раз боюсь отпускать Карломана на войну! Всякий раз я боюсь, что наше прощание окажется последним. И все-таки, в моем сердце вечно живет надежда.
- Это трудно, матушка! - вздохнула Луитберга.
- Ну, не труднее, чем бывало нашим прародителям, - задумчиво отозвалась ученая графиня Кенабумская. - Читала ли ты о переселенцах из Погибшей Земли, что, не зная у себя на родине зимних холодов, пришли из-за моря на север? Там они впервые столкнулись со снегом и зимней стужей, с короткими днями и долгими ночами. Они не подозревали, что такое возможно, и сперва боялись, что снег и лед пришли навсегда. И все-таки, они остались на новообретенной родине, и убедились, что, как бы мороз ни сковывал землю, в конце концов, из-за туч вновь выглянет солнце, снег растает и придет весна.
При этих словах Луитберга взглянула в окно, где на деревьях уже желтели листья, словно солнце, прощаясь, окрасило их своим золотом.
- А сейчас осень, и листва опадает, - меланхолично проговорила она.
- Так; и все-таки, каждую осень и зиму мы надеемся встретить весну, - энергично возразила Альпаида. - Так и я готовлюсь проводить Карломана, но знаю, что он непременно вернется ко мне живым, если только будут на то его воля и силы! Не бывало еще, чтобы после зимы не приходила весна...
И вдруг лицо Альпаиды озарилось красотой внутреннего видения, как у вдохновенных вещих дев прошлого.
- Лишь в конце времен, перед Рагнарёком, должна придти Великая Зима Фимбульветр, что продлится три года, без весны и лета. Но, даже если бы нам оказалось суждено застать ее на своем веку, - что ж: после обновления мира мы с Карломаном найдем друг друга и будем вместе всегда!
В голосе графини Кенабумской прозвучала несокрушимая убежденность, высокая и неприступная, как вершины Белых Гор, что дали ей имя. Она глядела словно бы уже с высоты, доступной только предельным напряжением духа, и Луитберге стало ясно, что никаким испытаниям не пошатнуть в душе Альпаиды эту несокрушимую веру. Она испытывала глубокое восхищение свекровью. Молодой женщине пришло в голову, что сами боги нынче примут решение Альпаиды и не станут ему противиться, ибо воля человека, идущая от души и от сердца, тоже властна в мире, и Высшие Силы обязаны с ней считаться.
А графиня Кенабумская, с блестящими глазами и прямой, как копье, осанкой высказав свою убежденность, вся подобная нацеленной стреле, вдруг обмякла и превратилась в самую обыкновенную женщину. Сразу видно стало, что она недавно пережила большую тревогу, и провела немало бессонных ночей у постели раненого супруга, и что опасение за него вновь точит ей сердце.
Еще раз полюбовавшись законченной работой, вышивки на которой так и горели золотом на изумрудном шелке, она все внимательно осмотрела: сшита ли сорочка, как подобает?.. Наконец, она стойко решила сегодня же показать и подарить Карломану эту сорочку. И даже нашла в себе силы улыбнуться, представив, как красив он будет в ней. Уж она-то знала, что ему пойдет больше всего! Но самое главное - эта сорочка из тончайшего шелка, сшитая любящими руками и украшенная оберегами, была призвана защищать Карломана лучше, чем стальная броня. Ибо графиня видела, что, по всем признакам, совсем скоро муж простится с ней и уедет навстречу опасностям. Ведь неспроста приехал ее брат Хродеберг! Цели приезда брата Альпаида, конечно, представить не могла.
***
А тем временем Хродеберг, стоя рядом с Карломаном в тени ив на берегу, прервал разговор, любуясь на своих племянников, что тренировались на мечах. Сам Хродеберг никогда не имел ни жены, ни детей, ибо с юности посвятил жизнь Бересвинде Адуатукийской. Но с годами неосуществленная отцовская любовь все же стала проявляться в его сердце, и он привязался от души к племянникам, сыновьям своей сестры и Карломана. Когда графу Кенабумскому случалось уезжать, Хродеберг помогал Альпаиде воспитывать ее мальчиков. Точнее - самого старшего, Ангеррана, и двоих младших, Аледрама и Аделарда. Двое средних больше тяготели к Вароху, дяде по отцовской линии, хоть и двоюродному; их сближали общие способности.
Карломан тоже с одобрительным видом наблюдал за успехами своих сыновей. И проговорил, обернувшись к Хродебергу:
- Вижу, что мальчики сильно выросли! И многому научились, пока меня не было. Пока я лежал раненым, они помогали своей матери стойко выдержать это испытание, были настоящей опорой для нее. Благодарю тебя, Хродеберг, за заботу о моих сыновьях!
Маршал запада махнул рукой, желая сказать, что его заботы не стоят слов благодарности.
- Не за что! Ведь мальчики и для меня не чужие. И я не меньше вас с Альпаидой радуюсь, что у вас выросли хорошие сыновья, какими можно гордиться.
Глядя на юношей, которые в это время заработали клинками столь ожесточенно, что, не будь те незаточены, не миновать бы им порезов, а то и глубоких ран, Карломан усмехнулся, покачав головой.
- Они, конечно, резвы, как и подобает отрокам, и порой приносят нам не только радость, но и огорчения, устраивая очередной переполох. Но это не со зла, а просто от избытка сил. И я не собираюсь их упрекать, ибо сам в юности был не менее, беспокойным. Например, вместе с Варохом сбежал в лес знакомиться с местными альвами, так что нас искали три дня! Веселое было время...
Хродеберг кивнул, показав рукой на шпили кенабумского замка.
- Да уж: вы порой устраивали такой переполох, что я удивляюсь, как бывший королевский замок достался тебе во владение целым!.. Учти, кстати, что твои сыновья вдохновляются во многом твоими же подвигами. Так что гляди за ними как следует. Особенно за Аделардом.
Карломан понаблюдал за младшим сыном, который вновь атаковал брата.
- Если бы я собирался на войну, пришлось бы вправду за ним смотреть, чтобы не сбежал без спроса. Будто матери мало тревог без него! Но, поскольку мы все возвращаемся в Дурокортер, то и Аделард скоро успокоится. Я не пущу ни одного из своих сыновей на войну, пока их не посвятят в рыцари.
- Я думаю, что скоро они заслужат рыцарские шпоры, - заметил Хродеберг, наблюдая, как сражаются юноши. - Но, надеюсь, еще до тех пор война закончится!
- Да помогут боги! - Карломан искренне присоединился к пожеланию шурина. - На их век еще хватит новых забот и распрей, надеюсь, что не таких затяжных, как борьба за Окситанию! Ведь эти юноши, Хродеберг - наша смена. Когда-нибудь в их руках окажется будущее Арвернии! - проговорил майордом с особенным значением. - Их весна впереди! А нынешние деяния - еще наши, тех, кто только клонится к осени!
Он протянул руку к ветке белоствольной березы, и на его ладони оказались несколько золотых, пронизанных солнцем, листьев-сердечек.
Хродеберг, сын Дагоберта Старого Лиса, усмехнулся в ответ:
- Я думаю, наша осень будет долгой и сильной, как сегодняшнее солнце, и мы еще многое успеем совершить!
- Это само собой! - кивнул Карломан, глядя вдаль, за реку, где поселяне уже сжали хлеб и собрали урожай нового года.
Осень, в золоте листьев и серебре паутинок, пахнущая сырой от дождя землей и дымом от костров, только еще входила в свои права...
***
А между тем, Аледрам с Аделардом, которых их отец уподобил расцветающей весне, состязались в поединке на мечах, стремясь поскорее сравняться силами и опытом со взрослыми рыцарями. Особенно к этому стремился Аделард, мечтавший прославить свое имя воинскими подвигами и служением высокой цели. Он, хоть и был немного моложе брата, лучше владел мечом, и к тому же страстно любил сражаться. Теперь, в поединке с братом, он показывал все свое искусство, чему учел научиться, и выкладывался до последнего, не щадя себя. Ибо втайне надеялся, что отец с дядей, увидев, как хорошо он владеет мечом, сочтут его достойным сопровождать отца на войну. И, даже если чудо не произойдет, они все-таки увидят, на что он способен!
Аледрам по своей природе был менее воинственен. Но он, как подобало сыну Карломана, не любил проигрывать. И, будучи хладнокровнее брата, стал использовать подходящие моменты, чтобы одержать победу. Заметив, что местность немного понижается, спускаясь к реке, он отступил на пару шагов, лицом к брату. Затем, когда Аделард приблизился, стоя выше него, Аледрам ударил его снизу по ногам, широким взмахом, что в настоящем сражении перерубил бы противнику бедренные артерии.
Аделард отскочил, как ужаленный.
- Ты "убит"! - торжествующе сообщил ему брат.
Вместо ответа, младший сын Карломана обрушил на брата целую серию ударов, которые Аледрам едва успевал отбивать. Аделард так и кружил перед ним, нападая со всех сторон. И сперва показалось, что Аледрам лишь беспорядочно защищается, все время отступая, и вот-вот проиграет. Однако он сохранял хладнокровие, и все время знал, что делает.
Отступая, Аледрам заставил брата занять такое положение, что еще яркое осеннее солнце светило тому прямо в глаза. И вот, куда бы ни метнулся теперь Аделард, навстречу ему сверкали лишь золотые блики на клинке брата, плясавшие в глазах, так что больно было смотреть, и он уже не мог толком разглядеть, куда метить мечом, и не мог задеть Аледрама. В глазах у него рябило. В конце концов, Аделард устало опустил меч и прикрыл глаза, перед которыми так и плыли цветные круги.
- Клянусь Мировым Древом, так мне, конечно, не победить тебя, хитроумный внук Дагоберта Лиса! - в голосе Аделарда звучала легкая досада, но не было настоящей обиды, ибо он по-братски любил Аледрама.
Тот же воскликнул в ответ:
- Я не считаю себя победителем, ибо не сумел справиться в открытом бою. Так что ничья, брат!
И младшие сыновья Карломана одновременно вложили мечи в ножны и, засмеявшись, пожали руки друг другу.
В это время в саду показался их старший брат, Ангерран. Он, закончив разбирать важные бумаги, направлялся из замка навстречу отцу, который заранее приказал ему придти.
Все это время, пока его отец был на войне, а затем выздоравливал после ранения, Ангерран управлял замком и владениями вместо графа. При этом он еще находил время, чтобы навещать отца, быть опорой для матери и младших братьев. В эти дни Карломан лучше узнал своего первенца и гордился им, ибо Ангерран показал себя стойким в испытаниях. Выздоровев, майордом так и оставил дела своих владений в руках сына, ибо полагал, что ему придется скоро уехать на войну.
Так же предполагал и Ангерран, когда направлялся к отцу и дяде, как было велено. Ничем иным и не могли обитатели кенабумского замка объяснить внезапный приезд Хродеберга, ведь до них еще не дошли известия о скором заключении мира.
Увидев братьев, он помахал рукой:
- Аледрам! Аделард! - позвал их Ангерран.
Они обернулись, стремительные и ловкие, как пара молодых коней, продолжая смеяться. И присоединились к брату, справа и слева от него, болтая без умолку, но в действительности скрывали беспокойство под видимой веселостью.
- Мы состязались, кто лучше владеет мечом, и оказались равны, - дипломатично произнес Аледрам.
- Мы надеялись, что хотя бы одного из нас отец возьмет с собой на войну, - добавил Аделард.
Их старший брат взлохматил головы обоих, протянув к ним руки. Ростом братья уже почти догнали его, но были еще по-юношески тонки и нескладны.
- Не подлизывайтесь! - усмехнулся Ангерран, которому передалось шутливое настроение братьев. - Отец не собирается брать вас с собой, и вы лучше не пытайтесь перехитрить Карломана Кенабумского! Когда будет можно, он сам позовет. Сейчас мы узнаем, для чего отец велел мне придти; сказать по правде, я сам этого не знаю. Вы же лучше подумайте, как скрасить матушке ее ожидание, когда отец уедет, чтобы ей было легче!
И трое сыновей Карломана зашагали навстречу отцу и дяде через ивовую рощу, окаймлявшую берег реки, тронутую красками золотой осени.
-
Альпаиду ждёт приятный сюрприз. Правда, Карломан - такой человек, что и без войны себе приключения найдёт, т.ч. защитная рубашка, в любом случае, пригодится.
А Аделарду стоит подтянуть навыки. Хладнокровие и умение видеть благоприятные возможности слишком ценны для воина, чтобы ими пренебрегать. Надеюсь, он восполнил этот пробел, прежде чем пойти в воинское братство.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Альпаиду ждёт приятный сюрприз. Правда, Карломан - такой человек, что и без войны себе приключения найдёт, т.ч. защитная рубашка, в любом случае, пригодится.
А Аделарду стоит подтянуть навыки. Хладнокровие и умение видеть благоприятные возможности слишком ценны для воина, чтобы ими пренебрегать. Надеюсь, он восполнил этот пробел, прежде чем пойти в воинское братство.
Да, за Альпаиду можно порадоваться. :)
Чаще приключения сами находят Карломана, не то, чтобы он стремился к ним от скуки. Просто ему приходится решать опасные ситуации. Так что, может быть, сорочка-оберег и пригодится. Ну а если и нет - самое главное, что она сшита с любовью.
Думаю, что Аделард многому научился с тех пор. Ведь ему тогда было всего шестнадцать лет.
Золотая осень (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Сентябрь 808 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран, Аледрам, Аделард, Варох.
Из сборника "Скрытые страницы".
Идея рассказа принадлежит эрэа Menectrel.
Встретившись с младшими братьями, горячими и беспокойными, как все юноши, Ангерран очень обрадовался. Он и сам был еще очень молод, ему только зимой должно было исполниться двадцать пять лет. Но, и как старший, и как помощник своего отца, виконт порой ощущал себя так, словно годился в отцы своим братьям.
Однако сейчас ему приятно было отдохнуть душой рядом с братьями, отвлечься от скучных обязанностей, да и от тревожных предчувствий, связанных с приездом дяди Хродеберга. Ангерран, как и все, думал, что появление маршала связано с войной, и что отец скоро уедет в Окситанию. Вот почему он обрадовался, что, идя вместе с братьями, можно просто так болтать, веселиться, и ни о чем не беспокоиться.
- Ну что ж, мои дорогие братцы, сейчас похвастаемся вашими подвигами! - усмехнулся он.
- Батюшка вправе гордиться нами! - уверенно произнес Аледрам.
- А, если он не удовлетворится моими успехами, я покажу тебе, на что способен, еще раз, мой хитроумный братец! - шутливо погрозил ему Аделард.
И юноши засмеялись, а старший брат смеялся с ними вместе.
***
Тем временем, Карломан и Хродеберг наблюдали за приближающимися к ним юношами-погодками и их старшим братом.
На мгновение отвлекшись от сыновей, Карломан спросил своего шурина:
- А пришлет ли мне коннетабль официальный приказ?
Хродеберг кивнул:
- Отец сообщил мне, что пошлет тебе письмо через твоего друга и родича, который вынужден был остаться в Окситании... Хотя сразу, как тебя ранили, он в первые дни не отходил от твоего ложа, как уже бывало прежде.
- Варох! - радостно воскликнул Карломан.
Он был по-настоящему рад скорой встрече со старым другом. Тем более, что его кузен, хоть и остался в войске, должно быть, извелся от тревоги за него.
Улыбаясь, граф Кенабумский повел руками.
- Ну что ж, надо будет приказать испечь для посланца его любимый черничный пирог!
Хродеберг тоже улыбнулся в ответ, зная о любви Вароха к чернике, за что он и получил прозвище Синезубый.
- Я рад, что есть вещи, которые не меняются с годами! - искренне проговорил он, протягивая Карломану руку.
Тот бодро хлопнул шурина по плечу.
- Поверь, я не меньше тебя радуюсь, что есть близкие люди, а у них - привычки, которыми они дорожат всю жизнь! В этом - соль земли!
***
Между тем, Альпаиде, закончившей свою работу, стало скучно оставаться в покоях замка. Ей захотелось увидеть Карломана, прямо сейчас, пока он рядом с ней. И, конечно, хотелось повидаться с братом.
Она приказала служанкам, работавшим вместе с ней:
- Наведите здесь порядок и все подготовьте, ибо господин придет, чтобы надеть свою новую сорочку!
Затем она обернулась к невестке:
- Прошу тебя, Луитберга, прогуляться со мной по саду, к реке, где сейчас находятся Карломан и Хродеберг.
Жена Ангеррана с готовностью кивнула:
- Для меня большая честь сопровождать тебя, матушка! - и она поднялась на ноги, чтобы идти вместе с Альпаидой.
Та тихонько вздохнула, направляясь вместе с невесткой к выходу. Внешне графиня оставалась совершенно спокойна, но чувствовала, что ей потребуется поддержка, чтобы выдержать испытание. Ибо Альпаида не сомневалась, что ее брат приехал с единственной целью - сообщить Карломану, что тот обязан скоро, может быть, в течение нескольких дней, уехать в Окситанию, на войну...
Что ж, графине Кенабумской предстояло обрадоваться своей ошибке!
***
Сыновья Карломана приблизились к отцу и дяде, стоявшим на речном берегу. Чем ближе они подходили, тем больше стихало их веселье, бывшее, к тому же, немного наигранным.
Подойдя первым, Ангерран почтительно приветствовал старших родичей, слегка поклонившись. Братья, стоявшие на шаг сзади, повторили его движение. Ожидая, что скажет им отец, все трое возвратились к своим привычным мыслям, которые легко было прочесть по их лицам. Ангерран был вновь серьезен и сосредоточен, отчего казался старше своих лет. Аледрам напряженно ждал, скрывая любопытство, и одновременно, размышлял о неких дошедших до него слухах. А Аделард горел желанием заслужить похвалу отца и, может быть, все-таки добиться, чтобы он взял его с собой.
Карломан при виде сыновей прежде всего спросил у Хродеберга:
- Какого ты мнения, как маршал запада, о битве наших младших отроков?
Хродеберг ответил, так, чтобы не принизить ничьих успехов:
- По-моему, их заслуги в этом поединке равны! И натиск Аделарда, и хитрость Аледрама достойны похвалы.
Карломан кивнул, окинув младших сыновей блестящим взглядом. И проговорил, желая разрядить обстановку, ибо понимал, что на уме у всех троих сейчас совсем другие битвы, выдержать которые предстоит ему, а не им:
- Вы молодцы! Ты, Аледрам, бьешься умно и хитро, но не всегда условия дают возможность перехитрить противника! Лучше все-таки полагаться на собственные воинские умения. Ты же, Аделард, силен и упорен в бою, но одним лишь натиском не всегда удается победить. Если ты хочешь быть настоящим рыцарем, тебе необходимо научиться держать себя в руках и ловить на лету замыслы противника, так же как ты ловишь его меч. Но вы оба еще очень молоды, и, я верю, пересмотрите свои ошибки и сможете многому научиться! Для того и предназначены такие дружеские поединки, чтобы воины учились, как не следует действовать в настоящем сражении.
Его сыновья переглянулись, нехотя признавая, что им еще далеко до опытных рыцарей. Да и не это печалило их нынче больше всего. В первую очередь, они тревожились за своих родителей. Скоро отец, едва выздоровев после опасной раны, вновь уедет на войну, чтобы рисковать жизнью. А мать не подаст виду, как сильно переживает без него, но они-то знали, как терзается она в это время...
И младшие сыновья, скрывая волнение, пообещали:
- Мы учтем твое пожелание, батюшка, и непременно многому научимся!
Разговаривая с отцом, то один, то другой то и дело бросал тревожные взоры на дядю, словно хотели понять, с чем он приехал. Но Хродеберг молчал.
Карломан кивнул, зная, что он вправе гордиться каждым из своих сыновей. Видя, что они взволнованы приездом Хродеберга, а Ангерран не по возрасту серьезен, он решил им объяснить, что происходит. Но сделал это в своей манере - слегка насмешливо играя и одновременно проверяя, как поведут себя сыновья:
- Маршал Хродеберг приехал к нам с доброй вестью! Он передал мне приказ коннетабля, принца Дагоберта, вашего дедушки...
Он сделал паузу, заставляя, как он любил это делать, собеседников затаить дыхание. Но и не только поэтому. Карломан, произнеся имя своего дяди и тестя, вдруг задумался, глядя, как золотые листья, шурша, осыпаются на землю и в воду. Он подумал, что Дагоберт, уже пережив свою исполненную забот осень, теперь вступает в пору ранней зимы. Ничего, ему еще хватит сил, чтобы достойно завершить войну за Окситанию, прежде чем мороз и снег многих лет совсем убелят его голову!
И Карломан перевел взгляд на своих сыновей, которых уже уподобил расцветающей весне и раннему, еще до солнцестояния, лету. Он угадывал по лицу их чувства. Ангерран был сосредоточен, ожидая от отца распоряжений. Аледрам скрывал свое любопытство. А Аделард буквально дрожал от нетерпения, и даже решился воскликнуть, не дожидаясь, пока отец договорит:
- Коннетабль пишет, что тебе пора возвращаться на войну, да?
Карломан усмехнулся и, не желая более тянуть время, произнес:
- Пока что мне сообщили, что скоро приедет Варох. Он передаст мне очень важное послание.
При имени Вароха сыновья Карломана обрадовались, ибо с детства любили двоюродного дядю, который никогда не отказывался поиграть с ними. Теперь они, конечно, не собирались прыгать к нему на шею с бурными воплями, как в детстве, но все равно радостно заулыбались.
- Дядя Варох приедет! Вот это подарок! - переглянувшись, проговорили Аледрам с Аделардом.
- Я прикажу испечь черничный пирог к приезду Вароха! - пообещал Ангерран, предугадав желание отца.
Однако его наигранное веселье не могло обмануть Карломана. От его первенца исходили волны напряжения, заметные и в его движениях. Ведь приезд Вароха в данном случае отнюдь не сулил их семье покоя и безопасности, а совсем наоборот, как легко было подумать!
Юноши же стали тихо переговариваться между собой.
- Вот теперь, вслед за дядей Хродебергом, и Варох приезжает за отцом! - проговорил Аделард. - Значит, отец точно скоро уедет на войну! Варох привезет ему указания, как обстоят дела в Окситании, чтобы он лучше знал, что предстоит делать.
Про себя Аделард опять стал думать, как сбежать из дома и последовать за отцом на войну. Лучше всего незаметно скрыться сразу после отъезда отца, когда все отвлекутся, провожая его. Юноша знал, что проницателен не только его отец, но и другие старшие в семье. Не так-то просто будет их перехитрить, чтобы ускользнуть незаметно!
Карломан только переглянулся с Хродебергом, не спеша отвечать ни "да", ни "нет" в ответ на догадки сыновей, в которых столь наглядно проявлялся характер каждого. После этого он обратился взором к предпоследнему по возрасту (но отнюдь не по способностям) сыну:
- Ну а ты, Аледрам, что предполагаешь? Какие распоряжения от коннетабля привезет мне Варох?
Аледрам поглядел на отца, затем на Хродеберга, словно пытаясь угадать, что у них на уме. Но это было трудной задачей и для людей гораздо опытнее него. Он задумчиво усмехнулся, понимая, что может и ошибиться. Но юношеская самонадеянность подстегнула Аледрама высказаться. При этом он скрестил руки на груди, чтобы родные не увидели, как он волнуется.
- Я думаю, что послание моего деда - даже два послания, - могут быть и не связаны с Окситанией, - проговорил юноша. - Приезд сенешаля Вароха вслед за маршалом Хродебергом - это, должно быть, неспроста. До меня дошли слухи, что Нибелунгия отказывает в поддержке узурпатору Окситании, что жестоко оскорбил свою жену, принцессу Анструду, родственницу короля Торисмунда. Кроме того, я узнал, еще когда ты был на одре болезни, отец, что дедушка Теодеберт собирается ехать в Нибелунгию для переговоров. Если все получится, то, может быть, в Окситании справятся и без тебя, отец! Сам по себе узурпатор не так уж крепко держится на престоле. Если он утратит поддержку Нибелунгии, его легко будет свергнуть...
И Карломан, и Хродеберг изо всех сил сдерживали удивление догадками юноши, но не спешили его перебивать. Аледраму стоило лишь дать в руки зацепку, и его изощренная мысль начинала сопоставлять, сравнивать, рассуждать, обобщать до тех пор, пока не находила ответа, причем чаще всего - правильного. Сейчас и отец, и дядя были восхищены тем, как он извлек правильные выводы из-под покрова тайны. Но, сдерживая это преждевременное чувство, Карломан сделал сыну знак продолжать.
И Аледрам излагал свои выводы дальше:
- До меня также дошли слухи из Дурокортера. Будто Регентский Совет ради военных нужд повысил налоги, гнет которых становится обременителен населению королевства. Кроме того, для пополнения войска стали брать даже единственных сыновей в семье, которым следует кормить родителей. Многие вельможи при дворе недовольны этими указами, так как предчувствуют большое народное недовольство... Словом, я подумал, что ты, майордом Арвернии, возможно, если и уедешь скоро, то не в Окситанию, а в Дурокортер... - при этих словах Аледрам вновь перевел взгляд с отца на дядю, желая узнать, угадал ли.
Сперва Карломан нахмурился, услышав о тех явлениях, что упомянул сын. Он и сам узнал о распоряжениях Регентского Совета, еще когда выздоравливал, и не одобрял крайних мер, пусть они и были вызваны затянувшейся войной. Граф Кенабумский старался не взимать с и без того малоимущих слоев населения больше, чем они могли отдать. Тем более, губительно было для множества семей отнимать у них единственного мужчину-кормильца, так что в случае его гибели или увечья родные нищенствовали. Если даже такие люди шли в войско добровольно, Карломан, зная каждого кнехта в своих полках, старался направлять их в обоз, во вспомогательные войска, чтобы поберечь тех, без кого погибнут их семьи. А Регентский Совет все-таки пошел на крайнюю меру! Размышляя об этом, майордом Арвернии думал, что его возвращение ко двору будет впору. К тому же, он надеялся, что война скоро закончится, и в новых налогах и призыве воинов не будет нужды...
Но, поглядев на своего догадливого сына, Карломан отвлекся от мрачных мыслей. Он, наконец, позволил себе улыбнуться широко и открыто, в полную силу отцовской гордости. Переглянувшись с шурином, спросил:
- Ну как, Хродеберг: верно ли угадал Аледрам события и даже их причины?
Аледрам тоже пристально поглядел на дядю, ожидая ответа.
Маршал запада, слушая рассуждения племянника, с улыбкой кивнул, подтверждая его догадки.
- Ты, Аледрам, как и твой отец, очень умен и всегда вникаешь в самую суть вещей! Именно таковы нынешние обстоятельства. И очень может статься, что ваш отец действительно вернется с нами вместе в Дурокортер!
При этом все трое сыновей Карломана горячо обрадовались, что их отец не будет больше рисковать жизнью.
-
Золотая осень (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Сентябрь 808 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран, Аледрам, Аделард, Варох.
Из сборника "Скрытые страницы".
Идея рассказа принадлежит эрэа Menectrel.
Радостно было глядеть на молодых людей, как они повеселели после известия своего дяди. Их напряжение мгновенно минуло, и такая радость отразилась на их светлых молодых лицах, что родным захотелось смеяться вместе с ними, ибо все закончилось как нельзя лучше!
Аделард не сводил глаз с отца. Конечно, он тоже всей душой радовался, что отец останется дома, в безопасности, вдали от войны! Но, если бы он мог объяснить ему, что охотно отдал бы жизнь ради него...
Но объяснять ничего не требовалось. Карломан и так видел насквозь все стремления младшего сына. Хитро улыбнувшись, подозвал его к себе:
- А ну-ка, иди сюда, мой бесстрашный герой!
Аделард с улыбкой подошел к отцу. А тот, взъерошив ему волосы, выставил вперед руки, приглашая сына бороться.
- А ну, попробуй-ка со мной сразиться врукопашную! Если сумеешь повалить, я возьму тебя с собой, куда бы мне ни пришлось ехать! А если нет - оставлю здесь!
Вскрикнув в восторге, Аделард сцепился с отцом руками, и они весело стали бороться.
Глядя их веселую возню, Хродеберг тоже заулыбался. Он заметил, что и без того моложавый Карломан сейчас и вовсе казался юношей, под стать своим сыновьям. А ведь еще недавно он едва не погиб!
Ангерран тоже с улыбкой наблюдал за игрой отца с братом. Аледрам же вздохнул, глядя на младшенького, которому отец уделял столько внимания. Что поделать: Аделард всегда был любимчиком в семье!
Между тем, борьба разгоралась все жарче. Карломан с младшим сыном старались поймать друг друга, успешно уворачиваясь. В этой борьбе майордом Арвернии проверял силы своего подрастающего сына, и одновременно удостоверялся, что сам восстановился полностью, и радовался силе и гибкости своего исцелившегося тела.
В очередной раз со смехом уклонившись от рук Аделарда, он заметил тоскующий взгляд Аледрама и крикнул ему:
- Давай и ты с нами! Попробуйте-ка вдвоем сладить с отцом, мои лисята!
Лисятами в семье называли младших сыновей, Аледрама и Аделарда, в честь их дедушки, Дагоберта Старого Лиса.
Аледрам с радостью бросился в борьбу. Теперь уже двое отроков кружили по опавшей листве вокруг отца-бисклавре, пытаясь поймать его. Но сбить с ног оборотня не так-то просто, и он непрестанно ускользал от их захватов, или, вцепившись сам, пересиливал натиск обоих юношей.
Но вот, в какой-то миг Карломан немного расслабился, позволив сыновьям подойти ближе. Аледрам подставил подножку отцу, который сцепился руками с Аделардом, и они все трое покатились по земле. Продолжая веселую возню, они образовали кучу-малу, катаясь на груде опавшей листвы, которую собрал здесь садовник.
- Мы тебя повалили, отец! Повалили! - со смехом кричали юноши.
- Попробуйте-ка теперь сами встать! - усмехнулся Карломан, не спеша выпускать своих "лисят" из объятий.
Хродеберг и Ангерран, подойдя ближе, смотрели на них, обмениваясь шутками.
- Жаль, что при дворе не видят, как развлекается великий майордом Арвернии! - усмехнулся Ангерран.
- Жаль, что этого поединка не видят судьи рыцарских турниров! - подхватил Хродеберг. - Они наверняка присудили бы победу каждому из его участников!
Наконец, Карломан вместе с младшими сыновьями поднялись на ноги - все взъерошенные и растрепанные, в трухе от опавших листьев.
Как раз в этот миг к берегу реки приблизились Альпаида и Луитберга. Графиня Кенабумская выглядела, как всегда, невозмутимой, и лишь взгляд ее, полный нежности и тоски, выдавал глубокое волнение. Луитберга же всем своим видом выражала свекрови поддержку.
Первым завидев женщин, Карломан учтиво поклонился им. Остальные последовали его примеру. Альпаида же тепло улыбнулась мужу, брату и сыновьям. Ангерран подошел к своей жене и встал рядом с ней, поцеловав ей руку.
Задержав взгляд на своем брате, графиня Кенабумская подавила желание тут же спросить, с чем он приехал. Однако она сдержалась и приветствовала его, как подобает:
- Здравствуй, Хродеберг! Очень рада, что ты нашел время навестить нас.
Затем Альпаида подошла к мужу и стала помогать ему отряхнуть камзол и волосы, привести себя в порядок.
Хродеберг улыбнулся, наблюдая за действиями сестры.
- Вот и повадки Альпаиды, по счастью, остались неизменными!
И, заметив удивление племянников, наблюдавших за родителями, помогавшими друг другу прихорашиваться, маршал запада пояснил:
- В детстве и в юности Альпаида часто вот так же помогала тогда еще просто своему дорогому кузену скрывать следы запретных вылазок за пределы замка. Нередко они вместе искали в лесных угодьях круги фей или осматривали руины древних поселений, стоявших до Завоевания. А после Альпаида помогала Карломану очистить одежду, чтобы никто не догадался, где он побывал.
- А ты, милый братец, уж и рад обо всем рассказать, да еще нашим же сыновьям! - проговорила Альпаида с ласковым упреком, продолжая поправлять на муже воротник сорочки, что вылез из-под его сбившегося камзола. При этом они с Карломаном стояли совсем близко друг к другу, и в их простых жестах было больше интимности, чем в жарких объятиях.
По глазам жены Карломан понял, что волнует ее больше всего. Он видел, что она гордится им, и в то же время тревожится из-за предстоящей скорой разлуки. Граф Кенабумский так хорошо знал свою жену, словно ее сердце было для него открытой книгой. И он поспешил сообщить ей добрые вести, чтобы поскорее успокоить ее.
Ласково коснувшись обеими руками лица Альпаиды, он произнес:
- Скорее всего, мне не придется ехать на войну, моя дорогая! Видимо, я вскоре вернусь в столицу, исполнять обязанности майордома. Скоро Варох приедет и сообщит более точные распоряжения от твоего отца.
Не в силах сразу обрадоваться, Альпаида переспросила сперва у мужа, а затем у брата:
- Это правда? Карломана не отзывают на войну?
Граф Кенабумский кивнул в ответ, а Хродеберг серьезно заверил:
- Это правда, сестра! Отец сообщает нам, что можно вскоре надеяться на успешное завершение войны, и что Карломан нужнее в столице!
Прекрасные глаза графини Кенабумской засияли, как звезды. Величайшая радость настолько преобразила ее лицо, что оно могло показаться почти юным.
- Хвала богам, что берегут людские жизни, и в первую очередь - тебя, мой дорогой супруг! - воскликнула она. Затем, не сдержав чувств, обняла мужа и прижалась к его груди, радуясь, что они вместе. Карломан, обняв жену одной рукой за плечи, другой гладил ее тяжелые темные волосы. И они надолго остались так стоять, в неизъяснимой радости...
***
После известия, привезенного Хродебергом, прошло пять дней.
В покоях Карломана и Альпаиды, сам граф Кенабумский красовался перед зеркалом в зеленом шелковой сорочке, что подарила ему жена, украсив ее оберегами и защитными рунами. Их помощь пригодится ему и в столице, ибо лишь Всеотец Вотан знал, что ждало там майордома Арвернии!
Карломан понимал, как приятно его супруге, что он носит ее подарок. Потому и красовался перед ней в сорочке, которая изумительно ему шла. И Альпаида, сидящая в кресле, не могла отвести глаз от супруга. Как он красив в этой сорочке, мягко облегающей его статное тело! Как сверкали сейчас его глаза, когда он повернулся к ней лицом! Она любила его так же сильно, как в молодости...
Но жизнь вносила новые заботы, и графиня Кенабумская решила поделиться с мужем своими мыслями:
- Хочу тебе сказать кое-что о нашем Аделарде. Он мечтает о подвигах и исполнен решимости проявить себя. И с этой целью он готов следовать за тобой на край света. Я рада, что ты не поедешь на войну, еще и ради него! Пожалуй, Аделард мог бы иначе сбежать без спроса.
Карломан кивнул, не удивляясь.
- Я знаю, что на уме у нашего младшего сына! Война могла бы стать для него хорошей школой, но все-таки, сражаться ему еще рано. Пусть сперва он научится ждать!
Альпаида улыбнулась, радуясь, что в безопасности будет не только супруг, но и их младший сын.
- Ну а что ты собираешься делать по прибытии ко двору? - поинтересовалась она.
Карломан многозначительно пожал плечами.
- Вначале постараюсь разобраться во всем, чтобы, наводя порядок, не поссориться ненароком с королевой Бересвиндой.
- Это правда: лучше не давать ей повода заподозрить, что ты хочешь ограничить ее власть, - проговорив так, Альпаида вздохнула: - Если бы она могла сама лучше представлять, как отзовется в будущем тот или иной поступок!
- Пока еще Бересвинда Адуатукийская не совершила непоправимых ошибок, - признал Карломан. - Но скорее благодаря Гуго де Кампани, канцлеру, да Хродебергу, чем ее собственной предусмотрительности...
И супруги стали рассуждать, какие вести им принесет Варох, что собирался приехать сегодня, уже очень скоро.
***
А во дворе Аледрам с Аделардом тоже ожидали приезда дяди Вароха и его свиты. Они ни за что не могли усидеть дома, и вышли заранее на парадное крыльцо Кенабумского замка - огромное и широкое, мраморное, окруженное изваяниями коней и львов. Некогда здесь встречали с торжественной музыкой самых знатных людей королевства и чужеземных правителей и послов.
- Только представь, брат, как здесь не так уж и давно собирался весь королевский двор! - задумчиво проговорил Аледрам, стоя на мраморных ступенях крыльца и гладя завитки гривы каменного льва.
Но Аделарда не волновали такие вещи. Он был - сама жизнь, но жизнь лишь в настоящем, поглощенная целями сегодняшнего дня.
- А мне гораздо важнее, что дядя Варох скоро приедет! - оживленно проговорил он.
Стоявший чуть поодаль от них Хродеберг удивлялся, как и собравшиеся во дворе слуги: насколько различались характерами сыновья Карломана и Альпаиды, и насколько при этом были дружны - все пятеро, особенно же двое младших, Аледрам и Аделард.
Наконец, вдалеке послышался топот копыт, и в облаке пыли появились скачущие всадники. Зоркий Аделард первым узнал едущего впереди, и громко воскликнул:
- Едет! Здравствуй, дядя Варох!
Тут же, словно по сигналу, на крыльцо вышли Карломан, Альпаида, Ангерран с Луитбергой и множество рыцарей и дам из свиты майордома. Они вышли встречать Вароха, сенешаля Арвернии, который приехал в сопровождении отряда воинов.
Соскочив с коня, Варох сразу направился к Карломану, широко улыбаясь от радости, что видит его живым и здоровым. Хотя ему-то как раз не приходилось удивляться свойствам оборотней.
- Приветствую тебя, Варох! - живо проговорил Карломан, протянув руку сенешалю. - Проходи же в наши покои и поведай, с чем ты приехал!
- С превеликим удовольствием! - кивнул Варох, приветствуя друга и его близких.
Свита майордома расступилась и опять сомкнулась за спиной барона-оборотня, который проследовал в покои графа Кенабумского вместе с ним и его семьей.
Там уже был накрыт стол для графа Кенабумского и его родных. Великолепный, еще теплый, с тонкой корочкой, черничный пирог издавал упоительный аромат. Вдохнув его, Варох засмеялся, переглянувшись с Карломаном, как могут лишь давние друзья. И они похлопали друг друга по плечам.
- Хвала богам: есть вещи, которые не меняются! - произнес он, передав Карломану долгожданное письмо с печатью коннетабля.
Граф Кенабумский взломал печать, развернул свиток и, быстро скользнув глазами по строкам послания, написанным черными блестящими чернилами, прочел все до конца и удовлетворенно кивнул:
- Мой почтенный тесть вежливо советует мне вернуться в столицу и занять свое место во главе государства, пока мальчик-король не войдет в силу!
За то время, пока он быстро, но внимательно просматривал послание, все успели усесться на свои места. Графиня Кенабумская первой подняла кубок мятного напитка, поставленного, чтобы запивать им черничный пирог. Ибо полученная весть была столь радостна, что заслуживала тоста.
Карломан, спрятав пергамент в нагрудный карман камзола, сел рядом со своей милой супругой во главе стола.
- Это будет наилучшая возможность для Арвернии! - прожевав кусок, произнес Варох, высказав общее мнение.
Ангерран, сидящий возле матушки, кивнул этим словам. Возле него устроилась его супруга, а далее братья. Рядом с Варохом сидел Хродеберг. Аледрам и Аделард, сидя рядом, переглянулись.
- Признаю, брат: ты угадал! - сказал младший брат. - Хорошо, что я ни на что не спорил с тобой!
Скрывая торжествующую улыбку, хитроумный Аледрам проговорил:
- А тебе придется смириться: еще не скоро доведется совершить подвиги!
Аделард вздохнул, но опечалился ненадолго. Ведь самым главным было, что отец остается с ними!
- Расскажи мне, как дела в Окситании! - попросил Карломан, пристально глядя на друга, что сидел возле него, на месте почетного гостя.
- Дела идут пока с переменным успехом, - стал рассказывать Варох. - Ты знаешь: в той же битве, где тебя ранили, погиб сын Ги Верденнского...
- Да, знаю, - Карломан невольно нахмурился при имени старого врага. - И скажу, что и в его роду не все плохи.
- Военачальник Одиллон, женатый на сестре покойного, дочери Ги, поклялся отомстить за своего родственника, - продолжал Варох. - Ты знаешь, что это за человек: его даже арвернские рыцари называют Каменным за жестокость и непреклонность. И он убедил маршала юга, Норберта Амьемского, доверить ему передовой отряд войск, что пока еще сражаются с нибелунгами.
Карломан нахмурился при этом известии.
- А вот это тревожная новость! Мстительность не подобает воину, который должен понимать, что в честном бою может погибнуть каждый. Но от Одиллона и впрямь нечего ждать добра!
И он помолчал, улавливая чутьем оборотня еще неясные знамения будущего.
-
Ага, кажется я догадываюсь, почему война затянется. Одиллон, как я понимаю, ещё не убил родителей Кримхильды?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ага, кажется я догадываюсь, почему война затянется. Одиллон, как я понимаю, ещё не убил родителей Кримхильды?
Да, это произойдет вот теперь, когда война могла бы и прекратиться уже. :'(
Вот и еще одно белое пятно нашей истории мы заполняем!
Золотая осень (ОКОНЧАНИЕ)
Сентябрь 808 года. Арверния. Кенабум. Карломан\Альпаида, Ангерран, Аледрам, Аделард, Варох.
Из сборника "Скрытые страницы".
Идея рассказа принадлежит эрэа Menectrel.
Хотя Варох был, для оборотня, и не столь чувствителен к знамениям будущего, он сумрачно кивнул в ответ своему другу. Ибо и простой человеческий рассудок говорил о том же: что с Одиллоном Каменным лучше быть начеку, и держать его под контролем. Барон тоже отнюдь не радовался, что арвернские командующие полагаются на такого человека.
- В позапрошлом году Одиллон спас самого Норберта Амьемского от гибели в одной из битв, - задумчиво проговорил Варох. - Если бы он не был обязан ему, верно, теперь сам призвал бы Одиллона к суду за жестокость и нарушение военных обычаев. Ведь такие методы войны никогда не принесут Арвернии блага!
Хродеберг, тоже нахмурившись, с горечью проговорил:
- Скорее уж, наш родич, благородный Норберт, теперь использует Одиллона для грязных дел, чтобы самому сохранить руки чистыми. Ибо война в Окситании затянулась, и все думают о том, как бы одержать победу, и желательно - без опасности для себя.
Карломан мрачно кивнул в ответ. Он понимал, что любая война - отнюдь не рыцарский турнир и не сплошные подвиги, как мечтал его младший сын. Но война за Окситанию становилась самой бесчестной из всех, какие он видел, и всем хотелось, чтобы она поскорее завершилась.
Альпаида, видя, как помрачнел ее муж, накрыла его руку, лежащую на столе, своей ладонью, без слов выражая полное понимание и поддержку. Карломан, как бы очнувшись от мрачных мыслей, улыбнулся супруге. Помощь такой женщины, как его Альпаида, стоит дороже всех сокровищ Окситании!
Луитберга неосознанно повторила жест свекрови, тоже взяв за руку своего супруга. Ангерран, так же как его отец, тепло улыбнулся, глядя на жену. Они полуосознанно стремились повторить родительский пример счастливой семьи, ибо лучше, чем Карломан и Альпаида, просто не могли себе пожелать.
А младшие сыновья, "лисята", как их называл отец, также чутко ловили слухи и обсуждали их, каждый на свой лад, ибо их мышление определялось противоположными характерами. И у каждого были свои мысли о том, что довелось узнать из беседы старших.
- Неужели Одиллон Каменный в самом деле так свиреп, а маршал юга потакает ему? - поразился Аделард. - Ведь это совсем не по-рыцарски! Всеотец Вотан не примет в Вальхаллу тех, кто сражается бесчестно!
Аледрам усмехнулся наивности своего романтического братца.
- Не все заботятся о рыцарской чести и об одобрении богов! Возможно, кое-кому предстоит после смерти обнаружить, что они ошибались, но сейчас они стремятся одержать земную победу, любой ценой. И еще как могут пожить, многого добиться здесь, в Срединном Мире!
Аделард сжал зубы от гнева и страдания, - чистый юноша, только начавший понимать, что жизнь не всегда ясна и справедлива, как ей полагалось бы.
- Но об этом Одиллоне рассказывают жуткие вещи! Будто он не берет пленных и не чтит законов рыцарской чести, поступает с побежденными противниками, как палач, а не военачальник.
Аледрам пожал плечами, подражая хладнокровию своих старших родственников.
- Ему бы не поручили командовать передовым отрядом, если бы его методы в некоторых случаях не были полезны для Арвернии.
Юноши говорили очень тихо, делясь волновавшими обоих мыслями лишь между собой. Они не отвлекали своих близких от более важных бесед.
Между тем, Карломан, два месяца отсутствовавший в войске, стремился узнать обо всем, что произошло за это время. Он принялся настойчиво расспрашивать Вароха:
- Как себя чувствует мой названый отец, принц Дагоберт? Тяжело ли ему единолично управлять войсками?
- Коннетабль держит в своих руках бразды правления, - заверил Варох. - Однако, хоть он и не подает виду, сердце стало подводить его.
При этих словах дети Дагоберта в ужасе переглянулись. Альпаида сильно побледнела, а Хродеберг наклонился вперед, в тревоге за отца. Карломан, сам тут же помрачнев, взял жену за руку, в свой черед успокаивая ее.
- Позаботьтесь, чтобы он не переживал слишком много, - в голосе его прозвучала скорее просьба, чем приказ.
- Принц Дагоберт очень тревожился за тебя в эти месяцы, вот немощь и коснулась его, - пояснил Варох.
- Так заверь его, что я давно совершенно здоров, и возвращаюсь в столицу, чтобы приступить к обязанностям майордома, и что я и вся наша семья просят отца и дедушку поберечь себя, - проникновенно произнес Карломан, надеясь всей душой, что этого будет достаточно для Дагоберта, и тревоги последнего времени не подкосят его здоровье всерьез.
Чтобы отвлечь Альпаиду от страха за отца, граф Кенабумский поспешил сменить тему и снова обратился к Вароху:
- А что делает на войне герцог Окситанский, наш дорогой союзник и будущий вассал? Прилагает ли он сам усилия, чтобы отвоевать себе престол? Или он предпочитает, чтобы арверны сделали все за него, проложив ему путь?
Его иронический тон нисколько не удивил Вароха. Он кивнул, отвечая в том же духе:
- Реймбаут Окситанский во время сражений предпочитает осторожность, - он чуть помедлил на последнем слове, чтобы не произнести более обидного слова "трусость". - Он, очевидно, понимает, сколь велико значение его сиятельной персоны! Если его убьют, кто же тогда станет править Окситанией? Да ему и не нужно подставлять голову под нибелунгские мечи. Если правда все, что ему приписывают, то он мог бы в одиночку истребить целый вражеский отряд с помощью коварства и яда. Во всяком случае, в последние месяцы уже трое вражеских военачальников, служивших его дяде, скончались очень кстати, якобы от болезней, какие нередко вспыхивают в военных лагерях. Никаких доказательств, конечно, нет, но посудите сами: кому выгодно, чтобы узурпатор был вынужден опираться на не самых способных помощников? Герцог Реймбаут - опасный человек!
- Это придется иметь в виду нам всем, если он станет править своими законными владениями, - сурово подтвердил Карломан.
Ангерран при упоминании о своем окситанском кузене вспомнил, как еще в детстве узнал вместе со своей подругой Матильдой де Кампани одну из страшных тайн будущего герцога. Он еще тогда убедился, что в политике невозможно придерживаться только честных путей: ведь ныне Арвернии выгодно было, чтобы Реймбаут, каков бы ни был, отвоевал себе Окситанию. Но, во всяком случае, первенец Карломана не удивился тому, что узнал об этом союзнике и родиче. От Реймбаута Окситанского можно было ждать всего.
Иное дело - младшие братья, "лисята" Карломана и Альпаиды. Они, как всегда, чутко ловили разговоры старших. И снова обменивались мыслями, как водится, полностью противоположными.
- Убивать ядом тех, против кого не смеет выйти с оружием! Что может быть омерзительнее! - содрогнулся Аделард от сильнейшего отвращения, словно при виде ядовитой змеи.
Он обернулся к брату, надеясь на сей раз на его поддержку. Но Аледрам, не оправдывая, разумеется, их неправедного кузена, многозначительно покачал головой, и мечтательно проговорил, как всегда, когда что-то его интриговало:
- Интересно, как он готовит свои яды и где берет ингридиенты к ним! Смешивать яды - очень тонкая наука. Нужно хорошо знать свойства различных растений, животных, минералов, чтобы добиться точного действия, а тем более - чтобы отравленные умирали при симптомах, похожих на естественную болезнь. Одни яды действуют, только проглоченные с пищей, другие опасны лишь при попадании в кровь, а третьи достаточно нанести на кожу или вдохнуть. Наконец, есть заклинания и амулеты, многократно усиливающие действие ядов, и другие тонкости их изготовления... Пожалуй, жизни не хватит, чтобы изучить все их свойства!
Аделард, изображая ужас, отшатнулся от брата, вытаращив глаза.
- Аледрам, ты порой говоришь жуткие вещи! Неужели и ты смог бы кого-нибудь отравить, как Реймбаут Окситанский?
Его брат фыркнул.
- Многие вещества, содержащие яды, в малой дозе бывают лекарствами. Древние мудрецы писали: "Одно и то же приносит и страдания, и исцеление, все дело в дозе". Вот почему может быть полезным разбираться в ядах! А ты, братец, моли богов, чтобы тебе, с твоим рыцарским кодексом и мечтами о подвигах, никогда не довелось отведать яду, от которого ты не найдешь спасения!
Такие перепалки братья устраивали по сто раз на дню, и никто из родных не придавал значения их вечным спорам. В детстве они порой доходили до драки, а когда оба подросли - боролись или сражались на мечах. Но при этом все знали, как крепко привязаны друг к другу братья, и их перепалки тоже были частью горячей дружбы, доставляя удовольствие им обоим. Впрочем, сейчас спор не затянулся надолго. Очень скоро юноши чинно сели, как подобало за столом, и продолжали слушать горячо интересовавшую обоих беседу старших.
Карломан задал Вароху еще один животрепещущий вопрос:
- А что с переговорами, которые должен вести мой названый отец, Теодеберт Миротворец?
- Как раз накануне моего отъезда сюда почтенный Теодеберт в сопровождении свиты проезжал через наш лагерь по пути в Нибелунгию, и долго беседовал с коннетаблем Дагобертом и со мной, - сообщил Варох. - К сожалению, королева Гвиневера не смогла сопровождать его, ибо ей пришлось остаться править Арморикой. Но он все равно готов приложить все старания, чтобы Арверния и Нибелунгия как можно скорее заключили прочный мир на взаимовыгодных условиях. Ты знаешь, в чем состоит дипломатический талант твоего названого отца Теодеберта: он доброжелателен и обходителен со всеми без исключения, потому что искренне желает мира людям, кто бы они ни были. Он сделает все, чтобы арверны и нибелунги впредь сближались между собой для мира, а не для войны.
Карломан помолчал мгновение, собираясь с мыслями. Он был согласен с Варохом в отношении почтенного Теодеберта, хорошо знал дарования своего отчима, и всем сердцем надеялся, что ему удастся заключить мирный договор с Нибелунгией. Но волчье чутье, от какого холодела кровь, и шерсть поднималась дыбом, уже кричало: "Не верь! Не получится!" На сей раз Карломан, как никогда, хотел бы ошибиться, и ему удалось подавить в себе мрачное предчувствие.
- Что ж, я очень рад, если мой названый отец Теодеберт добьется успеха! - произнес он, всей душой желая, чтобы это сбылось.
Но Вароху будто передалось его мрачное предчувствие, и он с грустью ответил:
- Не всегда сбывается так, как мы желаем!
Желая отогнать печаль, Карломан сделал знак, и Альпаида с Луитбергой налили каждому мятного напитка из синих фаянсовых кувшинов, стоящих на столе. Затем граф Кенабумский поднял полный кубок, и все остальные сделали то же.
- Поднимем кубки за то, чтобы удалось Теодеберту Миротворцу завершить войну с Нибелунгией в этом же году, чтобы все остались довольны! Да помогут нам боги, чтобы поскорей перестала литься кровь, и все, кто сражается, вернулись домой!
- Да помогут боги!.. Пусть сбудется!.. - вторили майордому Арвернии его жена, трое сыновей, невестка, маршал запада и барон-оборотень. Ибо это желание объединяло их всех.
Затем все снова принялись беседовать о событиях прощедших месяцев, лакомясь черничным пирогом, вид и запах которого разжигал аппетит не только у Вароха. И вскоре важный разговор о войне и политике принял вид просто семейных посиделок, где все беседуют о самых обыкновенных будничных событиях, как о по-настоящему важном, поскольку они значимы для родных людей, - эти маленькие события, из которых и состоит жизнь. Из них-то и черпают силы для государственной деятельности и для великих битв и подвигов.
Стараясь отвлечься сам и отвлечь других, Карломан все равно чувствовал подспудную тревогу обо всем: о непорядках в столице, о недомогании своего тестя коннетабля, об Одиллоне Каменном, о герцоге Окситанском, и о миссии Теодеберта Миротворца. И уладить сразу все эти проблему было не в его силах, поскольку даже майордом Арвернии не мог присутствовать в нескольких местах сразу.
Наиболее проницательные из присутствующих - Варох, Альпаида, Ангерран, - разделяли опасения Карломана. Но, как и он, надеялись на лучшее.
Однако их надеждам не суждено было сбыться. Пользуясь тем, что государства пока еще находятся в состоянии войны, Одиллон Каменный с передовым отрядом арвернского войска продолжал войну на спорных землях между королевствами. В начале следующего, 809 года, который позже прозвали Черным, он осадил крепость, которой командовал принц Теодорих, наследник престола Нибелунгии. Гарнизон крепости стоял насмерть, и Одиллон приказал никого не щадить. С трудом захватив крепость, арверны истребили всех нибелунгских рыцарей. Погиб и принц Теодорих со своей женой, воинственной принцессой Кунигундой.
Судьба наказала Одиллона Каменного за этот акт бессмысленной жестокости, ибо в продолжившейся войне погибли, один за другим, все три его сына. А несколько позднее Дагоберт и Карломан отправили его в отставку за военные преступления. Но и впоследствии непреклонный бывший военачальник никогда не жалел о своем поступке, до конца своих дней убежденный, что враги Арвернии достойны смерти.
А тогда король Торисмунд Нибелунгский, лишившись старшего сына и невестки, разумеется, прекратил все переговоры с арвернами. Вскоре после этого сам Карломан едва не погиб во время покушения, устроенного нибелунгами из мести за принца и принцессу. Майордом Арвернии был тяжело ранен, но снова выжил. И война после этого затянулась еще на четыре года, пока, наконец, обе стороны, обескровив друг друга, не согласились на мир.
Однако это было после. А тот 809 год арверны и их соседи надолго запомнили как Черный Год. Ведь, кроме продолжения войны, он принес еще и оспу, погубившую множество людей, и простых, и знатных. По слухам, в ее появлении виновен был Реймбаут Окситанский, пропустивший вглубь страны зараженных купцов, в надежде, что в столице герцогства погибнет его дядя-узурпатор со своим окружением. Однако болезнь вырвалась за пределы Окситании, погубила множество людей в сопредельных странах, и простых, и знатных. В Арвернии оспа проникла и в королевский дворец, погубила юного короля, его дядю, ставшего королем Теодеберта II, и его сына, еще одного ребенка, что ненадолго унаследовал престол, а также жену коннетабля Дагоберта, принцессу Гербергу. Лишь когда королем стал младший сын Бересвинды Адуатукийской, Хильдеберт IV, хоровод мертвецов на троне Арвернии остановился.
Все это время майордом Арвернии, Карломан Кенабумский, едва избежав смерти, не покладал рук, чтобы исправить последствия войны и эпидемии. Одно время при дворе кое-кто из вельмож желал, чтобы он сам взошел на престол. Однако всемогущий майордом, Почти Король, не давал спуску никому из способных усомниться в истинных правах королевского рода. Он не претендовал на большее, чем быть первым из слуг короля, - и все-таки, благодаря всем личным качествам, стоял над ним.
Такова была золотая осень Карломана Кенабумского, ознаменовавшаяся одной из величайших его заслуг. В Черный Год, фигурально выражаясь, солнце отвернулось от Арвернии, и беспощадный ледяной ветер оборвал остатки золотых листьев с деревьев. Но Карломан недрогнувшей рукой провел королевство сквозь бури и зимнюю стужу, - к новой светлой и радостной весне.
На этом заканчивается наш сборник "Скрытые страницы"!
Постараемся начать второй том основного произведения!
-
Одиллон Одиллоном, но, по-моему, корень всех бед - Реймбаут. На кой чёрт его вообще взялись поддерживать? Пусть бы дядя захватил трон, да и правил там. Не похоже, чтобы Реймбаут был хоть чем-то лучше. Особенно, если это правда - насчёт заражённых купцов. Ну, да, я понимаю, они приобрели, в результате, Окситанию в вассалы, но такой вассал, как Реймбаут, принесёт больше вреда, чем пользы. И Окситанию жалко, с таким правителем.
Кстати. В свете надвигающейся войны с Междугорьем. Я, вот, нисколько не удивлюсь, если Реймбаут договорится с Междугорьем и ударит в спину. Запросто может.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
-
Благодарю, эрэа Menectrel, мой милый соавтор, за то, что мы одолели "Скрытые страницы" и продолжили основное произведение! :-* :-* :-* :-*
Эрэа katarsis, благодарю и вас, милая читательница! :-* :-* :-*
Одиллон Одиллоном, но, по-моему, корень всех бед - Реймбаут. На кой чёрт его вообще взялись поддерживать? Пусть бы дядя захватил трон, да и правил там. Не похоже, чтобы Реймбаут был хоть чем-то лучше. Особенно, если это правда - насчёт заражённых купцов. Ну, да, я понимаю, они приобрели, в результате, Окситанию в вассалы, но такой вассал, как Реймбаут, принесёт больше вреда, чем пользы. И Окситанию жалко, с таким правителем.
Кстати. В свете надвигающейся войны с Междугорьем. Я, вот, нисколько не удивлюсь, если Реймбаут договорится с Междугорьем и ударит в спину. Запросто может.
О замыслах Реймбаута Окситанского, надеюсь, мы узнаем в свое время.
А поддерживали его арверны, и чтобы сделать Окситанию своим вассалом, конечно, и потому что он родственник королевского рода по бабушке. Кроме того, здесь важен принцип. Если у "детей богини Дану" подданные могут и свергнуть короля (правда, замену ему все же подыскивают обычно в том же роду, а не среди кого попало), то у арвернов королевская власть считается имеющей особое значение, и они не могут позволить, чтобы вместо законного наследника править садился любой попавшийся. Если позволить такой прецедент к Окситании, завтра такие дядюшки-узурпаторы могут решить, что им и в других королевствах можно захватывать престол. Вон, Карломан как раз в Черный Год сурово наказал принца Хлотаря за то, что тот предлагал ему самому (Карломану) занять престол. Законность королей не должна обсуждаться.
И-и-и долгожданный Второй Том стартовал!
Глава 1. Страшная находка (начало)
На четвертый день хеуимоната месяца, называемого в народе сенокосником, жизнь в деревне близ Серебряного Леса продолжала идти привычным чередом. Во всяком случае, так казалось большинству жителей.
Во дворе лесника Хельера было просторно, хорошо устроено. Видно было, что хозяин умеет работать и следит за порядком в своем имуществе.
Сам Хельер сейчас сидел на крыльце и чистил чугунную решетку от печи. Он скреб по ней ножом, отчищая сажу, угольки, жирные остатки пищи, прикипевшие к решетке, на которую ставили котелки и сковородки.
Из дома слышалась возня: там работали женщины. Хозяин дома не оборачивался, зная, чего ждать от обитательниц дома. И действительно, раздался громкий, раздраженный голос его жены, отчитывающей падчерицу, Розу:
- Я тебе что сказала? Выбелить все холсты и вымести пол к обеду! А ты едва принялась за работу! Думаешь, когда ты выйдешь замуж, тебе позволят лениться? Кому нужна будет хозяйка, что спит на ходу?
- Ах, матушка, не говори мне о замужестве! - проговорила Роза напряженным, деревянным голосом.
- Это как же не говорить? Все девушки должны выходить замуж! Или думаешь всю жизнь просидеть на отцовской шее? - напустилась мачеха на падчерицу.
Хельер, мрачный и сосредоточенный, стал еще усерднее водить ножом по чугунной решетке, чтобы заглушить спор женщин.
В этот момент скрипнула незапертая днем калитка, и залаял пес. Впрочем, полаяв для порядка, он тут же смолк, ибо пришли люди, которых он хорошо знал, часто бывавшие у его хозяина.
Подняв голову, лесник увидел направляющихся к нему деревенского старосту, Клода, и своего друга, лесоруба Аббона, который выглядел сильно взволнованным.
Вытерев руки о лежащую рядом тряпку, Хельер поднялся и направился к ним. Лицо его было хмуро, ибо он знал, зачем они пришли.
- Здравствуйте, почтенные гости! - приветствовал он пришедших.
- И ты здравствуй, вместе с твоими домочадцами, - пожелал староста. - Мы к тебе пришли по важному делу...
- У меня сын пропал! - выкрикнул, не в силах больше терпеть, Аббон, отец Фульрада. - Я понимаю: это звучит нелепо, он ведь взрослый мужчина, и раньше, бывало, пропадал дня на два, на три, уезжал в другие деревни, пил, играл в кости со своими приятелями в разных трактирах... Но сейчас его нет уже пять дней! Он пропал еще двадцать девятого переломника, а сейчас четвертый день сенокосника.
Хельер и староста с сочувствием глядели на Аббона, сильно постаревшего и осунувшегося в эти дни, что провел в тревоге за сына.
- В тот вечер Фульрад напился и проигрался вдрызг, - проговорил лесник, ибо об этом уже знала вся деревня. - Не мог ли он, считая себя обиженным, уйти в какое-нибудь дальнее село, чтобы отыграться и продолжить гулять?
В глазах Аббона мелькнула надежда, хоть и сам по себе образ жизни единственного сына приносил ему много огорчений. Но все же - пусть игрок и пьяница, только бы живой!
- Так надолго он никогда не пропадал! И ведь все его дружки, что в тот вечер были с ним в трактире, остались дома, и не знают, куда он исчез! Он бы им сказал, если бы собирался куда-то идти... А я беспокоюсь! Какой бы ни был, он все-таки мой сын! И ведь он не виноват, что война перевернула ему всю душу. В отряде Одиллона Каменного мой Фульрад превратился в грубого, наглого, распущенного буяна... Но он все равно мой сын, данный богами, и я люблю его таким, как есть.
Хельер судорожно вздохнул, прилагая усилия, чтобы не прятать глаза от старого друга. Он всем сердцем сочувствовал Аббону - куда больше, чем его сыну, который своим поведением давно внушил предполагаемому будущему тестю, как и самой невесте, Розе, одно лишь отвращение.
- Что я могу для вас сделать? - сдержанно поинтересовался лесник, глядя на собеседников.
Ответил староста, тоже мрачный и встревоженный непонятными событиями последнего времени.
- Мы просим тебя, Хельер, принять участие в поисках. Ибо, если в деревне нет никаких следов Фульрада, то, может быть, они отыщутся в лесу? Ты знаешь этот лес лучше всех, кому, как не тебе, искать пропавшего человека?
Лесник мрачно кивнул головой. Он понимал, что искать надо: пять дней отсутствия - это уже большой срок. И отказываться ему было нельзя. И он участливо положил руку на плечо Аббону:
- Я постараюсь тебе помочь, в той мере, насколько это в моих силах...
Отец пропавшего юноши тяжело вздохнул, чувствуя родительским сердцем беду. А Клод, староста деревни, кивнул в ответ.
- Очень хорошо! Я соберу к полудню мужиков и собак, и ты, Хельер, поведешь нас в лес. Верю, мы отыщем Фульрада, или хотя бы его следы.
Ни Аббона, ни Хельера не очень-то успокоили его заверения, и особенно - последние слова.
***
В тот же день немного позже поисковый отряд направился в лес. Впереди шел Хельер, ведя на поводу двух охотничьих собак. С ним вместе были Аббон, староста, а также сельский жрец, собиравшийся заклинать лесных альвов.
Но среди отправившихся в лес не было ни одного из приятелей Фульрада, которые обычно вместе с ним пили, играли в кости и безобразничали, задирая всех подряд. Они тоже узнали, что Фульрад пропал тем же вечером, когда пил и скандалил, проигравшись в их обществе. И теперь сопоставляли факты. Если Фульрад, желая отыграться, нарвался на кого-то посильнее и был убит, то им совсем не хотелось, чтобы на них пало подозрение. И они держались тише воды, ниже травы, чтобы ими не заинтересовались окрестные бальи. Одним словом, подтверждалась древняя народная мудрость: друг познается в беде, а приятели и собутыльники, с которыми весело проводить время - ненадежные друзья в опасности.
Зато все остальные были исполнены решимости найти пропавшего - не столько, впрочем, ради него самого, ибо односельчанам не за что было любить Фульрада, сколько ради его отца, на которого было больно смотреть.
Прежде всего, жрец в праздничном облачении оставил на пеньке пирог с грибами и кусок жареной курицы - подношение лесным альвам, любившим угоститься человеческой пищей. Затем он сделал круг по направлению движения солнца, воздевая руки в сторону каждой из сторон света.
- Альвы, лесные Хранители, духи всего сущего! К вам обращаюсь, именем Мирового Древа Иггдрасиля, из чьих семян вырос здешний лес! Позвольте нам, местным жителям, пройти в ваши владения, а после - так же невозбранно покинуть их! Я ручаюсь за всех нас, что никто не собирается причинять вреда ни одному из ваших подопечных, Лесные Пастыри! Поглядите сами - ни один из нас не имеет при себе ни топора, чтобы рубить дерево, ни оружия или ловушек для охоты на животных, ни снастей для ловли рыбы. Нам ничего не нужно от вас, лесные альвы! Мы ищем пропавшего человека, Фульрада, сына Аббона. Позвольте нам пройти, Хранители! А, если будет вам угодно, помогите найти его, живого или мертвого!
При этих словах жреца листья на деревьях зашелестели сильнее, хоть ветер и не дул пуще прежнего. Да все вдруг явственно услышали, как в воздухе словно пропела тонким звоном струна, и этот звук постепенно исчез, растворяясь в небе. А больше ничего не изменилось. Но жрец смело ступил за опушку леса, и сделал знак селянам.
- Теперь они пропустят, - почтительно понизив голос, проговорил он. - Моя просьба и угощение обязывают их держаться гостеприимно.
Хельер, бросив исполненный сочувствия взгляд на своего друга, первым переступил границу леса. За ним - Клод и Аббон, и другие поселяне.
С самого начала лесник направил поиски окольным путем, как можно дальше от того места, где пять дней назад он сам в последний раз видел Фульрада, и где произошла стычка с...
Хельер понимал, конечно, что рано или поздно пропавшего все равно найдут. Но полуосознанно оттягивал время, когда это случится. Боялся еще раз увидеть то, что осталось, а, кроме того, надеялся, что время поможет уничтожить следы, и никто не доищется правды. А кроме того, глядя на своего друга Аббона, Хельер не хотел сразу и слишком жестоко развеивать его надежды. Он думал: может быть, по пути появится возможность хоть как-то подготовить отца пропавшего к неизбежной судьбе.
А Аббон, видя, какая большая толпа сопровождает его на поиски сына, словно бы приободрился, или, во всяком случае, сделал вид в присутствии людей. Как будто их количество само по себе было порукой, он вдруг погрозил кулаком отсутствующему сыну и проговорил почти весело:
- Ну, если мой дуралей все-таки загулял в каком-нибудь трактире, так что и дорогу домой забыл, я ему всыплю, как только верну домой! Он у меня из родительской воли еще не вышел! Не пожалею и десяти розог, чтобы его образумить! Сколько людей собрались, оторвавшись от всех важных дел, его, непутевого, спасать! Я выбью дурь из его головы, так что он вновь станет как шелковый. Да послужит сегодняшний случай ему уроком на всю жизнь, ради милостивых богов! Те, с кем он повесничал да буянил, его бросили, а порядочные, степенные люди идут, бросив всю работу! И, если он возьмется за ум, мы еще сможем поженить их с Розой, правда, сват Хельер?
Старый лесоруб говорил быстро, торопливо, словно, как и жрец перед тем, желал заклясть сына от всех бед, заверить, что так и есть, что он вернется живым, и изменится к лучшему.
Хельер, идущий рядом с ним, поймал взгляд друга, в котором надежда непрестанно боролась со страхом. Попытался успокоить его, как мог:
- Если боги помогут, все окажется так, как ты говоришь! Глядишь, и вправду, найдется да одумается. А тогда за Розой дело не станет! - проговорил он наигранно, и быстро перевел взгляд на гончих, которые бежали впереди, обнюхивая заросли.
Аббон же тяжело вздохнул:
- Знаешь, Хельер... Ты, потерявший старших сыновей на войне, гораздо счастливее меня, поверь! Твои мальчики погибли, как герои. А я хоть и дождался сына живым и здоровым, теперь едва узнаю его, так он изменился!
Ничего не мог на это ответить лесник.
Клод, староста деревни, при этом разговоре двух друзей покачал головой и подумал, что оба они несчастны, потеряв своих детей. У Хельера после войны и Черного Года из всех детей осталась одна дочь. Зато он, по крайней мере, вправе гордиться памятью погибших на войне сыновей: никто не мог о них сказать ни одного плохого слова. Аббон же, по сути дела, потерял своего сына уже давно: пьяница и игрок доставлял отцу лишь огорчения. Те, кто искал его теперь, жалели не парня, а его отца, которому односельчане глубоко сочувствовали из-за его сына и раньше.
Тем временем, Хельер ускорил шаг, следуя за рвущимися с повода гончими, чтобы не отвечать на горячую, отчаянную вспышку надежды, звучавшую в интонациях Аббона, не слышать, как тот зовет его сватом. Про себя он знал точно, что не отдал бы Розу за Фульрада, даже если бы ничего не случилось...
Селяне следовали за лесником и собаками сквозь пышное переплетение кустарников и древесной поросли, огибали высокие деревья, перепрыгивали через небольшие ручейки, земля вокруг которых была топкой. Здесь, как сказал Хельер, легче всего было найти следы, если, конечно, они были.
Пока, во всяком случае, их не находилось. Собаки сновали по сторонам, обнюхивая каждый куст, каждую поваленную корягу. Но голоса не подавали, значит, замечали пока лишь обычные лесные запахи. Никаких следов человека не удалось найти даже в низине, на мягкой земле. Лес был тих, все его обитатели, явные и потаенные, скрылись, не желая попадаться на глаза людям. Лишь где-то наверху, среди ветвей, попискивали синицы, перелетая с дерева на дерево. Больше ничего не могли заметить люди, углубляясь все дальше в лес.
И вдруг где-то вдали завыли волки. Сперва один затянул пронзительную жалобную ноту, за ним другой, словно какое-то неизъяснимое горе терзало и их звериные души.
Собаки прижались к ногам людей, поджав хвосты, едва услышали дикий призыв своих родичей, и в то же время, смертельных врагов. Люди тоже сбились в кучу, черпая уверенность в своей многочисленности. Еще никогда не бывало, чтобы волки, если не бешеные, нападали летом, когда в лесу полно добычи, среди бела дня на целую толпу людей! Собственно, уже то, что они подали голос днем, было очень странно...
Но Аббон, побледнев, как смерть, ухватил за руку Хельера, прошептал судорожным свистящим шепотом, указывая в ту сторону, откуда снова донесся волчий вой:
- Ты думаешь, волки... они воют над ним?.. - он мотнул головой, не в силах договорить, но все его поняли.
Хельер вновь прислушался к отдаленному вою. И его поразила звучавшая в голосах зверей почти человеческая тоска. Всю жизнь бродя по лесу, он знал повадки животных лучше других людей. Хоть и не стремился нарочно их очеловечивать, как его дочь Роза, но признавал, что их возможности гораздо шире и многообразнее, чем принято считать.
- Нет, это не вопль над добычей, - уверенно отозвался лесник, поддерживая Аббона под руку. - Слышишь, какие жалобные голоса? Может быть, какой-то враг разорил волчье логово, и родители оплакивают погибших волчат?
Бледные губы Аббона дрогнули, и он проговорил:
- Если вы еще намерены искать моего сына, то вперед! Нельзя терять время!
Они направились дальше - угрюмые селяне, идущие молча, почти не разговаривая, и собаки, оправившиеся от страха. Теперь они вели более уверенно, деловито, словно волчий вой, звучавший вдалеке, придал им решимости. Хельер заметил, что они, вопреки всем его усилиям, приближаются к тому самому месту, которое он предпочел бы обойти стороной.
А волки продолжали выть вдалеке, не приближаясь к людям, так тоскливо и заунывно, словно плакали, или даже оплакивали кого-то. И растревоженное воображение Хельера по-своему объясняло поведение зверей. Ему думалось, что это не волки, а лесные альвы, которые все видели и стремятся поведать о случившемся. О ком именно они плакали? В этих жалобных голосах леснику слышалось... Да-да, сходство интонаций с тем, как Аббон говорил о своем сыне, с любовью и родительским осуждением! Та же горечь, то же глубокое сожаление о том, что некто вновь совершил непоправимый поступок, какого не должен был допускать.
Жуткий и в то же время печальный голос снова огласил лес, по которому шли селяне. Он наводил тоску, и людям трудно было сохранять надежду найти Фульрада живым. Аббон весь напрягся, вглядываясь в полумрак лесной чащи, словно готов был в любой миг увидеть под каким-нибудь деревом окровавленный труп своего сына. Хельер почти бежал, едва поспевая за собаками. Он уже смирился, что они ведут именно туда, куда ему ни за что не хотелось снова попасть. Хоть он и не видел, что произошло, когда его оглушили, но и того, что понял, было более чем достаточно.
А в глухой чащобе вновь послышался протяжный, заунывный плач волков...
-
О замыслах Реймбаута Окситанского, надеюсь, мы узнаем в свое время.
Даже если пока никаких замыслов нет, они в любой момент могут появиться. Такой человек
А поддерживали его арверны, и чтобы сделать Окситанию своим вассалом, конечно, и потому что он родственник королевского рода по бабушке.
Он же через свою мать родственник, если я не ошибаюсь? Ту, которую сам же и убил? И они об этом прекрасно знают. Почему он вообще после этого считается родственником? Ну, хорошо, пусть считается (хотя, по-моему, это и неправильно), но ведь родственные связи важны не сами по себе. Они обеспечивают взаимную родственную симпатию и поддержку, а если этот Реймбаут родную мать убил, то более далёкие родственники для него вовсе никто.
Кроме того, здесь важен принцип.
...
Законность королей не должна обсуждаться.
Но Окситания же независимое государство. Была. С чего арвернам-то в ней свои порядки устанавливать? Да ещё военным путём. Вот отказаться признавать этого дядюшку-узурпатора, и разорвать дипломатические отношения - это я бы поняла.
Надеюсь, они с вассалитета Окситании, хотя бы, какие-то плюшки имеют, а то остальные мотивы что-то сомнительные.
И-и-и долгожданный Второй Том стартовал!
УРА!!!!!!!!!!!
А вот то, что происходит, уже не ура. Всё-таки, не обошлось с Фульрадом. А лесника, значит, оглушили. Видимо, Фульрад своей дубиной. Ну, что Хельер увидел, мы скоро узнаем, а что, интересно, видела Роза? Но хорошо, по крайней мере, что и она, и её отец живы. Фульрад-то сам виноват, а вот Аббона жалко.
И, кстати, почему волки завыли только сейчас? Если это из-за истории с Фульрадом, то несколько поздно.
-
С почином, авторы!
Но Окситания же независимое государство. Была. С чего арвернам-то в ней свои порядки устанавливать? Да ещё военным путём. Вот отказаться признавать этого дядюшку-узурпатора, и разорвать дипломатические отношения - это я бы поняла.
Это сейчас могут отказаться признавать и разорвать отношения. А в описываемое время это не самая популярная реакция. Особенно если на территорию есть определённые виды. И явно затевается что-то ещё, в первой части звучали намёки на какое-то решение окситанского вопроса.
Значит, Капет всё же не сдержался. Надеюсь, больше никто не пострадает.
-
Благодарю за все, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Даже если пока никаких замыслов нет, они в любой момент могут появиться. Такой человек
Все возможно!
Он же через свою мать родственник, если я не ошибаюсь? Ту, которую сам же и убил? И они об этом прекрасно знают. Почему он вообще после этого считается родственником? Ну, хорошо, пусть считается (хотя, по-моему, это и неправильно), но ведь родственные связи важны не сами по себе. Они обеспечивают взаимную родственную симпатию и поддержку, а если этот Реймбаут родную мать убил, то более далёкие родственники для него вовсе никто.
Да, по линии матери. По законам Окситании, женщина тоже может наследовать, если нет наследников мужского пола (а вот в Арвернии - нет).
На тот момент поддерживать его было выгодно для Арвернии. Только с его помощью они могли присоединить Окситанию, весьма богатое владение, мирным путем. Реймбаут рано или поздно перестанет править, а Окситания вассалом Арвернии останется.
Но Окситания же независимое государство. Была. С чего арвернам-то в ней свои порядки устанавливать? Да ещё военным путём. Вот отказаться признавать этого дядюшку-узурпатора, и разорвать дипломатические отношения - это я бы поняла.
Надеюсь, они с вассалитета Окситании, хотя бы, какие-то плюшки имеют, а то остальные мотивы что-то сомнительные.
Военный союз это называется. Законный правитель, свергнутый с престола, их попросил о помощи, они ее оказывают. Самое обычное дело.
Думаю, что имеют! Окситания - богатая южная провинция с выходом к Окруженному Морю, ведет морскую торговлю с окрестными странами. Неужели невыгодно?
А вот то, что происходит, уже не ура. Всё-таки, не обошлось с Фульрадом. А лесника, значит, оглушили. Видимо, Фульрад своей дубиной. Ну, что Хельер увидел, мы скоро узнаем, а что, интересно, видела Роза? Но хорошо, по крайней мере, что и она, и её отец живы. Фульрад-то сам виноват, а вот Аббона жалко.
Да, Вы все правильно угадали. И действительно, Фульрада не жаль, а вот его отца - да.
Роза кое-что видела, но в шоке не поняла толком, что именно. Во всяком случае, для нее это стало большим потрясением.
И, кстати, почему волки завыли только сейчас? Если это из-за истории с Фульрадом, то несколько поздно.
Может, они и раньше выли, только люди их не слышали.
К тому же, их вой помог людям искать там, где нужно было.
С почином, авторы!
Благодарю! :)
Это сейчас могут отказаться признавать и разорвать отношения. А в описываемое время это не самая популярная реакция. Особенно если на территорию есть определённые виды. И явно затевается что-то ещё, в первой части звучали намёки на какое-то решение окситанского вопроса.
Возможно, и постараются этот вопрос решить! Хорошо бы им это удалось. Избавиться бы от Реймбаута, а его сына - на трон Окситании, пока он еще мал и не испорчен влиянием отца. А Матильду - регентом. Совсем неплохо было бы. Но не знаю, получится ли так.
Значит, Капет всё же не сдержался. Надеюсь, больше никто не пострадает.
Надеюсь! Пока он, можно сказать, действовал как санитар леса.
Глава 1. Страшная находка (окончание)
Спустя какое-то время волки умолкли, зато собаки теперь вели искателей прямо к той поляне, где произошла потасовка. Хельер, почти бежавший за ними, пытался придумать, как еще потянуть время. Между тем, Аббон, уже подсознательно предчувствуя неминуемое, вновь стал твердить, будто пытался заклясть судьбу:
- Ну, если только мой негодник отыщется живым, я его проучу розгами! Он у меня забудет вкус бражки, и как выглядят игральные кости!
Клод и Хельер, слушая его угрозы, про себя думали, что лучше бы Аббону еще несколько лет назад проучить сына, когда тот вернулся с войны совсем не таким, как прежде. Но он слишком долго потакал ему, и теперь, даже если бы Фульрад вернулся, было бы, пожалуй, слишком поздно воспитывать его!
А Аббон вновь продолжал, на сей раз - жалобно, с детской надеждой:
- Я пожертвую богам все свои скромные сбережения, только бы мой сын нашелся живым! Быть может, он убежал тогда ночью пьяный в лес, да в темноте где-нибудь оступился и сломал ногу? Тогда мы отыщем его живым! Собаки нас приведут!
Хельер судорожно сглотнул, еще больше ускоряя шаг следом за гончими. Ему вспомнилось, как он сам в Черный Год молился у смертного ложа своих младших детей, прося богов пощадить их, однако оспа унесла их, одного за другим.
Тем временем Клод, староста деревни, попытался утешить Аббона, хоть и сам не очень-то верил тому, что говорил:
- Мы все надеемся, что сбудется, как ты желаешь! И сделаем все, чтобы при этом помочь!
Про себя же подумал, что, если это правда, Фульраду довелось бы в эти дни пережить тяжкие муки. Боль в сломанной ноге, похмелье, сожаление обо всем, что произошло. Беспомощность и страх - ведь никто не знал, где он, и некого позвать на помощь, и лесные альвы нынче не спасут пострадавшего человека. Голод и жажда, а еще дикие звери... Словом, не позавидуешь парню... Если он вообще еще жив! Но об этом староста не стал говорить Аббону, понимая, что тот готов в отчаянии схватиться за любую соломинку.
Между тем, собаки решительно привели поселян именно на ту поляну, где все случилось, но об этом пока знал лишь Хельер. Он угрюмо оглядел поляну, окруженную такими густыми зарослями, что в них мог бы скрыться целый отряд воинов. К счастью, здесь все выглядело как обычно, и за пять дней не осталось следов недавней стычки, - здесь, у самой опушки леса, на полузаросшей тропинке, по которой изредка ходили местные жители.
Но и Клод заметил, где они находятся. Собаки их привели почти что к самой опушке леса, до их деревни отсюда было совсем недалеко. И он подумал, что, будь Фульрад здесь, даже если он не может двигаться со сломанной ногой, он бы кричал, и кто-нибудь его услышал. Ведь по этой тропинке люди продолжали ходить за грибами и ягодами, после того как жрец примирился с альвами. Да и жители домов на окраине услышали бы доносящиеся крики. Тот же Хельер или сам Аббон. Если Фульрад и мог быть здесь, так разве что изувеченный или мертвый... И Клод постарался держаться ближе к Аббону, чтобы быть ему поддержкой, на всякий случай.
А Хельер, разглядывая следы на земле, заметил несколько мелких медных монеток. кажется, они тогда выпали из кошеля Фульрада! Теперь он на всякий случай топнул ногой, вминая их в землю. К счастью, среди присутствующих никто не догадывался, что именно произошло здесь пять дней назад. Никто, кроме него... И собак, что, натягивая поводок, рвались к густым дебрям в стороне от тропинки. Они подвывали от нетерпения, их гладкие шкуры дрожали. Однако Хельер покрепче перехватил повод и повел собак, а за ними и своих спутников, другой стороной, примерно на расстоянии полета стрелы от зеленого массива, где было спрятано то, что они все искали. Лучше бы им найти его не сегодня! И он нарочно стал затягивать поиски, ища совсем в другой стороне.
Пока длились поиски, долгий летний день приблизился к концу, и запад окрасился багрянцем. Увидев его, Клод понял, что им пора уходить. По его знаку, все вернулись на поляну, к тропинке, ведущей в деревню. И староста приказал:
- Пора по домам! Скоро здесь так стемнеет, что ничего не найдешь!
Глаза Аббона, широко распахнувшись на бледном постаревшем лице, обвели односельчан.
- Но завтра мы вернемся искать моего сына! Ведь правда? Пока есть надежда!
Клод кивнул, следуя позади, вместе с лесником, Аббоном и жрецом. Впереди них селяне уже повернули в сторону дома, обсуждая по дороге исчезновение Фульрада и горе его несчастного отца.
- Вот не повезло Аббону! Единственный сын - и с тех пор, как вернулся с войны, приносил отцу одни огорчения, а теперь и вовсе пропал! А ведь Фульрад раньше был хорошим парнем!
- Это все война скособочила ему мозги! - с отвращением сплюнул один из мужиков. - Ведь он, как единственный сын у отца, сперва не должен был идти! А потом все равно призвали, да прямо в отряд Одиллона Каменного! Порассказывал нам Фульрад, что они творили на войне: Муспелльхейму станет жарко!
- Вы сперва разузнайте в других деревнях: может, Фульрад все-таки загулял в каком-нибудь трактире, так что и носа домой не кажет, - послышался в толпе один из голосов.
Но другой селянин, оглядывая в сумерках бледные лица товарищей, проговорил шепотом:
- А по-моему, это зловредные альвы завлекли Фульрада в лес и погубили, как ту девушку из балагана, что утонула! От нелюдей нечего ждать добра!
Однако сельский жрец услышал эти слова и сурово прервал говорившего:
- А ну утихни, пока ты во владениях Хранителей Серебряного Леса! Нас, во всяком случае, лесные альвы допустили спокойно ходить по лесу! Сам не ссорься с ними - и будет все хорошо! А сейчас нам бы и вправду пора домой!..
- Да, пора, - согласился Хельер, и, поглядев на Клода и Аббона, пообещал: - Завтра я с утра продолжу искать, осмотрю весь лес! - но тут же добавил, уцепившись за слова одного из селян: - Только на всякий случай следует проверить, не загулял ли парень вправду в какой-нибудь деревне! Клод, ты бы послал проворных молодцов в окрестные села на поиски?
- Пошлю, - пообещал староста.
Однако из груди Аббона вырвался тяжкий вздох. Он закусил нижнюю губу, чувствуя, что лес, видно, не пощадил его сына, которого пощадила война.
Видя состояние друга, Хельер взял его под руку.
- Пойдем, я провожу тебя до дома! Или, может, у меня переночуешь? Одному-то совсем муторно.
Но Аббон покачал головой.
- Нет, я должен быть дома! Вдруг Фульрад вернется ночью?..
Они направились по тропинке к деревне. Вновь заметив втоптанные в землю монетки, Хельер наступил на них еще раз, чтобы больше никто не заметил.
Однако Клод, идущий на шаг позади, увидел, как лесник с силой наступил на что-то. И, приостановившись, он подобрал грязные монеты, вмятые в землю. У него был повод задуматься...
Пошарив взглядом по сторонам, он увидел еще более подозрительную находку: переломанный пополам сук дерева. Света пока еще было достаточно, чтобы Клод разглядел, что один его конец запачкан давно запекшейся кровью.
Спрятав в подвесной кошель найденные монеты и держа в руке обломок дубинки, староста деревни вернулся на поляне. И задумался надолго, вспоминая события вечера, когда исчез Фульрад, размышляя и сопоставляя факты...
Хоть и простой человек, Клод был весьма наблюдателен. От него не укрылось, что Хельер имел рану на голове, хоть и хорошо скрытую его густыми волосами. Еще четыре дня назад, как раз после того вечера, Клод, зайдя к леснику, заметил, что голова его перевязана, и на холсте пятна крови. Тогда он не придал значения: мало ли где можно пораниться? - но окровавленная дубинка наводила на определенные мысли.
Затем староста вспомнил, что и Роза с того же дня стала тихой и робкой, почти не выходила из дома. А ведь раньше она старалась держаться подальше от ненавистной мачехи! Что именно угнетало дочь Хельера?
И еще кое-что припомнилось Клоду. Он сам был в трактире тем вечером и видел, как Фульрад проигрался и от ярости ревел, как дикий бык. А после возле трактира ругался с кем-то, кого Клод не мог разглядеть в темноте. Но по голосу узнал Хельера: тот требовал от парня остепениться, угрожал, что не отдаст за него Розу...
Нахмурившись, Клод свистнул. И собаки, спущенные с поводка, подбежали к нему. Поблизости оставалось всего несколько людей. Большинство селян уже вышли на тропу и возвращались в деревню.
Оглянувшись, Хельер оставил Аббона на попечение жреца и присоединился к старосте. За ним последовали еще несколько мужчин.
Клод и Хельер пристально взглянули друг другу в глаза. И староста решил особенно пристально наблюдать за своим другом и соседом, благо, еще не совсем стемнело. Трудно было подозревать человека, которого знал всю жизнь. Однако следовало смотреть фактам в глаза.
Он поднял свою находку - сломанную пополам дубину. Хельер ничего не сказал, но сильно побледнел, увидев ее. И от Клода не укрылась эта внезапная бледность, заметная и в отблесках заката. Передав обломки дубины одному из стоявших рядом поселян, он велел Хельеру:
- Пошли собак вон туда, в кусты! Видишь, они так и тянутся в ту сторону!
Лесник знал, что сейчас все откроется. Именно там покоилось то, что они все искали весь день: тело Фульрада, растерзанное диким зверем.
Он спустил собак и послал их в кусты.
- Вперед! Искать! - на этих словах его голос чуть дрогнул.
От Клода не укрылась ни одна мелочь в поведении лесника. И подозрения старосты все больше росли...
Собаки бросились в кусты, где заросли были гуще всего, стали что-то рыть лапами, вспугнув тучу мух. Те закружились в воздухе, густо жужжа и не улетая далеко.
Чувствуя неладное, Клод и еще несколько поселян заглянули в кусты. На них пахнуло нестерпимым смрадом. И, раздвинув ветки, они увидели такое, что двое или трое тут же отшатнулись в ужасе, борясь с приступами тошноты.
В самой густоте дебрей лежал мертвый Фульрад. Лицо его было цело, так что не приходилось сомневаться, что это он. На этом застывшем безжизненном лице навсегда замерло выражение ужаса, остекленевшие глаза широко распахнулись, словно увидели за миг до смерти нечто жуткое, чего он никак не мог выдержать. Горло несчастного было не просто прокушено, а вырвано, так что голова держалась лишь на клочках кожи и мышц. И ниже все тело было растерзано, так что вывернутые ребра выступали сквозь покрытую запекшейся кровью бесформенную массу.
Ошеломленные поселяне стояли вокруг, не в силах поверить, что все это происходит наяву. Хельер, с тоской глядевший на страшную находку, первым указал на звериные следы вокруг трупа. Там, где они вдавливались в землю, видно было, что их оставлял огромный волк, раза в три крупнее обычных лесных хищников.
- Вон оно что! - проговорил лесник, стараясь сдерживаться. - Парень ушел в лес, и здесь его загрыз волк, и, увы, сожрал часть тела! Скорее всего, этот волк по старости или болезни не может больше охотиться, и, оголодав, напал на человека летом у самой опушки леса. Должно быть, он и завывал там, в лесу, - последние слова Хельер проговорил с сомнением.
Большинство односельчан поверили его объяснению, поскольку уважали лесной опыт Хельера. Считая дело ясным, стали толковать о другом.
- Эх, бедный Аббон! Тяжко ему придется: единственный сын так люто погиб!
- Что с ним станет, как увидит, что от сына осталось?
Эти слова отвлекли Клода от раздумий и подозрений. Он отвернулся от Хельера, чье лицо выражало в вечерних сумерках лишь глубокую скорбь, впрочем, как и у всех окружающих. Поглядел на других спутников.
- Свяжите-ка плащи, чтобы отнести его! Да сверху тоже накройте плащом, чтобы Аббон не увидел сразу. Следует подготовить все к погребению.
Про себя деревенский староста пообещал заявить бальи о гибели Фульрада. Но ничего не сказал о том. Сейчас всех больше беспокоило, как сообщить Аббону о том, что стало с его сыном.
Переглянувшись, Клод и Хельер вдвоем направились вперед, к своим спутникам, чтобы сообщить отцу несчастного парня. Позади остались лишь те, кто связывал плащи, чтобы перенести на них тело Фульрада.
Когда они вышли на тропу, ведущую в деревню, Аббон сразу бросился к ним. И по его глазам видно было - он чувствовал правду.
- Ну что? Что там? Вы нашли его? О, не томите! Говорите правду, все как есть!
Клод глубоко вздохнул.
- Мы нашли, над чем выли волки, - произнес он, положив руки на плечи Аббону.
Тот вздрогнул, сразу все понимая.
- Вы нашли моего сына? Он... мертв? - голос лесоруба превратился в сиплый отрывистый шепот.
Хельер кивнул, со своей стороны поддерживая друга.
- Увы! Должно быть, он был заеден зверями сразу, как ушел в лес. Это случилось быстро. Никто не мог ему помочь, - глухо проговорил лесник, не находя слов для утешения.
Аббон застонал сквозь сжатые зубы, рванулся назад, в лес, если бы его не удержали Клод с Хельером.
- Мой мальчик! Дайте мне увидеть его, проститься с ним!
Но двое мужчин крепко удерживали несчастного отца.
- Позже, Аббон! Пусть его доставят домой и обрядят к похоронам!
Словно не слыша их, старый лесоруб пытался освободиться, пока к ним не подошел жрец и не коснулся его лба веточкой можжевельника.
- Понимаю тебя: нет горя страшнее, чем родителям хоронить детей, - мягко обратился жрец к застывшему Аббону. - Однако взгляни правде в глаза: сын уже давно был для тебя потерян! Война искалечила его душу, и лучше было бы ему погибнуть там, как герой, чем жить так, как он жил последние годы. Ты скорбишь о гибели Фульрада от звериных клыков, но разве легче бы тебе было, если бы он погиб от рук кого-то из собутыльников в трактире? Или сам в пьяном буйстве убил кого-нибудь и был повешен? А ведь он к тому и шел, не обманывай себя, Аббон! И женитьба его не изменила бы, лишь заставила бы страдать еще и жену. Смерть очистит его душу от порчи, ибо от природы он не был порочен, и твой сын встретит тебя в царстве Хель, в мирных селениях добрых людей - таким, как был в юности, и как ему надлежало прожить жизнь! Прими судьбой такой, как есть, Аббон, и тебе станет легче!..
Отец Фульрада, сокрушенный, весь сгорбившись, тяжело вздохнул и, не говоря ни слова, пошел за носилками с телом сына, что несли поселяне.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
-
Бедный Аббон :'(
Клод что-то подозревает, но что именно? Вряд ли он предположит, что это Хельер такое сотворил с Фульрадом. Но и знаков, что Хельер как-то тут замешан слишком много, чтобы их игнорировать.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Бедный Аббон :'(
Клод что-то подозревает, но что именно? Вряд ли он предположит, что это Хельер такое сотворил с Фульрадом. Но и знаков, что Хельер как-то тут замешан слишком много, чтобы их игнорировать.
Да, Аббона безумно жаль! :'( :'( :'(
Клод, к сожалению, все же заподозрит Хельера в убийстве Фульрада. Он многое домыслил верно, но не подозревает об участии Капета в тех событиях, и вообще не берет в расклад пришлых, а от этого картина оказывается выстроена неправильно.
Глава 2. Три друга (начало)
Гибель Фульрада нарушила покой деревни близ Серебряного Леса. Кого-то она поразила страшным горем, в других породила тревогу и недоумение. А в душе третьих зародились самые мрачные подозрения. И люди, что всю жизнь прожили рядом, думая, что знают друг друга, теперь теряли веру и глядели, как на скрытых врагов.
В доме сельского жреца, в той же самой комнате, где несколькими днями назад останавливался Торвальд Сребролесский, ныне сидели сам хозяин дома вместе с Клодом, старостой деревни. Было утро шестого числа хеуимоната, канун похорон несчастного юноши.
Клод решился поделиться со жрецом своими подозрениями, появившимися еще в тот вечер, когда нашли убитого.
- Не показалось ли тебе поведение Хельера подозрительным? - осведомился он. - К чему он так долго водил нас по лесу, чтобы обойти именно это место? К тому же, Хельер тем вечером ссорился с Фульрадом, я сам их видел. А после у него на голове появилась рана, а парень исчез. И Роза с того же дня притихла, не выходит из дома... Кто теперь может поручиться, только ли волчьи клыки оставили раны на теле Фульрада?
Староста говорил серьезно и убежденно, сознавая, что его долг - поддерживать мир в сельской общине. Что ж, Клод был совсем не глуп, и о многом догадался правильно, пытаясь восстановить причинно-следственные связи того рокового вечера! Вот только он не знал всех участников тех событий. А при имеющихся у него сведениях и нельзя, наверное, было сделать более верные выводы, чем удалось ему.
Жрец, слушавший его, тоже был весьма сосредоточен. Ему не хотелось думать о худшем. Но позаботиться о мире в общине было и его долгом тоже! Одно дело - когда зверь убивает человека: это несчастный случай, не с кого спрашивать. И совсем другое - если кто-то убил Фульрада и бросил его тело волкам!
И жрец нехотя ответил старосте:
- Когда я вместе с несколькими добровольцами обмывал тело несчастного, обряжал и умащивал маслами, прежде чем положить в гроб, мне показалось нечто странное... На ладонях, не погрызенных зверем, остались свежие ссадины и пара заноз, словно он перед самой смертью держал в руках что-то деревянное, грубой формы... Например, ту дубинку, обломки которой ты нашел на поляне...
Клод мрачно кивнул.
- Я ездил к бальи и сообщил ему о гибели Фульрада. Он пообещал расследовать это дело. Но и тебя, как служителя богов, прошу проследить, не будет ли знамений, обличающих подлинного преступника! Скажи, правда ли, что, если убийца приблизится к телу убитого, рана кровоточит?
- Иногда такое происходит, если Всеотец Вотан желает сразу же указать преступника, - нехотя ответил жрец.
- Ну что ж, - многозначительно проговорил Клод. - Во время похорон все жители нашей деревни пройдут перед гробом. И, возможно, боги укажут виновника... И я, право, очень не хотел бы, чтобы им оказался тот, кого я подозреваю!
Жрец помолчал. Ему и самому еще в лесу показалось странным поведение Хельера, который явно избегал рокового места и затягивал поиски, водя их кругами по лесу. И уж больно ловко был спрятан труп Фульрада. Волк ли затащил его в самую гущу зарослей? Или он пришел уже потом? А теперь и Клод сообщил, что Хельер с Фульрадом поссорились в тот самый вечер, и вполне могли подраться...
Надолго задумавшись, жрец, наконец, взглянул на старосту. Он знал всех: Клода, Хельера и Аббона, с их детских лет, хотя сам был несколькими годами старше и тогда еще не принял посвящения. Трое друзей вместе росли и всегда дружили, вместе работали, что было сил, вместе по молодости ходили на вечеринки, приглядываясь к девушкам, что стали потом их женами. И сохраняли свою дружбу всю жизнь. И вот, теперь один из друзей так трагически лишился сына, на второго темным пятном ложилось подозрение в этом преступлении, а третий друг готов был привести его на виселицу, если удастся доказать вину. Жрец знал, что Клод предпочтет соблюсти закон, не примет во внимание смягчающих обстоятельств, если откроется вина Хельера...
***
А тем временем сам Хельер, в своем доме, с угрюмым видом наблюдал, как его дочь и вторая жена заканчивали обряжаться в траур. Роза, уже одетая в глухое черное платье, которое делало ее тоньше и бледнее, помогала мачехе, поправляя на ее одеянии оборки, проверяя, ровно ли сидит платье, не надо ли подогнуть подол. Девушка, как и все последние дни, была молчалива, подавлена, что, впрочем, теперь легко было объяснить гибелью жениха. Но, несмотря на это, мачеха сочла необходимым забросать девушку тысячей наставлений. В них, быть может, и можно было усмотреть заботу приемной матери, если бы интонации жены лесника и взгляды, какие она бросала на падчерицу, не обличали со всей очевидностью, что она не любит Розу, и просто пользуется поводом лишний раз показать ей свое превосходство.
- Не забудь, идя на похороны, покрыть голову черным покрывалом, Роза! И веди себя, как подобает невесте, благочестиво оплакивающей своего жениха. Ты должна плакать, кричать, вопить у гроба громче всех, чтобы люди видели, как ты страдаешь. До меня доходили слухи, что ты в последнее время не жалуешь Фульрада. Но не смей это показать на похоронах! Твоя скорбь многих тронет. А бессердечная девица, что не плачет по погибшему жениху, только отпугнет всех.
В другое время Роза горячо возмутилась бы этими ханжескими наставлениями, имевшими одну цель - скорее удалить ее из дома, все равно куда. Но в последние дни произошли события, что перевернули всю жизнь, и дочь лесника растерялась, не зная, как ей быть дальше. Постоянно погруженная в себя, она пыталась понять, что происходит и что ей делать. В сравнении с тем, что она переживала, нравоучения мачехи, так раздражавшие девушку еще недавно, показались бессмысленным шумом, вроде жужжания пчелиного роя.
Прежде всего, Розе было жаль Фульрада и его отца, дядю Аббона, который теперь оплакивал своего сына. Она понимала, что Фульрад тогда чуть не убил ее отца, а мог и ее саму, но все-таки, она не желала ему смерти, ибо помнила, что когда-то он был другим. Тем более такой смерти - от клыков исполинского снежно-белого волка, что возник вдруг из ниоткуда, когда она зажмурила в ужасе глаза, думая, что ее отец убит. Но потом она увидела, как появившийся волк вырвал горло Фульраду и стал терзать его тело, и кругом была кровь, очень много крови! Это было настолько жутко, что Роза села на землю рядом с распростертым отцом, не в силах ни двигаться с места, ни закричать. Кажется, она тогда даже не дышала, ожидая, что клыки зверя вот-вот вопьются в нее и в ее отца...
А потом волк вдруг исчез, и откуда ни возьмись, появился этот странный человек из бродячих артистов, что в последние дни уделял ей столько внимания, - Капет, только что дравшийся с Фульрадом, до появления волка... Он склонился над ними, и его глаза светились в темноте красными огнями, а волосы были так же белы, как шерсть волка-убийцы...
Однако прикосновение его и слова были исполнены заботы. Он заверил, что ее отец будет жить (и действительно, он скоро пришел в себя), потом помог ей встать на ноги. И, поглядев на растерзанного Фульрада, произнес с сожалением, что был вынужден призвать зверя-побратима, только чтобы спасти их. Роза кивнула, хотя все происходило так внезапно, что она не могла поручиться, как сменяли друг друга человек и волк. И вообще, пытаясь теперь припомнить, что происходило тогда, девушка не могла восстановить в памяти этих событий в точности. Все словно расплывалось в тумане, превращалось в непонятный сон. Так ее сознание постепенно вытесняло события, что иначе продолжали бы терзать душу.
Но, когда она вновь увидит Капета во время похорон, как ей вести себя с ним? Ведь он непременно придет вместе с другими артистами, гостями их деревни. Как она его встретит?
Правда, она и раньше чувствовала в нем особую силу. Он был своим среди лесных альвов и диких зверей. И он был опасен. Несчастный Фульрад не мог ничего сделать ему, когда пытался ударить. Но Капет спас их с отцом! И, размышляя про себя, Роза сознавала, что он все же нравится ей, несмотря на все свои тайны, а возможно, именно благодаря им. Вот только она не знала, что делать с зарождающимся в ее сердце чувством: позволить ли ему расцвести пышным цветом или подавить, пока оно еще не глубоко пустило корни? И посоветоваться девушке было не с кем. Именно сейчас ей больше всего хотелось, чтобы ее матушка была жива и могла ей помочь! Увы - вместо матери у нее была чужая, недобрая мачеха, у которой уж точно не спросишь совета. Посоветоваться с отцом? Роза, украдкой подняв голову над траурными юбками мачехи, поглядела на отца. Тот стоял, оперевшись на спинку стула, с мрачным видом наблюдая за суетой женщин. В последнее время из него слова не вытянешь! Что он может посоветовать в самых сокровенных делах своей дочери?
Лесник не подозревал ни о том, что творилось с дочерью, ни о тех опасениях, что возникли у односельчан относительно него самого. Но, тем не менее, он был печален, тоже облачившись в траур, так что его подстриженная, с проседью, борода закрывала ворот черного кафтана. Его печаль была не ритуально-показной, как у супруги. Ему очень не хотелось прямо сейчас идти в дом старого друга, чтобы, по обычаю, проститься с покойником, хоть и жаль было Аббона. Но не пойти он не мог.
***
В это время Аббон сидел на скамейке в своем доме у гроба единственного сына, что стоял на нескольких табуретах. Так он сидел, не двигаясь и почти не моргая, с самого начала, как ему вернули тело сына. Аббон едва замечал, как в дом то входили, то выходили добровольные помощники, как соседи оказывали ему поддержку, чем могли, прибирались в доме и уговаривали его поесть и отдохнуть. Все было тщетно. Старый лесоруб так и не сомкнул глаз, и даже ни на миг не отвел глаза от бледного лика сына, что ныне почивал в гробу. Ибо шли последние минуты, когда Фульрад еще принадлежал своему отцу.
Деревенский жрец и его помощники совершили истинные чудеса, приводя в пристойный вид тело несчастного юноши. Он был накрыт саваном, край которого закрывал шею, вышитый рунами и украшенный посмертными амулетами, что помогут покойному добраться в царстве Хель до селений добрых людей. Но лицо Фульрада, хоть и застывшее, натертое благовонными маслами, в смерти вновь обрело свое природное выражение - немного простоватого, слегка озорного, но в общем, порядочного деревенского парня. Да, сейчас он гораздо больше напоминал своему отцу того милого мальчика, каким был когда-то, чем того, кого так безжалостно изменила война. Только глаза, накрытые медными монетами, провалились, губы посинели, и на восковых белых щеках едва проглядывали следы разложения...
В ногах у покойника лежали ветки кипариса, который считали деревом смерти еще предки арвернов, жившие по другую сторону Белых Гор. Такие же ветки повесили и в комнате под потолком, и снаружи на двери, в знак того, что в доме лежит покойник. В просторном помещении, служившем главной комнатой в доме лесоруба, было просто, как свойственно поселянам, ценящим лишь самое необходимое. На противоположной от гроба стороне стоял маленький алтарь, на котором находились деревянные фигурки Асов - богов неба и Ванов - богов земли, приносящих плодородие и житейское изобилие. На алтаре горела плошка с ароматической смолой. Около гроба стояли скамьи, где сядут женщины, что придут оплакивать Фульрада, а поодаль, у стен - сидения для мужчин. Сегодня был канун похорон, когда все придут прощаться с покойным. А завтра тело Фульрада опустят в могилу.
Но все это будет позже. А сейчас Аббон в одиночестве сидел возле своего навеки умолкшего сына и смотрел на него покрасневшими от напряжения, но сухими глазами. И молил богов, если уж они не возвратили ему Фульрада живым, хотя бы продлить прощание. Лесоруб знал, что уже скоро соберутся люди, чтобы отнести его сына на кладбище, и хотел побыть с ним, пока мог.
- Фульрад, мальчик мой, - говорил он горько, трогая причесанные волосы покойного. - Единственный мой сын, младшее дитя после двух дочерей... Прости, что я сперва баловал тебя, не сумел закалить твою душу перед испытаниями, потом отпустил тебя на войну, отдал в руки жестокой жизни, а, когда ты вернулся, я вновь не смог проявить твердость, и позволил тебе катиться вниз... Прости меня, сынок!..
Со двора донеслись звуки, и лесоруб нахмурился, ибо они были лишними в его скорби по сыну. Послышался стук колес, заржала лошадь, остановившись возле дома. Все это означало, что скоро здесь будет полно людей, которые заберут у него сына, разлучат их. И они раздражали Аббона: кто просил их вмешиваться в его отцовскую скорбь?
Со двора донеслись до боли знакомые голоса его дочерей, что приехали из соседней деревни, где жили с мужьями и семьями: одна была замужем за мельником, другая - за кузнецом. Обе они давно пустили корни в собственные семьи, занимались детьми и домашним хозяйством, и изредка навещали отца и брата. Но тут же приехали, как только гонец известил их, что Фульрада, пьяного, загрызли волки.
Услышав голоса дочерей, хозяин дома тихо поднялся со скамьи, бросив прощальный взгляд на спящего в гробу сына. И очень тихо, словно в самом деле боялся потревожить его вечный сон, прошел к дверям, чтобы встретить приехавших.
-
Эта примета, по которой у мёртвого начинает течь кровь при приближении убийцы, немного успокаивает. Может, хоть она поможет, ну пусть не снять, но хоть уменьшить подозрения насчёт Хельера. Главное, чтобы, когда Хельер подойдёт к мёртвому, рядом Капет не оказался.
Хорошо, что у Фульрада сёстры были. Аббон, хотя бы, не совсем один остался.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Эта примета, по которой у мёртвого начинает течь кровь при приближении убийцы, немного успокаивает. Может, хоть она поможет, ну пусть не снять, но хоть уменьшить подозрения насчёт Хельера. Главное, чтобы, когда Хельер подойдёт к мёртвому, рядом Капет не оказался.
Хорошо, что у Фульрада сёстры были. Аббон, хотя бы, не совсем один остался.
Насчет приметы - все может статься. Узнаем, как именно она сработает!
Да! Мы, ради сочувствия Аббону, немножко показали, как он общается с дочерьми и их семьями.
Глава 2. Три друга (продолжение)
Тихо ступая, чтобы не потревожить вечный покой сына, Аббон вышел на крыльцо. Навстречу ему спешили обе дочери, Бегга и Итта, облаченные в траурные одежды. Их черные юбки и покрывала развевались от быстрого движения, как вороньи крылья. Младшая, Итта, была на сносях, собиралась принести своему мужу четвертого ребенка.
Дочери с болью в душе глядели на отца, который постарел в одночасье на двадцать лет, осунулся, как от глубокой раны. Взбежав на крыльцо, они заключили отца в объятия, плакали, причитали:
- Ах, батюшка, какая страшная судьба! - причитали женщины, разделяя скорбь с отцом, несколько это было возможно. - Бедный братец Фульрад, такой молодой, вся жизнь была впереди! Мы ехали и вспоминали его в детстве: каким веселым он был всегда, как, еще маленький, просил у тебя хоть самый легкий топорик, чтобы поучиться колоть дрова...
Аббон, поддерживаемый обеими дочерьми, смотрел на них так, словно не узнавал, и думал лишь о том, кто ушел от него навсегда.
- Фульрад, мальчик мой! Уже скоро тебя опустят в могилу, покроют навек землей! - проговорил он, испуганно вздрагивая. И вдруг, без видимой связи: - Доченьки, доченьки мои! Все мы нынче осиротели! Бегга, Итта! Нет у вас больше брата! Никогда он не вернется больше!
Обе женщины переглянулись. Им показалось, что состояние отца внушает большие опасения.
- Батюшка, этой беды уже не искупишь, и Фульрада не вернешь назад! - глубоко вздохнула старшая дочь, Бегга, жена Забана-мельника. - Но зато мы всегда с тобой, и постараемся помочь вместе пережить самое тяжкое горе. Вот, смотри: мы приехали, с нами наши мужья и мой старший сын, твой внук Ведаст. Ему уже девятнадцать лет. Помнишь его?
А Итта обняла руками свой выступающий живот.
- Если у меня родится мальчик, я обещаю, батюшка, назвать его Фульрадом! Пусть имя моего брата живет на свете!
- Только пусть судьба его будет счастливее... - сдавленным голосом произнес Аббон, касаясь живота младшей дочери.
Теперь к ним подошли, тоже одетые в черное, зятья - крепкие мужчины средних лет, и старший внук Ведаст, изумленно глядевший на деда, согнутого горем. Они по очереди приветствовали старика, пожав ему руку.
- Мы соболезнуем тебе, батюшка! - проговорил старший зять, Забан, муж Бегги. - Если тебе станет тяжко оставаться здесь одному, можешь переехать к нам, жить среди детей и внуков.
- Или к нам: я в своей кузнице тоже зарабатываю неплохо, так что ты, батюшка, будешь жить, как подобает, - вмешался Клеф, муж Итты.
Юный внук Аббона тоже поспешил поздороваться за руку с дедом, которого едва мог узнать, настолько тот изменился. Аббон же покачал головой с равнодушным видом, словно его в настоящую минуту совсем не трогали заботы родных, словно он даже не замечал их.
Соседи, что готовились немного позже придти на обряд провожания, выглядывали через заборы своих огородов, наблюдая за этой трогательной сценой. Все они глубоко сочувствовали Аббону, и надеялись, что хоть дочери и их семьи смогут в какой-то мере облегчить его скорбь.
Тяжело вздохнув, Аббон вошел в дом вместе со своими родными. Пройдя сени, он вошел в комнату, где лежал в гробу Фульрад.
Бегга, старшая дочь, едва увидела гроб с телом брата, упала на колени, стала громко причитать, наполовину по обряду, наполовину от себя:
- Ах, братик мой, Фульрад, что был радостью нашей семьи! Зачем ты покинул нас так рано? Отец твой страдает, оплакивая тебя. Мы, твои родные, сожалеем всем сердцем, что ты ушел в расцвете сил, как молодой олень, пораженный стрелой. Рыдает невеста, оплакивая того, чьей женой ей не суждено стать. Словно цветущий мак, безжалостно срезан серпом ты, мой милый Фульрад!
Поодаль, к самой стене, прошли зятья и внук, откинув с головы капюшоны своих плащей. А старый Аббон стоял у гроба сына, поддерживаемый младшей дочерью, Иттой, что другой рукой придерживала выступающий под траурным платьем живот.
Аббон лишь тяжело вздохнул, слушая причитания старшей дочери. Его глаза были сухи, ибо страшная внезапная боль высушила его глаза, как горячий ветер пустыни иссушает любую влагу. Глядя на застывшее лицо сына, он думал о том, что, увы, и сам виноват в случившемся. Ведь в тот самый день он поругался с сыном, обнаружив, уже не в первый раз, пропажу монет, отложенных на новые топоры. Затем, в сердцах плюнув, все-таки ушел к кузнецу заказывать новый инструмент. А Фульрад ушел с украденными монетами в трактир, где напился и проигрался, а после в таком состоянии убежал в лес и стал жертвой диких зверей...
Сознавая, что уже ничего не изменить, старик тяжело вздохнул:
- Сыночек мой...
Итта, как могла, старалась утешить отца, хоть ей и самой было трудно. Глубокая печаль о брате и об отце терзала ей душу, а недавняя тряская дорога заставляла дитя в ее чреве волноваться, причиняя боль.
- Батюшка, постарайся все выдержать, пожалуйста! Ничего уже не изменить. Случается только то, что предрешат норны, и сами боги не спорят с их приговором. Я прошу тебя, выдержи! Ради меня и сестры, ради наших детей! Боги не посылают людям испытания сильнее того, что они способны вынести. По крайней мере, ничьей вины нет в смерти Фульрада. Какой спрос с диких зверей?
Аббон глубоко вздохнул, но не отвечал дочери, вновь вглядываясь в лицо покойного, такое умиротворенное в смерти.
***
В это время Хельер с семьей вышли из дома, чтобы отправиться на обряд прощания, ибо им, как наиболее близким к семье покойного, надлежало придти первыми. Лесник чинно вел жену под руку, а за ними следовала Роза, печальная и сосредоточенная, как подобало невесте, потерявшей жениха.
Однако ее мачехе было еще мало того сочувствия, что вызывала сегодня их семья, на которую падал отсвет трагедии. Поэтому она, спускаясь с крыльца и проходя через двор на улицу, не забывала громко оплакивать Фульрада, зная, что за ними наблюдают соседи, собиравшиеся, как и они, на прощание.
- Надо же было разразиться такому несчастью в нашей-то тихой деревне! - голосила женщина, промокая белоснежным платком сухие глаза. - Именно сейчас, когда жить бы да радоваться, так внезапно погиб несчастный Фульрад! Дочка наша, не успев выйти замуж, лишилась жениха, и теперь не знает утешения! Аббон на старости лет лишился единственного сына! - всем своим видом жена Хельера старалась показать, будто чуть ли не больше всех горюет о погибшем Фульраде.
Сам же лесник шел об руку с женой медленно, что играло ей на руку, позволяя побольше показать свою скорбь. Однако Хельер был настолько погружен в свои мысли, что едва замечал, как она вопит у него над ухом. Ибо он не представлял себе, как будет смотреть в глаза другу, убитому горем. Ибо лесник чувствовал себя отчасти виновным в гибели Фульрада, и даже представить себе не мог, что чувствует Аббон, на долю которого выпало самое тяжкое испытание, какое только может достаться человеку. Хоть и сам Хельер пережил всех своих детей, кроме Розы, он все же считал, что ему пришлось легче, чем теперь Аббону. Он не видел мертвыми своих старших сыновей, погибших и погребенных на чужбине. А младшие дети, от второй жены, умерли детьми, чистыми душой, не успев изведать зла в Срединном Мире. То, что произошло с Фульрадом - совершенно другое дело. Сперва Аббон был вынужден отпустить его на войну, переживал, не зная, вернется ли сын, а затем обрел, будто заколдованного черной порчей, лишь затем, чтобы потерять уже навсегда!
И леснику, как наяву, вспомнилось растерзанное, разорванное клыками тело парня, лежавшее на мокрой от крови траве. При одном воспоминании он сдержал приступ тошноты и прикрыл свободной ладонью рот, преодолевая спазм в горле.
Его жена, увидев движение супруга, подумала, что он сдерживает слезы. И снова завыла-заголосила еще громче:
- Как же можно, о боги, позволить, чтобы отец хоронил сына? Ведь сейчас нет войны, чтобы молодые гибли раньше стариков!
Лесник, искоса поглядев на жену, ничего не сказал ей. Ибо в последние дни вообще почти не разговаривал, как и Роза. Обернувшись к дочери, он увидел, что она бледна, как полотно. Однако ни слезинки не скатилось из ее глаз. Про себя Хельер понадеялся, что хоронить Фульрада будут в закрытом гробу. Ибо его дочери лучше было не видеть еще раз то, что осталось от парня!
Розу также не обманывали показные причитания мачехи. В другое время она усмехнулась бы, особенно над тем, что та назвала ее дочкой, что случалось лишь на людях. Но сейчас Роза была угнетена и задумчива. Ей было очень жаль дядю Аббона, да и самого Фульрада, которого она еще помнила веселым, озорным парнем, другом ее братьев. Но, кроме того, девушку тянуло повидаться с Капетом. Она говорила себе, что хочет выяснить доподлинно, что все-таки произошло в лесу тем вечером. Но одновременно с тем сознавала, что дело не только в этом. Ее тянуло к этому загадочному мужчине, чем бы он ни был. Ей казалось, что между ними существует некое родство душ. Капет был так же одинок среди чужих людей, как она - в своем доме. Правда, отец иногда все же поддерживал ее, но реже, чем ей требовалось понимание... При этом мысли девушка вздохнула, поглядев на широкую спину идущего впереди лесника.
Впрочем, тут же она подумала, что не всегда была так одинока. Ее братья, которых унесла война, были заботливы к ней. И Аббон, считавший Розу своей будущей невесткой, еще когда она была девочкой, относился к ней как к родной дочери. И даже Фульрад до войны и когда приезжал на побывки, был ласков и внимателен к ней... Как жаль, что с ним так произошло! Но прежде всего, девушка без всяких поучений мачехи хотела хоть как-то поддержать дядю Аббона, разбитого горем из-за смерти его единственного сына.
***
Пока односельчане собирались воздать последний долг Фульраду, другие люди считали своим долгом выяснить, только ли волки виновны в его гибели.
Когда староста Клод обсуждал со жрецом, сидя в его доме, меры, что им надлежало предпринять для выявления возможного преступника, к дому прискакал хорошо одетый всадник. У него на груди висела широкая, в ладонь, латунная бляха, с гравировкой, изображавшей ирис и весы, иными словами - королевское правосудие.
Всадник приостановился, увидев, как какой-то человек во дворе чистит скребницей коня старосты. То был Бернар Толстяк из бродячего балагана. Как и другие, кто остался от их труппы, он во время вынужденной остановки в деревне помогал местным жителям, чтобы заработать.
- Эй! - повелительно крикнул ему приезжий. - Уж не коня ли старосты ты чистишь? Тогда и сам староста здесь, в гостях у жреца?
Бернар обернулся и поклонился всаднику.
- Да, господин, он здесь, беседует со жрецом! - и, разглядев латунный знак, решился спросить, не удивляясь проницательности приезжего: - Не ты ли, господин, будешь здешним бальи?
- Верно, я приехал побеседовать с вашим старостой. Позаботься и о моем коне! - произнес тот и, въехав в ворота усадьбы жреца, спешился, оставив коня на попечении Бернара, а сам вошел в дом.
Если бы приехавшего бальи увидел Капет, некогда носивший имя Пиппин, волчье чутье, возможно, помогло бы ему узнать в нем своего старшего кузена, зовущегося, в честь деда, Этьеном, и некогда отданного в ученики к бальи Регулу. Но Этьен, конечно, не узнал бы давно пропавшего родственника. Разве что, увидев под капюшоном его красные глаза и белоснежные волосы, мог бы вспомнить, кто именно имел такой облик. Впрочем, он Капета не видел, и даже не вспоминал о сгинувшем кузене.
Сейчас, войдя в домик сельского жреца, как полновластный представитель закона, бальи приветствовал хозяина и старосту.
- Здравствуйте, добрые селяне! - произнес он. - Я приехал посоветоваться с вами о том, что удалось выяснить на месте преступления.
Поднявшийся из-за стола Клод, поклонившись бальи, тревожно переглянулся со жрецом. Значит, все-таки имело место преступления, и не волки погубили Фульрада!
- Присаживайся, почтенный бальи! - указал жрец место напротив за столом.
Тот не заставил себя ждать. И, когда все трое снова сидели за столом, он извлек из черного кожаного чехла свитки, где записано было дело о гибели Фульрада: описания поисков и страшной находки, показания свидетелей, и многое другое, что довелось узнать бальи.
- По-видимому, это дело гораздо неоднозначнее, чем казалось прежде, - произнес Этьен. - Было установлено, что погибший, часто играя в кости, задолжал многим сомнительным личностям, в том числе настоящим преступникам. Так что его вполне могли убить из мести, а тело бросить волкам. По следам, однако же, трудно что-то разобрать, поскольку вы во время поисков почти все затоптали.
Клод виновато склонил голову. Если бы он знал, что на поляне будут вести розыск, конечно, велел бы людям держаться осторожнее!
- Однако есть и другой след, - продолжал бальи. - Скажите, участвовали ли в поисках женщины? Например, невеста убитого, дочь лесника?
- Нет, почтенный бальи, - жрец покачал головой. - Мы ведь, хоть все и надеялись на лучшее, подозревали, что может статься с пропавшим в лесу человеком за пять дней... Ни к чему было девушке такое видеть!
- Значит, женщин не было! - кивнул бальи и, помедлив, продолжил: - Однако возле кустов были найдены следы женских башмаков с характерной резьбой на подошве! Очень интересно: какая женщина их оставила? И когда?
Клод задумчиво нахмурился. Он обычно полагался на свой рассудок и не прислушивался к разной болтовне, но тут ему вспомнилось, что говорили селяне в последние дни.
- А ведь верно, господин бальи! В тот вечер дочка лесника, Роза, ушла в лес. И припозднилась, так что Хельер уже в сумерках пошел ее искать. И встретился возле трактира с пьяным Фульрадом. Я сам слышал, как они ссорились. Хельер говорил ему: не отдам за тебя Розу!.. Но что произошло дальше, никто не знает.
Клод тяжело вздохнул, с сожалением рассказывая обо всем представителю закона. А у того разгорелись глаза, и ноздри раздувались, как у ищейки, почуявшей добычу.
Рассказывая все это, Клод тоже думал о горе своего друга Аббона. Каково-то ему придется, если окажется, что это Хельер, еще один друг, убил его сына?.. Теперь староста готов был допустить, что лесник сделал это непреднамеренно, может быть, защищая дочь, и, видимо, в жестокой схватке, ибо сам был ранен в голову. Но все равно, даже и в таком случае, он должен был совсем выйти из себя, чтобы убить, не рассчитав сил, сына своего друга, а потом бросить тело волкам! Сколько Клод знал Хельера, тот даже в молодости, борясь с другими парнями, держал себя в руках и умел сдерживаться. Значит, случилось нечто вовсе непредвиденное!
Так староста деревни открыл представителю закона свои подозрения против друга детства.
-
Несправедливо будет, если обвинят Хельера. Он ведь тогда, наоборот, пытался разнять драку. Да и Капета особо не обвинишь: он очень долго сдерживался, у Фульрада была куча времени, чтобы успокоиться и остаться живым. Хотя, конечно, обстановка не способствовала.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Хорошо бы нам еще читателей...
Несправедливо будет, если обвинят Хельера. Он ведь тогда, наоборот, пытался разнять драку. Да и Капета особо не обвинишь: он очень долго сдерживался, у Фульрада была куча времени, чтобы успокоиться и остаться живым. Хотя, конечно, обстановка не способствовала.
Увы! Однако же, против Хельера оказывается слишком много доказательств. Так что ему теперь очень просто из предполагаемого свидетеля превратиться в обвиняемого. :'(
Никто не хотел преступления, но оно, тем не менее, произошло. :'( Теперь Аббон будет вечно оплакивать сына, а Хельеру и Клоду предстоит сделать выбор, у каждого - свой.
Глава 2. Три друга (продолжение)
Бальи очень внимательно слушал повествование старосты, ибо успел уже узнать, что тот был очень дружен как с отцом убитого, ныне пораженным страшным горем, так и с Хельером, который служил влиятельному барону Готье Железнорукому.
И Этьен стал задавать наводящие вопросы, на которые Клод обязан был отвечать:
- Какие в последнее время были отношения между убитым и его невестой, дочерью лесника?
На это староста мог ответить без колебаний, ибо ответ известен был всей деревне:
- В последнее время отношения были плохими, они часто ссорились. Да и какой девушке захочется выйти замуж за пьяницу и игрока?
- Это верно, - согласился бальи. - А как вели себя лесник и его дочь в последние дни, от исчезновения Фульрада и до обнаружения его тела?
- Были мрачны, неразговорчивы, и почти не покидали своего дома, - последовал ответ.
Этьен кивнул, будто слова старосты подтверждали некие его догадки, о которых он не спешил говорить.
Вместо того он неожиданно осведомился:
- Почтенный староста, когда ты заходил к леснику, не замечал ли, чтобы одна из его масляных ламп была разбита?
- Да, я видел разбитую лампу, - нехотя произнес Клод, видевший под навесом во дворе у Хельера медный остов лампы, с осколками глиняных стенок.
Ему не понравилось, к чему клонит бальи. Хоть он и сам подозревал Хельера, но совсем иное дело - когда представитель закона подтверждает его худшие опасения.
Между тем, жрец обратился к Этьену:
- Почтенный бальи, означает ли, исходя из твоих вопросов, что предположение о преступниках, которые могли убить Фульрада из-за долгов, не подтвердилось? Ты склонен подозревать кого-то из местных жителей?
Бальи кивнул в ответ.
- Ты очень проницателен, почтенный служитель богов! Во всяком случае, на лице убитого нашли следы драки. А это значит, что не дикие звери стали причиной его гибели.
Жрец кивнул в ответ:
- Верно: я заметил, что у Фульрада был разбит нос. Я постарался замазать его воском и мастикой, подготавливая тело к погребению. Но откуда нам знать, с кем он дрался?
У Этьена торжествующе сверкнули глаза. Увидев это выражение на лице представителя закона, Клод тревожно нахмурился. Он почувствовал, что ищейки бальи нашли что-то еще, что подтверждает самые худшие опасения...
А тот произнес, подтверждая догадки старосты:
- На месте преступления, возле самых кустов, были найдены осколки разбитой глиняной масляной лампы.
У Клода замерло сердце от этих слов. Хотя он сам поступил, как обязан был по закону, сообщив бальи о своих подозрениях, но не ждал, что ему придется свидетельствовать против одного друга, чтобы отомстить за смерть сына второго!
Жрец, заметив угнетенное состояние старосты, постарался успокоить его:
- Земные доказательства имеют силу, но лишь боги знают доподлинно, что тогда произошло! Будем надеяться, что они дадут знать, открыв раны убитого при приближении настоящего убийцы!
Клоду тоже хотелось на это надеяться. Между тем, бальи внимательно прислушался и проговорил:
- Что ж, будем надеяться, что и боги помогут нам открыть виновника преступления!.. А сейчас я собираюсь пойти проститься с Фульрадом. Все-таки, я немного его знал, и в свое время предлагал ему пойти в стражники к барону Вексенскому. Право, жаль, что парень тогда отказался! К тому же, вежливость требует принести соболезнования отцу покойного, - с этими словами Этьен поднялся из-за стола и направился к выходу.
Староста и жрец переглянулись, проводив взглядом своего посетителя. Они могли согласиться с тем, что, согласись в свое время Фульрад пойти в стражники к барону Готье Вексенскому, скорее всего, теперь был бы жив. Но сейчас обоим подумалось, что бальи решил зайти на прощание с покойным еще и для того, чтобы своими глазами поглядеть, как будут вести себя Хельер и Роза.
***
А лесник, между тем, все так же медленно шел к дому Аббона, сопровождаемый рыдающей напоказ женой и исполненной печали дочерью. Он невольно тянул время, страшась взглянуть в глаза старому другу, разбитому горем. Ведь он, так или иначе, чувствовал себя виновным в гибели Фульрада, тело которого прятал целых пять дней...
Когда семья лесника проходила по улице, из-за заборов выглядывали соседи, тоже одетые в траур, и провожали их глазами. Мачехе Розы было по душе такое внимание, и она причитала еще громче:
- Увы, свирепые дикие волки растерзали Фульрада! И дочка наша, милая Роза, не успела стать его женой! Если бы им хоть немножко пожить вместе, если бы хоть остался ей на память ребенок от милого мужа, и свой дом во владение, - все было бы легче! А теперь Роза - не невеста, не вдова, дева, созревшая для брака! Но некому развязать ее девичий пояс, некому ввести хозяйкой в свой дом!
Так она причитала, делая упор на загубленную судьбу падчерицы, словно и не стремилась как можно скорее спровадить девушку из отцовского дома. Сама же Роза еще ниже опускала голову, накрытую траурным покрывалом, чувствуя на себе взгляды соседей. Она жалела, что приходится идти слишком медленно, ибо вовсе не желала повышенного внимания! Хватит того, что и так все последнее время в деревне ходили пересуды: о дочери лесника, которой так опостылел жених, что она каждый день убегала в лес, и о Фульраде, что пил и проигрывался в трактире. Их отношения в последнее время не обсуждал только ленивый. В деревне ведь все замечают, и не скоро умолкают, получив тему для пересудов.
Но вот, наконец, и дом Аббона. Над распахнутой для гостей дверью висели ветки кипариса. При виде них Роза тоскливо вздохнула, подумав о том, в честь кого они украшали дом. Все же Фульрад некогда был ей дорог, в память счастливого прошлого...
Ее мачеха, поднимаясь на крыльцо, вновь промокнула платком сухие глаза, и запричитала снова, как полагалось по обряду.
- Увы! Спит в гробу несчастный жених, не успевший стать мужем! И даже горький плач невесты не пробудит его! Не откроет он глаз, не скажет ей ни словечка, как жить дальше, как ладить ей свою жизнь!
Хельер судорожно сглотнул ком в горле. Вот-вот - и ему придется смотреть в глаза старому другу, потерявшему сына...
На крыльцо вышла младшая дочь Аббона, беременная Итта. Ее племянник Ведаст заботливо поддерживал тетушку под руки. Узнав лесника и его семью, молодая женщина печально кивнула:
- Здравствуй, дядя Хельер! Входите, вас ждут.
Лесник глубоко вздохнул, не зная, что сказать в утешение родным Фульрада.
- Жаль, что не в добрый час мы пришли к вам! Ибо твой брат Фульрад готовится покинуть отчий дом навеки...
Итта, усталая и потрясенная горем, все-таки держалась ради своей семьи, отца и будущего ребенка. Она показала входящим на дверь.
- Входи, дядя Хельер! Отец там. Сейчас он, как никогда, нуждается в поддержке и родных, и друзей.
Лесник помрачнел еще больше, но тут же вошел в дом вместе с супругой, что, переступая порог, прикрыла глаза платком, словно отирая слезы.
Роза собиралась последовать за отцом и мачехой. Но Итта мягко перехватила ее за руку и проговорила:
- Подожди немного, на пару слов! - и, обернувшись к племяннику, попросила:
- Принеси нам ковшик воды.
Юноша ушел. Из приоткрытой двери Роза услышала назойливые причитания мачехи, и побледнела еще больше. Итта же обратилась к ней исполненным печали голосом:
- Мы так радовались, что именно тебя называют невестой моего брата! И так жаль, что вы не успели пожениться! Но для нас, для всей нашей семьи ты все равно навсегда останешься родной...
- Благодарю вас! - согласилась девушка, не желая огорчать сестру покойного объяснением, почему она вовсе не хотела выходить за Фульрада. - Как себя чувствует дядя Аббон?
Итта красноречиво вздохнула в ответ.
- Плохо! Мы с сестрой надеемся после похорон уговорить его переехать к нам. Но, если он не захочет покинуть этот дом и могилы жены и сына, то я прошу тебя, Роза: позаботься о нем, как подобает дочери! Заходи иногда, чтобы приготовить еду, прибраться, просто побыть рядом, поговорить о Фульраде. Я боюсь, что отец опустит руки и не захочет заботиться о себе. Надо помочь ему перебороть самую острую скорбь.
Роза клятвенно приложила руки к груди.
- Обещаю тебе, Итта! Отец Фульрада и для меня навсегда останется вторым отцом.
Собеседницы обнялись, породненные общим горем.
Пока они разговаривали, Хельер с женой вошли в дом лесоруба, под сень кипарисовых веток.
В первую очередь лесник увидел Аббона. Тот даже не поднял глаза, снова присев на скамью у изголовья сына и безотрывно глядя на него. Гладя волосы Фульрада, словно тот мирно почивал в своей постели, он сиплым голосом обращался к нему:
- Мальчик мой, Фульрад!.. Сынок мой!.. Что же ты уходишь навек, туда, откуда не будет возврата?.. - спрашивал он с неистовой силой.
Рядом с ним сидела старшая дочь Бегга, бережно обнимая отца за плечи. Она всхлипывала, но не давала воли чувствам, понимая, что должна сейчас быть опорой для отцовского горя.
Увидев Аббона и Беггу возле гроба, Хельер сделался бледнее мертвого Фульрада. Оглянулся по сторонам, будто в поисках спасения, и увидел в стороне, на мужских скамьях, сидевших с суровыми лицами зятьев Аббона - Забана и Клифа. Они негромко беседовали между собой, и лесник, отпустив руку жены, присоединился к ним. Про себя он был рад возможности еще немного отсрочить миг, когда придется взглянуть в глаза другу над гробом его сына.
Мужчины обменялись молчаливыми приветствиями.
- Батюшка сам не свой, - вздохнул Клеф, взглянув на Аббона. - Мне сперва даже показалось, будто он не в своем уме: нет-нет да начнет говорить с Фульрадом, как с живым.
- Время пройдет - он утешится, - с надеждой проговорил Забан. - Тяжко отцу хоронить сына, но жить как-то надо! Пусть переедет к нам, чтобы не быть совсем одиноким. К тому же, говорят, Фульрад чем дальше, тем больше приносил батюшке одни огорчения...
- Это правда; и все-таки, Аббон любил его, как только может отец любить свое дитя, - так же тихо ответил Хельер. Он сказал "дитя", а не "сына", потому что подумал о Розе, которой в тот роковой вечер угрожала опасность.
И, вместе с зятьями старого лесоруба, сочувственно поглядел на его согбенную фигуру, тоже невольно сомневаясь: сможет ли его друг оправиться от страшного горя?..
А жена Хельера, остановившись в нескольких шагах от гроба, вновь завела погребальную песнь-причитание. Теперь она была вправе оплакивать покойного, как подобало женщинам по обычаям предков. И принялась рыдать за двоих - за себя и за падчерицу, что задержалась на крыльце, беседуя с Иттой.
- Вот ты, Фульрад, такой молодой, такой красивый, лежишь в гробу, а Роза, твоя невеста, плачет, покрывшись черным покрывалом. Ибо никогда уже ты не поднимешь руки, чтобы обнять ее, не разомкнешь губ для поцелуя, не назовешь ее самой любимой! Вместо полевых цветов, кипарисы украсили твое жилище. И не на веселую свадьбу, а на прощание и погребение сходятся к тебе гости!
Ее плач словно прорвал плотину, сдерживающую до сих пор чувства родных покойного, и мешавшую им излить свое страдание в погребальном плаче. Бегга заплакала в голос, уже не сдерживаясь, и, глотая слезы, в свой черед завела обрядовый плач:
- Прощай, милый брат! Как же горько нам расставаться с тобой! Седым от скорби стал отец, плачут, не переставая, твои сестры, милый Фульрад. Покрылась скорбным покрывалом твоя невеста, не узнавшая любви! Ты уходишь по золотому мосту в земли добрых людей во владениях непримиримой Хель! Не скучай по нам, не тяготись, что слишком рано прервалась твоя жизнь! Слезы и печаль пусть будут нашим уделом, остающихся в Срединном Мире!
Плач женщин словно пробудил Аббона от оцепенения. Он весь затрясся от напряжения, и мужчины готовы были броситься к нему, если он упадет на пол. Но он словно бы даже ободрился, точно невыносимое горе само придавало ему сил. И завел собственный плач-песнь, какой не знал ни один сказитель, словно боль от утраты сына пробудила в нем глубоко скрытый дар. Простирая руки к сыну, он неистово обращался к нему, будто тот мог ему ответить:
- Фульрад, сыночек мой! Когда ты был мал - еще совсем недавно! - я брал тебя за руку и учил ходить. Когда ты подрос, я посадил тебя на коня, как подобает отцу. Я вложил тебе в руки первый, еще маленький топорик... Но как же я положу тебя своими руками в могилу, чтобы тебя закрыли досками и засыпали землей?! Сыночек... сыночек мой! Как же я опущу тебя в мрачную холодную глубь земли, чтобы черви точили твое тело, и так уже растерзанное клыками диких зверей?! Помнишь: когда ты был мал, то боялся засыпать в темноте. Либо мать, либо я сидели возле тебя и рассказывали истории, пока ты не засыпал. А теперь ты заснешь совершенно один, в вечном холоде и тьме, и никто уже не придет проведать тебя, и ты сам больше не пробудишься к жизни, милый сын мой... милый сын мой!..
Второй раз эти слова вырвались шепотом, при совершенно опустевших легких, и Аббон склонился над гробом сына, так что дочь поддержала его за плечи, боясь, что он упадет на его тело.
Но не отозвался Фульрад и на призыв отца, исполненный неимоверной боли. Сами боги не смогли вернуть из царства Хель светлого Бальдра, сына самого Всеотца Вотана. Смертным и подавно не дано такой власти.
-
Да уж, и Клоду тяжело подозревать друга, и Хельеру тяжело, он чувствует себя виноватым, и Розе, про Аббона и говорить нечего :'(, да и в деревне большинство переживают, т.к. сочувствуют Аббону. На этом фоне жена Хельера со своими показушными рыданиями (чтобы не сказать воплями) выглядит особенно нелепо. Но тем не менее над гробом и её причитания оказались уместны и даже полезны.
Но интересно, к чему приведёт расследование.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Да уж, и Клоду тяжело подозревать друга, и Хельеру тяжело, он чувствует себя виноватым, и Розе, про Аббона и говорить нечего :'(, да и в деревне большинство переживают, т.к. сочувствуют Аббону. На этом фоне жена Хельера со своими показушными рыданиями (чтобы не сказать воплями) выглядит особенно нелепо. Но тем не менее над гробом и её причитания оказались уместны и даже полезны.
Но интересно, к чему приведёт расследование.
Вот, Вы уловили самую суть! :) Три друга, у каждого из которых свое испытание и свой выбор. И судьбы их сплелись так, что, похоже, им не развязаться легко. :'(
Видимо, в этой деревне живет дружный народ.
Жена Хельера, конечно, переигрывает. Однако на обрядовых песнопениях ее участие действительно выглядит уместным, и там она кстати.
Боюсь, что расследование приведет далеко. :'(
Глава 2. Три друга (окончание)
На крыльце Ведаст принес стоявшим там женщинам ковш родниковой воды. Итта отпила и, увидев, как бледна и расстроена Роза, передала воду ей. Дочь лесника тоже отпила, не чувствуя вкуса воды.
Пока женщины утоляли жажду, юноша молчаливо встречал входящих в дом поселян в траурных одеждах. Они шли, чтобы оплакать умершего и поддержать его семью.
Роза вернула Итте ковш. Та отпила еще воды и, печально вздохнув, проговорила:
- Мы все очень сочувствовали вашей семье, ибо война погубила твоих старших братьев. Но Фульрада она, хоть и пощадила, изменила до неузнаваемости. Можно сказать - она забрала его прежнюю, добрую и веселую душу. Даже в деревне, где мы живем, хоть она и неблизко, шла недобрая слава о моем брате, ибо он бывал со своими буйными дружками и там. Все очень жалели нашего отца...
Розе не хотелось говорить плохого о Фульраде. Каков бы он ни был, все-таки считался ее женихом, и теперь, в память о нем, девушка готова была вспоминать лишь хорошее. И она сделала акцент на Аббоне, которому в самом деле сочувствовала всем сердцем:
- Как же не жалеть дядю Аббона! Ведь он такой добрый, душевный человек. Всегда поможет тем, кто нуждается, всегда ласков и обходителен с людьми. Мне он приносил лесные ягоды из самых глухих мест, где они вкуснее...
Про себя же дочь лесника с горечью вспоминала, сколько раз Аббон вместе с ней коротал вечера в тревоге, ожидая сына, ее жениха. А тот зачастую приходил из трактира заполночь, пьяный, а ведь поутру им с отцом надо было вставать спозаранку, чтобы ехать в лес, рубить деревья! А то возвращался, проигравшись вдрызг в какой-нибудь случайной компании в трактире. Фульрад играл в кости и с местными жителями, но те жалели Аббона и, относясь с уважением к его нелегкому труду, часто под разными предлогами возвращали ему выигранные у сына деньги.
Но об этом Роза не стала говорить сестре погибшего Фульрада. О мертвом следовало либо говорить хорошо, либо ничего.
Итта поняла, конечно, о чем избегает говорить дочь лесника. И благодарно кивнула ей за то, что она щадит память Фульрада и чувства его родных. Ведь дурные привычки брата касались и семей его сестер. Случалось, что Фульрад с приятелями приходил в их деревню. И тогда то Клеф, то Забан оплачивали его проигрыши, на правах старших родичей делали парню внушение и напоминали о его несчастном отце, ради которого Фульрад и вернулся с войны в родную деревню. На некоторое время он спохватывался, рыдал пьяными слезами и обещал взяться за ум. Но через некоторое время все начиналось сначала.
И дочь Аббона проговорила, в свою очередь щадя отца и избегая говорить о беспутном брате:
- Батюшка всегда был для нас лучшим отцом, как только можно представить в нашей деревне, среди тяжелого труда и насущных забот. Всегда приветливый, отзывчивый на любую беду... Ах, он, право, заслуживает гораздо лучшей участи, чем досталась ему теперь!
Роза взяла за руку несостоявшуюся родственницу.
- И я, и батюшка не оставим дядю Аббона, обещаю! А успокоить его теперь может только время... хочется на это надеяться! - вздохнула она.
Они с Иттой хорошо понимали друг друга. Им обеим следовало войти в дом, приблизиться к гробу покойника, где звучали причитания близких. Но обеим было тяжело сейчас оказаться там, увидеть тело Фульрада в гробу и страдания его безутешного отца. И они, стоя на крыльце, как бы старались надышаться вволю, набрать сил перед испытанием.
А между тем, стоявший на крыльце Ведаст приветствовал собирающихся поселян. Сперва приходили для последнего прощания с Фульрадом близкие соседи, затем более дальние. Почти всех юноша хорошо знал, поскольку часто гостил у своего деда, помогая ему в домашнем хозяйстве. Теперь односельчане собирались, печальные, одетые в траур, чтобы проводить в последний путь Фульрада, а главное - выразить соболезнования его отцу.
***
Комната заполнялась народом. Мужчины снимали головные уборы и проходили на дальние скамьи, к зятьям и Хельеру, а женщины рассаживались на скамьях вокруг гроба, расправляя черные юбки, и, как подобало, заводили погребальный плач.
Громче всех рыдала жена лесника, мачеха Розы, сидевшая теперь на скамье перед гробом. Ее сильный голос начинал каждое песнопение, а другие женщины вторили ей, обращаясь к покойнику:
- Как молодой олень, был ты резв и силен! Как могучий дуб лесной, крепок! Как маковый цвет, радовал людские взоры! Как юный росток лозы, мог бы цвести и плодоносить еще долго! Но безжалостные звериные клыки сокрушили тебя, и теперь мы должны уложить тебя в гроб, свести в могилу, где ты будешь отдыхать до конца времен! Никогда ты не откроешь глаза и не поглядишь с утешением на старого отца и сестер своих, не прижмешь к сердцу невесту, которой вместо свадьбы суждены поминки!
Мачеха Розы могла считаться несостоявшейся тещей Фульрада, а потому была вправе вести погребальный плач. Ее причитания трогали всех, входящих в дом, а другие женщины вторили ей, рассаживаясь кругом. Бегга уступила ей это право, поглощенная заботой об отце, что склонился над гробом сына.
Опустив голову, Аббон обеими руками держался за края гроба, весь дрожа. Трудно передать словами, что он чувствовал сейчас - он, который был, казалось, в этот миг не только собой, но и своей покойной женой, матерью Фульрада, умершей от оспы в Черный Год. С тех пор он любил единственного сына двойной, отцовской и материнской, а потому вовсе неистовой любовью, и оплакивал его, как может скорее мать. Все это время он, должно быть, даже не замечал собравшийся вокруг народ.
Бегга, у которой и у самой слезы текли по лицу двумя ручейками, держала за плечи согбенного отца, утешая его, как могла.
- Батюшка, соберись с силами! Ведь завтра похороны, ты должен выдержать все до конца, как подобает! Фульрада не вернешь, но у тебя остались мы, дочери, и наши дети! Скоро Итта родит еще ребеночка, и ты возьмешь его на руки, и, по праву деда, наречешь ему имя...
Трудно было сказать, слышал ли старый лесоруб утешения старшей дочери.
Тем временем, зятья, сидевшие позади, продолжали негромко беседовать между собой и с Хельером.
- Не Фульрада проводить собрался народ, а выразить соболезнования батюшке, - произнес Забан.
А Клеф промолвил, глядя, как дрожит его тесть, и как клонится он к гробу сына, бережно удерживаемый старшей дочерью:
- Никогда не видел, чтобы кто-то столь неистово оплакивал умершего, хотя бы и родного сына! Тем более, когда мало видел от него радости.
- До того, как ушел на войну, Фульрад был совсем другим, - это вмешался Хельер, возвращаясь памятью в былое. - Аббон продолжал видеть в нем того чистого, почтительного мальчика, которым тот был прежде. Он надеялся, что его прежний сын еще вернется...
И лесник подумал, что, если бы сам Фульрад при жизни понимал, насколько щедро награжден отцовской любовью, так, верно, жил бы совсем иначе.
Потом зятья Аббона, поднявшись со скамьи, направились к нему и к его дочери Бегге, как подобало родным. Им пришлось почти протискиваться через толпу все прибывающих поселян. Но они подошли и стали позади старика и его старшей дочери, будто охраняя их.
Клеф окинул взглядом помещение, глядя на скорбящих гостей. Он тревожился о своей жене Итте, что пребывала на сносях. Ведь ей тоже предстояло присутствовать на провожании, хоть и не оплакивая умершего самой. Обычай нельзя обойти. Однако беременной женщине могли повредить боль за отца и брата, надрывные вопли плакальщиц, толчея, аромат смол и кипарисовых веток, сквозь который пробивался запах тления...
Он переглянулся с бледным, как полотно, Хельером, и подумал, что пора бы и невесте Фульрада придти сюда, как подобало.
Между тем, Забан, переглянувшись с женой, сел у гроба рядом с согбенным Аббоном. Теперь они с Беггой с двух сторон поддерживали ослабевшего старика. Наклонившись к нему, зять стал утешать его, как мог.
- Батюшка, видел, какой у нас с Беггой Ведест вырос здоровый и крепкий? На моей мельнице играючи поднимает здоровенные мешки с зерном! А средняя дочка вышила для дедушки красивое полотенце, Бегга потом тебе покажет. Хоть и редко твои внуки видят тебя, но помнят и передают привет!
Говоря так, Забан иногда поднимал голову и бросал взгляд на Хельера, который был близким другом и мог бы стать родственником его тестя, но оказалось не суждено.
Что же касается Хельера, то он напряженно наблюдал со стороны, размышляя. Ему больно было глядеть на страшное горе Аббона, но еще страшнее было бы сейчас подойти к нему, словно ничего не произошло, со словами утешения. Так что он стоял несколько в стороне, но и оттуда хорошо видел умиротворенное лицо Фульрада, укрытого по самую шею саваном, лежащего в гробу. При жизни на лице несчастного юноши уже давно не появлялось такого выражения! Сложись события той злосчастной ночи несколько иначе - и он мог бы натворить таких дел, что сейчас сам Хельер, возможно, оплакивал бы Розу. Или она его. А уж потом Аббону пришлось бы еще более горько, чем сейчас, оплакивать сына, ставшего убийцей. Об этом говорил жрец, когда нашли тело. Но лесник понимал, что не вправе говорить такого старому другу.
Он медлил, не решаясь подойти к нему. И чем дальше, тем больше ловил на себе взгляды присутствующих, удивленных его странным поведением. Уже не только Бегга, Забан и Клеф, но и соседи, должно быть, недоумевали, почему лесник не спешит утешить в беде своего друга и несостоявшегося родственника.
***
В это самое время собирались на прощание с Фульрадом и еще некоторые люди: деревенский жрец, староста Клод и бальи Этьен, приехавший расследовать убийство.
Они вышли во двор усадьбы жреца. Сам хозяин, в силу преклонного возраста, собирался ехать на повозке, а староста и бальи ждали, когда им приведут коней.
Тех, накормленных и вычищенных, привел Ренье Руфус. Он был рад услужить радушным жителям деревни, это было гораздо лучше, чем угождать донарианцам!
Взглянув на подростка, бальи удивленно спросил у жреца, ибо обращаться с любопытством к самому мальчику было ему не по чину:
- Откуда этот юноша? Я не видел его прежде в вашей деревне.
- Он из странствующего балагана, почтенный бальи, - ответил жрец. - Из той труппы, что спасла в лесу Аббона с его сыном, а после была вынуждена вернуться к нам после трагедии с кельпи.
Этьен кивнул, помрачнев. Он был наслышан о самоуправстве донарианцев, казнивших хозяина озера за утопление несчастной девушки. Однако это было не его дело. Там, где сталкиваются права служителей богов и владетельных вельмож, как сам граф Кенабумский, решения принимали инстанции гораздо выше. А его, сельского бальи, дело сейчас - расследовать убийство.
Клод тоже нахмурился, вспоминая фанатичную проповедь Торвальда Серебролесского, исполненную ненависти к альвам. Его огорчало, что многие односельчане тогда с восторгом прислушивались к речам "опоясанного молотом" и готовы были встать на его сторону.
Этьен и Клод сели на коней. Собираясь уезжать, староста обратился к Руфусу:
- Поскольку тело твоей сестры похоронено на нашем кладбище, то ваша труппа уже не совсем чужая для обитателей нашей деревни. Поэтому вы можете придти проводить в последний путь Фульрада, которого вместе с его отцом Аббоном вы спасли в лесу от альвов по пути сюда! Следует отдать последний долг.
С этими словами Клод уехал вместе с бальи. Жрец остался ждать, когда Бернар пригонит для него повозку. Он добавил к словам старосты, обращаясь к Руфусу:
- Передай своим приглашение проститься с Фульрадом! Я знаю, что ваш хозяин сейчас в отъезде, но ты скажи Гизеле и Капету, а Бернар уже знает.
- Я передам, - кивнул Руфус, радуясь сердечности старого жреца. - Капет сейчас здесь, помогает Бернару на конюшне. Мы непременно придем!
Тут выкатилась повозка, которой правил Бернар. И жрец, с помощью Руфуса, поднялся в нее. При виде бродячих артистов ему невольно подумалось: не лучше ли было бы Аббону и его сыну погибнуть в лесу тогда, в тот день, когда их спасла труппа господина Ренье с Зеленых Холмов? По крайней мере, тогда в случившемся несчастье были бы виновны разве что зловредные лесные альвы, а с них затруднительно что-то спросить. Отец и сын вместе разделили бы смерть, и Аббон сейчас не оплакивал бы единственного сына. А так, их спасли лишь для того, чтобы Фульрад через несколько дней все-таки погиб, оставив своего отца безутешным. И неизвестно было теперь, кого винить в его гибели.
Но жребий норн был уже брошен. Три друга - Клод, Аббон и Хельер, выросшие вместе, в одной деревне, с детства и до пожилых лет во всем верили друг другу, не имели никаких тайн. Но вот пришел день, который сломал жизнь всем троим, и уже ничего не будет таким, как прежде. Аббон лишился единственного сына. Если что и могло теперь причинить ему еще худшую боль, так это - если в убийстве обвинят Хельера, другого близкого человека. Третий друг, Клод, в трудных обстоятельствах сделал выбор, повинуясь закону, но и ему придется отвечать перед собственной совестью, если своим выбором он увеличит горе одного друга и приведет на виселицу другого.
Так сплетаются нити судьбы. Люди совершают поступки, чаще всего, не желая зла. Хельер, пряча в лесу тело трагически и непонятно как погибшего Фульрада, хотел лишь отвести беду от себя и своей дочери. Ибо она молила отца скрыть участие пришлого чужака по прозвищу Капет, ради ее чести. Клод, сообщая бальи о своих подозрениях, не предполагал, что против Хельера окажется столько доказательств, он предпочел бы видеть своего друга невиновным. Аббон хотел только одного - чтобы жил его сын. Однако их судьбы переплелись самым роковым образом, словно древесные корни, ибо норны назначили им троим исполнить роковую роль друг для друга.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
-
Значит, артистов тоже пригласили на похороны. Надеюсь, Капет догадается держаться от гроба подальше. Ну, или, хотя бы, подойдёт к гробу не одновременно с Хельером. Но лучше бы, вообще, не подходил. С другой стороны, не знаю, если поймут, кто это сделал, то, хотя бы, перестанут подозревать невиновного.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Значит, артистов тоже пригласили на похороны. Надеюсь, Капет догадается держаться от гроба подальше. Ну, или, хотя бы, подойдёт к гробу не одновременно с Хельером. Но лучше бы, вообще, не подходил. С другой стороны, не знаю, если поймут, кто это сделал, то, хотя бы, перестанут подозревать невиновного.
Пригласили. Только это еще не похороны, они на следующий день, а тут пока только церемония прощания. Но здесь многое определится, и они линии завяжутся, а другие продолжатся.
Ничего пока не могу объяснить заранее, как там получится, подождите, пожалуйста!
Глава 3. Знак свыше (начало)
Комнату, где стоял гроб Фульрада, заполняло все больше народа. Скорбящие поселяне пришли не только проводить в последний путь так страшно погибшего юношу, но и разделить горе его семьи, и в особенности - отца.
Мачеха Розы дала себе полную волю, раскачиваясь на скамье и продолжая погребальный плач. И, чем дольше она причитала, тем горестнее звучал ее голос, и тем больше вторили ей другие женщины. Да, она умела входить в роль!
А Хельер, бледный, как полотно, все никак не мог заставить себя подойти к старому другу со словами утешения. И все чаще он ловил на себе недоумевающие взоры односельчан, удивлявшихся, почему он не подходит. Однако лесник предпочитал издали разглядывать алебастровый лик покойника, лежащего в гробу. Жрец и его помощники хорошо поработали, придавая ему пристойный вид!
Одним из самых пристальных был взор младшего зятя Аббона - Клефа, мужа Итты. Он все дольше смотрел на Хельера, недоумевая, почему тот не подходит утешить старого друга. Но тут же Клеф увидел свою жену, переступившую порог, и, забыв обо всем, быстро направился к ней. Толпа расступилась перед ними.
Взяв Итту за руку, ее муж тревожно спросил, взглянув на живот женщины:
- Ну, как вы себя чувствуете?
Итта, ощущая биение будущего ребенка в чреве, ответила:
- Не беспокойся, мы все выдержим!
Муж подвел ее к скамье, где уже сидели их родные. Он усадил ее рядом с Беггой и сам сел рядом, в ногах у покойного Фульрада. Итта с содроганием взглянула на мертвенный лик брата, на его синие губы, на застывшее ледяное лицо, белое с синими прожилками. Она закрыла лицо руками и проговорила плачущим голосом:
- Ах, милый братец! Как страшно изменила тебя смерть! Ты сделался не похож сам на себя!
Уткнувшись лицом в плечо мужу, она горько заплакала, присоединив свой голос к хору рыдающих женщин. Клеф гладил жену по плечам и говорил тихо:
- Выдержи все, моя дорогая, пожалуйста! У тебя хватит сил! Ради нашего будущего ребенка! Если родится мальчик, мы, как ты хотела, назовем его Фульрадом.
Однако мачеха Розы услышала слова Итты и подхватила ей в тон:
- Когда боги сотворили людей из дерева, то сделали первого мужчину из ясеня, а первую женщину из ивы. Они наделили их живым дыханием, вложили душу и заставили биться сердце и течь кровь по жилам. Когда же умирает человек, душа покидает его тело, и оно превращается, как на заре времен, в мертвое дерево. И ты, Фульрад, лежишь перед нами, бездыханный, точно ствол поваленного ясеня!
Пока она причитала, стоявший в стороне Хельер вновь ловил на себе недоумевающие внимательные взоры. На него глядели Забан и Бегга, с двух сторон поддерживающие согбенного Аббона, и Клеф, утешавший жену.
***
Между тем, Роза, как и ее отец, не могла заставить себя подойти к мертвецу. Она осталась стоять на крыльце, даже после того как Итта вошла в дом. Опершись на ограду крыльца, девушка смотрела на открытые ворота. Во дворе стояла телега, украшенная ветками траурного кипариса. На ней жениху Розы предстояло проделать последний путь - к могиле.
В этот миг во двор въехали два всадника. Ведаст узнал в одном из них старосту Клода и спустился с крыльца, чтобы почтительно приветствовать его со спутником.
Роза молча наблюдала, как спешивался дядя Клод, всю жизнь друживший с ее отцом, а также с отцом ее покойного жениха.
В спутнике старосты она узнала, хоть и не сразу, здешнего бальи. При виде него девушка содрогнулась в каком-то тревожном предчувствии. Этьен заметил ее реакцию, но не подал виду.
Роза знала, что обязанность бальи - расследовать преступления и подозрительные случаи, каким была гибель Фульрада. Она слышала, что во время войны, когда было множество беженцев и участились преступления, некоторые нерадивые служители закона были рады свалить любую вину на пришлых. Конечно, нередко случалось, что они в самом деле были виновны, но столь же часто становились жертвами привычной подозрительности к чужакам. И теперь она тревожилась за Капета, с которым так хорошо проводила время, и который защищал ее в ту страшную ночь. Ей совсем не хотелось, чтобы его обвинили из-за нее!
Да и за себя Роза беспокоилась, потому и попросила отца скрыть присутствие Капета, тогда, в лесу. И ей было о чем тревожиться. Если в деревне узнают, что вместе с ней в лесу был еще один мужчина, и что Фульрад погиб из-за нее, о ее чести можно будет забыть. Никто не захочет жениться на губительнице мужчин. Да и на спокойную жизнь в родной деревне можно тогда не надеяться. Местные сплетницы вмиг придумают сотню историй в связи с тем, что она, ссорясь с Фульрадом, уходила в лес вместе с Капетом. А быть может, станут во всеуслышание называть ее убийцей.
Не подозревая, что чувствует дочь его друга, Клод поднялся на крыльцо, спросил у Ведаста, кивнув головой:
- Все ли собрались здесь?
- Все, - кивнул юноша.
- Как себя чувствует твой дед? - спросил староста.
Старший внук Аббона тяжело вздохнул.
- Плохо! Никто не может утешить его.
Клод кивнул: он ожидал этого, зная, как сильно Аббон любил своего сына. Поднявшись на крыльцо, он острым взглядом поглядел на Розу.
- Здравствуй, девочка! Твой отец и мачеха сейчас в доме? - спросил староста.
- Здравствуй, дядя Клод! Да, они там.
Она благодарна была отцовскому другу за то, что он не спрашивал, отчего она сейчас не возле гроба с телом своего нареченного.
Не задавая ей больше вопросов, Клод вошел в дом лесоруба. Как раз в этот миг мачеха Розы завела новый погребальный плач, подхватив мотив Итты:
- Прошу тебя, Фульрад, во имя той любви, что ты питал к своим близким: в последний раз на прощание открой свои ясные очи, разомкни губы и скажи хоть словечко напоследок! Или ты не видишь, как горюют по тебе все? Или не знаешь, сколько добрых людей пришли в этот дом, чтобы проводить тебя в последний путь?!
Слыша этот плач через открытую дверь, Роза побледнела еще больше. Ведаст, взглянув на нее, спросил:
- Может быть, попьешь еще воды?
- Да, спасибо, - проговорила она, думая о чем-то своем.
Подошедший бальи Этьен пристально наблюдал за девушкой, и той стало не по себе под этим взглядом. Сейчас Розе больше всего хотелось встретиться с Капетом и обсудить все. Она не видела его с той страшной ночи, когда пролилась кровь Фульрада.
***
А Клод прошел дальше, в глубину дома, где оплакивали покойного. Из уважения к старосте перед ним расступился народ. Все жители деревни хорошо знали о его крепкой дружбе с Аббоном и с Хельером. Сегодня ко всем троим было приковано особое внимание односельчан. В тот миг, как жена лесника завела очередной плач, Аббон вдруг поднял голову и бросил неистовый взгляд на восковое лицо сына, укрытого саваном, будто и впрямь надеялся, что тот оживет хоть на миг, ради последнего прощания.
Клод замечал все, что происходило здесь, и подошел к Хельеру, стоявшему в стороне. Все, что староста видел теперь, он склонен был воспринимать, как знамение свыше. Если Хельеру нечего скрывать, то почему он не спешил поддержать своего друга в страшном горе? Отчего он не подойдет к Аббону, который вновь в страшном отчаянии протягивал к сыну руки?
Аббон же, глядя в застывшее лицо сына, действительно протянул к нему дрожащие руки. И вновь сиплым голосом обратился к нему, как к живому:
- Проснись, мой мальчик!.. Что же ты спишь и не слышишь, как зовут тебя люди и я, твой отец?!
Слыша эту отчаянную мольбу, Бегга всхлипнула, обнимая отца за плечи. Ее муж Забан тоже попытался успокоить старика, как мог:
- Батюшка, не надо!.. Он теперь далеко отсюда, в стране, где нет страданий! Ему там будет лучше, чем нам...
Клод и Хельер молчаливо переглянулись. Староста убедился в своих подозрениях, видя, что Хельер не смеет приблизиться к другу и утешить его. Он чувствовал ужас и отвращение. Их старая дружба растоптана. Ему было больно смотреть на Аббона, что оплакивал своего сына.
Вновь погладив Фульрада по волосам, старик проговорил со стоном:
- Звери кровожадные терзали твое белое тело... А я тем временем проводил ночи без сна, ожидая тебя, мой Фульрад!..
Забан и Бегга по-прежнему сидели рядом, как могли, поддерживая истерзанного горем Аббона. Но только не Хельер, место которого, казалось бы, было рядом с другом!
Сглотнув комок в горле, Клод подошел к гробу. А Хельер остался стоять на месте, чувствуя на себе взгляды окружающих - удивленные, ошарашенные, осуждающие, исполненные тайных подозрений. Лесник заметил среди односельчан нескольких человек, что были не из деревни, однако он знал их. То были ищейки бальи. И сейчас они наблюдали за его поведением во время обряда прощания.
***
Сам же бальи, прежде чем войти в дом, на мгновение задержался на крыльце, чтобы поздороваться с Розой.
- Соболезную тебе в связи с гибелью твоего жениха! - произнес Этьен, отметив про себя, что девушка не входит внутрь.
- Благодарю тебя, господин бальи! - печальным голосом отозвалась дочь лесника.
Ведаст вновь передал девушке ковш с водой, и она отпила несколько глотков. А бальи вошел в сени.
В это время во дворе появились несколько молодых мужчин. Роза их хорошо знала. Они когда-то, до войны в Окситании, были друзьями Фульрада и ее покойных старших братьев. Но, вернувшись с войны, Фульрад рассорился с ними, и завел себе совсем другую компанию, с которой проще было катиться в яму.
Увидев на крыльце Розу, они печально склонили головы.
- Прими от нас соболезнования, Роза! Мы все надеялись, что он возьмется за ум, когда вы поженитесь, - вздохнул один из них.
Парни вошли в дом. Роза поставила ковш с водой на бочку, стоявшую возле крыльца, и с горечью проговорила:
- Пришли те друзья, от которых он сам отвернулся, а из дружков, что были его шайкой, ни одного нет, все прячутся, как крысы!
Стоявший рядом с ней на крыльце Ведаст понимал, что невеста его погибшего дяди тянет время. В конце концов, он как мог тактичнее обратился к ней:
- Все, верно, уже собрались для прощания! Пора бы и тебе войти в дом. Я провожу тебя на скамью, где сидят мои родители и дед...
Роза кивнула, собираясь войти в дом. Но вдруг до нее донесся звон колокольчиков на повозке.
- Это здешний жрец едет сюда! Я подожду его и войду в дом вместе с ним.
И впрямь, подкатила повозка жреца. Ею правил Бернар, а в повозке, кроме жреца, сидели Гизела, Ренье Руфус и Капет. Он был очень мрачен, ибо ему совсем не хотелось ехать на прощание с Фульрадом. Но он не смел и отказаться, ибо волчье чутье подсказывало, что иначе его могут заподозрить в убийстве. Кроме того, он очень хотел увидеть Розу и узнать, как она. Ибо она нравилась Капету, как еще никто в его одинокой, отчужденной от всех жизни.
Роза поклонилась, приветствуя выходивших из повозки жреца и бродячих артистов.
- Здравствуй, Роза! - произнес жрец. - Вот и наши гости собрались со мной, чтобы проводить Фульрада, поскольку они теперь не чужие для нашей деревни!
- Да-да, конечно! Так проходите же! - проговорила Роза в ответ.
Лишь на мгновение она задержала взгляд на Капете. Эта встреча стала знаком судьбы для них обоих. Мгновенного обмена взглядами им было достаточно, чтобы дать понять: им нужно встретиться и поговорить еще раз! И Капел понял по взгляду Розы, что их теперь многое связывает, и что кровь Фульрада не станет преградой между ними. Они мгновенно и молчаливо объединились на том, что Фульрад был сам виновен в своей гибели.
Их мгновенное переглядывание заметил бальи Этьен, стоявший в сенях. Он помедлил входить в дом, услышав звон колокольчиков. Капет сразу почувствовал чужой взгляд. Но, когда он обернулся в сторону открытой двери, там уже никого не было. Этьен вошел в дом.
***
Когда к гробу подошел деревенский староста, мачеха Розы выбрала наиболее подходящий момент для завершения погребального плача.
- Никому теперь не дано пробудить тебя, несчастный юноша! И лишь трубы Рагнарёка разбудят тебя-а-а! - последний возглас она закончила на такой высокой ноте, что у всех зазвенело в ушах. Вслед за ней умолкли и другие женщины. Теперь в доме лесоруба слышались лишь тяжелые вздохи, горестные всхлипывания, надрывный плач. Соседи выражали свое искреннее сочувствие Аббону.
В это время в дом вошел бальи и быстро скрылся среди толпы, не привлекая к себе внимания. Он встал неподалеку от гроба с телом юноши и от скамьи, где сидели его скорбящие родные. Оттуда Этьен видел все, а сам оставался незамеченным.
Тут как раз в дом вошли те, с кем в прошлом дружил Фульрад. Как и все, бальи заметил, что с этими людьми, ведущими порядочную жизнь, покойный не водился в последние годы. А из его нынешних приятелей, которые были позором всей деревни, ни один не являлся проститься с Фульрадом, что был у них вожаком. Бальи подумал, что неплохо бы сейчас припугнуть их, чтобы взялись за ум и не закончили так же. Ведь у них тоже имелись любящие родители! Даже представителю закона, что пришел сюда по долгу службы, было больно смотреть, как несчастный Аббон оплакивал сына.
Клеф, обнимавший жену за плечи, вновь пристально глядел на Хельера, удивляясь его странному поведению. Сама же Итта плакала, прижимая платок к лицу, но заплаканными глазами наблюдала за отцом и сестрой. Бегга, глубоко вздохнув, проговорила про себя:
- Эх, братец, зачем ты покинул нас так рано? - но тут же, прильнув к отцу и обняв его за плечи, постаралась убедить:
- Сейчас Фульрад встретился с матушкой в селениях добрых людей, где нет страданий!
Пока она так говорила, ее муж Забан, встав со скамьи, направился навстречу старосте. Они обменялись рукопожатиями и приветствовали друг друга.
В это время Аббон, гладя сына по утратившим блеск волосам, второй рукой поправил на нем саван, скорее подсознательно, чем нарочно. Казалось, будто он вернулся в прошлое, когда укладывал маленького сына спать. У всех, кто видел его трогательный жест, комок подступал к горлу. И Хельер, наконец, не выдержав, направился к Аббону.
Клод, заметив его, сказал Забану:
- Задержи Хельера, не дай ему подойти!
Сам же староста приблизился к изголовью гроба.
***
Исполнив его просьбу, Забан пересек путь Хельера и обратился к нему:
- Подожди немного, пусть староста первым проститься с Фульрадом!
Лесник отошел вместе с ним в сторону и стал ждать, про себя радуясь отсрочке.
В это время в дом вошли жрец, Роза и бродячие артисты. Капет шел последним.
При виде девушки соседи стали перешептываться:
- Роза-то глаз не кажет! Не спешит к гробу, будто Фульрад и не жених ей был!
- А чего ждать? Ведь и сам Хельер не подходит к Аббону. Мог бы и проявить побольше учтивости, утешить друга, проститься с несостоявшимся зятем!
Гизела присоединилась к деревенским женщинам. Так случилось, что она села рядом с мачехой Розы, ибо там было свободное место. Между тем, жена Хельера поджала губы, недовольная своей падчерицей за проявленную сегодня непочтительность. Ну ничего, она заставит Розу завтра на похоронах рыдать и голосить, выть и кричать громче всех, как подобает невесте погибшего!
Тем временем, Ренье Руфус с болью глядел на мертвеца, вспоминая недавние похороны сестры. Бернар утешительно положил руку на плечо юноше и вместе с ним отошел к мужчинам.
Капет выбрал себе удобное место, откуда был хороший обзор, но его самого никто не замечал в толпе, ибо он не снял свой плащ с капюшоном. Не подозревая того, он устроился среди толпы так же, как и его кузен Этьен, только с другой стороны комнаты. Он хотел видеть Розу, что в своей скорби была еще милее. На лежащего в гробу Фульрада Капет не желал смотреть. Тот сам был виноват, заставил его утратить самообладание.
Жрец вместе с Розой и Ведастом подошли к Хельеру и Забану.
- Клод прощается с покойным сыном друга, - тихо проговорил жрец, указывая на старосту.
- Ему подобает идти вперед, - согласился Хельер так же тихо.
К ним подошла его жена, собираясь увести падчерицу с собой, к гробу. Она кивнула жрецу с признательностью:
- Благодарю тебя за труды, почтенный служитель богов! Покойник выглядит почти так же, как был при жизни. Одно удовольствие смотреть на его умиротворенное лицо... Роза может не бояться взглянуть на своего жениха!
- Не за что благодарить! Я сделал только то, что должен был ради несчастного юноши и его близких! - растроганно ответил жрец.
Забан, поймав взгляд супруги, сделал знак сыну, и они вернулись к гробу.
***
Пока все это происходило, староста Клод приблизился к гробу Фульрада. Чуть наклонившись над юношей, он проговорил негромко, но так, чтобы его услышал Аббон, который тем временем с трудом перевел свой омертвевший взгляд с лица сына на старого друга:
- Спи крепко, пусть твой сон будет спокоен и чист! - пожелал Клод Фульраду.
Обойдя гроб, он сел рядом с Аббоном и проговорил, обняв его за плечи:
- Крепись, Аббон! Ты из крепкого дерева, выдержишь и это испытание! Держись, старина!
И, услышав голос старого друга, Аббон, что сперва хотел опять обратиться к сыну, как к живому, как бы пришел в себя. Оглядевшись вокруг ясным взором, он увидел, как приближаются его зять Забан и старший внук Ведаст.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
-
Что-то мне совсем не нравится, куда дело идёт. Все всё больше убеждаются, что убийца - Хельер. И даже больше, чем за Хельера и Розу я переживаю за Аббона. Что будет, если слух дойдёт до него? А надежды, что не дойдёт, всё меньше. И чё все такие глазастые?! Особенно бальи! Вот бы никто ничего не заметил, и все бы думали на волков (тем более, что это так и есть, почти), как хорошо бы было!
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Что-то мне совсем не нравится, куда дело идёт. Все всё больше убеждаются, что убийца - Хельер. И даже больше, чем за Хельера и Розу я переживаю за Аббона. Что будет, если слух дойдёт до него? А надежды, что не дойдёт, всё меньше. И чё все такие глазастые?! Особенно бальи! Вот бы никто ничего не заметил, и все бы думали на волков (тем более, что это так и есть, почти), как хорошо бы было!
Увы, все и дальше говорит против Хельера. :'(
Вот и знак свыше, что был им дан и указал на истинного виновника, умудрились понять не так. Впрочем, Вы давно опасались такого.
Да, Аббону тоже будет тяжко, если еще и его друга обвинят в смерти сына. :'(
Ну что ж, не зря Этьен со своими подручными получают зарплату от королевской казны. Умеют работать, при тех способах расследования, что у них есть.
Глава 3. Знак свыше (окончание)
Зять старого лесоруба встал позади жены, что продолжала поддерживать отца, и, в свою очередь, положил руки ей на плечи в знак поддержки. А его старший сын - рядом с отцом, позади деда и старосты. Юноша молча наблюдал за Хельером, его женой, Розой и жрецом. Он чувствовал, что между Розой и ее мачехой напряженные отношения, и готов был, если потребуется, сопроводить девушку сюда, к скорбящей семье, со всем уважением.
А Аббону как будто не хватало именно дружеских увещеваний Клода, чтобы по-настоящему придти в себя и впервые за весь день подумать о чем-то, кроме своего сокрушительно-тяжкого горя. Теперь он, глубоко вздохнув, с благодарностью поглядел на друга, а затем обвел комнату взором потухших, воспаленных глаз, словно только сейчас заметил, сколько людей пришли проводить в последний путь его несчастного сына и выразить ему самому глубокие соболезнования.
Вновь переведя взгляд на сына, он надтреснутым голосом обратился к нему:
- Мальчик мой! Подними же свои веки, что налились свинцом, оглянись вокруг, погляди, сколько людей собрались, чтобы оказать тебе честь!
Затем, снова оглядевшись, он с благодарностью кивнул Клоду.
- Благодарю тебя, ты настоящий друг! Только ты смог до меня дозваться!
Скрывая беспокойство, Клод кивнул, пожимая ему руку:
- Не за что! Для того и нужны друзья, чтобы помогать друг другу в трудный час.
Снова оглядевшись, Аббон лишь теперь заметил, что отчего-то рядом с ним нет тех, кого он вправе был ожидать здесь...
- Но где же Хельер, ведь и он всю жизнь дружил со мной! И милая Роза, что, увы, так и не стала женой моего Фульрада, но все равно останется для меня дочерью! Где они?
На мгновение под этим вопросом Клод почувствовал себя в замешательстве. Незаметно переглянулся со жрецом, спрашивая его: как быть?
Жрец, кивнув старосте, обратился к Хельеру и проговорил:
- Я понимаю твою боль, что заставляет тебя медлить с прощанием, - о, как двусмысленно звучали его слова: он, служитель богов, сам заманивал односельчанина ради испытания его виновности! - Но все же, пора подойти и проститься с несчастным юношей. Кроме того, и его отец, что был всю жизнь твоим другом, ждет от тебя поддержки в тяжкую минуту!
Слыша беседу мужчин, мачеха Розы взяла девушку за руку, намереваясь увести ее с собой и посадить возле гроба. Про себя она уже решила вечером, когда вернутся домой, строго наказать Розу, чтобы та завтра, на похоронах, вела себя, как подобает безутешной невесте покойного.
- Пошли, простишься со своим нареченным! - потребовала мачеха.
Теперь внимание окружающих было обращено не только на покойника и его скорбящих родных, но и на семью лесника.
Ведаст, внук Аббона, бросился на помощь Розе. Они хорошо знали друг друга, ибо в то время, когда Фульрад был на войне, Ведаст, тогда еще подросток, был у овдовевшего деда, помогая ему вести домашнее хозяйство. И Роза, часто ссорившаяся с мачехой, убегала к Аббону, помогала, чем могла, предполагаемому будущему свекру и дружила с его внуком. Вот и теперь Ведаст был рад оказать Розе любезность.
- С твоего позволения, госпожа, я провожу Розу к нашей семье, как подобает родным, когда она соберется с силами, - обратился он к жене лесника.
- В таком случае, прошу прощения, - ответила та, окинув падчерицу уничтожающим взглядом. Затем вернулась и села на свое место, рядом с Гизелой.
Роза с благодарностью кивнула Ведасту, но не двинулась с места. И юноша вернулся к себе один, вновь став позади старосты и деда. Аббон, теперь отвлекшись от лежащего в гробу сына, непонимающе наблюдал за Хельером и Розой, что вели себя очень странно. Ведь от них он вправе был ожидать, что они придут первыми, чтобы выразить ему поддержку, как всю жизнь бывало, когда он нуждался в помощи. Так же и он множество раз помогал в трудный час и Клоду, и Хельеру. Так что же изменилось?!
Пока Аббон недоумевал, для Клода, также пристально наблюдавшего за другом и его дочерью, уже все было ясно. Хоть такое открытые омрачило его лицо и было очень тяжким для него.
Со своего места видел описанную выше пантомиму и бальи Этьен. И он также, наблюдая за Хельером и Розой, убедился, что те знают об обстоятельствах гибели Фульрада.
Сделав несколько шагов к гробу, дочь лесника побледнела еще больше. Капет, стоявший поблизости от нее, плавно, крадущейся походкой, приблизился к ней.
Роза действительно сильно побледнела, сделав несколько шагов к гробу. Ее терзала жестокая печаль. Все же она некогда любила Фульрада, и сейчас вспоминала, каким он был до войны. В то же время, его безжизненное лицо вызывало у нее страх. Она вновь, как наяву, увидела перед собой растерзанное тело на залитой кровью траве. И пошатнулась, едва не теряя сознание...
Увидев состояние дочери, Хельер в тот же миг оказался рядом, успев лишь согласно кивнуть жрецу. Пришлось ему подойти к Аббону и к гробу Фульрада, постаравшись побороть страх. Он подошел вовремя, чтобы подхватить под руку свою дочь, которая чуть не упала, раздираемая противоречивыми чувствами. С другой стороны к ней уже кинулся Ведаст, но Капет оказался быстрее него и первым поддержал девушку. Теперь они с Хельером с двух сторон держали под руку бледную, как полотно, Розу. Теперь все взоры были устремлены на них.
Ее медленно подвели к гробу Фульрада. Самые разные чувства продолжали терзать ее душу. Она чувствовала боль из-за гибели Фульрада и сочувствие его несчастному отцу. И страшилась вновь увидеть его мертвый лик. И в то же время чувствовала благодарность за поддержку своему отцу и Капету. Его присутствие согревало девушку и придавало ей сил.
Капет чувствовал, что Роза немного успокаивается. Но не подал виду, что помогает ей, просто вел ее под руку. Хельер же, поддерживая дочь, не смотрел на нее. Он не отрывал взор от гроба Фульрада, от сидевших рядом Аббона и Клода. Сможет ли он когда-нибудь сесть с ними рядом, как всю жизнь, разделить с ними сейчас горе? Он не был виноват. И все же чувствовал себя виноватым за неизбывное горе, что принес семье друга.
***
И вот, Роза стояла рядом с женихом, спящим ныне в гробу непробудным сном. Хельер, что стоял рядом с ней ближе к изголовью, не в силах был глядеть на вновь застывшего Аббона и напряженного Клода. Легче было смотреть сейчас на восковой лик Фульрада, которого он знал с его рождения.
Капет, так и не снявший плащ с капюшоном, видел, что тоже оказался в центре внимания. Однако он полагался на волчье чутье, что всегда подскажет опасность. Пока ему ничего не угрожало, и он вел себя как обычный человек, поддерживал девушку под руку, как сделал бы любой на его месте.
Между тем, бальи и его подручные, староста и жрец, не отводили глаз: что произойдет, когда Хельер вместе с дочерью подойдет к телу Фульрада? Пошлют ли боги знак его вины?..
А Роза, склонив голову, укрытую черным покрывалом, сдавленным голосом обратилась к своему жениху:
- Прощай, Фульрад! Всю нашу жизнь, едва ты начал подрастать, а я была еще совсем девочкой, меня предназначали тебе в невесты. Я выросла, не ожидая для себя никакого другого жениха, кроме тебя. Но вот, не судьба нам была сыграть свадьбу. Но я всегда буду помнить о тебе. Стану заботиться о твоем отце, как дочь или невестка. А ты прощай, Фульрад! Пусть будет легок твой путь в селения добрых людей! И прости меня, не держи зла, прошу тебя!
Она смолкла, не зная, что возможно сказать еще. В тишине слышалось лишь ее свистящее дыхание. Наконец, она кивнула отцу и Капету, и те отвели ее на скамью возле гроба, где как раз освободилось место. Это Клод поднялся со скамьи, с облегчением выдохнув: ничего не произошло, труп убитого не кровоточил в присутствие Хельера, и, значит, боги указывали на невиновность его односельчанина и друга! Он обменялся со жрецом радостными взорами. Им обоим так хотелось верить в невиновность Хельера!
Теперь Роза могла спокойно сесть на скамью среди близких Фульрада. Но для этого следовало пройти дальше, к изголовью гроба. И, когда отец и Капет усаживали ее, по-прежнему держа под руки, получилось, что отец стоял дальше нее от головы покойного. Тогда как ее таинственный лесной знакомый в плаще с капюшоном - у самого изголовья...
И в этот миг знак свыше, о котором мысленно просил деревенский жрец, все же был подан. Из глаз Фульрада, на которые пришлось на целые сутки возложить медные бруски, чтобы они закрылись, потекла кровь. Сперва отдельные капли, затем целые струйки катились по ледяному лицу. Но в первый миг собравшиеся не заметили этого.
Даже Аббон, увидев Розу, не сразу поглядел на сына. Он по-отечески обнял присевшую рядом девушку. Теперь, по крайней мере, все шло, как подобало, все близкие люди были рядом с ним.
- Роза! Доченька моя! Как жаль, что не судьба мне увидеть, как вы с Фульрадом будете жить в этом доме! - он всхлипнул.
- Батюшка Аббон! - растроганно проговорила Роза. - От судьбы не уйдешь... Но я клянусь Мировым Древом: отец Фульрада и для меня на всю жизнь останется отцом!
Чувствуя, что его присутствие здесь неуместно, Капет отошел в сторону и постарался стать незаметным. При этом, по иронии судьбы, он оказался почти рядом со своим кузеном, бальи Этьеном. Впрочем, ему почудилось нечто отдаленно знакомое в представителе закона, но он не стал прислушиваться к зову крови, ибо не счел это важным. Вот его знак бальи - это имело значение, и он решил про себя не терять его из виду. Ну а Этьен заметил высокого мужчину, что недавно сопровождал дочь лесника. Тем более что тот, единственный из всех присутствующих, не снял плащ с капюшоном. Но не придал значения этому незнакомцу, потому что наблюдал лишь за лесником и его дочерью, пытаясь выявить признаки их причастности к убийству.
Но вот Бегга взглянула на покойного брата. И увидела кровавые слезы, текущие по его лицу из-под закрытых век. Подавила испуганный крик, зажав рот руками.
- Батюшка, гляди!.. Все глядите!..
Первой взглянула мачеха Розы. И громко запричитала, уже не сдерживаясь.
- Великие Асы, что это?! Кто видел, чтобы покойник плакал кровью? Уж не нечисть ли какая?!
Пронзительно зарыдали и другие женщины, испуганные небывалым зрелищем. Все были бледны и шумели, не слышали друг друга, лишь скорбными взглядами окидывали покойника, из глаз которого стекали струйки крови.
Роза вскрикнула, не понимая, что происходит. Хельер побледнел еще больше, хотя это казалось невозможным.
А деревенский жрец, староста и бальи многозначительно переглянулись. Для них кровь из глаз убитого Фульрада неопровержимо свидетельствовала о вине лесника, и никого другого. Ведь кровь потекла, когда к мертвецу подошел Хельер. О том, что в деле может быть замешан кто-то еще, не подозревали даже ищейки бальи. Не было никаких знаков присутствия посторонних людей на месте преступления.
Небеса послали людям знамение. Но люди поняли его неправильно. Такое, увы, бывает на свете.
Родные покойного испуганно чертили перед собой солнечные круги и защитные руны, надеясь на милость богов.
Аббон же, содрогнувшись, склонился над сыном. Казалось, он даже обрадовался его кровавым слезам. Для него это был знак, что его мальчик, к которому он так упорно взывал в своем горе, все-таки услышал его, и оттуда, где он был, посылал последний привет родным, и оплакивал свою жизнь, с которой столь рано пришлось проститься. Гладя сына по волосам, отец вновь обратился к нему, как к живому.
- Благодарю тебя, сынок, что дал знать о себе, где бы ты ни был! Ты знаешь: я всегда буду любить тебя! Подожди: пройдет, должно быть, не так уж много времени, и мы встретимся вновь. Ты, твоя мать и я. Потерпи, Фульрад!
Старик не подозревал, какие чувства вызвало это знамение Для него в гибели сына были виноваты лишь волки. И он, взяв платок у Итты, вытирал им кровавые слезы мертвого сына, благоговейно осушал их. Можно было не сомневаться, что после этот окровавленный платок станет для Аббона реликвией и будет храниться в ларце на домашнем алтаре, рядом с обручальным браслетом покойной супруги и прядями волос всех троих детей.
- Мальчик, мой мальчик... - бормотал отец, вновь забываясь и говоря с Фульрадом, как с живым. - Что довелось тебе почувствовать, когда клыки кровожадного зверя вцепились в тебя!..
Капет же, отойдя поодаль, внимательно следил за всеми. Он ощущал волчьим чутьем намерения бальи, а также еще нескольких людей, похожие на пронзительные стрелы. Но тут же понял, что их подозрения падают не на него, и спокойно остался стоять, зная, что опасности нет.
***
До позднего вечера длился в доме лесоруба обряд прощания с Фульрадом. Каждый из односельчан подходил, чтобы сказать умершему несколько слов, пожелать покоя в царстве Хель или передать с ним пожелания кому-то из близких, кто отправился туда раньше. Однако больше всего людей поразили кровавые слезы покойника. Это, конечно, было истинным знамением свыше, ведь вся кровь, какая еще оставалась в растерзанном теле Фульрада, уже давно свернулась в его жилах. Но для богов не было невозможного, если они хотели дать знать людям о чем-то важном. Но о чем?.. Большинство людей возвращались в свои дома, растроганные и печальные, и даже немного испуганные явившимся знамением. Те, в ком страх был сильнее, возвращались к себе молча, остальные на все лады беседовали о таинственном знамении.
Роза и Хельер с женой, потрясенные сильнее всех, ушли, как только позволили им приличия. Лесник вел жену под руку, а вместе с Розой шел Капет, поддерживая ее под руку, словно так и должно быть, - чужая молва его не волновала. С другой стороны девушку вел под руку Ведаст.
К ночи дом лесоруба почти опустел. Остался жрец, что внимательно осмотрел больше уже не кровоточащее тело и поправил сбившийся саван на шее. Обернувшись к Аббону, он постарался утешить его, насколько было возможно:
- Ты должен выдержать это испытание, Аббон! Одно лишь время может теперь излечить твою боль - и любовь близких людей. Погляди, не только родные, но и почти все односельчане собрались проводить Фульрада в последний путь и поддержать тебя. Горе - как тяжкий камень на плечах: одному его не удержать. Но если с разных сторон подойдут люди и возьмут на себя часть его веса, хоть ладонью или краешком плеча поддержат, - разве не станет камень легче? Сегодняшний день ты выдержал. Постарайся пережить и завтрашний день, когда Фульрада предадут земле. После жизнь постепенно возьмет свое...
Аббон едва слышал увещевания жреца, и все льнул к сыну, страшась его покинуть. Однако зятья, Забан и Клеф, взяли старика под руки и увели отдыхать. Он же не выпускал из рук платок, которым отирал кровавые слезы своего погибшего сына.
Для Аббона жуткое знамение было последним приветом ушедшего в Хель сына. Он не сомневался, что Фульрад сожалеет о том, как прожил жизнь и прощается с ним.
Для Хельера и Розы, пораженных и даже испуганных кровавыми слезами мертвеца, это знамение было упреком, что Фульрад бросал им. Они не были виноваты в его гибели, и все-таки чувствовали свою вину. Видел знак обвинения и Капет, но его это не трогало так, как обычных людей.
А для деревенского жреца, старосты Клода и бальи Этьена знамение богов означало, что Хельер виновен в убийстве Фульрада. В их глазах, знамение богов неопровержимо доказывало вину лесника. Двоих из них глубоко огорчил полученный знак свыше. Но они готовились, скрепя сердце, действовать, как велит закон.
-
Эх! Не то это боги такие мастера знаменья посылать, не то люди такие мастера читать :( Даже жрец, и тот не так понял. Но хорошо, что, хотя бы, Аббон ничего не заподозрил пока.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Эх! Не то это боги такие мастера знаменья посылать, не то люди такие мастера читать :( Даже жрец, и тот не так понял. Но хорошо, что, хотя бы, Аббон ничего не заподозрил пока.
Боги послали людям знамение, как те просили. А уж как они истолкуют полученное знамение - их проблемы.
Жрецы, к сожалению, тоже не все вдохновлены свыше. Где ж их взять-то, вдохновленных, тем более - для маленьких сельских общин?
Насчет Аббона - его постараются увезти из этой деревни навсегда, так что он и не узнает. Так и будет думать, что сына растерзали волки. Для него так лучше.
Глава 4. Правые и виноватые (начало)
На следующий день, седьмого числа хеуимоната месяца, должны были состояться похороны Фульрада.
И снова Роза, бледная и молчаливая, помогала мачехе облачиться в траурное платье, расправляла на нем складки, дабы никто не упрекнул почтенную супругу лесника в неряшестве. При этом мачеха, не умолкая, сурово выговаривала девушке, но Роза едва слушала ее. Она чувствовала себя совершенно разбитой, потому что очень плохо спала этой ночью. Часто просыпалась, ибо ей снился Фульрад. Он глядел на нее своими остекленевшими глазами, и из них текла кровь, как вчера. Он что-то говорил ей - не то предупреждал об опасности, не то просил позаботиться об отце. Однако девушка не смогла запомнить ни слова из сказанного им.
Склонившись к ногам мачехи и поправляя складки на ее траурном платье, Роза глубоко погрузилась в свои мысли. Она думала о несчастном дяде Аббоне, которому глубоко сочувствовала. Сегодня в его доме опять соберутся близкие его семье люди, для поминок, которые станут, она знала, еще одним тяжким испытанием. Ведь ей придется не только присутствовать, но и участвовать в подготовке поминальной трапезы для гостей. Девушке оставалось лишь надеяться, что хоть распоряжаться на поминках станут дочери Аббона, а не ее мачеха...
А та, не замечая угнетенного состояния девушки, продолжала сурово выговаривать ей:
- Ты обязана достойно держаться на похоронах своего нареченного! Хватит того, что вся деревня теперь обсуждает твое вчерашнее поведение. Ведь ты соизволила подойти к гробу своего жениха лишь к концу обряда прощания! Хоть сегодня изволь держаться, как подобает убитой горем невесте, что со смертью жениха утратила смысл жизни!
Она, по-видимому, не учитывала того, что Роза чуть не лишилась чувств у гроба, и что ее поддерживали под руки, чтобы она устояла на ногах. Это, по мнению ее мачехи, было лишь наименьшим из того, что обязана была совершить безутешная невеста, чтобы ее скорбь об умершем не вызывала ни у кого сомнений.
Продолжая поправлять ей складки на платье, Роза не проронила ни слова. Но ее мачеху еще больше злила такая покорность девушки. Она привыкла, что падчерица всегда была бойка и остра на язык. Сколько раз она, бросив ей едкий ответ, потом убегала на весь день в лес или к Аббону! А вот теперь прислуживала мачехе, не произнеся ни слова. Можно подумать, что она оглохла. Или, - как думала мачеха, - девчонка решила теперь пренебрегать ее родительскими наставлениями и держаться так, словно ее, жены Хельера, вовсе не существовало на свете! И это оказалось гораздо труднее вытерпеть, чем прямое непослушание падчерицы.
Что на самом деле творилось в душе и на уме у Розы, ее мачеха даже не желала знать.
***
Тем временем отец Розы, лесник Хельер, стоял на крыльце своего дома и осматривался по сторонам. Утро еще только занималось, но он, глядя на синее, без облаков, небо, сразу понял, что день предстоит солнечный и жаркий.
И тут же подумал о предстоящих похоронах Фульрада. Как-то перенесет новое испытание Роза, которая вчера чуть не лишилась чувств у гроба? И как выдержит его друг Аббон, когда единственного сына очень скоро засыплют землей?
Затем мысли Хельера, сделав круг, неизбежно вернулись, точно лошадь у коновязи, к вопросу, как быть ему самому. Ему следовало собраться с силами, не столько для самих похорон, сколько для последующих поминок. Скоро он обязан будет на правах ближайшего друга вместе с Клодом сидеть за столом возле сраженного горем Аббона и пытаться найти для него слова утешения, и стараться помянуть добрым словом погибшего юношу. Он чувствовал себя виновным в случившемся, хотя и не был виноват. Но как можно искупить свою вину? Никто не мог со спокойным сердцем глядеть вчера, как Аббон обращался к покойному сыну, будто тот был жив и просто спал. И самое черствое сердце перевернуло бы это зрелище, вызывавшее слезы и у сильных мужчин.
Хельер закрыл глаза, мысленно все еще видя, как Аббон оплакивал своего сына.
- Прости меня, друг, - вырвалось из его души то, что никто не должен был слышать. - Никому на свете я не пожелал бы того, что выпало мне самому, - пережить своих детей!
Услышав скрип калитки, лесник открыл глаза. Во двор входил бальи Этьен. Он холодно кивнул Хельеру, как подобало при его должности. Ведь не следовало королевскому служащему, совершающему правосудие, за что он получал жалование из казны, держаться как с равными себе с селянами-землепашцами, живущими трудами своих рук!
- Здравствуй, почтенный лесник! - произнес он, подходя ближе.
Хельер направился ему навстречу. Его пес, который так и заливался лаем, натягивая цепь, смолк и забрался в свою конуру. Подойдя к неожиданному гостю, лесник учтиво поклонился.
- Здравствуй, господин бальи! Чему обязан твоим посещением? - спросил он, не подозревая, какие тучи уже сгущаются над его головой.
Незаметно разглядывая двор лесника, Этьен проговорил:
- Я пришел к тебе по поводу волка, что растерзал несчастного юношу на самой опушке леса. На такое отчаянное злодейство решается лишь бешеный или искалеченный зверь, который не может охотиться в лесу, и потому утрачивает природную осторожность. Не правда ли, следует поскорее изловить и убить этого волка, пока он еще что-нибудь не натворил?
Не подозревая подвоха, Хельер ответил, думая, впрочем, про себя, что вряд ли удастся разыскать того волка, что растерзал Фульрада, а затем, как утверждала Роза, исчез, будто призрак:
- Так, господин бальи; избавиться от опасного зверя - доброе дело! Но позволь заметить, что все волки в лесах Кенабумского графства принадлежат по закону его властелину. Без разрешения графа Кенабумского мы не вправе охотиться на них, ставить капканы и ловушки, разорять логова и как-то иначе истреблять волков. А между тем, майордом Арвернии сейчас не в состоянии выслушать твою просьбу.
К этому времени уже все знали, что граф Кенабумский умирает от ран, нанесенных ему царственным племянником. Так что бальи кивнул скорбно и почтительно. Однако не отказывался от своих замыслов:
- Когда речь идет о явно больном или одержимом злыми духами звере, опасном для всех, можно не сомневаться, что разрешение убить его было бы дано. В таком простом случае любой барон или сеньор, служащий графу Кенабумскому, вправе подписать приказ об охоте от имени графа. Ближайший к этой деревне владетель - барон Готье Железнорукий. Ты можешь после похорон и поминок вместе со мной поехать к нему в замок, и он подпишет разрешение убить волка-людоеда.
Во время разговора Этьен внимательно следил за реакцией лесника. Однако Хельер и не подумал возразить.
- Если так, господин бальи, то я готов сопровождать тебя в замок барона!
По правде говоря, лесник был даже рад возможности под благовидным предлогом на время покинуть родную деревню. Ведь иначе после похорон ему пришлось бы, исполняя дружеский и почти родственный долг, проводить время рядом с Аббоном, утешать его и поддерживать. А он боялся, что не сможет сожалеть лишь о Фульраде, и невольно выдаст, что произошедшая трагедия слишком сильно затрагивала его самого и его дочь.
Чего бы не отдал Хельер теперь, чтобы иметь возможность с чистой совестью соболезновать Аббону, глядя ему в глаза, как это делал Клод! Увы, ему приходилось притворяться, а силы его были не безграничны.
Поэтому для лесника показалась настоящим спасением возможность поехать за разрешением об охоте на волка к старому барону. Ибо тот всю жизнь благоволил Хельеру, своему верному слуге, и, как втайне знали почти все, внебрачному сыну своей юности. В свое время барон Готье Железнорукий помог еще юному тогда Хельеру жениться на любимой девушке, которая стала матерью его старших сыновей и Розы. Он дал ему монет на обзаведение домашним хозяйством, чтобы родители его невесты, искавшие ей мужа побогаче, согласились на брак. И впоследствии старый барон посылал подарки Хельеру и его детям, всегда не притворно радовался при виде них, и соболезновал трагедиям в его семье. Так что лесник был рад возможности повидать своего высокочтимого покровителя. Кроме того, он надеялся, что дорога и новые встречи позволят ему развеять мрачные мысли...
Хельер и не подозревал, что бальи задумал взять его под стражу и обвинить в убийстве подальше от родной деревни!
***
Этим утром, едва рассвело, в доме Аббона начали готовиться к похоронам. Над входом в дом и вокруг гроба положили свежие ветки кипариса. Зажгли в плошках ароматическую смолу, чтобы заглушить неизбежный запах тления, хоть и приостановленного бальзамами жреца. Возле тела Фульрада, которого совсем скоро накроют саваном и, заколотив крышкой гроба, опустят в могилу, вновь сидел на скамье Аббон. Накануне его с трудом удалось увести отдохнуть, однако спозаранку он уже был на своем месте, с тоскливой нежностью вглядываясь в безжизненный лик сына. И кто мог его за это упрекать, когда рядом с гробом уже лежала крышка? Скоро Фульрада накроют ею, вобьют в дерево гвозди, и облик несчастного юноши навек скроется от живых...
Казалось поразительным, как Аббон выдерживал эти многочасовые бдения у гроба, почти без сна и без еды. Но при дневном свете, хоть и слабо пробивающемся сквозь щели в оконных ставнях, было видно, насколько старый лесоруб худ и изможден, как провалились его глаза, и насколько он одряхлел за считанные дни. Его седая голова клонилась к гробу сына. На коленях у него лежал платок, обагренный кровью Фульрада, излившейся при таинственном знамении.
Рядом со стариком сидела Итта, обнимая его одной рукой. Она была чувствительнее своей сестры, и лучше умела успокаивать отца, а, кроме того, из-за беременности не могла участвовать в хозяйственных хлопотах. Время от времени она говорила Аббону что-нибудь ласковое, чему он хоть как-то мог внимать.
Ее сестра Бегга, между тем, начала готовить в сенях поминальное угощение. Поставив в печь вариться кашу из пшена с медом и сушеным виноградом, она замешивала тесто для пирогов. Скоро должны были придти женщины, чтобы помочь ей. Забан, Ведаст и Клеф работали во дворе. Проверяли, в порядке ли кони, что повезут гроб Фульрада (им, по обычаю, привязали на лоб траурные вороньи перья). Затем мужчины поправили немного покосившиеся ворота, чтобы не задерживали потом погребальное шествие. За работой время проходило быстрее.
Но первым в дом Аббона этим утром явился староста Клод. Он нарочно опередил даже деревенских женщин, потому что не хотел, чтобы кто-то из них узнал, о чем пойдет речь. Ибо он явился отнюдь не просто так. Ему известно было, с какой целью бальи явился сегодня к Хельеру. И староста желал спасти Аббона от еще одного страшного удара, по крайней мере, немедленного. Он хотел, чтобы дочери забрали Аббона к себе, и надеялся, что тот никогда не узнает о вине их третьего друга.
Войдя во двор, Клод поздоровался с работавшими там мужчинами и сделал им знак идти за ним. Те насторожились, понимая, что речь пойдет о важных вещах.
- Где Аббон? - спросил он, впрочем, зная ответ.
- Там, возле Фульрада, - вздохнул Клеф. - Итта не отходит от него. А Бегга уже готовит поминальную трапезу.
Тут и старшая дочь лесоруба, услышав голоса, выглянула из сеней, отряхивая руки от муки. Одновременно, с ловкостью, свойственной лишь деревенским хозяйкам, вынула ухватом из печи горшок с горячим травяным настоем, проворно налила его в чашку.
- Ведаст, отнесешь дедушке укрепляющий настой, - приказала она, думая, что идут только родственники. - Не то, я уж и не знаю, как он выдержит сегодняшний день: похороны и поминки, когда все станут вспоминать Фульрада, будто вся жизнь развернется заново...
- Как раз об этом я и собирался с вами поговорить, - кивнул Клод, переступая порог вперед Забана и Клефа с Ведастом.
- Ой, дядя Клод! - всплеснула руками Бегга, знавшая нынешнего деревенского старосту всю жизнь и благодарная ему за то, что он помогал ее отцу в эти тяжкие дни. - Ты к батюшке?
- Может, и к нему, а пожалуй, что сперва к вам, - переступив порог, Клод вытер подошвы башмаков и серьезно оглядел лица родных Аббона. - Спрашивали ли вы его, что он думает делать после похорон сына?
- Кажется, он пока еще не сознает даже, что останется совсем один, - Забан тяжело вздохнул. - Мы уже обсуждали, если старик не захочет уехать к нам, отпустить Ведаста жить тут, с ним. Но это все равно означает разрываться надвое: разве Бегга с Иттой смогут спокойно оставить отца?
- Мы с сестрой постараемся убедить батюшку переехать в нашу деревню, - вмешалась Бегга. - Он тогда сможет жить у любой из нас, или по очереди у каждой, как пожелает.
- И Итта просит, чтобы батюшка был у нас, когда она родит ребенка, - вставил Клеф. - Она верит, что наши дети помогут ему смириться с утратой.
Староста кивнул, радуясь, что дочери и зятья Аббона готовы помочь в его замысле.
- Необходимо, чтобы Аббон уехал к вам сразу после похорон и поминок! - назидательно проговорил он. - Ему нельзя и на один день оставаться в этом опустевшем доме, даже с кем-то из родных! Он зачахнет здесь, печальные воспоминания сведут его в могилу. Вы должны его увезти!
Родственники Аббона настроились всерьез, готовые последовать дружескому совету Клода.
-
:( Всё плохо.
Но хорошо, хоть, Аббон уезжает, и если узнает, то нескоро, а то сейчас его эта новость добьёт.
Что же будет с Хельером? Есть у меня подозрение, что, если его посадят или, тем более, казнят за убийство, то мачеха попросту выгонит Розу из дома и начнёт подыскивать себе нового мужа.
-
Вот это поворот! Чем же всё закончится для Розы и её отца? Капет-то вывернется либо сбежит, ему не привыкать. А вот девушка... Даже если к ней докапываться не станут, без отца мачеха так или иначе из дома её выживет, тут и гадать нечего. А то и притянут как соучастницу убийства. И чего не удовлетворились версией "волки растерзали"? Мало ли с кем Фульрад мог незадолго до смерти подраться.
-
Вот, кстати, да! Следы от волков же остались. Не Хельер же его погрыз.
-
Благодарю сегодня вдесятеро, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Отрадно получать такие отзывы!
:( Всё плохо.
Но хорошо, хоть, Аббон уезжает, и если узнает, то нескоро, а то сейчас его эта новость добьёт.
Что же будет с Хельером? Есть у меня подозрение, что, если его посадят или, тем более, казнят за убийство, то мачеха попросту выгонит Розу из дома и начнёт подыскивать себе нового мужа.
Аббона, к счастью, Клод и родственники поберегут от сокрушительных новостей, уговорят уехать. Смотрите дальше, как это произойдет.
А вот насчет Хельера - дело темное. :'( Как и насчет Розы. С мачехой они и впрямь вряд ли уживутся. Да и мало ли что еще изменится в ее жизни?..
Вот это поворот! Чем же всё закончится для Розы и её отца? Капет-то вывернется либо сбежит, ему не привыкать. А вот девушка... Даже если к ней докапываться не станут, без отца мачеха так или иначе из дома её выживет, тут и гадать нечего. А то и притянут как соучастницу убийства. И чего не удовлетворились версией "волки растерзали"? Мало ли с кем Фульрад мог незадолго до смерти подраться.
Поглядим!
Может быть, Розе поможет ее дед-барон. Если он и не сможет выручить внебрачного сына от несправедливого обвинения, так хоть о внучке позаботится. Впрочем, в ее судьбе еще будут повороты, не сказать, чтобы совсем неожиданные.
К сожалению, доказательств против Хельера оказалось многовато, чтобы на них закрыть глаза. Он и Роза ведь вправду там были!
А насчет драки - люди бальи побывали и в трактире, выяснили там, что в тот вечер Фульрад ни с кем не дрался. Значит, мог только после того, как покинул трактир, перед самой гибелью.
Вот, кстати, да! Следы от волков же остались. Не Хельер же его погрыз.
Решили, что волки его ели уже мертвого. При этом, если бы ему все-таки человек нанес рану, она могла быть уничтожена волчьими зубами.
Глава 4. Правые и виноватые (окончание)
Зятья старого лесоруба печально склонили головы. Они помнили на примерах своих родителей, как, если смерть уносит одного из супругов, дружно проживших вместе много лет, вслед за ним клонится к могиле и другой.
Всем близким было хорошо известно, что вместе со смертью жены, скончавшейся от оспы в Черный Год, ушла и половина сердца Аббона. Он обещал тогда ей дождаться ушедшего на войну сына, и последние годы жил ради него, делил с ним радость и скорбь. Теперь Фульрада не стало, и родным приходилось найти для старика новый смысл жизни.
Бегга с надеждой поглядела на деревенского старосту: может быть, он найдет способ помочь Аббону, с которым дружил всю жизнь?..
- Дядя Клод, помоги, пожалуйста, нам убедить отца переехать отсюда! - проговорила она просительно, повернув руки ладонями вверх. - Я надеюсь, он послушает тебя! Если кто и сможет до него достучаться, то лишь ты, как тебе удалось вчера!
Староста кивнул, видя, что сумел привлечь родных Аббона на свою сторону.
- Как раз ради этого я и пришел к вам спозаранку! - заверил он.
В этот момент Бегга передала своему сыну чашку с лекарственным отваром, от которой шел горячий пар.
- Отнеси дедушке и позаботься, что бы он выпил! - велела она. - И сообщи ему, что скоро к нему зайдет его друг, дядя Клод!
Ведаст исчез за дверью. А дочь и зятья Аббона тревожно переглянулись. Заметив их взоры, Клод поинтересовался:
- Как себя чувствует Аббон?
Клеф покачал головой:
- После гибели сына он сам не свой! За несколько дней постарел будто на двадцать лет.
А Бегга лишь тяжело вздохнула в ответ. Ее тревожило, что, если так пойдет и дальше, они с Иттой скоро лишатся и отца.
Забан добавил:
- Вчера, после обряда прощания, нам пришлось увести батюшку Аббона и напоить снотворным, поскольку он не мог заснуть, несмотря на сильную усталость. Ведаст ночевал вместе с дедушкой и сказал, что тот всю ночь звал во сне Фульрада.
Клод многозначительно переглянулся с дочерью и зятьями Аббона. Такое состояние старика внушало им всем опасение, но и дарило надежду. Им всем хотелось верить, что Аббон еще не утратил вовсе интерес к жизни. Тогда им еще удастся спасти его! Однако староста понимал, что, если Хельер будет осужден за убийство Фульрада, такого удара Аббону нипочем не выдержать.
Но об этом староста не стал говорить его родным, упирая лишь на тревогу о здоровье старика.
- Его нельзя оставлять одного в таком состоянии! Наш долг, родственный и дружеский - убедить его уехать как можно скорей! Единственное спасение для него - переехать к одной из вас, дочерей, хотя бы на время.
Бегга решительно кивнула и подняла голову, словно настроившись на серьезную борьбу.
- Я сделаю все, чтобы уговорить отца сегодня же уехать к нам! У меня предчувствие, что скоро мы с сестрой совсем осиротеем, если он останется здесь.
В этот миг вернулся Ведаст. Мать с тревогой обратилась к нему:
- Ну, как дедушка?
- Сидит возле гроба Фульрада, гладит его волосы и разговаривает с ним, как с живым, - вздохнул юноша. - Но, когда мы с тетушкой Иттой убедили его выпить укрепляющий отвар, он как будто немного пришел в себя. Когда я сказал, что дядя Клод пришел, дедушка захотел его повидать.
Бегга тревожно переглянулась с мужем и деверем.
- Так же и мой отец ушел вслед за матушкой в тот же Черный Год, - угрюмо проговорил Забан, тревожась за тестя, как и все родные.
- А у меня, напротив, матушка ушла следом за отцом, точно его уход и из нее выпил жизненную силу, - вздохнул Клеф. - Сейчас из старшего поколения в наших семьях остался один Аббон. Он - единственный, кого наши дети могут называть дедом. Следует поберечь его! Мы с Иттой больше всего желаем, чтобы наш будущий сын вырос на руках у дедушки.
Услышав эти слова, Клод удовлетворительно кивнул, убедившись, что родные его друга исполнены решимости увезти отца и тестя с собой.
- Я видел, как тяжело пережил Аббон смерть своей жены. Тогда ему помогло выдержать лишь ожидание сына с войны и присутствие Ведаста. А после он надеялся, что Фульрад скоро женится, и его семья порадует Аббона на старости лет. Да еще поддержка Розы с Хельером и моя помогали ему. И, конечно, внуки, которые не забывали его. Поэтому я очень надеюсь, что будущий ребенок Итты сможет отвлечь его от скорби.
- Пусть боги помогут нам убедить батюшку уехать сразу же после похорон и поминок! - воскликнула Бегга.
Взоры всех родных Аббона поднялись к небу, умоляя Асов откликнуться на их надежды. Они все истово желали, чтобы удалось уговорить старика переселиться к ним.
Клод кивнул в ответ, разделяя их надежды, и переступил порог комнаты. Ведаст, по молчаливому знаку матери, последовал за ним. Он был близок деду, и Бегга надеялась, что юноша поможет убедить его. Она тревожилась, что, если отец останется здесь, и они с сестрой скоро потеряют и его, ей придется всю жизнь винить себя, что приложила мало усилий. Поэтому теперь готова была на все, чтобы убедить его уехать.
Итак, Ведаст следом за деревенским старостой переступил порог комнаты. Бегга принялась вновь замешивать тесто для поминальных пирогов. Только работала теперь яростнее прежнего, словно вымещала подсознательную тревогу. А Забан и Клеф вышли во двор, чтобы закончить работу, пока не собрался народ на похороны несчастного Фульрада.
***
Между тем, в полумраке, рассеиваемом лишь огоньками в плошках с ароматической смолой, старый лесоруб сидел у гроба сына, гладя его русые волосы. Другой рукой он сжимал окровавленный платок. Аббон был очень бледен, однако его покрасневшие от бессоницы глаза по-прежнему оставались сухи.
Рядом с отцом сидела Итта, обнимая его за плечи и утешая, как могла. С виду казалось, что все остается таким же, как вчера, и все последние дни, с тех пор как нашли тело Фульрада. Но все же лечебные зелья помогли Аббону отчасти придти в себя. Во всяком случае, он теперь трезво оценивал обстоятельства и понимал, что сын ушел от него навсегда. Гладя его волосы, проговорил с невыносимой болью в душе:
- Моя вина, как есть, во всем, что случилось! Если бы я в тот вечер, обвинив сына в воровстве, проявил побольше терпения, ничего бы не произошло! Но я плюнул и ушел, а Фульрад загулял в трактире, а после отправился в лес, где на него напали волки... - на последнем слове голос старика задрожал и сорвался.
Итта, чувствуя, как внутри ее движется будущее дитя, подавила собственную тревогу, чтобы попытаться утешить отца.
- Батюшка, прошу тебя, собери силы и выдержи все! Я сама скорблю вместе с тобой о бедном брате, но ты должен позаботиться и о себе. Ты дорог нам всем: мне, Бегге, нашим детям и мужьям. Ведь Фульрад - не единственное твое дитя!
В этот момент дверь отворилась, и вошел Клод, в сопровождении Ведаста. Они подошли почти к самому гробу, когда Аббон услышал их шаги, и с трудом поднял взгляд, полный боли и сожалений, от безжизненного лица сына. Он взглянул на вошедших, что приблизились к нему.
Староста поклонился сперва гробу с покойником, а потом уже старому другу.
- Здравствуй, Аббон! Вот, я пришел к тебе посидеть, разделить с тобой печаль.
Из груди Аббона раздался глубокий вздох.
- Проходи, Клод, присядь рядом со мной! Побудь в последние минуты возле моего сына. Сколько раз когда-то ты вот так же утешал меня, когда скончалась моя добрая супруга! Кроме надежды, что сын вернется с войны, лишь ты да Хельер поддерживали меня, да милая Роза, что вместе со мной ожидала Фульрада, да еще вот внук, что жил тогда у меня.
Клод кивнул, постаравшись ничем не показать, как больно царапнуло его имя Хельера. Затем, пользуясь приглашением Аббона, он сел рядом с ним, по другую сторону от Итты. Ведаст встал позади, за спиной тетушки, в свою очередь поддерживая ее, ведь и ее силы были не безграничны.
- Входя сюда, я случайно услышал, как Итта советовала тебе полезное дело, - обратился Клод к Аббону. - Я вижу, ты достаточно пришел в себя, чтобы разговаривать с нами! Я так и думал, что даже это страшное несчастье не сломит твой дух, Аббон, и ты еще сможешь позаботиться о будущем!
- Страшное несчастье, в котором я сам виноват, - Аббон судорожно всхлипнул. - Если бы я не поругался с Фульрадом в тот день, он бы не напился и не ушел ночью в лес, и не погиб бы...
Клод закусил губу, невольно подумал о том, кого считал истинным виновником гибели Фульрада. И проговорил, положив руку на плечо Аббону:
- Кто прав, кто виноват, теперь разберут только боги! И твоей вины нет в случившемся. Таков был приговор норн. Волк напал на Фульрада, верша их волю. Если бы не это случилось бы что-то еще, - вспоминая Фульрада милым мальчиком в детстве и в юности, староста в глубине души соглашался, что тот, каким стал, сын лесоруба погиб как раз вовремя, чтобы не причинить отцу еще больше боли собственной своей виной. - Ты же не суди себя так жестоко. Прошлого уже не исправишь, надо теперь думать, как жить впредь. Ведь и твои жена и сын хотели бы, чтобы ты жил еще долго, среди родных, что будут любить тебя и заботиться...
- В последние годы я только и надеялся, что Фульрад женится, и я порадуюсь молодой хозяйке в своем доме, понянчаю внуков. А теперь мои надежды рухнули в бездну! - глухим, опустошенным голосом отозвался Аббон.
- Не все надежды, старый друг! - возразил Клод, переглядываясь с Иттой и Ведастом. - У тебя есть дочери и внуки, к которым скоро прибавится еще один! Они надеются на твое внимание и вправе ждать, что ты не забудешь о них.
Итта хотела что-то сказать, но в этот миг ребенок в ее чреве отчаянно забился, и женщине пришлось перевести дух. Видимо, на ее лице отразилось недомогание, потому что Ведаст тут же метнулся за водой.
Но Аббон обернулся к дочери, схватившейся за живот. И вдруг, к общему изумлению, коснулся ее округлившегося чрева поверх складок траурного платья своей грубой ладонью, привыкшей к рукояти топора.
- Да будет благословенно это дитя, и любимо, как был его дядя, мой несчастный сын Фульрад! Но пусть проживет более счастливую и долгую жизнь, и приносит своим родным лишь радость, - проговорил будущий дед.
На память ему сама собой пришла колыбельная песня, которую он некогда пел долгожданному родившемуся сыну. И вот, теперь старческий, надтреснутый голос Аббона постепенно набрал силу, и он запел для обоих - в последний раз для того, кто ныне покоился в гробу, и впервые для того, кто еще рос и развивался в материнской утробе, ожидая своего времени, чтобы придти в Срединный Мир:
- Вот в поле звонкий жаворонок поет, едва начнет светать. А ты, мой маленький, почивай спокойно, час пробуждаться еще не пришел!
Вот, вечером в лесной чаще, свистит, как флейта, черный дрозд. А ты, мой маленький, почивай спокойно, час пробуждаться еще не пришел!
Вот уже солнышко село, и защелкал в кустах соловей. Всю-то ночь он поет-заливается, от зари до зари! А ты, мой маленький, почивай спокойно, час пробуждаться еще не пришел!
Допев свою песню, старик неизбежно поглядел на спящего в гробу Фульрада. Но что-то заставило его перевести взгляд на дочь. И он увидел, как посветлело ее лицо. Беспокойное дитя в чреве утихло, и теперь ласково касалось матери, соглашаясь подождать, когда придет его час появиться на свет.
- О, батюшка! Он сразу послушался тебя, этот будущий внук! - воскликнула молодая женщина, с горячей надеждой во взоре обратившись к отцу. - И он, как и все наши семьи, Бегги и моя, ждут, когда ты войдешь под наш кров. Он верит, что, когда придет время ему родиться на свет, ты возьмешь его на руки. Он будет радоваться своему дедушке, как и другие внуки.
Аббон прерывисто вздохнул в ответ. Казалось, он ощутил неловкость перед погибшим сыном, будто хотел покинуть его, уезжая на новое место. Однако дочери и внуки, которых он любил, призывали к себе и к жизни.
Так, бывает, ветер вывернет дерево из земли с корнями, и повисает оно на каком-нибудь тонком корешке, что еще соединяет его с землей. Кажется, вот-вот оборвется и эта последняя связь с жизнью. Но, если корешок крепок, а земля под ним плодородна, то дерево может еще выправиться и пустить новые корни.
Впервые за дни после гибели сына воспаленные глаза Аббона увлажнились. Не смерть родного человека, а жизнь исторгла, в конце концов, слезы из его глаз.
- Я поеду с вами, Итта, - тихо проговорил он, поглядев в глаза дочери. - Сумею еще быть вам полезен, не стану даром есть хлеб у вас с Клефом! Хочу увидеть внука, что ты мне родишь!
У Итты заблестели глаза, и она кивнула, стараясь не показывать радость рядом с телом еще не погребенного брата. И все же она радовалась, что в отце проснулась воля к жизни!
- Скоро увидишь, батюшка! Чуть меньше трех месяцев осталось до родов. Деревенская ведунья пообещала, что родится сын.
Тут как раз вернулся Ведаст, неся чашу с водой. Он приостановился, сразу увидев нечто необычное в лицах деда и тетушки. А Аббон проговорил, показывая на него, как бы призывал в свидетели:
- Я непременно дождусь маленького Фульрада, и сумею воспитать его, как подобает, как воспитывал Ведаста! Пусть он приносит лишь радость нашей семье! - старик переглянулся со старшим внуком.
Тот радостно кивнул:
- Да, дедушка! И наша семья, и семья тети Итты ждем тебя и будем рады всегда!
Итта тоже подтвердила:
- Поедем с нами, батюшка, как можно скорее! И я, и Клеф будем рады, что наш сын вырастет на твоих руках, - она протянула обе ладони отцу, который ласково кивнул головой.
У Клода, что наблюдал за происходящим, отлегло от сердца. Теперь он был спокоен за Аббона, насколько это вообще возможно в сложившихся обстоятельствах. Пусть Аббон сразу после похорон и поминок уедет к своим дочерям, и под их присмотром проживет свой век, сколько отведут ему норны! Конечно, трагическая гибель сына никогда не изгладится из его сердца. Но со временем страшная кровоточащая рана зарубцуется, и невыносимая боль превратится в постоянную глухую печаль, с которой можно жить. Дети и внуки позаботятся об Аббоне, а он, в свою очередь, начнет жизнь снова, получив маленького Фульрада, взамен погибшего, внука вместо сына...
А еще, - и это особенно успокаивало Клода, - так Аббон не узнает об истинных обстоятельствах гибели сына. Пусть лучше винит во всем диких зверей, чем добавит к своим тяготам еще и разрушенную дружбу.
Так Клод решил за других, полагая, что знает в точности, кто прав и кто виноват. Истинного же виновника трагедии не подозревал никто.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
-
Ну, одной заботой меньше. Теперь хоть за Аббона можно немного успокоиться.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, одной заботой меньше. Теперь хоть за Аббона можно немного успокоиться.
К счастью, да! Теперь поглядим, как пройдут похороны и поминки.
Глава 5. Тризна (начало)
Теперь с Фульрадом прощались в отеческом доме лишь самые близкие люди, прежде чем отнести его тело на деревенское кладбище.
И снова Аббон сидел у гроба сына, и глаза его наконец-то блестели от слез. По обе стороны от отца сидели Итта и Бегга, заботливо обнимая его за плечи. Они слушали, как жрец пел гимн, что обещал вечный покой лежащему в гробу юноше:
- Не скучай о земной жизни, ступив на золотой мост, ведущий во владения Хель! Доверься своему пути, и он приведет тебя в селения добрых людей. Там вечно зеленеют поля, и нет ни бед, ни болезней, ни горьких сожалений! Там только радость, свет и покой! Там встретишь ты всех, кого здесь потерял!
Позади Аббона стоял его внук Ведаст, а за спиной женщин - их мужья, Забан и Клеф.
Кроме них, в комнате находились бальи Этьен, Хельер с женой и Роза, что были ближе всех семей покойного. Тут же находился Клод и его семья, ибо и сам староста был близким другом Аббону. И еще здесь присутствовали бродячие артисты, что пришли помогать жрецу при службе.
Сейчас Розу, что протяжно всхлипывала, поддерживали под руки Капет и Ренье Руфус.
Капет по-прежнему оставался закутан в плащ с капюшоном, стоя под руку с девушкой. Их видел бальи, стоявший в отдалении, однако не придал особого значения этой парочке. Здесь он присутствовал, чтобы следить за Хельером и Розой. Ибо, когда Этьен был во дворе у лесника, он заметил там отпечатки женских ботинок с таким же узором на подошве, как и найденные на месте преступления. Судя по размеру ноги и фасону, это была обувь именно Розы, а не ее мачехи. За ней следовало понаблюдать, но кто находился рядом с девушкой, бальи не волновало. Ведь ничто не указывало на причастность к гибели Фульрада кого-то еще!
Хельер и Роза держались отчужденно, не подходили к Аббону, чтобы поддержать, как полагалось дружеской семье. И Клоду такое поведение вновь доказывало, что его друг лесник виновен в убийстве Фульрада, и теперь стыдится.
Аббон же ничего не замечал. Для него важнее всего было проститься с сыном и на всю жизнь запомнить его лик. Не замечая, как по лицу его текут слезы, он вглядывался в застывшее лицо сына, чтобы никогда его не забыть.
Жрец стоял у изголовья мирно спящего в гробу Фульрада, напротив Аббона, сжимавшего руками края гроба. Он заканчивал петь величественный и печальный погребальный гимн:
- Ступай туда, где до тебя нашли пристанище тысячи достойных людей! Да будет к тебе милостива справедливая владычица Подземного Мира и укажет по заслугам путь в селения добрых людей!
Допев гимн, жрец обратился к родичам и близким покойного, что собрались вокруг:
- Родичи несчастного юноши, которого ныне оплакиваем мы! Проститесь с ним, прежде чем его с головой накроют саваном, а после - дубовой крышкой! Ибо увидитесь вы с ним теперь не скоро!
Мачеха Розы и тут постаралась быть первой. Подойдя с причитаниями к гробу, она зарыдала так, словно хоронила если уж не родного сына, то, по крайней мере, любимого зятя:
- Фульрад, мальчик мой! Не судьба нам была поженить вас с Розой! Мечтали сыграть свадьбу, а вместо этого - похороны!
Закончив голосить, она вышла на улицу. Там собрались прочие односельчане, чтобы проводить в последний путь сына лесоруба.
За ней подошла для прощание жена Клода. Она делала все не столь эффектно, но зато от души. Вместе с ней подошел их с Клодом внук Ульфар, дитя их погибшего на войне сына. Война за Окситанию, к несчастью, не пощадила и семью старосты. Дочери его жили с семьями в других краях, так что лишь Ульфар радовал своим присутствием деда с бабушкой. Внук старосты в эти дни подружился с участниками балагана, особенно - с Руфусом, который был немного старше него.
Сами же бродячие артисты быстро простились с умершим: ведь они почти не знали его, хоть и спасли от гибели в лесу.
Наконец, к гробу жениха в последний раз подошла Роза, по-прежнему под руки со своими провожатыми. Руфус взглянул на саван, что вот-вот должен был с головой укутать Фульрада, как совсем недавно укутал тело его сестры. Нынешние похороны напомнили ему недавние печальные события.
Капет же невозмутимо взглянул на безмятежный лик мертвого Фульрада. Перевел взгляд на его отца, чье лицо исказилось от жесточайшего страдания. Но его не трогало горе их семьи. Он и так долго сдерживался, когда пьяный Фульрад сам наскакивал на него, так что считал себя правым.
Роза, приблизившись к телу жениха, судорожно всхлипнула, пытаясь найти слова для прощания. Но слова не шли на ум, и лишь глубокий протяжный вздох выразил всю скорбь девушки о погибшем женихе. Затем, чувствуя, как в душном воздухе у нее кружится голова, Роза тихо попросила:
- Выведите меня отсюда, на воздух!
Капет и Ренье Руфус охотно вывели девушку на крыльцо.
В эту минуту за девушкой наблюдали несколько пар пристальных глаз, полных недобрых подозрений. Впрочем, бальи Этьен, староста Клод и деревенский жрец предполагали, что, если даже она присутствовала при убийстве своего жениха и знает обо всем, сама Роза не причастна к преступлению, хоть и могла бы быть свидетельницей. Жрец решил поговорить с ней после похорон и выведать, что она знает.
Клод, в свою очередь, проводил Розу взглядом с сочувствием. Если вина Хельера откроется, ей тоже не будет жизни в родной деревне. Мачеха выживет ее из родительского дома, в этом можно не сомневаться, зная ее. Односельчане тоже отвернутся от дочери убийцы, а может быть, и причины преступления. Староста подумал, что было бы хорошо подать знак барону Вексенскому, чтобы он взял в свой замок Розу, что приходилась ему внучкой, как всем ведомо...
Сам же Хельер подошел к гробу вслед за дочерью. Заставив себя взглянуть на покойника, произнес сдавленным тоном:
- Прощай, Фульрад! Не держи зла ни на кого!
С этими словами он быстро вышел, почти выбежал из дома на свежий воздух. Его мучило жестокое чувство стыда и вины, и он не смел поднять глаза на Аббона. Уход лесника, больше похожий на бегство и его непонятные прощальные слова, были неожиданными для Аббона, но не для Клода...
Этьен проследил взглядом за жрецом и по выражению его лица понял, что тот считает Розу невиновной. Так что и бальи стал следить только за Хельером, по-настоящему подозревая лишь его.
Подойдя к гробу Фульрада, он мысленно пожелал ему счастливого пути в царство Хель. И не стал задерживаться надолго, ибо он лишь выполнял свой долг, согласно обычаю.
Следом за ним подошел и Клод к телу сына своего близкого друга, чья гибель была на совести другого друга.
- Спи крепко! Пусть никто не нарушает твой покой! - проговорил он, и остановился рядом с деревенским жрецом. Он не покинул комнату.
Кроме жреца и старосты, возле гроба Фульрада остались теперь лишь родные.
Мужчины были мрачны. А Бегга и Итта, сами надрывно всхлипывая, крепко прижимались к отцу, чтобы он чувствовал, что не одинок.
По лицу Аббона вновь текли слезы, но он их не замечал. Однако Ведаст стоял позади деда и пристально следил за ним, готовясь оказать любую помощь, если потребуется.
Сквозь всхлипывания, женщины прощались с братом:
- Прощай, милый братец Фульрад! Передай привет нашей матушке! Но не тяни никого за собой, пожалуйста, не зови, прежде чем и для нас исполнится жребий норн!
- Прощай, Фульрад! Лучшей судьбы тебе! - проговорили Забан и Клеф.
Аббон в последний раз поправил уже безжизненные волосы сына, ставшие похожи на сухой мох. Он весь дрожал, в глазах у него стояли слезы, отчего гроб с телом сына расплывался у него в глазах. Даже чувствуя поддержку родных, старик едва нашел силы произнести, почти повторяя слова Клода:
- Сыночек мой, Фульрад, почивай спокойно! Да не нарушит никто в этом мире твой сладкий сон!
Затем он кивнул жрецу, подав знак, и тут же зажмурился, чтобы не видеть того, что произойдет дальше. И жрец накрыл саваном лицо Фульрада. А Клод, Забан, Клеф и Ведаст проворно застучали молотками, заколачивая крышку гроба. И навеки исчез из глаз живых облик несчастного юноши.
Женщины продолжали плакать, и их сдавленные причитания хоть немного заглушали стук. А сами они с двух сторон обнимали своего отца, который сидел неподвижно, не открывая глаз, дабы не видеть этого зрелища.
Перед мысленным взором отца все еще стояло лицо Фульрада - не то, что он видел перед собой последние дни: безжизненное, словно слепленное из воска или алебастра, со следами тления, которых не могли полностью скрыть даже притирания жреца. Нет, он видел живое лицо деревенского парня, веселого и душевного, каким он был, пока ужасы войны не отравили его сознание.
Таким Аббон навсегда запомнил своего сына...
***
Теперь все присутствующие вышли во двор дома Аббона, ожидая, когда из дома вынесут гроб. Дальше на улице их ждали односельчане, не столь близкие к семье покойного. И вот, гроб с телом Фульрада вынесли парни, те самые, что вместе с ним пили и играли, да безобразничали в деревне и ее окрестностях. Они все-таки явились, хоть и не из дружеской преданности. Такое наказание им придумал жрец, вместе с бальи и старостой, в надежде вразумить их. С утра жрец обошел их дома и строгим увещеванием призвал принять участие в похоронах их вожака. Их родители при этом от души надеялись, что урок повлияет на великовозрастных лоботрясов, ибо не желали себе судьбы Аббона.
Бледные и напряженные, бывшие дружки Фульрада с весьма кислыми лицами вынесли гроб во двор и возложили его на телегу, украшенную кипарисом. Там гроб уложили и закрепили те, кто дружил с Фульрадом до войны. Они были искренне расстроены.
Повозка медленно выкатилась за ворота - так, чтобы за ней могло следовать пешее шествие. Конями, украшенными траурными венчиками из вороньих перьев, правил Бернар из бродячего балагана.
Поднимая пыль, шествие потянулось через всю деревню, к деревенскому кладбищу. Вслед за подскакивающей на ухабах телегой шел Аббон, взор которого устилали слезы. Его поддерживали под руки Клод и Ведаст. За ними следовали дочери Аббона, об руку с мужьями: Забан поддерживал Беггу, Клеф, особенно бережно - беременную Итту. За ними шли более дальние родственники покойного, близкие друзья, плакальщицы и просто односельчане.
Хельер нарочито держался поодаль от семьи покойного, не смея попадаться им на глаза. Он шел об руку со своей женой, занявшей главное место среди плакальщиц. Она по пути вновь затянула своим сильным голосом погребальный плач, который подхватили остальные женщины. Но Хельер шел вместе с ней, мрачный как туча. Он напряженно размышлял, как сможет сесть на поминках рядом с Аббоном, по его вине потерявшим сына. И рядом с Клодом, который порой оборачивался и смотрел на него с недоумением. Ибо немного раньше, во дворе, когда обсуждалось, кто поведет Аббона, Хельер уступил свое место, как ближайшего друга, юному Ведасту. Он сказал, что беспокоится за дочь. Но та шла сейчас отдельно от отца и мачехи, и ее по-прежнему вели под руки Руфус и Капет.
Сама Роза, следуя с провожатыми позади отца и мачехи, держалась тихо, лишь всхлипывала иногда. Она не могла голосить во всеуслышание, как ее мачеха. Когда ее душу переполняло горе, она скорее замыкалась в себе, как и ее отец. В деревне их считали высокомерными, говорили, что баронская кровь не позволяет им делить радость и горе с другими людьми.
Мачеха по-прежнему была ею недовольна, однако не могла сейчас даже взглядом выразить свои чувства. И вместо этого выводила погребальный плач еще настойчивее, как бы давая падчерице урок, как следует оплакивать умершего:
- Прощай, уходящий от нас навсегда! Никогда уже не встретятся наши руки! Не встретятся взгляды. Не откроются твои уста, чтобы приветствовать близких. Теплый южный ветер не взвихрит твоих волос, чтобы переплести с волосами любимой. Все эти радости теперь останутся для других людей, но не для тебя, которого скоро покроет земля, всеобщая мать!
Шествие в жаркий летний день, под слепящим полуденным солнцем, было утомительным. Ржали кони, везущие погребальную телегу. Плакали и причитали женщины. Некоторые из них, как и обессиленный горем Аббон, сильно утомились в пути. Из-за них процессия чуть замедлилась, но продолжала ход.
К счастью, на полпути к кладбищу в небольшой рощице бил родник. Он был в самый раз для тех, чьи силы могли подвести. Взяв ковш, Ведаст отправился за водой для деда, а Клеф - для беременной Итты. Руфус тоже последовал за ними, решив набрать воды для Розы, что выглядела усталой и бледной.
В то время как все ждали ушедших за водой, Клод вновь поддерживал под руку Аббона, идя вместе с ним за гробом. Склонив голову еще больше, старик судорожно воскликнул:
- Мальчик мой! Как же смогу я смотреть, как тебя накроют холодной землей?!
Клоду было больно смотреть на старого друга. Но он мягко проговорил:
- Ты же обещал держаться ради будущего сына Итты, чтобы воспитать его! Ты нужен своей семье, родным!
Аббон лишь кивнул, опираясь на руку Клода.
Итта переглянулась с Беггой и Забаном.
- Как пощадить батюшку, когда станут вспоминать всю жизнь Фульрада?
- Будем вспоминать только самое лучшее, о том, каким Фульрад был в юности! Этих воспоминаний нам хватит для тризны! - заверила ее старшая сестра.
Между тем, дочь лесника ненадолго осталась наедине с Капетом, когда шествие замедлилось. Это дало им возможность обменяться несколькими словами.
Роза сказала своему спутнику:
- Я хочу с тобой увидеться, чтобы поговорить! Ты придешь?
Он быстро ответил, обратив к ней свое бледное лицо под капюшоном, так что никто больше не услышал:
- Сегодня вечером, у ручья, где я тебя увидел в первый раз!
За их коротким разговором наблюдал бальи Этьен. Он следил в основном за Хельером, но сделал знак одному из подручных, что стоял ближе к парочке. И тот прямо-таки впился взором в говоривших. Но Капет отвечал очень тихо, а тень от капюшона прятала его лицо, так что и прочесть по губам не удалось. Помощник бальи расслышал лишь слова Розы.
Когда все, кому было нужно, утолили жажду, погребальное шествие вновь тронулось вперед, к сельскому кладбищу. Там, рядом с могилой матери Фульрада, под растущими в изголовье вишнями, которые Аббон посадил для нее, вырыли могилу и для их единственного сына. Под сдержанные всхлипывания близких и неумолчные причитания женщин, гроб Фульрада опустили в свежевырытую могилу.
Жрец, облаченный в траурную одежду, произнес над гробом речь:
- Прощай, Фульрад, сын Аббона! Ты уходишь молодым, к несчастью своего отца, к огорчению невесты, что не успела вкусить твоих ласк. Однако таков был жребий норн, и смерть никогда не приходит слишком рано или слишком поздно, но всегда вовремя. Ступай в царство Хель, где обитают души умерших людей, не снискавших героической гибели в бою, не возвысившиеся иным подвигом до героев перед богами. Наша память и наши наилучшие пожелания да пребудут всегда с тобой! Прощай, Фульрад!
- Прощай! - раздалось эхо многих голосов.
Односельчане произносили надгробные речи. По просьбе жреца и старосты, уважая родных Фульрада, они старались вспоминать только хорошее, говорили о его юности и о тех днях в последние годы, когда он все же брался за ум.
- Всегда отзывчивым был! Если у кого нужда или случится что, он тут же помогал, и награды не просил! - говорили мужики.
- А каким веселым был! На всех вечеринках плясал охотнее всех, и мог рассмешить кого угодно! - подхватывали парни, что в прошлом дружили с ним.
И лишь те, с кем водился Фульрад в последние годы - позор родной деревни, - помалкивали, потрясенные такой нелепой гибелью. Быть может, каждому из них хоть на миг представилось, что так могут похоронить и их самих...
Когда гроб с телом Фульрада опустили в могилу, Аббон первым бросил горсть земли в ее разверстый зев. Затем каждый из близких бросил по горсточке. И, наконец, мужчины забросали могилу землей как можно скорее.
Теперь Фульрад лежал рядом с матерью. А их родные постояли немного возле могил.
Аббон вздохнул немного и трижды поклонился теням жены и сына.
- Ты ступай сынок! Радуй матушку, когда встретишься с ней, прошу тебя!.. А ты, жена, прости, что не уберег его! Надеюсь, там, под твоим крылом, он будет в большей безопасности, чем тут, на земле. С вами непременно увижусь, когда придет время. Но еще не сейчас. Итта скоро подарит мне внука, и просит, чтобы я позаботился о нем. Не могу же я их бросить, поймите!
Сказав ушедшим близким прощальные слова, старый лесоруб ушел, вновь опираясь на Клода и Ведаста.
В это время большая часть односельчан направилась назад, собираясь на тризну. Однако Хельер и Роза не пошли с ними. Но и не подошли к семье Аббону. Это тоже был знак, и его отметил бальи Этьен, прежде чем уйти с толпой селян. Обратил внимание на эту новую странность и жрец. Однако он не подал виду, а после похорон отошел в сторону вместе с Хельером, его женой и Розой. Он как раз договорился о встрече с девушкой, якобы для утешения после пережитой ею потери. Мачеха надеялась, что жрец внушит ее падчерице, чтобы та поскорее искала себе другого жениха вместо Фульрада. Хельер тоже надеялся, что совет служителя богов поможет его дочери пережить недавнее несчастье, имея в виду не только гибель Фульрада...
Наконец, и Клод, сопровождавший Аббона, с горечью отметил вновь отсутствие их третьего друга.
Теперь родным, односельчанам и гостям деревни предстояло еще справить погребальную тризну.
-
Кстати. А ведь Фульрад-то погиб в бою. Он точно в царство Хель попадёт? Или, если со зверем, то не считается? И ещё по поводу посмертия. Царство Хель, судя по описаниям, нормальное место. С чего всем знатным так приспичило в Вальгаллу, что они даже церемонию вложения меча придумали?
Доверься своему пути, и он приведет тебя в селения добрых людей. Там вечно зеленеют поля, и нет ни бед, ни болезней, ни горьких сожалений! Там только радость, свет и покой! Там встретишь ты всех, кого здесь потерял!
Пожалуй, даже более привлекательное описание, чем вечно махать мечами.
Что-то я заинтересовалась посмертием. Если есть селения добрых людей, то есть и селения злых? Но кто же туда попадает? Фульрад под конец жизни сломался, но изначально был добрым и поэтому, как надеются, попадёт в селение добрых людей. Это значит, что есть и изначально злые? А если изначально злой человек к концу жизни исправится, то куда он попадёт?
С вами непременно увижусь, когда придет время. Но еще не сейчас. Итта скоро подарит мне внука, и просит, чтобы я позаботился о нем. Не могу же я их бросить, поймите!
А вот это радует. :)
По-моему Хельер уж слишком сильно себя винит. Он даже самого убийства не видел. Да и пришёл туда, наоборот, чтобы предотвратить кровопролитие, просто не смог. Правда, он не слишком-то уважительно обошёлся с трупом, но и к тому были причины. В конце концов, мёртвый уже мёртв.
-
Благодарю за великолепный ответ, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Кстати. А ведь Фульрад-то погиб в бою. Он точно в царство Хель попадёт? Или, если со зверем, то не считается?
Нет, не в бою. В состоянии пьяного неадеквата нарвался на того, кто сильнее него, предварительно едва не искалечил безоружного Хельера и угрожал Розе, - это не бой. Пьяная драка - не сражение. Ни отваги, ни доблести тут и в помине нет, такое никого не красит. И не в том дело, что со зверем. Вот если бы он кого-то спас от этого зверя и сам погиб - был бы достоин Вальхаллы.
И ещё по поводу посмертия. Царство Хель, судя по описаниям, нормальное место. С чего всем знатным так приспичило в Вальгаллу, что они даже церемонию вложения меча придумали?
В царстве Хель бывают разные места. Бывает настоящая жуть, где терпят муки преступники. А бывают и приличные края, куда попадают люди, ничем не провинившиеся, просто погибшие не как герои, и там продолжают такую же жизнь, как на земле.
Однако для воинов все же почетнее принять героическую смерть и подняться в Вальхаллу, где их примут сами боги. Может быть, нам непонятно, чем может нравиться махание мечами, но они-то жили для этого! Однако, и церемония вложения меча помогает лишь тем, кто достоин Вальхаллы. К примеру, когда Одиллон умрет, его будут судить по поступкам и буквально выкинут на мороз. Вальхаллы он не заслужил.
Кроме того, тут есть еще кое-что, касающееся пророчества о Рагнарёке. По преданию, в самой последней битве воины, попавшие в Вальхаллу - эйнхирии, будут защищать мир богов и людей. А вот мертвецы из царства Хель поплывут на корабле Нагльфар, построенном из ногтей мертвецов, воевать на стороне йотунов, под предводительством Локи. Ну, на чьей стороне хотели быть большинство людей?
Пожалуй, даже более привлекательное описание, чем вечно махать мечами.
Для кого как. И опять-таки - то и другое еще не конец пути!
Что-то я заинтересовалась посмертием. Если есть селения добрых людей, то есть и селения злых? Но кто же туда попадает? Фульрад под конец жизни сломался, но изначально был добрым и поэтому, как надеются, попадёт в селение добрых людей. Это значит, что есть и изначально злые? А если изначально злой человек к концу жизни исправится, то куда он попадёт?
Для злых людей в царстве Хель есть значительно более неприятные места! Например, те, где вечно мерзнут души злодеев. Или дом из живых змей, где находятся убийцы, насильники, предатели. Попасть туда - приятного мало. А еще могут отдать гигантскому псу Гарму или дракону Нидхёггу, бррр...
Нет изначально добрых и изначально злых людей, есть сделанный выбор. Фульрад сломался, но все-таки не смог по-настоящему огрубеть душой, как иные его сослуживцы. И его жестокая гибель очистила прижизненные грехи.
Если человек творил зло, но сумел по-настоящему его искупить, он может очиститься. Только для этого надо все прочувствовать и перевернуть всю душу, чтобы пожелать исправить прежние ошибки, чтобы быть готовым отдать за них жизнь. А на это способен не каждый.
По-моему Хельер уж слишком сильно себя винит. Он даже самого убийства не видел. Да и пришёл туда, наоборот, чтобы предотвратить кровопролитие, просто не смог. Правда, он не слишком-то уважительно обошёлся с трупом, но и к тому были причины. В конце концов, мёртвый уже мёртв.
Ему стыдно перед Аббоном, своим другом.
Ладно бы Хельер винил себя. Но еще хуже, что его винят другие!
Глава 5. Тризна (продолжение)
С кладбища народ направился обратно, в деревню, к дому Аббона. Там, во дворе, уже накрыты были поминальные столы для односельчан. Маленький дом лесоруба, разумеется, не мог вместить всех, кто собирался придти на тризну по Фульраду. В самом доме сядут за поминальный стол только родные и самые близкие друзья семьи.
Теперь односельчане двигались вразнобой, кому и с кем удобнее было, однако же старались не расходиться далеко. Беседовали между собой, вспоминая покойника.
Женщины открыто всхлипывали, и старики тоже плакали, не скрываясь. Они жалели юношу, что умер до срока, не успев даже продлить род. Война и так погубила многих молодых мужчин, и теперь их не хватало...
Мужчины средних лет больше жалели его отца, так страшно потерявшего сына. Они негромко переговаривались, там, где их не слышал ни Аббон, ни другие родичи покойного:
- Может, лучше было бы Фульраду погибнуть в сражении, героем, и подняться в Вальхаллу, чем вернуться непохожим на себя, - говорил один из односельчан.
Другой кивал головой:
- Верно: до войны Фульрад был совсем другим! Будто кто-то сглазил его или подменил его душу... Тяжко Аббону сейчас хоронить сына, но и жить с ним рядом было не легче.
- Может, семьи дочерей утешат его теперь, хоть отчасти! - высказывали надежду односельчане.
Молодые люди, что дружили с Фульрадом до войны, шли печальные. Они думали о том, как бы помочь Аббону и Розе, хоть немного постараться заменить им самого близкого человека.
Дружки, составлявшие шайку Фульрада в последнее время, шли молча, будто пришибленные. Они косились на бальи Этьена, что шел позади всех и наблюдал за собравшимися, будто пастух.
Замыкала обратное шествие повозка, которой правил Бернар. Вместе с ним забрались на повозку и другие бродячие артисты. На подстилке из соломы сидела Гизела. Рядом с ней - Ренье Руфус, что пригласил с собой своего приятеля Ульфара, внука старосты. Обдумывая несчастья последнего времени, юноша старался объяснить все на свой лад.
- Смотри, Ульфар! Одна беда тянет за собой другую, как будто они нанизаны на большую цепь. С тех пор, как графа Кенабумского ранил король, все на свете пошло вразнос. Лесные альвы из-за чего-то обозлились. Ведь раньше такого не было?
Ульфар покачал головой.
- Ну вот! Мы спасли в лесу Аббона с Фульрадом. Затем погибла моя сестра. И вот, Фульрада растерзали волки. Да помогут боги, чтобы на этом цепь несчастий закончилась!
Внук старосты очертил над головой солнечный круг.
- Да помогут боги, чтобы на этом остановилось! Мой дед говорит, что над Фульрадом витал дух смерти. Вы спасли его, только чтобы он погиб чуть позже.
Руфус задумчиво склонил голову. Ему еще было трудно смириться, что жизнь и смерть ходят об руку. Если так - то и над его сестрой исполнился приговор норн? Но он все равно сожалел об ее утрате!
На той же телеге ехал и Капет. Он сидел спиной к другим, против хода движения повозки. И внимательно смотрел назад, туда, где еще шли возвращавшиеся с кладбища поселяне. Он видел лесника и его жену, а за ними угадывался и силуэт той, которую он так желал видеть. В одной лишь Розе он ощущал глубинное сходство с собой. Ибо она была так же одинока на всем белом свете, как и он. Неудивительно, что их так тянуло друг к другу!
***
Хельер, его жена и Роза, которую сопровождал жрец, двигались по-прежнему обособленно, не смешиваясь и не заводя бесед с односельчанами. Однако же, супруга лесника по-прежнему всхлипывала и время от времени причитала, напоказ сожалея о Фульраде и о Розе:
- Увы нам! Погиб несчастный юноша, что не успел привести в свой дом доченьку нашу Розу! Так и осталась она теперь вдовой, не успев стать женой! Плачут родные покойного! Плачет его отец, которому норны назначили тяжелейший для человека жребий - пережить свое дитя!
При этих словах мачеха Розы примолкла, вспомнив своих двух детей, которых, одного за другим, скосила безжалостная оспа. Воспоминание затронуло еще живые чувства в душе женщины, и она испытала глубокую истинную скорбь, а не ту, наполовину наигранную, что выставляла напоказ перед односельчанами.
Но тут же, переборов боль, что давно уже зарубцевалась в ее душе, жена лесника стала думать, как бы скорее спровадить Розу из отеческого дома. Про себя она считала свою падчерицу пропащей девушкой. Раз она не смогла убедить всех в своей скорби по Фульраду громкими воплями и завываниями, ее не станут уважать. И все-таки, как только пройдет траур, надо будет подыскать для нее мужа. Или, может быть, она теперь предпочтет уйти в жрицы? - вдруг осенило мачеху, слышавшую шепот позади. Последнее было бы для жены лесника выгоднее всего! В случае замужества Розы, она все-таки унаследует часть отцовского имущества, а, если уйдет в какую-нибудь общину жриц, живущих удаленно в священной роще, ничего не сможет оспорить у нее, мачехи! Да и для самой девушки это была бы неплохая возможность. Не зря же она в последнее время все бродит по лесу, - может быть, боги призывают ее к служению в своих заповедных местах?.. И жена лесника подумала, что было бы неплохо намекнуть жрецу, что сейчас как раз доверительно беседовал с Розой: пусть он направит девушку на верный путь.
Чем дальше уехала бы падчерица, тем больше утешения принесло бы жене лесника отсутствие той, что осталась жить вместо ее умерших детей. Даже выйди Роза за Фульрада, это устроило бы ее мачеху лишь за неимением лучшего. Ведь они все-таки стали бы жить по соседству и виделись бы каждый день. А мачеха предпочла бы отослать Розу куда-нибудь в Окситанию!
Она взглянула украдкой на супруга: как он отнесется, если дочь уйдет в жрицы? Но Хельер очень изменился в последнее время, как, впрочем, и Роза. Вот и сейчас он был мрачен, как туча, ничего-то по нему не поймешь! Жена лесника решила, что он сожалеет о гибели своего несостоявшегося зятя, с отцом которого дружил всю жизнь. Она даже не задумалась, что Хельер и Роза стали мрачны, молчаливы еще за несколько дней до обнаружения тела Фульрада. Саму же ее тронула его гибель лишь относительно, как смерть любого из чужих людей.
Сам же Хельер будто и не слышал завываний супруги. Сейчас он напряженно размышлял, как вести себя далее. Ему бы следовало быть рядом с Аббоном, поддерживать его, как это делает Клод... Но при мысли о том, как взглянет в глаза другу, сына которого не уберег, стойкость оставляла лесника. Ему вновь виделось растерзанное тело Фульрада, лежавшее в обагренной кровью траве. И он был вынужден избегать старого друга.
При этом Хельер понимал, что и Аббон, и Клод наверняка уже удивляются его непонятному отчуждению. И рано или поздно ему придется поговорить с ними открыто и все объяснить, насколько он мог рассказать о том, чего сам толком не видел. Но сейчас сделать это было бы слишком трудно!
И он решил после тризны поговорить с бальи Этьеном о том, чтобы как можно скорее поехать к барону Готье Железнорукому за разрешением убить волка-людоеда. Он собирался поручиться, что хочет как можно скорее отомстить зверю за Фульрада и добиться, чтобы никто больше не пострадал от него. Пока он проездит, да пока будет заниматься поисками волка в лесу, у него будут причины избегать Аббона, и тот поймет его вынужденное отчуждение. Ну а там ему легче будет придти в себя и все объяснить...
Между тем, Роза следовала за отцом и мачехой, в сопровождении деревенского жреца. Она была бледна и выглядела крайне усталой. Поддерживая ее под руку, жрец произносил слова утешения, что должны были достучаться до ее страдающей души:
- Смирись, Роза! Так назначили боги, чтобы Фульрад не стал твоей судьбой. Сейчас их приговор кажется тебе несправедлив и жесток. Но только время покажет, с какой целью они позволили столь рано свершиться над ним приговору норн. Время же рассудит и твою судьбу. Ты молода и свободна, у тебя все впереди. Быть может, ты поймешь, что тебе предназначена гораздо лучшая судьба, чем кажется сейчас!
Жрец умел убеждать и вызывать доверие. И Роза подумала, как сообщить ему тайну, что тяготила ей сердце, причиняла невыносимую больше. Ведь он обязан был слушать своих односельчан и хранить доверенные ему тайны. Он мог дать ей мудрый совет. А девушке было необходимо поделиться с тем, кто ее поймет! Но таких людей просто не было вокруг. Кроме Капета, с которым она договорилась встретиться сегодня вечером, чтобы поговорить обо всем, что случилось, у нее был только отец. Но он был последнее время хмур и неразговорчив даже с ней, и девушка не решилась откровенно беседовать с ним... И вот, теперь она пыталась решить, как начать беседу со жрецом.
- Почтенный служитель богов! Мне необходимо рассказать нечто важное... Может быть, ты согласишься выслушать меня, например, завтра?
Видя замешательство девушки, что виновато склонила голову, жрец истолковал ее поведение превратно. Он решил, что она хочет сообщить об убийстве, что совершил ее отец. Саму Розу жрец не думал винить ни в чем, даже если она стала причиной и невольной соучастницей убийства Фульрада. Видно было по ней, как заставляет девушку страдать даже вынужденная совиновность. И он кивнул, желая утешить дочь лесника и уберечь от людской молвы.
- Я охотно выслушаю тебя, Роза, когда ты пожелаешь! Верю, что и боги увидят твое сердце и отпустят твою вину, если она была невольной.
Так и получилось, что жрец и девушка договорились, не подозревая, что имеют в виду разные вещи. Однако будущее Розы в самом деле беспокоило старого жреца. Ибо, если ее отец будет осужден и, возможно, казнен за убийство Фульрада, девушке тоже не найдется места в родной деревне. Об этом он уже говорил с Клодом, и оба они не сомневались в печальном исходе и для Хельера, и для Розы. Только жрец размышлял, что даже барон Готье Железнорукий не сможет уберечь свою незаконную внучку от худой молвы, которая будет преследовать дочь убийцы. Зная, что Роза любит природу, лес и животных, жрец подумал, что лучшим выходом для нее было бы занять место погибшей Иветт и уехать с бродячим балаганом. И он решил намекнуть девушке во время предстоящей беседы...
***
Дольше всех задержались у могилы Фульрада, конечно, его отец Аббон со своей семьей и Клодом. Уже все остальные, покинув кладбище, побрели назад по деревенской дороге, а старый лесоруб все не мог расстаться с могилами близких.
Наконец, он поклонился, прижав руку к груди в знак искренности:
- Прощайте, родные мои! Когда настанет мой срок, я распоряжусь, чтобы дочери и внуки похоронили меня вместе с вами!
И он отошел от могилы, по-прежнему поддерживаемый Клодом и Ведастом. За ними следовали Бегга с Забаном и Итта с Клефом, ведущими их под руки.
Здесь-то Аббон, будто проснувшись, огляделся по сторонам. Вдалеке еще маячили фигуры Хельера, его жены, Розы и жреца. И Аббон с недоумением спросил у Клода:
- Почему Хельер ведет себя так странно? Избегает меня все последние дни. Я помню, как он вместе с тобой утешал меня, когда скончалась моя бедная жена. А теперь он обходит меня стороной! Я еще могу понять, почему Розе тяжело вспоминать о Фульраде, но ему...
Клод тяжело вздохнул, вынужденный лгать близкому другу.
- Хельер чувствует себя виноватым, что вовремя не выследил и не убил волка, погубившего Фульрада. Он хочет убить его теперь, чтобы зверь больше никому не причинил зла...
Взглядом староста попросил Ведаста сменить тему. Юноша всегда рад был придти на выручку, и постарался успокоить деда:
- Не столь уж важно, как проявляют люди скорбь на виду, дедушка. Не думаю, что те, кто громче всех вопит, всегда больше всех страдают! Близкие живут в наших сердцах до тех пор, пока их помнят. А Розу я давно знаю, и верю, что она всегда будет чтить память своего жениха.
Аббон, кажется, немного успокоился.
Между тем, его дочери и зятья, идя впереди, вполголоса беседовали между собой, так, чтобы старик их не услышал. Они обсуждали насущные дела и предстоящую тризну.
- Хвала богам Неба: если батюшка уедет с нами, мы сможем заботиться о нем, - проговорила Бегга. - Теперь я тревожусь о его здоровье. Если бы он остался в деревне, я бы непрестанно боялась за него.
- Мы позаботимся, чтобы ничего не случилось, - заверила ее сестра. - А, когда родится мой сын, батюшке непременно станет лучше!
Между тем, приехавшие тоже заметили необычное в поведении Хельера.
- Что с ним произошло: всю жизнь был лучшим другом батюшки Аббона, а тут как будто даже видеть его не желал, - недоумевал Клеф. - Я видел его на прощании: он был сам не свой!
И родные пожимали плечами, ибо никто не мог объяснить загадку в поведении лесника.
Однако больше всего всех четверых беспокоило, как бы во время тризны, когда будут вспоминать Фульрада, не упомянули его нелицеприятных поступков, что неминуемо вновь заставит Аббона страдать.
- Деревенский жрец и дядя Клод обещали, что ни один человек не вспомнит во время тризны, какую жизнь вел в последние годы наш бедный брат, - с надеждой и тревогой произнесла Бегга. - Но я все равно беспокоюсь, как бы не дошло до недобрых воспоминаний! Батюшка этого не выдержит.
Итта надеялась на лучшее.
- Я верю, сестра, люди поймут, как много значит для отца добрая память о сыне! Ведь возле могилы все вспоминали лишь хорошее. Все достойные люди в этой деревне станут говорить, каким Фульрад был в юности, как радовал своих отца и мать, до того, как война искалечила его душу. Все запомнят его добрым, чувствительным мальчиком, каким он некогда был.
- Хотелось бы мне в это верить, - вздохнула Бегга. - Жаль все же, что в последние годы он сам постарался оставить у всей округи неизгладимое впечатление своими пьяными дебошами да игрой в кости!
- Даже и в эти годы Фульрад все же пытался измениться к лучшему, - заметил Забан. - Два месяца назад, когда я последний раз заплатил за него долг, он обещал мне, что не будет больше играть в кости. И в самом деле держался с тех пор: пил и дрался, но не играл.
- Но все-таки сорвался в последний день: поссорился с батюшкой, затем напился и проиграл. Потому и убежал со злости в лес - навстречу волкам, - с горечью заметила Итта. - У него было два злых духа: крепкая брага да игральные кости. Это на войне, в окружении распутных кнехтов, он выучился их излюбленным развлечениям!
Ее муж, Клеф, задумчиво проговорил, оправдывая покойного шурина:
- На войне Фульраду пришлось пережить много жутких событий, видеть и принимать участие в таком, что не пожелаешь и врагу! Он и пил, конечно, для того, чтобы забыть кровь и огонь, в которые окунулся с головой, будучи простодушным деревенским мальчишкой. Не его вина, что он не смог окаменеть душой, как безжалостные воины, что устраивали резню в Нибелунгии под началом Одиллона Каменного.
- Мир нашему бедному брату! - вздохнула Итта.
- Но пусть сгинут те, кто бросает наших детей на войну, чтобы они гибли и калечились ради того, чтобы золото текло в кошельки вельмож, а выжившие возвращались с отравленными душами! - энергично произнесла Бегга, не забыв понизить голос, чтобы не услышал отец.
Так беседовали между собой, возвращаясь с кладбища, родственники несчастного Фульрада.
-
Нет, не в бою. В состоянии пьяного неадеквата нарвался на того, кто сильнее него, предварительно едва не искалечил безоружного Хельера и угрожал Розе, - это не бой. Пьяная драка - не сражение. Ни отваги, ни доблести тут и в помине нет, такое никого не красит. И не в том дело, что со зверем. Вот если бы он кого-то спас от этого зверя и сам погиб - был бы достоин Вальхаллы.
...
В царстве Хель бывают разные места. Бывает настоящая жуть, где терпят муки преступники. А бывают и приличные края, куда попадают люди, ничем не провинившиеся, просто погибшие не как герои, и там продолжают такую же жизнь, как на земле.
Однако для воинов все же почетнее принять героическую смерть и подняться в Вальхаллу, где их примут сами боги. Может быть, нам непонятно, чем может нравиться махание мечами, но они-то жили для этого! Однако, и церемония вложения меча помогает лишь тем, кто достоин Вальхаллы. К примеру, когда Одиллон умрет, его будут судить по поступкам и буквально выкинут на мороз. Вальхаллы он не заслужил.
А Одиллон, что ли, ещё не умер? Я думала, уже.
Вот, значит, как устроено. А, интересно, если кто-то погиб в бою (настоящем, серьёзном) он автоматом попадает в Вальхаллу или тоже суд? И вот ещё интересно. Куда попадают жёны воинов (Альпаида, например)? Наверное, в царство Хель?
А Ренье Руфус правильные выводы делает, хотя и не знает, как конкретно оно связано. И что же это получается? Опять корень всех бед - Хильдеберт?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
А Одиллон, что ли, ещё не умер? Я думала, уже.
Нет еще. Упоминалось, что ему стало хуже. О смерти, я думаю, будет упомянуто. А может, и напишем.
Вот, значит, как устроено. А, интересно, если кто-то погиб в бою (настоящем, серьёзном) он автоматом попадает в Вальхаллу или тоже суд? И вот ещё интересно. Куда попадают жёны воинов (Альпаида, например)? Наверное, в царство Хель?
Смотря какую жизнь прожил человек. Каких больше у него было поступков - добрых или злых. И сумел ли он своей гибелью в бою искупить былые грехи, если их было много.
По преданию, влюбленных берет в свои чертоги Фрейя. Наверное, Альпаида пойдет к ней. Во всяком случае, они с Карломаном не расстанутся. Ведь для оборотней открыты все посмертные пути.
Особо сильные, решительные женщины после смерти становятся валькириями. Думаю, такая судьба была у матери Кримхильды. Она, наверное, и в Вальхалле не рассталась с мужем.
А Ренье Руфус правильные выводы делает, хотя и не знает, как конкретно оно связано. И что же это получается? Опять корень всех бед - Хильдеберт?
Да нет, конечно. Хильдеберт не тянет на корень бед. Он сам - их страдающая жертва. Его матушка - уже ближе к первопричине, но и она - не вполне. Не забывайте о мистической подоплеке в виде двух проклятий.
Глава 5. Тризна (окончание)
И вот, во дворе дома лесоруба собрались гости на поминальную тризну. Они рассаживались за столами, составленными из длинных досок, положенных на козлы.
Аббон и его родные стояли на крыльце. Хельер с семьей остались возле крыльца. Там же собрались жрец, бальи Этьен и Клод со своей семьей.
Тем временем, гости, рассевшись за импровизированными столами, подняли первые чаши свежесваренной браги.
- Выпьем за то, чтобы у Фульрада все было хорошо! Счастливого пути ему в селения добрых людей! - желали они.
- Сегодня, в день Донара, он легко спустится в Хель! Никакая нечисть не посмеет мешать ему, не то ей просто достанется Громовым Молотом! - утверждали другие соседи.
Вспоминали довоенную юность Фульрада. О последующих годах - ни слова, будто на этой теме лежало заклятье молчания.
- Он всегда был добрым и послушным! Соседи ставили его в пример своим сыновьям, - говорили старшие поселяне.
Более молодые, бывшие друзья Фульрада, вторили с сожалением:
- Каким хорошим другом он был для нас! Как веселился с нами вместе!
Аббон, стоя на крыльце, украдкой отирал руками глаза, слыша, как односельчане поминают добром его сына. Спустя некоторое время он ушел в дом, вместе с дочерьми, внуком, зятьями, Клодом и жрецом. Они собирались помянуть Фульрада в узком семейном кругу.
Что же до бальи Этьена, то он еще до похорон отказался от чести разделить трапезу с родственниками погибшего. Гораздо более полезным для себя он счел остаться во дворе, и теперь сидел на одном из самых почетных мест. При этом наблюдал за поселянами и внимательно слушал обрывки их разговоров. Его интересовало все, о чем могли они говорить.
Хельер с семьей приостановились возле крыльца. Его жена направилась было к дому Аббона, не сомневаясь, что им приличествует справить тризну там, а не во дворе. Она потянула мужа за руку, но тот остался стоять, как вкопанный. Роза тоже не тронулась с места.
Все, чего хотел лесник сейчас - это отодвинуть, хоть ненадолго, момент, когда придется встретиться лицом к лицу с семьей Фульрада. И он обратился к супруге:
- Прошу тебя, вспомни Фульрада добрым словом ради наших односельчан!
Жена лесника не заставила себя ждать. Поднявшись на крыльцо, она воскликнула громким, звучным голосом, которому постаралась придать побольше трагических нот:
- Вспомним Фульрада, сына Аббона, так ужасно покинувшего нас, добрые односельчане! Он был для своих родителей единственным долгожданным сыном, радостью, осветившей их жизнь! Еще совсем маленьким мальчиком он учился у своего отца нелегкому труду. Работал, как подобало мужчине. Знал лес, как свои пять пальцев, почитал лесных альвов, которые покровительствовали ему. Фульрад был всегда почтителен с отцом и покойной матерью, вежлив со старшими. Я хорошо знала его, ибо он с детства дружил с нашей Розой, когда еще оба были почти детьми. Так и вспоминается, как они вместе катались на качелях, а Фульрад еще и придумывал разные забавные штуки, чтобы повеселить ее... - мачеха Розы тяжело вздохнула, и голос ее задрожал, будто от подступающих слез: - И вот его нет! Погиб от клыков диких зверей в цвете юности! Вспомним же погибшего Фульрада, дорогие односельчане!
Пока она причитала, бальи пристально наблюдал за Хельером, что стоял возле крыльца, приобнимая свою дочь за плечи. Этьену стало ясно, что лесник тянул время, не желая входить в дом. И это подтверждало его догадки, что именно Хельер убил Фульрада.
В самом же доме жрец и староста, усаживаясь за стол, заметили три оставшихся пустых места. Они многозначительно переглянулись. Для них, как и для бальи, все было ясно. Они не сомневались, что Хельер стыдится преломить хлеб с близкими убитого им юноши.
Аббон тоже нахмурился и замер, не спеша разрезать поминальный пирог.
- Где же Хельер с семьей? - горько спросил он. - Почему он не желает вместе со мной помянуть моего сына?
- Они нарочно задерживаются, - поспешил объяснить Клод. - Никто так хорошо, как жена Хельера, не сможет спеть погребальных причитаний.
Аббон вздохнул, удовлетворившись ответом. Благо, ему хотелось видеть в людях лучшее.
***
А во дворе началась погребальная тризна. Угощение было простым, по скромному достатку поселян, однако обильным, и никто не ушел бы голодным. Гости черпали ложками медовую кашу, сваренную в печи. Из деревянных блюд хлебали суп с грибами, отведывали домашние колбасы, закопченные прошлой зимой, аппетитно пахнущие дымом. Брали руками пирог с капустой и другой - сладкий, с вишнями в меду. Все это угощение запивали крепкой брагой и вишневой наливкой, а кто не хотел хмельного, пили ягодный отвар и родниковую воду. Такое угощение было приготовлено для родных и друзей, а также для гостей деревни.
Бродячие артисты - Бернар, Гизела, Ренье Руфус и Капет, - сидели за отдельным столом. У них были о Фульраде свои воспоминания. Ведь именно они подарили молодому лесорубу еще несколько дней жизни. Если бы они не проезжали тогда через лес, Аббон с сыном заблудились бы и сгинули, и родные теперь оплакивали бы их обоих.
- Тот день и для нас стал памятным, - вздохнула Гизела. - Последний день, когда мы были все вместе...
- Тогда еще была жива моя сестра! - Руфус побледнел, так что на лице проступили веснушки.
И бродячие артисты стали поминать вместе с Фульрадом и несчастную Иветт.
Один лишь Капет сидел молча, порой задерживая тоскливый взор своих красных глаз на Розе, стоявшей рядом с отцом. А иногда он поглядывал в сторону ее причитающей мачехи. Чутье говорило ему, что она не любит Розу, и рано или поздно погубит ее. Он чувствовал, что это недобрая женщина, но мастерски изображает напоказ чувства, которых не испытывает на самом деле. Вот уж прирожденная лицедейка, куда там им, бродячим артистам!
***
Закончив свою речь, жена лесника по праву вошла в дом. Роза слегка замешкалась, поглядев на отца. Но он показал ей жестом на дом, и девушке пришлось следовать за мачехой.
Сам же Хельер, желая хоть немного оттянуть время, подошел к бальи Этьену, хоть и понимал, что ведет себя вызывающе.
Бальи, сидевший на почетной скамье, удивился такой дерзости подозреваемого, однако, не подал виду.
- Здравствуй, почтенный Хельер! - произнес он, указывая леснику сесть на скамейку рядом с ним. - Что ты желаешь мне сказать?
- Господин бальи, если твой совет остается в силе, то я желал бы как можно скорее, прямо после тризны, отправиться к барону Готье Железнорукому, за разрешением убить бешеного волка! Мне не будет покоя, пока не отомщу за Фульрада, сына моего друга. К тому же, этот волк, если не издохнет сам от голода и болезней, может опять, изголодавшись, напасть на кого-нибудь! В лес ходят женщины за ягодами и грибами, бегают дети. Необходимо обезопасить их!
Говоря так, Хельер старался скрыть свои потаенные чувства, заставлявшие его избегать семью Аббона. Однако Этьен уловил в поведении лесника, что тот что-то скрывает. И расценил все в подтверждение своих догадок, подкрепленных доказательствами. А потому он решил заманить его в ловушку, как и собирался.
- Ты прав, почтенный лесник! После тризны мы поедем к барону. Но сейчас все же следует как подобает помянуть погибшего!
Хельер вздохнуть и, наконец, направился, в открытые двери дома Аббона, с таким видом, словно это была пещера дракона...
***
А Этьен, беря поминальное угощение вместе со всеми, одновременно стал еще более чутко прислушиваться ко всему, что будут говорить поселяне во время тризны. Он замечал все, что могло дать хоть какую-то зацепку. И успел услышать немало.
Сперва вспоминали Фульрада, каким он был в детстве и в юности, стараясь говорить только хорошее.
- Золотой мальчишка вырос, Аббон с женой на него нарадоваться не могли! Всегда веселый, приветливый...
- И в работе старательный! Если увидит, что кому-то помощь нужна, охотно поможет, и просить не надо.
- Когда у меня буря разметала крышу коровника, Фульрад сразу, без вопросов, привез жердей на стропила и помог покрыть их новой соломой, - говорил один из соседей.
- А мне помог срубить сгнившую грушу, и ни медяка, ни чарки тогда за работу не взял, - вспоминал другой.
И бывшие друзья, с которыми водился Фульрад до войны, тоже вспоминали о нем с теплой грустью.
- Уже незадолго до того, как его призвали на войну, Фульрад нас уговорил прополоть огород вдове, что жила возле оврага. У нее два сына ушли на войну раньше, а одной было трудно все сделать. Вот мы и помогали, чем могли...
И один из них глубоко вздохнул:
- Да, война вправду как подменила его! Только мы все равно надеялись, что он образумится, станет таким, как прежде. И дядюшка Аббон тоже. И Роза надеялась, видно было. И ее отец. Только вот проклятый волк разрушил все надежды!
И все, сидевшие за столом, скорбно закачали головами, словно деревья на ветру.
- И что его понесло ночью, пьяного, в лес? - удивлялся один из односельчан.
- Я слышал, что он в тот вечер поссорился с Розой, и она убежала без него в лес, - вмешался другой. - А Фульрад в тот день поругался прежде с отцом, и сгоряча ответил Розе слишком резко. А когда она сбежала, он пошел куролесить. Может, о думал потом встретить ее в лесу и проводить домой...
Все разговоры о последних днях Фульрада велись нарочито приглушенными голосами, чтобы их не услышал Аббон сквозь открытую дверь дома. Но зато к ним чутко прислушивался Этьен, надеясь уловить важные сведения. И чутье его не подвело. По крайней мере, он узнал, в каком порядке происходили события.
Бернар из бродячего балагана кивнул большой косматой головой, подтверждая слова последнего говорившего.
- В тот вечер, когда все случилось, я пришел забрать наших коней, что паслись на лугу у самой околицы, возле дома лесника. И, пока отвязывал их, заметил, что делалось во дворе. Хельер, придя с лесного обхода, застал свою жену во дворе, и они работали там. А как закончили, лесник с тревогой сказал, что Роза еще не вернулась из леса, и он пойдет ее искать. Уже темнело, он взял масляную лампу, зажег ее и ушел.
Бальи выслушал это свидетельство, и в глазах его сверкнули хищные огоньки. Вот и еще одно доказательство, что в ту ночь скрестились на лесной опушке пути лесника, его дочери и Фульрада, который уже не вернулся домой живым!
Но поселяне быстро сменили тему. Они не видели в гибели Фульрада ничего таинственного, виня в ней лишь волков. И вновь принялись вспоминать его жизнь, не забывая приглушать голоса.
- Славный был парень, а с войны пришел - на себя не похож, - вздохнул, недоумевая, один из мужиков. - Вроде ведь воевал за родину, отстаивал честь Арвернии, как подобает, - там, на нибелунгской войне...
К говорившему с суровым видом обернулись сразу несколько человек.
- Ты уж помолчи! За родину!.. Ты что, в Окситании живешь или в Нибелунгии - так говорить? Это они дрались за свою родину, а к нам никто не вторгался. Фульрад, бывало, когда выпьет, рассказывал, как они там воевали. Слушать такое - и то мурашки по коже!
- И мне он тоже рассказывал, и плакал при этом, - вмешался один из бывших друзей Фульрада. - Какую резню арверны устроили в той крепости, где погиб принц Нибелунгии и его жена! Там велено было не брать пленных. Тысячи изрубленных, окровавленных тел валялись повсюду! В огне горели мертвые и еще живые... Вряд ли даже преступники в царстве Хель терпят что-то хуже!
И те из односельчан, что имели более живое воображение, склоняли головы, признавая, что, в таком случае, неудивительно, если Фульрад пил, не зная, как одолеть призраков войны.
Один из присутствующих, пытаясь развеять мрачные мысли, рассказал:
- Фульрад мне как-то показывал футляр, в котором хранился некий важный свиток! Футляр был очень красивый, из кожи тура, с серебряной застежкой. Фульрад говорил, что ему как-то поручил хранить этот футляр со свитком помощник самого военачальника Одиллона Каменного! Этого помощника тяжело ранили в битве под той самой крепостью, где погиб нибелунгский принц. Ну, он и хранил. А в конце войны Фульрад выиграл этот футляр в кости у оруженосца того самого помощника командира, к тому времени покойного. И привез домой. Серебряную застежку он потом то ли отдал отцу, то ли проиграл в трактире. А футляр и сейчас лежит где-то среди его вещей.
Двое или трое односельчан кивнули, припоминая, что Фульрад показывал им красивую вещь, выглядевшую среди деревенского быта, словно попала сюда из другого мира.
Об этом тоже услышал бальи Этьен. Но тогда не задумался о какой-то вещи с давно минувшей нибелунгской войны. Гораздо важнее для него было, что все больше доказательств указывали на вину Хельера в убийстве Фульрада. Оснований было вполне достаточно, чтобы взять лесника под стражу и предать суду.
Однако никто из поселян, кроме жреца и старосты Клода, не подозревал Хельера, и вообще, никого, кроме волка. Они вспоминали Фульрада, старалась все-таки больше говорить доброго.
Так справляли они погребальную тризну.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
6. И Гордость, И Боль
-
Хельера я, конечно, понимаю, но лучше было бы ему, если уж не может себя не винить, актёрства, что ли, перенять у жены. А то вот уже и Аббон удивляется на его поведение. Я всё беспокоюсь, не начнёт ли он что-нибудь подозревать. Хорошо, что Клод отмазку придумал. Но Клоду и самому тяжело подозревать друга в предательстве. Очень надеюсь, что невиновность всё-таки докажут. Хотя, пока не очень понятно, как.
А история Фульрада - лишнее доказательство, что нечего вообще было воевать за этого Реймбаута >:(
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Хельера я, конечно, понимаю, но лучше было бы ему, если уж не может себя не винить, актёрства, что ли, перенять у жены. А то вот уже и Аббон удивляется на его поведение. Я всё беспокоюсь, не начнёт ли он что-нибудь подозревать. Хорошо, что Клод отмазку придумал. Но Клоду и самому тяжело подозревать друга в предательстве. Очень надеюсь, что невиновность всё-таки докажут. Хотя, пока не очень понятно, как.
А история Фульрада - лишнее доказательство, что нечего вообще было воевать за этого Реймбаута >:(
Хельер не умеет так хорошо притворяться. Он честный человек. Если у него нет необходимых способностей, то откуда их взять?
Надеюсь, что Аббон все-таки уедет раньше, чем что-то заподозрит.
Трудно пока что ручаться за будущее.
Эту войну арверны считали необходимым злом.
Глава 6. И гордость, и боль (начало)
В это время в доме старого лесоруба также справляли тризну самые близкие люди. Во главе стола сидел сам Аббон. Рядом с ним сидел Клод с женой и внуком, а по другую сторону от хозяина дома - его дочери, Бегга и Итта, их мужья и внук Ведаст. Напротив Аббона сидел жрец. Остались еще места за столом для Хельера, его жены и Розы. Но они пока еще не входили в дом.
Жрец протянул ладони над поминальным пирогом и произнес, как полагалось по обряду:
- Пусть милостивые боги вместе с нами почтут память Фульрада, сына Аббона! Да будет легким его путь в селения добрых людей!
Он разрезал пирог и раздал каждому по кусочку. Теперь можно было начать поминальную трапезу.
Сквозь открытую дверь было слышно, как причитала на крыльце жена Хельера.
Клод, сидевший рядом с Аббоном, указал рукой в сторону двери.
- Вот видишь: никто лучше нее не сумеет высказать все, что мы чувствуем сейчас! Когда она допоет причитания, вся семья придет сюда!
Аббон вздохнул, успокаиваясь. Бегга же, сидящая рядом с отцом, поспешила сменить тему:
- Ведь мы сейчас собрались, чтобы вспомнить Фульрада!.. Эх, бедный братец! Как же рано довелось ему уйти! Утешает лишь надежда, что он сейчас в лучшем месте, чем тут!
Жрец кивнул и произнес с полной убежденностью:
- Жестокая гибель очистила Фульрада от неправедных поступков, что доводилось ему совершать. Он искупил их, и теперь вместе со своей матерью находится в селениях добрых людей. Там нет зимы, и всегда зреют богатые урожаи!
Так продолжалась трапеза. И самые близкие люди стали вспоминать о Фульраде, что запомнилось им, как самое важное. Воспоминания эти приносили близким и гордость, и боль.
- Вспоминаю, как перед уходом на войну Фульрад выпросил у меня отсрочку до вечера, чтобы попрощаться с тобой, Аббон, - проговорил Клод.
Лесоруб кивнул старосте, прося напомнить о тех событиях. И Клод стал рассказывать, мысленно видя перед собой, как наяву, события поздней осени 808 года...
***
В дом старосты явился бальи Этьен в сопровождении двух подручных. Он передал Клоду списки новых рекрутов. Тот, подойдя к окну, прочел их, и нахмурился, обнаружив имя Фульрада, сына Аббона. Вздохнул, поглядев на Этьена. Для своей должности, тот все же был понимающим человеком.
- Таков приказ королевы-регентши, Бересвинды Адуатукийской! - произнес бальи, как подобало ему по должности.
Клод печально покачал головой.
- Мало того, что повысили налоги, теперь еще забирают на войну единственных сыновей у родителей!
- Что поделать! Впрочем, слава Небесам, сейчас майордом в столице, уж он-то сумеет распутать тенета Паучихи, - ответил Этьен, проявив не больше почтения к королеве Бересвинде, чем его собеседник. - Но сейчас ничем не могу помочь! Все указанные в списке парни должны сегодня же быть готовы!
- Будет сделано, - пообещал Клод. - Жаль только, что Аббон не сможет попрощаться с сыном. Его сегодня нет дома, он вместе с Хельером уехал по делам к барону Готье Железнорукому, и они вернутся только вечером...
***
Несколько позже Клод с печальным видом пришел к дому своего друга Аббона. Это был последний дом, куда он еще не заходил, чтобы передать новым рекрутам приказ от бальи, откладывал его посещение, сколько мог. Сам же Этьен остался в доме старосты. Туда же приходили и новобранцы. Оттуда бальи с подручными увезут их дальше.
Фульрад, которому в тот год как раз исполнилось восемнадцать лет, был во дворе - колол дрова. Одно удовольствие было смотреть, как охотно работает молодой деревенский парень, как двигаются мышцы на его руках, открытых подвернутыми рукавами. Зная, что должен разрушить идиллическую жизнь близкой ему семьи, Клод невольно приостановился.
Из хлева донеслось мычание коровы, а затем оттуда вышла мать Фульрада с ведром молока. Зачерпнув ковшом, отнесла сыну парное молоко.
- Попей, сынок, только что подоила! А к обеду испекутся пироги.
Фульрад взял ковш и улыбнулся.
- Благодарю, матушка!
В это время скрипнула калитка. Мать Фульрада обернулась, мгновенно чуя сердцем беду. Фульрад, что хотел выпить молоко, замер, увидев идущего к ним с мрачным видом Клода. Тот нес свиток пергамента, на котором отпечатан был королевский ирис, герб Арвернии.
- Здравствуй, Лаура! Здравствуй, Фульрад! - вздохнул Клод. - Скрывать не стану: не в добрый час я явился! Последний указ королевы-регентши призывает единственных сыновей, таких, как Фульрад, на войну! Собирайся, парень!
Клод с сожалением вручил юноше гербовую грамоту. Тот отдал матери ковш с молоком и прочел, что там было написано. Староста сам учил грамоте деревенских ребятишек, чтобы те хотя бы мало-мальски умели читать и писать. И он стал читать, с трудом, шевеля губами.
Лаура, некогда миловидная, но теперь уже сильно постаревшая женщина с загрубевшими от постоянной работы руками качнулась к сыну, тихонько причитая.
- Мальчик мой, поздний, долгожданный сыночек, у богов выпрошенный, радость наша! Как же ты уедешь далеко-далеко, в неведомую Окситанию? За что тебе голову подставлять под мечи, мальчик мой?!
Закончив читать, Фульрад взял мать под руку, проговорил, поглядев на старосту:
- Если так нужно, дядя Клод, я буду собираться! Значит, так требует благо Арвернии... Матушка, а ты держись, пожалуйста! Ну, не плачь! Не могу смотреть, как ты плачешь... Жаль вот, что батюшки сегодня нет!.. Дядя Клод, а как же я уйду, не попрощавшись с батюшкой? - и сами слова, и интонации в голосе высокого, сильного парня, выдали, сколько в нем еще осталось детского.
Много уже прощаний повидал только за один этот день деревенский староста. Но эта сцена задевала его острее всего. Может быть, потому что Фульрад был самым молодым из сегодняшних рекрутов, а сейчас казался совсем мальчишкой, а отчасти - потому что он был сыном близкого друга.
А тут и мать юноши, будто очнувшись, умоляюще протянула руки.
- Прошу тебя, Клод! Ты с детства дружил с моим Аббоном! Позволь Фульраду хоть дождаться отца, к которому он так привязан! - Лаура уткнулась лбом в плечо сыну, который ласково гладил мать по голове. - Как же он пойдет на войну без отцовского благословения, имея меньше защиты, чем другие воины?
Клод обязан был привести Фульрада, как и всех рекрутов, к бальи, однако хотел бы помочь семье своего друга. И он постарался выкрутиться:
- Даю тебе час на сборы и прощание. За это время поговорю с бальи, может быть, он и даст отсрочку хотя бы до вечера. А там, глядишь, и Аббон с Хельером вернуться, и ты успеешь проститься с отцом, до того, как вас увезут из деревни!
Поклонившись, Фульрад вместе с матерью ушел в дом.
Через час Клод снова явился к дому лесоруба. Его сопровождал в этот раз сам бальи, которому староста передал просьбу парня позволить ему проститься с отцом. Этьен решил придти вместе с Клодом в дом его друга.
Во дворе торопливо прощались Лаура с сыном. При этом, Фульрад держал в руках туго набитый заплечный мешок, с которым обычно ходил в лес. Мать положила ему перемену одежды и белья, кремень и огниво - разжигать огонь, нож, фляжку. Сверху уложила в мешок съестные припасы: пирог, колбасы, сыр, чтобы ее мальчик не голодал в долгом походе.
Увидев вошедших во двор, она метнулась к сыну, крепко обняла его, словно пыталась загородить собой.
Фульрад тоже обнял мать, утешая:
- Матушка, матушка, не горюй так, только тяжелее будет! Я постараюсь вернуться живым, обещаю! Передай батюшке, что я кланяюсь ему, как почтительный сын... Жаль вот, что не успел подновить забор; теперь батюшке придется работать одному... - его голос зазвучал глухо.
Мать, покрывая поцелуями еще чистое, с едва пробивающимся первым пушком лицо сына, чертила над его головой защитные руны и, глотая слезы, произносила слова благословения:
- Да хранят тебя боги во всех сражениях, мальчик мой! Пусть будет для тебя легким любой путь, куда бы не довелось идти! Пусть согревает тебя щедрое солнце, дарит покой Мать-Земля! Пусть боги оберегают тебя от ран и увечий, мой мальчик! Да вернешься ты в родительский дом! Пусть даже мне не придется тебя встретить, но ты вернешься живым и здоровым!
- Матушка, матушка, что ты говоришь?! Не накликай на себя беду! - испуганно воскликнул юноша.
Лаура выпрямилась, троекратно поцеловала сына в обе щеки и в губы.
- А я не накликаю, я говорю, что готова пожертвовать, благословляя тебя, если уж отец не успеет с тобой проститься!.. Или, может быть, все-таки дашь ему отсрочку до приезда Аббона, добрый господин? - с надеждой обратилась она к бальи, вошедшему во двор вместе с Клодом.
Этьен тоже был тронут. Видно было, что перед ним чистый и светлый мальчик, искренне привязанный к своим родителям. Да и Клод много говорил ему о семье Аббона. Бальи призадумался.
Теперь и сам Фульрад обратился к нему, умоляя:
- Господин бальи, позволь мне подождать только до сегодняшнего вечера! Я надеюсь, что мой батюшка приедет до тех пор!
Этьен счел себя вправе смягчиться.
- Так и быть: до сегодняшнего вечера ты, Фульрад, еще останешься дома. Я знаю, ты честный парень, не сбежишь за это время.
- Что ты, господин бальи, я не убегу! - заверил юноша, кланяясь служителю закона. - Благодарю тебя! Теперь я успею закончить забор. А, если боги позволят, и батюшка успеет вернуться для прощания...
- Спасибо, спасибо тебе, добрый господин, что позволил еще побыть немного с сыночком! - кланялась Лаура бальи, что пришел отнять у нее единственного сына.
Клод и Этьен ушли. А Фульрад постарался, пока есть время, закончить домашние дела в ожидании отца. Мать стояла возле него, разговаривала с сыном и любовалась им, не в силах оторваться ни на мгновение, пока он еще был рядом с ней.
***
День проходит быстро, особенно - день поздней осени, когда темнеет рано. Вот уже в домах поселян зажигались огни. А вокруг дома лесоруба белел свежими засеками новый забор, что останется родителям в память о Фульраде, как бы ни сложилась судьба. Староста Клод, возвращаясь за юношей, сразу разглядел сделанную им работу.
А в доме сидели в большой комнате на скамейке мать и сын. Аббон все не возвращался. Фульрад нервно теребил полы своего кафтана. Вот уже и заканчивалась отсрочка, данная бальи, и дядя Клод пришел, чтобы увести его, а отца все не было! Видно, не судьба ему проститься с ним перед войной... Вот уже пора ему идти в дом старосты, где ждали все новые рекруты, когда их увезут дальше...
Лаура, усадив гостя за стол, подала Клоду чашку горячего травяного отвара.
- Выпей, гость, как подобает! Возьми печеное яблоко с медом, чтобы вкуснее было.
- Спасибо! - Клод не спешил, и стал пить отвар, только когда тот остыл. Неторопливо обглодал яблоко. Ему тоже хотелось, чтобы Фульрад успел проститься с отцом, и он тянул время, как мог. Но все же не до бесконечности.
- Пора! - вздохнул он, поднимаясь из-за стола.
Понимая, что нельзя больше тянуть время, Лаура вновь крепко обняла сына и повторила свое благословение:
- Пусть хранят тебя боги Неба, мой мальчик! - прошептала она.
- Матушка, передай батюшке, что я его люблю и почитаю! - глухо проговорил Фульрад, поднимаясь со скамьи. - А теперь мне пора идти, -- он надел на спину собранный матерью мешок.
Клод взял расстроенного юношу под руку и они вышли во двор. Лаура смотрела с крыльца вслед сыну и уводившему его старосте.
Они вышли за калитку и направились к дому старосты. Фульрад тяжело вздохнул, сознавая, что его прежняя жизнь закончена навсегда, и что он уходит навстречу опасностям, может быть - смерти.
Вдруг в сумерках послышался скрип телеги, зачавкали колеса по осенней грязи. Заржали лошади.
У Фульрада радостно встрепенулось сердце, и он с надеждой смотрел вперед. Клод тоже.
- Хвала великим Асам! Вот и батюшка с дядей Хельером вернулись! - воскликнул юноша.
На облучке пароконной телеги горела масляная лампа, стоявшая на подставке, чтобы горящее масло не могло пролиться и поджечь повозку. Благодаря ей было достаточно светло, и хорошо видно вокруг. Хельер правил повозкой, а на козлах рядом с ним сидел Аббон. Увидев своего сына в сопровождении Клода, лесоруб тотчас понял все. Приказ о призыве новых рекрутов был у всех на слуху, и Аббон не удивился, что и его сыну пришла пора идти на войну. Хоть и бесконечно горько было отпускать единственного сына!
Едва повозка остановилась, Аббон слез с телеги, и Фульрад подскочил к нему. Они крепко обнялись. При свете лампы наблюдавший со стороны Клод ясно разглядел невыносимую печаль на лице Фульрада. Аббон же изо всех сил старался сохранять спокойствие.
- Не думал я, что придется вот так проститься с тобой, сынок! - глухо проговорил он. - Что ж, раз Арверния требует, служи ей верно, мой мальчик! Силой и сноровкой тебя боги не обидели, надеюсь, что и духу тебе хватит! Слушайся командиров и старших товарищей. В битве вперед не суйся и сзади не отставай. Служи не за страх, а за совесть, и пусть боги благословят тебя, Фульрад, как и я, твой отец, тебя благословляю! И возвратись! Возвратись живым, мальчик мой!
- Я непременно вернусь, батюшка! - Фульрад склонил голову, и отец возложил ладони ему на лоб и на темя.
Затем он отошел к Клоду, и тот взял парня за руку. Неловко, будто был в чем виноват перед их семьей, староста обернулся к Аббону и к Хельеру.
- Вот теперь все наши мальчики на войне, - тяжело вздохнул он. Ибо сам несколько недель назад проводил своего сына.
Лесник молча кивнул в ответ. Его сыновей не было дома уже давно. Он обратился к Фульраду на прощание:
- Счастья тебе, Фульрад! Не забывай, что моя Роза тебя ждет!
- Обязательно, дядя Хельер!
Клод увел юношу. Аббон ушел в дом, к жене, что так и стояла на крыльце. А Хельер поехал к себе домой.
Обо всем этом поведал Клод сегодня за поминальным столом. И, пока он говорил, Фульрад, как живой, стоял перед глазами у своего отца, сестер и других близких.
- Вот таким был твой сын Фульрад, Аббон! Когда я вспоминаю его, слышу, как он трогательно просил проститься с тобой, как подобает любящему сыну!
Аббон, растроганный этой историей, украдкой отирал слезы. Это воспоминание подарило ему гордость за погибшего сына. Эта отцовская гордость останется с ним до конца его собственных дней.
-
Ну, хорошо, пусть война была (или казалась) необходимой, но неужели настолько, чтоб последних сыновей забирать? Я бы поняла, если бы, наоборот, враги вторглись в Арвернию, и речь бы шла о её выживании, но, судя по разговорам крестьян, ничего подобного и близко не было. И этот приказ отдаёт Бересвинда, с её-то куриным отношением к материнству!
Кстати, а кто вообще принимал решение начать войну? Кто тогда был королём?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, хорошо, пусть война была (или казалась) необходимой, но неужели настолько, чтоб последних сыновей забирать? Я бы поняла, если бы, наоборот, враги вторглись в Арвернию, и речь бы шла о её выживании, но, судя по разговорам крестьян, ничего подобного и близко не было. И этот приказ отдаёт Бересвинда, с её-то куриным отношением к материнству!
Кстати, а кто вообще принимал решение начать войну? Кто тогда был королём?
Затяжная война, из которой уже хочется выбраться поскорее, ни для одной из сторон не подарок! Даже для тех, кто воюет на чужой территории, меньше, вроде бы, рискуя. Если бы арверны тогда защищались, думаю, для Фульрада и подобных ему эта война не была бы такой ужасной. Они бы тогда защищали свой дом.
Бересвинда ценит собственное материнство. Она еще может осознать чувства других, столкнувшись близко (как у Гвиневеры). Но думает ли она о чувствах каких-то неведомых ей поселян?
Подготовку к войне начал ее старший сын, Хлодеберт VII, незадолго до смерти. Об этом упоминалось в рассказе "Жаркий день". Потом он умер, на трон взошел его сын - маленький мальчик. А при нем регентом была Бересвинда, с помощью среднего сына Теодеберта и Гуго де Кампани. Карломан тогда несколько лет был на войне в Окситании.
Глава 6. И гордость, и боль (продолжение)
Поминальная тризна по Фульраду продолжалась. Мачеха Розы на крыльце закончила причитать, и дочери постарались заверить Аббона:
- Вот, сейчас и семья Хельера придет, чтобы разделить с нами трапезу!
И в самом деле, вошла жена лесника, а за ней, нарочито медленно - Роза.
Аббон сделал знак, и женщины сели за стол. Роза оказалась рядом с Ведастом, который помог ей усесться. Ее мачеха села рядом со жрецом. Между ними оставили свободное место для Хельера.
Родственники покойного, растроганные недавним рассказом Клода, разговаривали между собой.
- Что ж, Фульрад очень любил своих родителей, дорожил их благословением, - признал Клеф, в пользу погибшего шурина.
- Он же был младшим, любимым сыном, рос при родителях, когда мы с Иттой уже вышли замуж, - пояснила Бегга, вспоминая братишку, что был всего на пять лет старше ее сына Ведаста.
Пока родные Фульрада беседовали так, мачеха Розы под благовидным предлогом обратилась к жрецу, мечтая на свой лад устроить судьбу падчерицы. Она завела сладким, как мед, голосом весьма любезную речь:
- Роза очень переживает гибель своего жениха. Молчит целыми днями, по ночам ворочается, почти не спит... Я подумала: здесь, в родной деревне, все напоминает ей об утрате. Может быть, ты, почтенный служитель богов, посодействуешь, чтобы ее на время послали в какое-нибудь лесное святилище? Она - хорошая работница, не станет зря есть хлеб у почтенных жриц. К тому же, она любит лес, и звери к ней ласковы. Вечно то приносила бельчат, похожих на мышей, то осиротевшего барсучонка, а то даже лисенка. Как подрастут - отпускала их в лес. И ведь ни разу ее никто не укусил! Среди жриц ее способности оценили бы!..
Хоть жрец и прожил всю жизнь в родной деревне, но он хорошо понимал людей. Знал и Розу, и ее мачеху, и понял, чего добивается последняя.
- Я побеседую с девушкой и постараюсь выяснить, куда ведет ее судьба, - уклончиво отозвался он. - Хотя это правда: Роза всегда отлично ладила с животными, и знает лес не хуже своего отца...
На том их разговор прервался, и вновь зазвучали только речи родных, вспоминающих Фульрада.
Старший зять лесоруба, Забан, вздохнул, размышляя о том, что поведал ему Клод.
- Трудно, конечно, совместить Фульрада довоенной поры с тем, как он жил последние годы! К сожалению, он вернулся сам не свой, - мельник ограничился лишь намеками, щадя чувства Аббона; он не стал рассказывать, каким дерзким и грубым сделался Фульрад, как он пил и играл в кости, вместе со своими дружками дрался со всеми, кто не приглянулся ему. - Но все же он старался преодолеть власть злых духов и стать прежним! Прежний домашний мальчик попал на войну, зная только любовь и ласку. Самое страшное, что доводилось видеть - когда резали скотину, и то бывало гораздо легче, чем убивали людей в сражениях и в захваченных городах. Конечно, он и хмельное пил, чтобы избавиться от пережитых ужасов. Но где-то в глубине тот мальчик продолжал в нем жить! Вот почему батюшка Аббон с такой надеждой ждал настоящего возвращения своего сына! Он мог бы исцелиться... Я в этом убедился два месяца назад, когда столкнулся с Фульрадом в святилище Донара. Он тогда умудрился проиграть не кому-нибудь, а жрецу Витигису, помощнику самого Торвальда Серебролесского. Я заплатил за Фульрада выкуп, и он обещал мне не играть больше...
Клод серьезным взглядом хотел остановить мельника, указывая на Аббона, которому тяжело было слышать о неприглядных поступках своего ныне покойного сына. И Бегга, и Итта тяжело вздохнули, обменявшись печальными взглядами. Они-то знали, сколько раз Фульрад проигрывался, и с какими опасными людьми связывался порой. Не раз умоляли своих мужей оплатить долги, скрывали их от отца.
Но тут и сам Аббон проговорил, неожиданно подняв глаза на старшего зятя:
- Я знаю, как жил Фульрад, и воспоминания не причинят мне боли сильнее той, в какой я жил наяву... Но те два последних месяца были для меня отрадой, ибо Фульрад, хотя иногда пил и дрался в трактире с проезжими, зато больше не играл и не тратил мои скромные сбережения. Он даже стал больше помогать мне в работе и по дому, и я приободрился... Если бы в тот день я не вспылил, обнаружив пропажу монет, он не сорвался бы, и все еще могло быть хорошо!.. Так что я благодарен тебе, Забан, за эти два месяца, что будут теперь очень много для меня значить! Расскажи, названый сын мой, как тебе удалось добиться пользы для Фульрада!
И его зять стал рассказывать, мысленно видя перед собой все, как было тогда...
В начале виннемоната месяца Забан с сыном Ведастом привезли в святилище Донара большое количество муки, которую собирались выгодно продать братству. Снарядили целый обоз, и батраки мельника правили телегами, где стояли мешки с мукой. Первой телегой правил сам Забан вместе со старшим сыном, которого он потихоньку вводил в ход дел.
Обоз разгружали во дворе святилища, где были хозяйственные постройки. Забан стоял у раскрытых дверей одного из амбаров и глядел, как ученики жрецов, еще не прошедшие посвящение, разгружали телеги, перенося мешки внутрь помещения. Рядом стоял Ведаст. Он учился у отца, как вести дела.
В этот миг внимание Забана привлекло то, что происходило в находившейся при святилище гостинице, которая была заодно и трактиром. На ее вывеске был изображен огромный молот Донара. Дверь гостиницы распахнулась, и оттуда с бранью вылетел, шатаясь, явно мертвецки пьяный парень. Он прошел несколько шагов и споткнулся, однако ноги у него были крепкие - он остался стоять, опустив голову так низко, что мельник не мог разглядеть его лица. Но за ним вышли из трактира еще двое парней, такие же пьяные, и громко заржали:
- Ха-ха! Фульрад, ну ты и акробат! Ни за что тебя не собьешь с ног!
Первый парень обернулся к своим приятелям и воскликнул с пьяной похвальбой:
- А как же! Нас на войне и не таким штукам учили!
При имени Фульрада Забан с Ведастом тревожно переглянулись, а теперь, услышав голос, они совсем убедились, что это их злосчастный родственник. Забан глубоко сочувствовал батюшке Аббону, ничем не заслужившему такого сына, и в глубине души радовался, что его Ведаст совсем не похож нравом на своего дядю. Хотя и то сказать: неизвестно, каким вернулся бы он, если бы его ни за что ни про что послали воевать в чужие края. Сознавая это, Забан все-таки жалел Фульрада.
Следом за пьяными парнями вышел жрец в полагающемся священном одеянии и с маленьким молоточком у пояса. За ним следовали еще четыре жреца более низкого ранга. Вид у них был суровый. Первый жрец властно окликнул Фульрада:
- Эй, парень, ты ничего не забыл?
Забан вздохнул, догадываясь, что его шурин попал в очередную беду. Он сказал сыну:
- Проследи за разгрузкой, никуда не уходи!
И направился к жрецу.
Фульрад, вскинув голову, узнал своего подошедшего родственника:
- А, Забан, здравствуй! Привез муку на продажу? - он рассмеялся, показывая, будто ему все нипочем. Видно было, что из-за хмеля он действительно не сознает, что окружен донарианцами, и что они не оставят его в покое так просто.
Забан лишь кивнул юноше. И направился к жрецу по имени Витигис. Только сегодня утром он имел с ним деловой разговор, и жрец должен был заплатить мельнику, вернее - распорядиться жрецу-казначею, чтобы тот оплатил поставку муки.
- Что здесь случилось, почтенный Витигис? - спросил Забан, скрывая тревогу за своего родственника.
- А, Забан, это ты! - сухо приветствовал его жрец, и указал на пьяных:
- Вот молодежь пошла - ни пить, ни играть не умеет!
У Забана мурашки пробежали по коже: он понял, что Фульрад влип всерьез. Донарианцы не оставляли в покое тех, кто им задолжал. А делать людей своими должниками умели разными способами.
- Что же все-таки случилось? - тихо спросил он.
- Этот молодой человек, Фульрад, сын Аббона, проиграл в кости крупную сумму. Теперь он должен мне, а значит - братству Донара. Поскольку платить ему нечем, придется отрабатывать долг, и немалый. А, если он, милостью великого Донара, исцелится здесь от своих пороков, может быть, пожелает опоясаться молотом, вступить в наше священное братство!
С этими словами жрец достал из-под полы жреческого плаща свиток и показал его остолбеневшему Забану. Там было нацарапано крупным неровным почерком Фульрада, что он, садясь играть со жрецом Витигисом, дает слово: если он проиграет, будет работать на братство Донара.
Забан едва не застонал, подумав о своей жене, ее сестре, что была беременна, и об Аббоне. Их всех ждало тяжкое потрясение! Ибо мельнику не раз доводилось слышать, как донарианцы закабаляли себе на службу неимущих, часто неблагополучных, как Фульрад, людей, особенно если те имели боевой опыт. Трудно было освободиться из их рук.
Мельник грозно поглядел на шурина, что, не чуя над собой беды, беззаботно стоял вместе со своими приятелями. Поколотил бы олуха хорошенько, да тут не место!
А Фульрад вновь весело обратился к родственнику:
- Ну как, много ты собираешься выручить монет за свою муку?
Мельник наконец-то отдал расписку жрецу и, окинув шурина уничтожающим взглядом, стремительно направился прочь, к своему сыну. Он не стал вмешиваться, желая проучить Фульрада.
И жрецы ухватили парня под руку и повели. Тот, наконец-то, лишь теперь осознал, что творится неладное. И закричал, пытаясь вырваться:
- Я что, у вас в плену?! Так нечестно! Я за Арвернию кровь проливал с бою, а вы меня хватаете?!
Двое дружков Фульрада, расхрабрившись, замахали кулакам, пытаясь отбить своего вожака. Но донарианцы без труда оттеснили их, и пьяные убежали прочь, чтобы на конюшне оседлать коней и уехать домой.
***
Вечером того же дня Забан сидел в кабинете у Витигиса. Жрец подписывал пергамент, чтобы казначей заплатил мельнику. Но, прежде чем вписать требуемую сумму, лукаво поглядел на собеседника. Он понял, что тому жаль попавшего в неволю родственника. Стало быть, можно истребовать с него долг Фульрада, а заодно и купить муку для святилища гораздо дешевле настоящей цены...
- Почтенный мельник, как же нам быть с твоим родственником, давшим расписку служить братству Донара? Согласен ли ты забыть о нем или примешь участие в его судьбе?
Забан вздохнул, понимая, что жрец разгадал его замысел проучить мальчишку.
- Только ради моего почтенного тестя, который приходится отцом Фульраду, и которого я уважаю, как родного отца, я согласен заплатить выкуп за парня! Но пусть он хотя бы поймет, как близка к нему была неволя!
- Тогда половина от стоимости муки, что ты привез - и он твой, после того, как переночует у нас, в комнате для непосвященных, - произнес Витигис, записывая в пергаменте требуемую сумму. - По рукам?
- По рукам, - произнес Забан, понимая, что деваться некуда.
- Переночуй со своим сыном и батраками в гостинице для паломников, а наутро получишь Фульрада живым и здоровым, - пообещал Витигис.
Забан так и поступил, и вынужден был согласиться на условия жреца, оставив Фульрада на ночь в руках донарианцев.
Утро Фульрад встретил в зарешеченной комнате, похожей на темницу. Он протрезвел, хотя голова еще болела. Сел на жесткую койку, вспоминая все, что произошло. И вдруг схватился за голову, осознавая, что натворил. Теперь он в долговом рабстве у донарианцев, и никто его не выручит! Батюшка надорвется один на непосильной работе. А больше, верно, никто и помогать ему не станет. Вот как Забан видел его и отвернулся!
Прижав пальцы к болезненно гудевшим вискам, парень застонал, заплакал:
- Что же за жизнь такая, великие Асы, что все в ней идет не так, как хочется?! Сколько смертей повидал, через огонь и кровь шел, чтобы вернуться домой! Теперь все, что пережил, со мной навсегда, мучает, как незаживающая рана... Выжил, вернулся домой, а матушка моя умерла, и все видится не таким, как прежде! Теперь вот донарианцы меня бросили в темницу, не оставят меня в покое, как оводы - быка! Будь проклята брага и игральные кости! Как бы я хотел впредь жить без них!
В это время к решетчатой двери подошел Забан, которого пустили к родственнику. Послушав тоскливые излияния Фульрада, он приблизился.
- Значит, хочешь освободиться отсюда, дорогой родственник? - поинтересовался мельник у Фульрада, что тотчас кинулся к решетке, схватился руками за прутья.
- Ах, Забан, да хранят тебя боги! Ты все же пришел! Умоляю, выручи меня отсюда! Ради батюшки, ради Бегги! Я клянусь тебе Мировым Древом, что больше не возьму в руки игральных костей! Я буду работать, сделаюсь самым почтительным сыном!
- Ты выполнишь свое обещание? - сурово нахмурился его родич.
- Да-да, клянусь! - Фульрад постарался теперь держаться с достоинством. - Я очень сожалею обо всех глупостях, что творил!
- Помни о своем отце, которому ты приносишь столько огорчений! - сурово проговорил Забан. - Ты вспоминал о матери. Ее потеря - большая печаль, но ее уже не вернуть. А отца ты сам сведешь в могилу, если будешь и впредь расстраивать своим поведением! Побереги его!
- Я все понимаю! - вздохнул Фульрад, вспомнив своего бедного отца, которому доставлял столько тревог. - Сделаю все, чтобы начать новую жизнь!
Забан сделал вид, что сомневается в его намерениях.
- Ты быстро забудешь, оказавшись на воле, о своих обещаниях! Пожалуй, тебе будет полезно поработать на донарианцев!
И он повернулся и медленно отошел от решетки, делая вид, будто собирается уйти.
- Нет! - истошно завопил Фульрад, тряся решетку. - Я клянусь тебе самым дорогим, а именно памятью матушки: я возьмусь за ум! Перестану играть! Буду слушаться батюшку и помогать ему! Только освободи меня отсюда!
Мельник, убедившись в искренних сожалениях юноши, охотно вернулся.
- Тогда пойдем! - Забан переданным ему ключом открыл решетку. - Я заплатил за тебя выкуп, равняющийся половине стоимости той муки, что я привез на продажу! И сделал это не ради тебя, но ради твоего отца. Так что не благодари, а постарайся лучше вновь стать для него настоящим сыном!
Выйдя на свежий воздух вместе с Забаном, Фульрад не мог надышаться, как будто провел за решеткой долгие годы. Лицо у него в этот миг стало совсем детское, незащищенное, и вместе с тем удивительно светлое. Глаза, в которых теперь так часто стояла пьяная муть, сегодня светились синевой ясного неба...
Эти события произошли два месяца назад, и в таком виде вспоминал эту историю Забан. Но вслух он поведал более кратко, без подробностей, что причинили бы еще больше боли Аббону, хотя он и сам просил поведать обо всем.
Когда мельник закончил рассказ, все помолчали, потупив взоры. Воистину, и гордость, и боль приносили им, особенно отцу и сестрам, воспоминания о Фульраде! Боль - что он так нелепо распорядился своей жизнью. Гордость - что даже в минуты своего падения несчастный юноша пытался преодолеть себя и стать вновь достойным любви своего отца и других близких друзей.
-
Жрецы Донара играют в кости? Нет, я бы ещё могла поверить, что это только для пополнения бюджета братства, если бы это были, хотя бы, карты, но в кости проиграть так же легко, как и выиграть. Если, конечно, играть честно. Вот и думай, в чём подозревать почтенных жрецов: в мошенничестве или в игромании.
-
Печальные хлопоты в связи со смертью Фульрада всё длятся, над Хельером и Розой сгущаются тучи. Чем же всё закончится для них? Неужели Хельера казнят за преступление, которого он не совершал? Если так, то Роза не сможет жить прежней жизнью. Мне почему-то кажется, что если выбор будет между жречеством и балаганом бродячих артистов, она выберет балаган. С другой стороны, в этом случае она будет рядом с Капетом, а это может быть небезопасно.
-
Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Жрецы Донара играют в кости? Нет, я бы ещё могла поверить, что это только для пополнения бюджета братства, если бы это были, хотя бы, карты, но в кости проиграть так же легко, как и выиграть. Если, конечно, играть честно. Вот и думай, в чём подозревать почтенных жрецов: в мошенничестве или в игромании.
Возможно, что кости у них заговоренные, кто знает? То есть, не то чтобы мошенничество, но магическое вмешательство могло иметь место. Все средства хороши для пополнения бюджета, а заодно и вербовки новых братьев. Не все ведь там были идейными последователями Ги Верденнского, хватало и тех, кто стремился прежде всего к богатству и власти.
Печальные хлопоты в связи со смертью Фульрада всё длятся, над Хельером и Розой сгущаются тучи. Чем же всё закончится для них? Неужели Хельера казнят за преступление, которого он не совершал? Если так, то Роза не сможет жить прежней жизнью. Мне почему-то кажется, что если выбор будет между жречеством и балаганом бродячих артистов, она выберет балаган. С другой стороны, в этом случае она будет рядом с Капетом, а это может быть небезопасно.
Пока что, к сожалению, перспективы для Хельера весьма печальны, если ничего не изменится к лучшему.
Роза в любом случае не сможет жить прежней жизнью - ни селяне, ни мачеха этого не позволят. Либо выйти замуж, либо, так или иначе, уехать из дома.
Поглядим, что решат авторы! Но Капет, так или иначе, сыграет в жизни Розы очень важную роль.
Глава 6. И гордость, и боль (продолжение)
Выслушав, Аббон еще раз кивнул своему старшему зятю.
- От всего сердца благодарю тебя, Забан, что ты смог повлиять на моего бедного сына! Благодаря тебе, он порой вновь становился тем милым мальчиком, каким был до войны... И я верил в лучшее!
Клод кивнул в такт другу. Он тоже замечал, что порой Фульрад становился совсем прежним.
Роза лишь тяжело вздохнула. Порой она видела, как Фульрад словно избавлялся на время от злых духов и становился вновь тем юношей, которого она могла бы назвать своим нареченным. Но, увы, чаще он бывал пьян, в окружении своих дружков, и держался дерзко и грубо...
Наконец, в дом вошел Хельер. Он был напряжен, и предпочитал смотреть на Клода, но не на Аббона. Для старосты такое поведение лесника было очередным печальным доказательством его вины.
Аббон же не заметил состояния Хельера. Потому что как раз в этот миг он отпил теплого укрепляющего отвара из чашки, которую ему передала Бегга, тревожившаяся за здоровье отца.
Хельер очень медленно, как бы преодолевая чье-то невидимое сопротивление, подошел к своему месту за столом. Роза внимательно глядела на отца. Им обоим трудно было находиться здесь, но они не могли уйти, понимая, как тяжело сейчас Аббону. И отцу, и дочери оставалось только сдерживать свои чувства, владеть собой, насколько можно.
Клод сделал жест леснику, указывая ему сесть.
Тот сел за стол и тяжело вздохнул. Аббон по-своему понял этот вздох и, отпив еще отвара, взглянул на лесника.
- Прошу тебя, Хельер: вспомни и ты моего сына! Ведь Роза и Фульрад были помолвлены, так что мы все равно что родственники! Вспомни несчастного Фульрада, Хельер, ибо, пока умерших вспоминают, они живут в наших сердцах!
При этих словах голос Аббона задрожал, несмотря на выпитый укрепляющий отвар. Бегга обняла отца за плечи в знак утешения.
Клод вновь пристально поглядел на Хельера. А тот, с трудом сглотнув ком в горле, напряженно размышлял, что же ему сказать...
- Мне трудно найти слова, чтобы рассказать, как подобает, о том, кто так и не стал моим зятем, - тихо признался он.
На помощь леснику пришла жена, вновь заведя традиционное песенное причитание. Так ведь было легче, чем пытаться найти слова, идущие от души!
- Молод и пригож собой был Фульрад, и храбр на войне во имя отечества! Еще в юности он рисковал собой, защищая своего отца! Ему не занимать было храбрости! Верно, он был храбр и в последние свои минуты, защищаясь от кровожадного зверя!
Хельер помрачнел еще сильнее, вспоминая, каким был пьяный, почти безумный Фульрад в те минуты. Но об этом - ни слова! И он с усилием вызвал в памяти образ милого мальчика довоенной поры. И стал выполнять просьбу Аббона. Однако глядел при этом, не отрываясь, на Клода. Ибо встретиться взглядом с отцом Фульрада у него уже не хватило сил.
Все сильнее давило лесника чувство вины. Все-таки Фульрад погиб из-за него, что не сумел его остановить, предотвратить беду. А потом еще прятал его тело, оберегая себя и дочь...
Преодолевая себя, Хельер стал вспоминать давние события, казавшиеся теперь частью совсем другой, более светлой и чистой жизни.
- Да, это правда! Фульрад был храбр и до войны. Не задумываясь об опасности для себя, он способен был рискнуть жизнью ради своих родителей, ибо любил и чтил отца и мать, как только может преданный сын!..
- И деда тоже чтил! - проговорил Аббон, растроганный добрыми словами о его сыне. - Помнишь, Хельер, моего отца, самого почтенного из жителей нашей деревни? Он умер восьмидесяти одного года от роду, когда Фульраду было шестнадцать лет, в холодную и снежную зиму. Он очень любил Фульрада, своего долгожданного внука, и мальчик чтил его, как только может внук...
- Верно, - кивнул Хельер. - Вот я и хочу вспомнить о том, что произошло как раз незадолго до смерти твоего отца, Аббон! Помнишь, поди, что было в ту зиму? Очень холодная была зима. Тогда у тебя была жестокая лихорадка, и Фульрад спас тебе жизнь, поехав ночью по лесной дороге, чтобы привезти тебе лекарство...
Аббон склонил голову, и у него на глазах выступили слезы. Как тронуло его тогда заботливое рвение сына! А теперь он вынужден был положить его в могилу рядом со своей возлюбленной супругой...
Бегга еще крепче обняла отца, тревожась, что это воспоминание может повредить ему не меньше, чем недавняя невыносимая тоска. Итта тяжело вздохнула, думая о брате, который, начав жить, как настоящий мужчина, не сумел остаться им навсегда. Ведаст, кажется, представил себе, смог бы он сам отправиться через лес зимней ночью ради отца или кого-то другого из близких. Забан и Клеф переглянулись, размышляя, должно быть, как может измениться человек в течение жизни. Роза еще сильнее сожалела о своем женихе. Клод опустил голову, словно, как и Хельер, сожалел, что юноша с такими прекрасными задатками в итоге сломался и погиб напрасно.
А лесник стал рассказывать, как те события запомнились ему, воскрешая мысленно образ юного Фульрада...
***
В маленьком доме лесоруба жарко горела печь, поглощая дрова и хворост. От сильного жара печь накалилась так, что даже дрожали бревенчатые стены дома и его крыша, придавленная тяжким грузом снега. Ах, печь в простом деревенском доме, да еще в такую холодную зиму, была и кормилицей, и первым другом! Вокруг нее собиралась вся семья, беседуя и выполняя домашнюю работу. Только она, печь, придавала дому уют, и делала жизнь сносной, если не единственно возможной!
Этим ранним утром, едва зимнее солнышко выползло из-за туч, Лаура как раз поставила в печь хлеб, и теперь следила, чтобы каравай не подгорел. На скамейке у печи примостился ее престарелый свекор, ибо его старческая кровь уже плохо грела. Возле скамьи стояла клюка - старик хромал, и редко выходил из дома. Рядом с ним сидел Фульрад, которому тогда исполнилось шестнадцать лет. Он вырезал из дерева игрушку - птицу с растопыренными крыльями. И одновременно развлекал деда разговором.
- Вот я сделаю эту птичку, продам на ярмарке, и мы купим тебе, дедушка, льна на новую сорочку, а впридачу еще сладких пряников, чтобы ты полакомился.
Старик ласково погладил заскорузлой ладонью русую голову внука.
- Эх, Фульрад! Мне уж нужна разве что смертная сорочка! Да и ты, я думаю, эту птичку скорее подаришь своей невесте, чем продашь на ярмарке?
Юноша покраснел, ибо, хотя Роза, дочь лесника, была еще ребенком, но старшие родичи так охотно прочили их друг другу, что он и сам поверил в то, что она суждена ему.
- Розе-то? Для нее я сделаю потом такую же птичку, а эту продам, чтобы сделать тебе подарок, дедушка, - пообещал он.
Старик улыбнулся, радуясь вниманию любимого внука.
Тем временем, Аббон собирался ехать в лес на заготовку дров. Стоя в сенях, проверял инструменты, что собирался взять с собой. Топоры - большой и малый, клин, веревки - увязать груз, точило для топоров, кремень и огниво - если придется развести огонь, чтобы согреться, лопата - если придется расчищать путь. Все, вроде, было на месте.
Во дворе залаял пес, но быстро смолк, узнав вошедших. Потом раздался стук в дверь. В дом лесоруба вошли Клод и Хельер, одетые в теплые, плотно пригнанные кожухи, раскрасневшиеся на морозе. Увидев Аббона, староста крикнул:
- Друг, собирайся быстрей! На лесную дорогу рухнуло большое дерево, перегородило путь.
- Это в часе езды от деревни, - пояснил Хельер. - Наш обоз, идущий на ярмарку, не может проехать!..
Фульрад, едва услышал, что кто-то пришел, выбежал к отцу в сени. Услышав разговор, горячо воскликнул:
- Батюшка, давай я с тобой!
- Нет, сынок, ты оставайся дома, - улыбнулся лесоруб, хотя ему приятно было, что сын сам вызвался. - Пригляди за матушкой, и особенно - за дедушкой, - он видел, что отец сильно сдал в последнее время, и ему может потребоваться помощь.
После Аббон кивнул своим друзьям, и, вернувшись в дом, быстро стал собираться. Оделся потеплее, заткнул за пояс большой топор и маленький - обрубать сучья. Сборы заняли совсем немного времени. Простившись с родными, Аббон вышел из дома во двор. Там его уже ждал Хельер, возле саней.
Получив добрые пожелания от старосты, лесоруб и лесничий поспешили на подмогу поселянам.
Дерево действительно упало, вывернутое с корнями, и селяне, не имея при себе топоров, не могли убрать его с дороги. Теперь, разведя костер на обочине, кое-как пытались согреться, когда приехали Аббон с Хельером и принялись рубить сперва ветки, а потом и самый ствол, чтобы было легче оттащить в сторону.
Аббон, разгорячившись от работы и вспотев, сбросил с себя сперва кожух и шапку, а затем и теплый шерстяной кафтан. Студеный ветер тут же просквозил его, но он сгоряча не замечал этого, азартно рубя сучья.
- Простынешь! - крикнул ему Хельер, что работал с ним рядом, не раздеваясь.
Аббон помотал головой и, азартно скаля зубы, продолжал рубить топором упавшее дерево.
Долго продолжали они работать, но, наконец, разрубили дерево на части и уволокли с дороги. Теперь поселяне, поблагодарив избавителей, уехали. У них еще оставалась надежда успеть на сегодняшнюю ярмарку. А лесоруб с лесником, погрузив в сани кучу получившейся древесины, поехали домой.
Только теперь Аббон, хоть и оделся вновь, почувствовал, какой жестокий мороз кругом. Его стало знобить, и как он ни кутался в кожух, все не мог согреться.
Добравшись домой, лесоруб почувствовал, что и голова становится тяжелой, а все тело начинает разламывать. Весь оставшийся вечер он был вял и неразговорчив. Безучастно смотрел, сидя возле печи, как хлопотала по дому Лаура, готовя ужин, как Фульрад толок для деда пареную репу на ужин. Ему помогала Роза, дочка Хельера, в то время одиннадцатилетняя девочка. В зимние месяцы, когда у селян почти нет работы, Роза предпочитала проводить вечера в доме дяди Аббона, а не быть на виду у своей суровой мачехи.
За ужином Аббон, чувствующий сильный озноб, едва заставил себя немного поесть.
- Батюшка, ты не занемог ли? - тревожно спросил Фульрад, кормя деда толокном с молоком, куда сидящая рядом Роза размочила немного свежего хлеба.
Аббон заставил себя приободриться, видя тревогу на лицах жены, отца и сына.
- Нет... Так, устал немного. Упавшее дерево было огромным; благо, что никто не пострадал... - произнес он, вставая из-за стола. - Пойду, почищу в коровнике, все и пройдет.
Одевшись, лесоруб ушел и долго не возвращался. А между тем, на потемневшем небе уже выступили первые звезды. Пока хозяйка дома прибиралась после ужина, ее сын проводил соседскую девочку в дом ее отца. Старик же, сидя на скамейке у печи, на своем излюбленном месте, выглядел тревожным. Вздохнув, он обратился к своей невестке:
- Что-то Аббон сегодня был сам не свой!
Вытирая со стола, Лаура вдруг замерла. И проговорила с передавшейся ей тревогой:
- И впрямь, я удивилась, что он весь вечер кутался в теплый кожух, будто в доме стужа!
Так они беседовали, а между тем, Аббон все не возвращался из коровника. Не пришел он, и когда Фульрад вернулся домой, а Лаура уже перестилала постель.
Переодевшись, Фульрад подошел к деду, чтобы помочь ему улечься на печи.
- Сколько же можно вычищать коровник? - сиплым голосом спросил его дед, видимо, чувствуя родительским сердцем неладное.
- Дедушка верно говорит: пойди и посмотри, не случилось ли чего! - подхватила тревогу свекра Лаура.
Пока подросток вновь накидывал на себя теплую одежду, его мать помогла старику улечься на печи. При этом Лаура, как могла, успокаивала престарелого свекра.
- Должно быть, Аббон нашел еще другое неотложное дело, - говорила она. Но у самой на душе скребли кошки.
Одевшись, Фульрад вышел из дома, и пошел искать отца. А когда заглянул в коровник, испуганно обомлел: Аббон лежал на полу без чувств, лицо его было красным и горячим от охватившей его лихорадки.
Не прошло и пары минут, как встревоженный сын лесоруба побежал к соседям, оповестить ближайших друзей отца о его болезни и попросить у них подмоги. Фульрад понимал, что, хотя он для своих лет был рослым и крепким парнем, ему не под силу было бы перенести отца в дом, даже вдвоем с матушкой.
Всполошились все соседи лесоруба. Клод и Хельер, бросив прочие дела, сразу же бросились к своему другу. Они вместе с Фульрадом перенесли его в дом и, переодев больного в сухую одежду, уложили в постель в спальне Аббона и Лауры.
Всхлипывающая Лаура тут же принялась ухаживать за мужем: растирала его ледяные руки и ноги, прикладывала смоченные холодной водой полотенца к его пылающему лбу. А Фульрад тем временем успокаивал деда, что хотел слезть с печи и рвался к своему единственному сыну.
- Дедушка, подожди, пожалуйста! Вот батюшка откроет глаза - и ты подойдешь к нему. А сейчас что же зазря беспокоиться? Лучше всего - подожди до утра. Сейчас темно, ушибешься об угол. А утро вечера мудреннее, - так говорил юноша, сам не очень-то веря своим словам. И старик покачал головой, тоже не веря.
Хельер и Клод, оба мрачные, лишь тихо переговаривались между собой.
- В доме должны быть лекарственные травы, они помогут! - надеялся лесник, видя, что хозяйка кинулась варить отвар из сушеных трав.
- Настоящие сильнодействующие лекарства есть только у жреца, а он сейчас уехал в святилище, - мрачно произнес Клод, не сводя глаз с больного.
- Через пару дней он вернется, а до тех пор, может быть, хватит запасов! - отозвался Хельер. - Погляди, он приходит в себя!
Действительно, Аббон открыл глаза, на радость его родным и близким, однако у него по-прежнему был сильный жар. И все-таки, Клод и Хельер надеялись, что лекарственных трав в доме хватит до возвращения жреца. Но, увы, они ошиблись.
К ночи Аббону стало гораздо хуже. У него начался бред, что было очень плохим признаком. И тогда его друзьям, что не отходили от его ложа, пытаясь беседой отвлечься от тревожных мыслей, стало ясно, что они потеряли драгоценное время. Видно, лекарственные травы мало что смогут сделать! Их чаяния, что это обычная простуда, оказались напрасными. Дыхание Аббона, мечущегося в бреду, становилось все более прерывистым, хриплым.
Фульрад же, что был так привязан к отцу, метался по дому, как ошпаренный. То он помогал матери, и приносил ей плошки с водой, кипятил лечебные травы, то старался отвлекать деда, который все же настоял, чтобы его проводили к сыну, за которого ныне так тревожился. Старику было за восемьдесят лет, и за свою долгую жизнь он успел многое повидать, в том числе, как коварная лихорадка за два-три дня сжигала людей!
Клод и Хельер стояли у двери в большую комнату и тихо беседовали между собой, напряженно обсуждая, что еще можно сделать. Ведь и каждый из них видел, как сильная лихорадка за несколько дней сводит людей в могилу, и не хотели такой участи для своего друга!
- Кажется, лекарственные травы не помогают! Или, может быть, одними травами не вылечить эту болезнь, - очень тихо произнес Клод, не сводя глаз с больного.
- Словно злые духи нарочно увели жреца! - не сдержался Хельер, тоже глядя на лицо друга, пылающее в лихорадке.
А тем временем бледный Фульрад, пока усаживал своего престарелого деда рядом с изголовьем кровати, все же услышал обрывки беседы старосты и лесника, хоть те и старались говорить тихо. С другой стороны у изголовья сидела всхлипывающая Лаура, промокавшая горячий лоб мужа смоченным в холодной воде полотенцем.
Аббон стонал, призывая в бреду родных людей и не ведая, что они наяву стоят рядом с ним. Его отец, взяв сына за руку,так тяжело вздохнул, что все и всем стало ясно.
Лаура с отчаянной надеждой посмотрела на Клода и Хельера. А Фульрад, положив руки на плечи сгорбленного под тяжестью прожитых лет и горя деда, покачал головой, как бы не веря в происходящее.
- Да разве сейчас война, чтобы родители хоронили сыновей, а не те их? - прохрипел, сильно содрогаясь при этом, престарелый отец лесоруба, когда уже не смог держать себя в руках. - Меня возьмите, о, боги! Я уж дряхлый старик, давно в землю смотрю, а моего сына, моего Аббона пощадите!
- Дедушка, дедушка, подожди немного! Батюшка выздоровеет! - твердил Фульрад, сжав руки на плечах старика.
Но все заверения были тщетны. Как сейчас, так и прежде, сколько бы родные и близкие не пытались успокоить и отвлечь его, старик не шел у них на поводу, ибо был мудр. О, сколько раз бывший лесоруб воочию видел, как люди вот так же в два-три дня сгорали от лихорадки!
Аббон бредил, бормоча какие-то бессвязные слова. Лаура едва сдерживала слезы.
Мужчины тревожно переглянулись.
- Каждая минута дорога! - произнес Хельер.
- Надо послать верхового в святилище, к жрецу, - решил Клод.
Фульрад стоял возле деда, но в этот миг, встрепенувшись, обернулся к друзьям отца.
- Я поеду! - воскликнул он.
Но мужчины сурово помотали головами.
- Ночью, зимой, через лес? Ты не доедешь! - сурово произнес Клод. - Ехать должен взрослый человек! Пойдемте снаряжать коня!
И в этот миг, одеваясь, они услышали, как дряхлый старик обратился к горящему в лихорадке сыну:
- Где же твое почтение, Аббон, что вперед меня готов лечь в холодную могилу? - слезы текли по его морщинистым щекам, терялись в пушистой бороде.
Сердца у всех болезненно сжались, и двое мужчин и подросток поспешили выполнить то, что еще могло принести Аббону спасение.
Вместе с Клодом и Хельером, Фульрад вышел во двор, где совсем стемнело. Направляясь к конюшне, попытался вновь уговорить старших:
- Позвольте мне ехать! Кому, как не мне, спасти отца!
- Нет, Фульрад! - твердо ответил Хельер. - Пожалей своих родных, не заставляй их еще и тебя хоронить! В лесу волки, и мороз все лютее. Я поеду за лекарством для Аббона!
Ответа не прозвучало. Если бы было немного светлее, лесник заметил бы упрямое выражение на лице Фульрада. Но он подумал, что юноша смирился. И остался ждать, когда тот оседлает коня.
Сын Аббона вывел коня во двор. И вдруг сам вскочил в седло, не дожидаясь Хельера. Миг - и он уже мчался по улице в снежном вихре. Ветер донес до оторопевших мужчин его голос:
- Я спасу отца! Волки меня не догонят!
И он исчез! Клод и Хельер только переглянулись.
- Да хранят его боги! - произнес лесник, чувствуя вину, что позволил мальчишке вместо него рисковать жизнью.
Кто знает, что чувствовал Фульрад, когда скакал один через ночной морозный лес! Но он думал о спасении отца, и ему некогда было бояться. Дорогу он мог найти и ночью. А от волков резвый конь легко его умчал.
Он быстро разыскал жреца, и к утру привез спасительные лекарства и целительные обереги для своего отца. Успокоил мать, деда (для которого эта тревожная ночь стала большим ударом, так что он прожил после нее лишь полтора месяца) и друзей семьи, что сходили с ума от страха за него. Ведь он вернулся целым и невредимым. А благодаря лекарствам, что он привез, и Аббон стал постепенно выздоравливать, уже зная, что обязан жизнью своему юному сыну.
Да и все односельчане гордились Фульрадом, что рисковал жизнью ради спасения отца! Каждый сын должен сделать то же ради своих родителей, но не каждый может. Фульрад был достоин, чтобы его родные по праву гордились им.
Гордость погибшим юношей испытали они и сейчас, когда Хельер напомнил им о подвиге покойного.
-
Все так надеялись, что Фульрад ещё может вернуться, что я уже тоже заразилась. Может, и правда, смог бы? Или так до конца и продолжал бы срываться? Теперь уже не узнать.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Все так надеялись, что Фульрад ещё может вернуться, что я уже тоже заразилась. Может, и правда, смог бы? Или так до конца и продолжал бы срываться? Теперь уже не узнать.
Трудно сказать! Тут множество вариантов судьбы, как и у каждого человека. Но авторы, когда пишут, должны выбрать что-то одно.
Глава 6. И гордость, и боль (продолжение)
Прошло некоторое время. В доме лесоруба самые близкие люди продолжали поминать Фульрада. Они ели скромно и почтительно, пили очень умеренно. Самым главным сейчас были воспоминания. История, которую поведал Хельер, произвела на всех огромное впечатление.
- Жаль, что такого прекрасного человека, каким был Фульрад в юности, так сильно изменила война! - вздохнул Забан.
Итта с упреком взглянула на родственника.
- Именно потому война и надломила его, что он был слишком чист, чтобы выдержать жестокость и несправедливость! - с этими словами она прижала руки к животу, как бы защищая своего будущего сына, маленького Фульрада, от участи своего брата.
И все продолжали вспоминать сына Аббона, с той гордостью, какой он заслуживал.
Впрочем, не все из сидевших за столом думали только о погибшем Фульраде. Некоторые из них стремились к своим целям. Так, мачеха Розы, любезно беседуя со старым жрецом, еще раз попыталась убедить его направить девушку в святилище.
- Прошу тебя, почтенный служитель богов: если будешь завтра беседовать с моей падчерицей, предложи ей погостить у мудрых жриц! Ведь она после гибели Фульрада ходит сама не своя. Ей необходимо успокоиться и отвлечься, вот я и думаю, что в святилище ей будет лучше...
Жрец кивнул, прекрасно понимая, чего добивается его собеседница. Однако сделал вид, будто верит ее заботе о падчерице.
- Я обещаю побеседовать с девушкой! - заверил он. - Поверь, я также желаю Розе добра!
А сама Роза, вновь вспомнив о прошлом, печально переглянулась с Ведастом, племянником Фульрада. Они всегда хорошо понимали друг друга.
- Каким храбрым был Фульрад, и как любил своих родных! - растроганно проговорил юноша.
- И как жаль, что тот Фульрад умер задолго до этого дня, - вздохнула Роза, отвечая словно бы не Ведасту, а самой себе. Она, как и ее отец, оставалась весь день отстраненной, скрывая обуревавшие ее чувства. И потому выглядела несколько надменной.
Впрочем, Ведаст не подумал плохо о подруге детства. Он расценил ее поведение как доказательство ее горя и любви к погибшему жениху. И стал еще сильнее уважать Розу.
Хельер же, закончив свой рассказ, вновь замкнулся в мрачном молчании. Если он и разговаривал в этот вечер с кем-то еще, то в основном с Клодом или с дочерью. На Аббона же, убитого горем, у него не было сил смотреть.
Но Клод продолжал по-своему понимать холодность и скрытность того, кто прежде был его другом.
Жена старосты, совершенно поседевшая женщина, сидела за столом, приобнимая внука Ульфара. Она не подозревала, о чем думает муж, но смерть молодого человека, которого она знала с рождения, вызвала и у нее печальные воспоминания. Ей было бесконечно жаль, что и в дом Аббона пришло страшное горе.
- Ужаснее всего, когда родители хоронят своих детей! - она причитала негромко, но гораздо более искренне, чем жена Хельера. - Одних губит война, других - болезни, а третьих, как Фульрада теперь - несчастные случаи! Даже сам Всеотец Вотан и праматерь Фригг потеряли своего сына, светлого Бальдра! Так чего ждать людям?..
Клод тяжело вздохнул, тоже вспоминая своего сына, погибшего на войне. Однако при этом он продолжал следить за Аббоном, готовый отвлечь его, если ему повредят эти причитания. Ведь Аббон до последнего момента верил, что Фульрад еще станет таким, как прежде, еще "вернется" по-настоящему. Клод, как и Хельер, хорошо знал, как страдал Аббон из-за поведения своего сына! Что хуже: пережить единственного сына, павшего героем в чужой земле, или дождаться его с войны с искалеченной душой и оплакивать его образ жизни, а потом все равно лишиться?..
Между тем, Аббон все чаще отпивал лекарственный отвар, а Бегга заботливо обнимала отца. Порой лесоруб бросал взгляды на Хельера, и тот вздрагивал под этим взглядом, словно не мог его выдержать. Однако Аббон думал, что ему мерещится такое поведение друга.
А порой он с сожалением смотрел на Розу, что уже никогда не войдет хозяйкой в этот дом...
Догадываясь, о чем думает отец, Итта в такие моменты смотрела на Клода. И он вновь вспоминал о Фульраде что-либо хорошее, отвлекая Аббона от горьких сожалений и разбитых надежд.
Забан и Клеф, как могли, поддерживали тот же настрой. Они тоже вспоминали Фульрада добром, утешая Аббона, насколько было возможно. И тот, слушая друга и зятьев, вновь испытывал и боль, и гордость.
Так они просидели за столом до вечера, поминая Фульрада. Но Хельер, после того, как рассказал о прошлом покойного, ни разу не пытался сказать что-либо еще. В основном предавались воспоминаниям Клод, Забан и Клеф.
Между тем, уже близился вечер. Высокое летнее солнце склонилось к закату, и тризну пора было завершать.
Бегга понимала, что отцу будет трудно закончить этот обряд, ибо ему дороги любые воспоминания о погибшем сыне. Она гладила отца по плечам и напоминала:
- Держись, батюшка, прошу тебя! Ведь ты обещал вырастить сына Итты, которого она ждет!
- Да-да, ты права! - кивнул Аббон, отпив еще укрепляющего отвара, и поглядев на младшую дочь.
- Ты нужен нам, батюшка! - проговорила беременная женщина, хоть и ей было нелегко.
Тем временем, Клод недобрым, пронзительным взором смотрел на Хельера. Старосту глубоко трогало горе его друга Аббона. И ему было жаль вдвойне, что все указывало на вину другого друга - Хельера.
Про себя Клод жалел, что в тот вечер не последовал за Фульрадом, застав его в трактире. Раньше он иногда поступал так, видя парня пьяным, чтобы тот не попал в беду. И не только он - многие соседи так же провожали Фульрада, ради его отца.
Вслух же Клод проговорил:
- Как и многие односельчане, я потерял сына на войне, и потому утешался, что хотя бы Фульраду посчастливилось вернуться домой! Хотя мне доводилось слышать, что в других деревнях люди, потрясенные гибелью своих сыновей, враждебно встречали тех, кому все-таки посчастливилось вернуться. Но это вызвано болью потери, а не злой волей...
Тут Клода осенило страшное подозрение: уж не за то ли Хельер отомстил Фульраду, что тот выжил, а сыновья самого лесника погибли?.. Замявшись, он бросил пронзительный взгляд на Хельера и Розу. Но, справившись с собой, проговорил:
- Ты знаешь, Аббон, что я всегда заботился о твоем сыне! Даже в последние годы смотрел сквозь пальцы на поступки Фульрада. Пытался взывать к его совести, когда он поступал неправильно. Поверь, что теперь я скорблю о нем, как и ты!
Аббон сдавленным голосом поблагодарил Клода:
- Благодарю тебя, друг, и за то, что разделяешь мою скорбь, и за то, что пытался направить моего Фульрада на путь истинный! Ты проявлял к нему необходимую строгость, а я уже не смел даже поругать его, ибо радость, что сын вернулся с войны живым, застила мне глаза!
Клод кивнул в ответ.
- Все были рады возвращению Фульрада! Те, кто вернулся с войны, стали сыновьями и для отцов, лишившихся сыновей!
Слова Клода больно задели Хельера, который неизбежно подумал о гибели того, кто и ему должен был стать приемным сыном. Но лесник выдержал и это испытание. В его поведении была сдержанность, которую даже близкие люди, будучи предубеждены, принимали за бездушную черствость. К несчастью, Клод так и подумал.
Глядя прямо к глаза тому, кто все еще назывался его другом, староста пытался понять, осталось ли в убийце хоть что-то человеческое.
Вслух же произнес:
- Нам с Хельером было больно лишиться наших сыновей! И все же, даже мы не можем вполне осознать, какую боль испытываешь ты, Аббон!
А тот, тронутый душещипательной речью Клода, утирая слезы, с благодарностью кивнул ему.
Бегга прижалась к отцу плечом.
Жена Клода, тоже глубоко тронутая речью мужа, тихо проговорила:
- Теперь наши сыновья, что всю жизнь, с самого детства, дружили, как и их отцы, снова все вместе! Они все покинули нас...
Женщина понимала, что Фульрада ждет царство Хель, тогда как погибшие на войне поднялись в Вальхаллу. Но ей хотелось верить, что их мальчики встретятся вновь.
Услышав ее слова, Аббон признался Клоду, с которым сидел рядом:
- Сперва я, хоть и радовался, в то же время стыдился, что мой сын вернулся с войны, а ваши - нет! Но это ощущение быстро прошло... к сожалению, - прибавил он, вновь думая о том, каким Фульрад возвратился с войны.
Младший зять старика, Клеф, проговорил, успокаивая тестя, и повторяя мысль своей жены:
- Именно потому, что Фульрад был чист душой, он не смог безнаказанно для себя ожесточиться. И потому так сильно изменился, вернувшись домой. Тяжкие воспоминания терзали его, и он глушил их хмелем. Но в душе его продолжал жить тот светлый отрок!
Аббон печально кивнул.
- Верно, последние два месяца Фульрад, благодаря Забану, стал напоминать себя прежнего!.. Но теперь мне еще больнее, что он все же сорвался в последний день жизни!..
Он горестно покачал головой, и Клод поспешил дать другое направление мыслям присутствующих, ибо испугался, что такое напряжение заставит кого-то из них открыть всю страшную тайну...
- Клеф, ты хочешь сказать, что, хоть Фульрад во время войны и перенял пороки своих сослуживцев, в глубине души он еще оставался тем милым мальчиком, которого любили мы все? Ты намерен сказать о нем доброе слово? - спросил деревенский староста.
- Да, я хочу сказать слово, - подтвердил Клеф. Но тут же с сомнением поглядел на Аббона: - Почтенный батюшка, возможно, мой рассказ причинит тебе новую боль, ибо я хочу поведать о возвращении Фульрада с войны...
Он видел, как трудно Аббону ныне. Но тут глухо проговорил:
- Теперь мне дорога любая память о сыне! Я слишком сильно люблю его, хотя своей гибелью он причинил мне жестокую боль. И должно быть, моя любовь к нему стала роковой ошибкой! Я не смог повлиять на Фульрада и уберечь его. И он погиб не как герой, в отличие от сыновей моих друзей!
За столом повисло молчание. Аббон склонил голову, тихо глотая слезы. Бегга гладила отца по плечам. Она понимала, что дядя Клод прав: им надо срочно увезти отца из этой деревни, что приносит и светлые воспоминания, и скорбные.
Итта, тяжело вздохнув, погладила свой выступающий живот. Ребенок опять начал брыкаться, должно быть, чувствуя горе своего деда.
Забан тихо сказал Клефу:
- Все же говори осторожно! Одно дело - когда отец сам видит проступки сына, и совсем иное - когда ему о них рассказывают другие, хотя бы и родичи!
- Постараюсь, - хмуро ответил ему Клеф, и взглянул на Клода, как бы ища у него одобрения.
А тот проговорил:
- Даже в своей смерти Фульрад смог доказать всем людям, что, хоть его и надломила жестокая война, она не смогла погубить в нем все светлое и доброе, что лежало в его сердце! Перед своей матерью во владениях Хель он вновь предстанет тем чистым мальчиком, которого все, присутствующие за этим столом, так хотят помнить!
Аббон поднял голову. По лицу его текли слезы. Гордость за сына и боль за него шли рука об руку, и ему никуда нельзя было от этого деться, пока он сам оставался жив!
Лесоруб выжидающе взглянул на Клефа, безмолвно прося его поделиться воспоминаниями. Он жаждал узнать о своем сыне хотя бы что-то новое. Пусть это воспоминание и не красило Фульрада. Ничто уже не могло причинить его отцу еще худшей боли, чем та, с которой приходилось жить.
И Клеф, повысив голос, чтобы все его услышали, стал делиться своим воспоминанием.
***
Прошло несколько месяцев, как Фульрад вернулся с войны. Шло лето 812 года от рождения Карломана Великого.
Рано утром, Ведаст, что после смерти своей бабушки Лауры в Черный Год, жил в основном у деда, готовил завтрак. На печи спал Фульрад, которого вынудили уступить свою комнату Ведасту и его дяде Клефу, который тоже гостил сейчас у Аббона.
Фульрад ворочался на печи. Ему было жарко, потому что она нагрелась. Однако он дремал, не торопясь просыпаться. Никто не тревожил вернувшегося с войны героя. Хотя в деревне не принято было спать так долго.
Сам Аббон вместе с Клефом, что приехал повидать тестя и помочь ему по хозяйству, в сенях внимательно осматривал инвентарь.
- Что скажешь, Клеф, как кузнец: можно еще поправить этот топор, а? - спросил Аббон, указывая на инструмент.
- Я думаю, еще можно, - ответил Клеф, щелкнув ногтем по лезвию старого топора.
- Да и к плотнику, пожалуй, не помешает сходить, обновить топорище, - добавил Аббон.
- А вот этот топор, что затупился, и эти ржавые железные клинья, проще сразу выбросить, чинить их - напрасный труд, - заметил зять-кузнец.
Но Аббон, к его удивлению, беспокойно нахмурился.
- Если их заточить и почистить, послужат еще! Железом бросаться не следует.
Клеф ничего не мог понять. Похоже, что тесть берег средства. Но ведь повышенные налоги, что были во время войны, сняли, да и у Фульрада было хорошее жалование! Однако он ничем не выдал своих мыслей. Хотя после возвращения шурина у него возникли закономерные вопросы...
В это время Ведаст случайно уронил печную заслонку, и та упала, загремев.
Фульрад тут же проснулся и, подскочив на печи, сел и закричал:
- Тревога!
Однако, озираясь по сторонам, он понял, что находится дома. А, убедившись, что сражения нет, рассердился:
- А, это ты шумишь, безрукий мальчишка! Потише никак нельзя?
Ведаст не остался в долгу, и между дядей и племянником вспыхнула перепалка, к сожалению, уже не первая в эти дни.
- Я всю жизнь уважал тебя, Фульрад! Однако ты, как пришел с войны, ведешь себя, как бы сказать... Не по-деревенски! Ешь и спишь, а, если работаешь, то лишь когда тебя попросят!
- Что? Ты меня учишь? - воскликнул, глядя исподлобья, Фульрад. - Ты еще ничего не видел, а мне советы даешь! Вот бы тебя к нам в отряд, под руку Одиллону Каменному! Он шутить не любит!
Фульрад лег на печь снова, однако спать уже не хотелось, и он, бранясь, слез вниз.
Клеф и Аббон, услышав шум, испуганно оглянулись. Но, увидев, как Ведаст поднял с пола печную заслонку, и услышав его перебранку с Фульрадом, успокоились. Хотя Клеф тут же нахмурился, лишний раз убедившись, каким склочным, неуживчивым вернулся Фульрад. А Аббон, тяжело вздохнув, произнес:
- Мой сын еще на войне... Надо дать ему время придти в себя! - и он опять продолжал разбирать инструменты.
Спустя некоторое время Ведаст приготовил завтрак и поставил на стол. Позвал деда с дядей:
- Завтрак подан, прошу к столу! - произнес он нарочито весело.
К этому времени Клеф и Аббон вновь спорили:
- Я тебе еще раз говорю, батюшка: то, что ты хочешь оставить - бесполезная ржавчина! - утверждал кузнец.
- Я все равно оставлю эти вещи! - сухо ответил Аббон.
Но, когда юноша позвал их, они сразу прервали спор и, вымыв руки из рукомойника, стоявшего в сенях, вытерли их полотенцем и сели за стол.
Фульрад тем временем привел себя в относительный порядок. Он умылся из ведра, стоявшего возле печи, как привык в войске - из ковша, при этом пролив воду на пол.
- Здравствуй, батюшка! - произнес он и уселся за стол вслед за Аббоном.
Клефа, как и Ведаста, Фульрад при этом ждать не стал. Он привык на войне отдавать честь старшим по возрасту или по званию, но не равным и не тем, кто младше.
Аббон сурово поглядел на сына, но ничего не сказал ему.
Началась трапеза. При этом Аббон, Клеф и Ведаст беседовали о семье, о повседневных делах и тому подобном. Фульрад же ел и пил очень быстро, как его приучили на войне, и не участвовал в разговоре.
- Ведаст, дай кувшин с квасом! - приказал он племяннику, как слуге.
Аббон бросил на сына укоризненный взор, но ничего не сказал.
Клеф тоже промолчал из уважения к тестю и ради приличий, но поведение Фульрада ему не нравилось.
- Сегодня надо прополоть и полить огород, - продолжил разговор Аббон.
- Мы втроем поможем... - начал Клеф, но Фульрад перебил его. Когда говорил отец, он не вмешивался, но перебить родича не постеснялся.
- Отец, позволь мне выйти из-за стола!
- Какие у тебя на сегодня планы? - удивился Аббон.
- Мне надо навестить друзей. Потом Роза просила заколоть кабанчика. И просто так оглядеться...
Аббон покачал головой.
- Ты еще вчера обещал помочь мне и Ведасту, но, видимо, что-то очень важное задержало тебя в трактире! - последние слова отца прозвучали с невольной насмешкой.
Юноша тихо ответил:
- Я поминал своих погибших в сражениях товарищей...
Снова покачав головой, Аббон попросил сына:
- Можешь идти... Но хотя бы постарайся не задерживаться сегодня! Твоя помощь нам еще нужна!
Юноша вышел из-за стола и стал собираться, прихватив с собой еды со стола и накинув свой дорожный плащ. По этим сборам было видно, что он уходит до самого вечера.
Собираясь, Фульрад вошел в комнату Ведаста и Клефа и взял что-то из своих вещей, привезенных с войны. Вернувшись к печи, он взял заплечную суму и положил туда сверток. Клеф разглядел в его руках богато отделанный кожаный футляр, высунувшийся из обрывка военного плаща, в который был завернут.
На пороге юноша кивнул отцу:
- До встречи! - и ушел, хлопнув дверью.
Ведаст проводил дядю злым взглядом.
Клеф, стараясь уважать тестя, спросил очень тактично:
- Фульрад теперь постоянно ведет себя так? Похоже, он перенял не лучшие привычки от кнехтов в войске.
Аббон устало откинулся на спинку стула и сухо проговорил:
- Да, к сожалению! Но я надеюсь, что он еще станет таким, как раньше!
Клеф, понимая, как трудно ему тестю, положил руку ему на плечо в знак поддержки.
Аббон кивнул и через силу улыбнулся:
- Ничего; самое главное - что мой сын все-таки вернулся!
-
Мачеха всё гнёт свою линию упрятать Розу в жрицы. Жрец, к счастью, без особого энтузиазма на это смотрит, хотя ему по работе положено одобрять подобные идеи.
Второй раз упоминается этот фуляр. Явно, не просто так. Что-то с ним ещё будет связано.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Мачеха всё гнёт свою линию упрятать Розу в жрицы. Жрец, к счастью, без особого энтузиазма на это смотрит, хотя ему по работе положено одобрять подобные идеи.
Второй раз упоминается этот фуляр. Явно, не просто так. Что-то с ним ещё будет связано.
Жрецу "по работе" положено все же интересоваться, есть ли у возможных кандидатов настоящее стремление к службе богам. Поэтому он и собирается сначала поговорить с Розой, проверить, готова ли она к такому предназначению.
Да, футляр упоминается и дальше. Так что наверняка сыграет определенную роль в сюжете.
Глава 6. И гордость, и боль (окончание)
Тем же утром Аббон с Клефом решили сходить к местному кузнецу. Лесоруб прихватил с собой несколько предметов, которые надеялся починить. Клеф по дороге убеждал тестя:
- Вот этот топор смело можно выбросить! Он совсем износился. Сколько его ни точи, он все равно скоро разрушится. Ты что, мне не веришь? Но, вроде бы, я не давал повода сомневаться в своих кузнечных умениях!..
- Я знаю, ты хороший кузнец, - заверил Аббон своего зятя, однако же не ответил на его настойчивые советы.
Они подошли к местному мастеру. Тот вместе с двумя юношами-подмастерьями, сиротами недавней войны, вели обычный рабочий день. Разжигали горн, следили, чтобы огонь под ним не гас. Раскладывали на прилавке уже готовые изделия.
Увидев гостей, здешний кузнец вышел к ним, радостно приветствуя. Его звали Вахо, он был кузеном и ровесником Аббона. Как и другие деревенские жители, его семья также сильно пострадала от войны. Из троих сыновей Вахо, вернулся живым только средний, Храмн. И тот был тяжело ранен, чуть не потерял ногу, и на всю жизнь остался хромым. Теперь сын кузнеца больше не мог работать в отцовской мастерской. Благо еще, хорошо зная грамоту, он смог стать писцом у старосты. Ну а его отцу пришлось учить кузнечному делу мальчишек-сирот.
- Здравствуй, кузен! - приветствовал Вахо Аббона, затем кивнул его зятю: - И тебя рад видеть: ты, хоть и молод, но уже настоящий мастер! По делу вы ко мне, или как?
Вахо уважал Аббона и сочувствовал ему, ибо в деревне уже стали говорить о недостойном поведении Фульрада.
Приветствовав кузнеца в ответ, лесоруб разложил свои инструменты на столе возле мастерской.
- Что скажешь, кузен: можно ли восстановить эти вещи?
Вахо переглянулся с Клефом и покачал головой.
- Нет, Аббон! Они совсем износились, восстанавливать их бесполезно. Я думаю, и Клеф тебе сказал то же?.. Но подожди, я вспомнил кое о чем...
Вахо заглянул в свою мастерскую, и тут же проворно вернулся, неся новенький топор, который передал Аббону.
- Кузен, помнится, я зимой как-то не смог заплатить тебе за дрова! Но я не люблю быть в долгу, и поэтому вот тебе топор в уплату долга!
На самом деле, вчера в трактире Фульрад проиграл в кости племяннику Вахо. И кузнец, жалея Аббона, попытался таким образом вернуть ему проигрыш.
Аббон понял, конечно, что к чему на самом деле. Но не выдал своей догадки. Взяв топор, поклонился кузнецу.
- Благодарю тебя, Вахо, что вспомнил старый долг! Но мне пора идти. В огороде полно работы!
Он направился прочь. А Клеф задержался, как бы невзначай спросил у местного кузнеца:
- Не поучишь ли меня, как делать железо, чтобы оно дольше не тупилось? Вон как на том топоре, что ты подарил моему тестю? - он сделал особый акцент на слове "подарил".
Вахо понял намек, пригладил рукой короткую, подпаленную у горна бороду, затем сунул руки за пояс кожаного фартука.
- Железо делаем, как везде, ты не хуже меня знаешь... А если и подарил топор, то что? Родному человеку помогать нужно! Тем более, что Аббон один по хозяйству бьется. Ладно хоть, внук при нем, да ты вот заехал! От сына-то, хоть и вернулся домой, ему теперь толку, как с козла молока. Тот всю работу позабыл в чужих краях. Жалованье и боевую добычу, что была, спускает в трактире за выпивкой да за игрой в кости. Какой из него помощник отцу?
Ошеломленный Клеф отшатнулся назад. Ему и самому казалось странным поведение Фульрада, и он видел, насколько тот изменился, увы, в худшую сторону. Но лишь теперь осознал, сколько проблем его шурин доставляет своему отцу. Без сомнения, Аббон потому и старался сберечь даже пришедшие в негодность инструменты, чтобы не тратить лишний раз свои скромные сбережения, поскольку работать приходилось одному.
- Ладно, я пойду, почтенный Вахо! Хочу поговорить со старостой Клодом, - сказал Клеф, решив и вправду расспросить старосту, чтобы выяснить все более подробно.
Но, едва он сделал несколько шагов, как до него донеслись голоса спорящих, раздраженных парней. Затем в одном из соседних домов резко хлопнула калитка, и на улицу, грубо бранясь, выскочил Фульрад, красный от ярости. В дверях показался один из молодых людей, с которым он дружил до ухода на войну.
- Если ты воевал, это не значит, что тебе все позволено! - крикнул тот, захлопнув дверь за спиной Фульрада.
Сын лесоруба яростно завертелся, как ужаленный.
- Вот какими оказались мои друзья! - проговорил он, шагая со злобным видом по пыльной земле. - Забыли меня, отвернулись, как от последнего пса! У-у, ничтожные предатели! - он погрозил кулаком дому, где жил его бывший друг. - Ну ничего, я себе нашел других друзей, получше! Они меня слушают, в рот мне глядят! С ними не бывает скучно, не то, что с этими!
Клеф изумился этой сцене еще больше, и направился навстречу шурину.
Разговаривая сам с собой, Фульрад, наконец, заметил мужа сестры, идущего навстречу, и остановился рядом с ним.
- Когда ты придешь домой, Фульрад? - поинтересовался Клеф, стараясь говорить мягко. - Там полно работы в огороде...
- Позже! - отмахнулся юноша. - Мне к Розе надо - кабана заколоть, пока ее отец в лесу. А потом еще важные дела.
- Уж не в трактире ли твои важные дела? Не связаны ли с брагом да игральными костями? - иронически спросил кузнец.
Фульрад выпрямился, принимая молодцеватый вид.
- Игра в кости - самое мужское развлечение! Все кнехты на привалах и в дни, когда не было сражений, только ей и коротали время! А брага... - тут он внезапно сник. - Ею я поминаю погибших товарищей, хоть у них-то в Вальхалле пьется мед повкуснее!
Клеф в эту минуту ощутил сочувствие к шурину, догадываясь, что довелось тому повидать. Однако ради Аббона он хотел вновь укорить парня. Но тот не стал ждать.
- Ладно, до встречи! - буркнул он, и быстро ушел.
Клеф, оставшись один, растерянно покачал головой. И встретился взглядом с кузнецом Вахо, что подошел к нему. Тот увидел все, поскольку его мастерская стояла на возвышенности.
- Вот ты и сам видишь, каково Аббону с таким сыночком! - кивнул местный кузнец в спину уходящему Фульраду.
- А твой Храмн так не изменился, придя с войны? - полюбопытствовал Клеф.
Вахо покачал головой.
- Боги миловали, вернулся человеком, хоть и двух братьев потерял, и чуть ноги не лишился! Сперва иногда снились кошмары о войне, а теперь и это прошло. Работает, помогает старосте. А вот Фульрада будто подменили!
Клеф кивнул, подумав про себя, что Храмн был старше, когда пошел на войну, успел закалиться душой. Да и служил не в отряде Одиллона, о котором не только среди врагов, но и у самих арвернов ходила недобрая слава.
- Ну ладно, я пойду, - произнес он, на прощание кивнув Вахо. - Надо помочь тестю в огороде!
***
В полдень того же дня Аббон, Клеф и Ведаст пололи грядки. Сорняки вырастали, казалось, с волшебной быстротой, и под жарким солнцем освободить от них полезные растения было трудно. Но втроем они помогали друг другу, и дело спорилось.
В это время во дворе лесника пронзительно завизжал и смолк кабан. Аббон кивнул в ту сторону.
- Ну вот, Фульрад сделал свою работу, и скоро придет. Еще только середина дня, успеет поработать с нами.
Ведаст, обнаженный до пояса, бронзовый от загара, скривил губы при упоминании дяди.
- Как же, придет он! Скорее предпочтет трактир и общество негодяев, позорящих нашу деревню. Помогать нам для господина Фульрада теперь не по чину!
Клеф в глубине души был согласен с племянником, но, поглядев на мрачного Аббона, промолчал.
Аббону тяжко было слушать эти речь, хоть он и признавал, что в упреках его сыну содержится, увы, очень много истины. Отойдя в сторону, он задумал притащить в огород для полива бочку дождевой воды, стоявшую возле дома под водосточным желобом.
Тут во двор вошел Фульрад. Его сорочка была в крови зарезанного кабана. Он помахал рукой родным.
- Ну вот, я и пришел!
- Как пришел, так и уйдешь? - фыркнул Ведаст, не замечая жестов Клефа, что хотел его остановить.
- А что? - хмыкнул Фульрад, стягивая на крыльце с себя испачканную сорочку. - Батюшка меня отпустил, и я в своем праве!
Он ушел в дом переодеваться. А Клеф, выдергивая сорняки, заглушившие морковь и репу, укоризненно сказал Ведасту:
- Так Фульрад совсем не захочет появляться дома! А дедушке каково, когда его сын с внуком ругаются? Я понимаю тебя, но... терпи!
До Аббона, с усилием катившего тяжелую, полную воды бочку, долетели эти слова. Но он лишь горько усмехнулся, весь поглощенный тяжелой работой. До огорода была еще далеко.
В этот момент Фульрад, переодевшись в чистое, вышел на крыльцо, собираясь уйти. Увидел отца, что занят был работой, как муравей. И, неожиданно для себя самого, подбежал и ухватился за бочку.
- Что же ты, батюшка! Надорвешься тащить один такую тяжесть! - воскликнул он, помогая ее катить.
Клеф, занятый войной с сорняками, приятно удивился тем, что, оказывается, для Фульрада не все потеряно: все-таки он помог отцу!
Вдвоем лесоруб с сыном легко установили бочку в огороде. Фульрад помог даже начерпать из нее воды для полива грядок. И лишь потом помахал рукой.
- Ну, я пойду! У меня дела. До вечера!
И он исчез. Аббон же еще долго смотрел вслед удалявшемуся сыну.
- И все-таки он прежний! - растроганно проговорил лесоруб. - Ведь сам помог, без всякой просьбы!
Клефу и Ведасту очень хотелось верить в лучшее...
***
Вечером того же дня Клеф, как собирался, поговорил со старостой Клодом о Фульраде. Клода и самого беспокоило, во что превращается сын его друга, но он не смог ничего посоветовать. Лишь добавил еще подробностей, изумивших Клефа.
Затем они, втроем вместе с помощником старосты, хромым Храмном, отправились в трактир поужинать.
Здесь, в бражном и дымном угаре питейного заведения, заметнее всех был Фульрад, что разглагольствовал за одним из столов, в окружении нескольких подобострастно глядевших на него парней сомнительного вида. Клеф догадался, что это и есть друзья "получше".
Перед ними стояли несколько кружек, на столе валялись игральные кости. По-видимому, Фульрад только что выиграл, и был в прекрасном расположении духа.
- Хороший был бросок! Почти как в Окситании, когда я выиграл у оруженосца покойного помощника командира вот эту штучку! - он вынул из своей сумы тот самый футляр из турьей кожи, с богатой отделкой и серебряной застежкой, который Клеф заметил у него дома.
Несколько человек, сидевших в трактире, в том числе Храмн, несмотря на свою хромоту, подошли поближе, чтобы разглядеть красивую вещь. А приятели Фульрада - те были просто в восторге.
- Ух ты! Красота! - один из парней уже протянул к футляру руки, но Фульрад хлопнул его ладонью по пальцам.
- Не трогать, а то пальцы отрежу! В таких вот футлярах королевские военачальники посылают друг другу важные военные приказы! Один такой приказ был доверен в этом самом футляре и мне! - Фульрад приосанился, гордо вскинул голову. - Кому же другому мог доверить его тяжелораненый помощник командующего в сражении? Только мне! - он ткнул себя рукой в грудь. - Ну, потом я вернул ему футляр с приказом. Он вскоре умер, а приказ, надо полагать, передали по назначению! А его оруженосец проиграл футляр мне, и я привез его сюда!
Клеф, тоже просунувшись ближе среди зрителей, окружавших Фульрада, внимательно слушал эту историю, и запомнил ее.
Новые приятели Фульрада, напротив, едва слушали суть рассказа, но зато не сводили глаз с вещи, что он держал в руках.
- А ты поставишь на кон этот футляр? Я не прочь отыграться, - сказал один, самый наглый.
- Нет! - вдруг рявкнул Фульрад, поспешно завернув футляр и пряча его назад, в сумку. - Не стану на него играть и не продам! Он мне остался на память о таких событиях, каких вы, ослы, и представить себе не можете!
"Вот и новый поворот; не угадаешь, чего от него ждать", - подумал Клеф при этом поступке шурина. Он не сомневался, что Фульрад сейчас говорит искренне, и что ему присуща особенная гордость, которой не понять тем, чье общество юноша, к сожалению, предпочел своим бывших друзьям. По крайней мере, он еще не скатился до уровня новых.
Воспользовавшись этим моментом, Клеф решил с ним поговорить, когда они позже направились из трактира вместе домой. Фульрад, хоть и несколько захмелел, держался на ногах и соображал хорошо, так что кузнец решил, что есть смысл беседовать с ним.
- Послушай, Фульрад! Я хотел попросить тебя: не играй больше в кости! - проговорил он, положив руку на плечо шурину.
Тот быстро обернулся.
- А что не так? Я сегодня выиграл, ты видел? - похвалился он.
- Ты был великолепен! - с чувством похвалил Клеф. - Но ведь ты нередко и проигрываешь. И немалые суммы. А здесь уже не заплатят жалование, как на войне, и на боевую добычу рассчитывать больше не стоит! Твой отец беден, ему приходится беречь каждую ржавую железку! Единственный его источник дохода - работа, трудная и для человека моложе батюшки Аббона. Так неужели ты не можешь поберечь отца, который так тебя любит? Помогай ему хоть иногда, и не проигрывай все ваши средства, о большем я уж не прошу!
Фульрад удивленно вытаращил свои голубые глаза.
- Я об этом просто не думал! Но теперь постараюсь, - произнес он.
И они вдвоем быстро направились к дому лесоруба.
Был уже поздний вечер. Но Аббон, несмотря на усталость, еще не ложился, ожидая сына, что нередко приходил за полночь, и зятя, который предупредил, что вернется поздно.
Ведаст, что коротал время с дедом, уже ушел спать, когда лай верного пса разбудил задремавшего лесоруба. Через немсколько минут открылась дверь, и в дом вошли Фульрад и Клеф. Увидев сидящего на скамье отца, юноша бросился к нему.
- Батюшка! Прости, что заставил тебя долго ждать! - проговорил он с почти детской, жалобной интонацией.
- Фульрад, мальчик мой! - растроганно проговорил Аббон, сразу забыв все слова упрека, если и собирался их высказать.
Клеф стоял в комнате и молча наблюдал за трогательной сценой.
Фульрад сел рядом с отцом, которому доставлял столько несчастий, и протянул ему серебряную застежку, заблаговременно снятую с того самого футляра.
- Возьми ее, батюшка; это тебе на черный день, - произнес он. - В твоих руках она будет целее, а я могу проиграть или пропить ее...
Растроганный Аббон затаил дыхание, и порывисто обнял сына, расцеловал его в обе щеки.
- Фульрад, мальчик мой! Как я люблю, когда ты становишься собой - настоящим! - воскликнул он, бережно прикалывая застежку к вороту своей сорочки.
И Клеф вынужден был согласиться с Аббоном. Как бы ни изувечила война душу Фульрада, но прежний храбрый, веселый и светлый мальчик продолжал жить в ней.
***
Именно этими словами Клеф закончил свой рассказ. Воцарилось долгое молчание. И все увидели, как Аббон дрожащими пальцами расстегнул ворот траурного кафтана и показал драгоценную серебряную застежку со внутренней стороны.
- Так все и было, как ты говоришь, Клеф! - подтвердил он. - Мой сын подарил мне эту застежку в один из своих светлых моментов. Война заточила его душу в клетку, но там, внутри, она по-прежнему билась легкокрылой птицей... Увы, потребовалась смерть, чтобы она смогла освободиться!
Старик поспешно спрятал свою реликвию, меж тем как на глазах его выступили новые горькие слезы. Бегга крепче обняла отца, а Итта бросила на мужа неодобрительный взор.
- Зачем ты огорчил батюшку? - прошептала она.
Клеф и сам смутился и готов был просить прощения. Но Аббон поднял руку, успокаивая всех.
- Ты сказал именно то, что нужно, Клеф! И я от всего сердца благодарю тебя, и всех, что вспоминали Фульрада сегодня! Как будто побывал вновь рядом с сыном!.. Я знаю теперь, как он боролся с собой, стремился выбраться из ямы, куда толкали его призраки прошлого и недостойные друзья!
Тяжело вздохнув, он добавил:
- Хотел бы я теперь понять, ради чего он взял у меня в тот день монеты без спроса! Ведь не страсть к игре вынудила его, раз он не играл уже два месяца, и не сорвался бы, если бы мы не поссорились! Может быть, он хотел купить что-то нужное для дома или подарок Розе, чтобы добиться ее расположения? Или уплатить прошлые долги? Увы, никто теперь не скажет! - он печально замотал головой.
Дочери, зятья и внук собрались вокруг Аббона, пытаясь утешить. Роза при словах о подарке побледнела и опустила голову. Хельер замер, ибо у него в горле застрял уже не комок, а ледяная глыба с острыми, ранящими краями.
Один лишь жрец мог произнесли то единственное, что могло хоть в какой-то мере утешить близких погибшего:
- Ты не виноват, Аббон, что Фульрад в тот вечер напился и проигрался, и оказался в лесу один! Никто в этом не виноват. Таков приговор норн. А с ним не спорят даже боги, лишь принимают как должно!
При словах "никто не виноват", Клод на мгновение бросил взор на Хельера - тот был бледен как мел, по лбу текли капли холодного пота. Тогда староста повернулся к Аббону и протянул ему руку.
- Желаю тебе сил и терпения, чтобы выдержать все, Аббон! Ибо у тебя все же был сын, которым можно гордиться. Гордость всегда останется с тобой! И мы все разделяем твои чувства. Ты никогда не будешь одинок, Аббон!
Он кивнул и медленно поднялся на ноги, поднял чашу с лекарством. Встали из-за стола и другие.
- Желаю моему сыну Фульраду счастливого пути в селения добрых людей в царстве Хель! А вам всем, что были рядом в самые трудные в моей жизни дни, что вместе со мной вспоминаете моего сына, делите со мной и гордость, и боль, - желаю крепкого здоровья и благодарю от души! На том мы поднимем последнюю чарку на тризне по сыну моему Фульраду!
Собравшиеся осушили последнюю чашу, со стуком ставя их глиняные донышки на стол. Вышли из дома во двор, где уже расходились гости, которым не нашлось места в доме.
На этом завершилась тризна по Фульраду, ибо уже зашло солнце.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
6. И Гордость, И Боль
Ночь с 7 июля на 8 июля. Через Двадцать Четыре\ Двадцать Пять дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
7. Одинокие Сердца
-
Ну, что ж, Фульрада похоронили, тризну провели. Теперь, видимо, Аббон поедет к дочерям, а Хельер поедет к барону, да так и не вернётся. Хотя, я надеюсь, что, может быть, всё же, вернётся. Могут же в деле вскрыться новые обстоятельства. Очень не хочется, чтобы и Клод, и все прочие жители деревни (они же со временем тоже узнают) так до конца жизни и считали Хельера убийцей. Но даже если так, всё равно Хельер уезжает надолго, а Роза остаётся наедине с мачехой. Что же будет? Мачеха, скорее всего, так или иначе выдавит Розу из дома, но куда? В жрицы, замуж или Роза сбежит с Капетом? Или это я нагнетаю, а всё будет совсем не так?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, что ж, Фульрада похоронили, тризну провели. Теперь, видимо, Аббон поедет к дочерям, а Хельер поедет к барону, да так и не вернётся. Хотя, я надеюсь, что, может быть, всё же, вернётся. Могут же в деле вскрыться новые обстоятельства. Очень не хочется, чтобы и Клод, и все прочие жители деревни (они же со временем тоже узнают) так до конца жизни и считали Хельера убийцей. Но даже если так, всё равно Хельер уезжает надолго, а Роза остаётся наедине с мачехой. Что же будет? Мачеха, скорее всего, так или иначе выдавит Розу из дома, но куда? В жрицы, замуж или Роза сбежит с Капетом? Или это я нагнетаю, а всё будет совсем не так?
Насчет Розы и Хельера - смотрите дальше, как раз о них говорится. :)
Хотя пока точных ответов об их судьбе еще нет. Но, надеюсь, появятся.
Выдать замуж девушку, только что потерявшую жениха, скорее всего, сразу нельзя. Нужно какое-то время для траура, довольно продолжительное. А вот другие варианты осуществляются быстрее.
Глава 7. Одинокие сердца (начало)
Семья лесника вернулась домой после тризны по Фульраду. Женщины стали готовиться ко сну, ибо ничего другого им не оставалось. Был уже поздний час. Хельер же вышел куда-то во двор.
Роза помогла своей мачехе снять траурное платье и нижние юбки. Все это происходило под неизменное ворчание мачехи, однако скорее по привычке. Она тоже слишком вымоталась в этот трудный день, чтобы злиться на падчерицу по-настоящему.
- Жаль, что ты вела себя на похоронах и тризне неподобающе невесте, лишившейся жениха! Не плакала и не причитала, а сидела холоднее мертвого Фульрада!
Роза ничего не ответила ей, как и все последние дни. И мачеха завершила свои претензии, неожиданно смягчившись:
- Я просила жреца поддержать тебя в твоем страшном горе, девочка моя! Завтра он будет готов поговорить с тобой. Выслушать невесту, что, еще не став женой, сделалась вдовой, - так говорила мачеха, словно желая дать понять девушке, что обычная жизнь для нее закончилась.
Роза оставалась такой же отрешенной, как и все последние дни. Между тем, она на самом деле вовсе не была равнодушна к жизни, и сосредоточенно размышляла о своем...
Наконец, мачеха, которой Роза помогла надеть ночную сорочку, отпустила ее.
- На сегодня и на завтра можешь быть свободна! Тебе необходимо придти в себя. Я понимаю, что значит терять тех, кого любишь больше жизни, - женщина тяжело вздохнула, подумав о своих детях, умерших в Черный Год.
Про себя Роза обрадовалась освобождению. Значит, она сможет без опасения, что ее хватятся, пойти к ручью, где ее будет ждать Капет! Ей хотелось увидеться с ним, поблагодарить за то, что он спас ее в ту страшную ночь от разъяренного Фульрада, призвав белоснежного волка...
Мачеха ушла в опочивальню, а Роза осталась в большой комнате. Зачерпнула ковшом ключевой воды из ведра, что стояло на скамейке. Вскоре она услышала сквозь приоткрытую из-за жары дверь тихое похрапывание мачехи. Та быстро уснула, ибо причитания и усталость последних трудных дней действительно утомили женщину.
Скрипнула входная дверь. В дом вернулся лесник. Он проверял коней в стойлах, выбирая, на каком из них поехать завтра с утра к барону Готье Вексенскому, своему отцу.
Хельер был мрачен и бледен. Его давило чувство вины, как незримая скала, лежащая на плечах. Сегодня, поминая юношу, который мог стать его зятем, он узнал о нем много важных вещей. Ведь Фульрад все же боролся с тьмой в своей душе, и порой становился настоящим, таким, как надеялся вновь обрести своего сына Аббон! Стало быть, у парня была надежда вернуться к лучшей жизни. И теперь его смерть виделась Хельеру еще большей несправедливостью.
Заметив дочь, лесник молча подошел к ней, тоже зачерпнул воды и осушил весь ковш. Отец с дочерью переглянулись - по-прежнему не говоря ни слова, отвыкнув разговаривать в последние тяжелые дни.
Выпив воды, Хельер сделал дочери знак следовать за ним. И лишь потом, наконец-то, произнес вслух:
- Пойдем со мной!
Неслышно ступая, Роза вышла вслед за отцом в мягкую прохладу летней ночи. Дневная жара и вправду спала, но от земли шел накопленный за день зной. Легкий ветерок обдувал их разгоряченные лица. В траве, не умолкая ни на миг, трещали кузнечики. А больше ниоткуда не раздавалось ни звука, разве что где-то спросонья тявкнет собака. Вся деревня, утомленная похоронами и тризной, улеглась спать.
Отец с дочерью прошли в дальнюю часть двора, туда, где начинался уже перелесок. Как раз там, за ручьем, Розу должен был ждать Капет. Она прислушалась, не шевельнется ли хоть ветка в кустах. Ничего не услышала, да, впрочем, и не надеялась. Она знала, как искусно умел прятаться ее лесной человек.
Они с отцом стояли возле загона для мелкого скота, откуда порой доносилось сонное блеяние коз и овец. Лесник с дочерью немного видели друг друга при свете клонившейся к закату луны. Целая россыпь звезд сияла над ними в темном, бархатистом небе. Стоя здесь, отец с дочерью завели разговор.
Тяжело опираясь на ограду загона, Хельер посмотрел на дочь и произнес, не столько спрашивая, сколько утверждая:
- Ты не помнишь, что произошло в те мгновения, когда погиб Фульрад? Сам я тогда лежал без чувств, оглушенный им, а, когда очнулся, все уже... произошло...
Роза горько вздохнула и покачала головой. Все события той страшной ночи виделись ей как в тумане. Лишь самое начало вспоминалось ясно, а о случившемся после она не знала ничего.
- Нет, батюшка! Кажется, я от страха потеряла память...
Хельер кивнул, не ожидая ничего другого. И неожиданно признался дочери - никому другому не мог бы сообщить:
- Какими же тяжелыми были все последние дни! Но труднее всего мне дались поминки у Аббона...
Роза отвела взгляд, желая сказать, что и ей пришлось нелегко.
Хельер утешительно положил руку ей на плечо.
- Ладно, дочка! Прости, что я заставил тебя вспоминать о гибели твоего жениха. Но ты знаешь, как я сожалею о том, что случилось!
Однако Роза вскинула голову и проговорила хриплым, надтреснутым голосом:
- Тот Фульрад, которого я знала и любила, умер для меня уже давно!
Хельер хотел ей возразить, что понял сам во время этого вечера воспоминаний - что Фульрад был гораздо более сложным человеком, чем казался, и что он мог бы еще очиститься от пороков, если бы прожил дольше. Но не стал возражать дочери, рассуждавшей с категоричностью молодости. В конце концов, Фульрада больше нет. А для Розы, должно быть, легче было вычеркнуть его из своего сердца раз и навсегда.
Тяжело сглотнув, он немного помолчал и, наконец, произнес:
- Я надеюсь, что наш жрец сможет, поговорив с тобой, успокоить тебя и освободить от груза пережитого испытания!
Роза кивнула в ответ. А сама пристально взглянула на отца, догадываясь, что он неспроста в столь поздний час ходил на конюшню. Значит, задумал куда-то уехать. И она не сказала отцу, что жрец хотел побеседовать и с ним тоже. Девушка любила своего отца, и он старался заботиться о ней за двоих, но в их отношениях всю жизнь оставалась какая-то отстраненность. Им было трудно говорить о важных вещах, особенно теперь.
А он, думая о событиях сегодняшней тризны, проговорил, отчаянно желая верить в лучшее:
- Завтра с утра я уезжаю вместе с бальи к барону Готье Вексенскому. Расскажу ему про волка-людоеда и попрошу разрешения убить его.
Девушка кивнула, получив подтверждение своим догадкам. Ей подумалось, что волка, погубившего Фульрада, ни за что не убить даже самым ловким охотникам. Однако не высказала и этого.
А между тем, ее отец продолжал:
- Я очень надеюсь, что, пока мы будем охотиться, удачно или нет, страсти в нашей деревне постепенно поулягутся. Аббон к тому времени переедет к своим дочерям. А с Клодом я, надеюсь, смогу после поговорить, объяснить ему все, что произошло. Когда уляжется боль, мне будет легче с ним поговорить. И, если, как я заметил, кое-кто из соседей начинает коситься на нас, и смотрит недобрым взором, то мы сумеем вернуть их дружбу! Ведь не мы, право, виновны в случившемся, все произошло не нашей волей!
У Розы екнуло сердце. Ей хотелось верить в лучшее не меньше, чем ее отцу. И, прежде всего, она была благодарна, что он не говорит ей о будущем, не намекает, как мачеха, будто она обязана изменить свою жизнь, потому что Фульрад погиб. Напротив, это семейное, объединяющее "мы" было для девушки, как островок твердой земли в бурю.
Она подалась вперед и, как в детстве, обняла отца, а он тоже обхватил ее за плечи, прижал к своей широкой груди. Роза слушала биение отцовского сердца и вдыхала запах его замшевого кафтана, пахнущего лесом, дымом и кожей. Ей всегда нравился этот запах. И сейчас было хорошо вот так стоять в обнимку с отцом.
И Хельеру тоже показалось, что он еще никогда не любил так сильно свою дочь, свое единственное уцелевшее от войны и мора дитя. Он гладил ее каштановые волосы, серебрившиеся в звездном свете, пахнущие чабрецом и ромашкой, которыми она мыла голову.
- Дочка моя! Обещаю, что все будет хорошо! - произнес он глухо.
Два одиноких сердца, отец и дочь, обрадовались, заново найдя друг друга. После Черного Года, когда умерли младшие дети лесника, он со своей второй женой отдалились друг от друга. Их больше не связывало ничто, кроме ведения семейного быта, кроме общего очага и крова. Так же и Роза с Фульрадом стали совершенно чужими после войны, и она тоже не находила себе месте в родном доме.
И вот, впервые за долгое время отец с дочерью обняли друг друга от души, как подобало родным. Трагическая гибель несчастного юноши вновь объединила их.
Хельер поцеловал Розу в щеку:
- Девочка моя!..
- Батюшка! - проговорила она с трепетом.
Не подсказало ли им подсознательное предчувствие, что они видятся в последний раз?.. Шестое чувство, дар предвидения, развитый у многих альвов, а среди людей - лишь у немногих пророков, ясновидцев, что сознательно пользуются природными способностями. Но порой даже в самой простой душе рождается внезапное озарение, и человек предчувствует то, что должно произойти. Так норны готовят смертных к неизбежному, чтобы те приняли свою судьбу с мудростью и достоинством, присущим другим живым существам. Но люди зачастую все равно осознают предчувствия, лишь когда те сбудутся с ними или с их близкими.
Во всяком случае, Хельер с дочерью обнялись сегодня сердечнее, чем когда-либо прежде. И лишь спустя долгое-долгое мгновение разомкнули руки. Холодный ветерок потянул от ручья, словно готовясь мощным порывом разметать родных людей в разные стороны.
Отстранившись, Хельер сказал дочери:
- Пойду собирать суму, чтобы с утра быть готовым выехать! А ты пойдешь спать, Роза?
Девушка сделала вид, будто сомневается.
- Нет, пожалуй, мне пока не хочется спать. Я слышала в загоне для ягнят какой-то шум, боюсь, как бы туда не забрались лисы. На всякий случай проверю их.
Хельер кивнул, уже снова размышляя о своем.
- Хорошо, дочка, посторожи ягнят. А я пойду. Доброй тебе ночи!
- И тебе, батюшка!
Лесник направился к дому. Роза проводила его взглядом, не сводя глаз с удалявшейся в сумеречной лунной дымке широкой спины отца. Наконец, он совсем скрылся, и Роза вздохнула с облегчением. Хорошо, что ей не придется объяснять ему, ради чего она встречается с Капетом ночью, возле ручья, совсем одна! Никакого проступка Роза при этом за собой не чувствовала, и, если бы ее спросили, сумела бы это объяснить. Но лучше, чтобы никто об не узнал об ее тайных встречах. Пусть это касается лишь нее и того, кто ждал ее там, в прибрежных кустах.
Осторожно ступая, девушка спустилась к ручью. Стала на камень, где обычно стирала белье. Здесь, как признался Капет, он и увидел ее в первый раз...
Наклонившись, она потрогала камень ладонью. Его плоская, чуть вогнутая поверхность нагрелась за день, точно камень раскалили в печи.
Тихий ручей чуть слышно плескался у ног Розы. Лунные блики отражались на его поверхности. Она знала, что вода в нем летом теплая, как парное молоко. И ей захотелось искупаться. Но девушка преодолела это желание. Она все время помнила о том, кто ожидал ее среди прибрежных ив и кустов ольхи и бузины, что росли по берегам ручья. И не решилась бы купаться при нем. Хотя деревенские парни и девушки, случалось, купались в реке все вместе, не придавая значения наготе друг друга. Но Капет ничем не походил на здешних жителей, знакомых Розе. С ним она не могла держаться настолько запросто, потому что еще не знала до конца, как следует себя вести.
И она ограничилась тем, что умылась, черпая воду их ручья, троекратно, прошептав просьбу:
- Чистая водица, смой и унеси мои печали навсегда!
Она вздохнула, не будучи уверена, что ее просьба подействует на сей раз. Затем, разувшись и неся в одной руке башмаки, а другой поддерживая край платья, Роза перешла ручей по камням, лежавшим под водой. Должно быть, их в давние времена сложили еще ее предки, чтобы удобнее было переходить на тот берег. Теплая вода касалась лишь щиколоток девушки. Она шла, не боясь оступиться в темноте на скользких камнях, хотя дальше в ручье были и глубокие места, и омуты, в которых жили крупные хищные рыбы. Ведь Роза столько раз бегала по этим камням с детства, и свой родной ручей, и лес, что начинался за ним, знала, как свой собственный дом! Это и вправду был ее лес, где она могла гулять даже ночью, никого не боясь, ибо здесь не было зла. Дальше от человеческого жилья лес становился не так ясен, и там могли скрываться опасности. Но Роза, дочь лесника, хорошо изучила и дальний лес, хотя ночью одна бы, разумеется, туда не пошла. Здесь же, у своего ручья, на своей опушке, не было опасности. Разве что для тех, кто принесет зло с собой. Вот как Фульрад...
Девушка глубоко вздохнула, и ей послышалось, будто кто-то вздохнул в ответ. Но это просто ветер зашелестел в листьях.
Она перешла ручей и, подождав, пока ноги обсохнут, обулась. И стала ждать, стоя на берегу, когда появится тот, к кому она пришла. В сердце ее боролись печаль о Фульраде и горячее желание увидеть Капета.
Роза сказала отцу правду: ее прежняя девичья привязанность к Фульраду умерла задолго до него самого. Он сам убил ее любовь своими недостойными поступками. И все же, ей было жаль его, особенно после всего, что она узнала о нем сегодня.
К Капету же ее тянуло другое чувство: влечение, основанное уже на зове жизни, а не на детской привычке. Но пока еще она не давала воли этому чувству, говоря себе, что ее влечет лишь благодарность за спасение. Но почему, в таком случае, она так жаждала убедить своего "лесного человека", что кровь Фульрада не стоит между ними? Ей было важно, чтобы он знал, что у нее на душе! И почему она чувствовала, будто у нее есть нечто общее с этим пришлым человеком, который приехал с балаганом неведомо откуда и рано или поздно уедет, куда глаза глядят? Роза чувствовала, что он так же одинок в этом мире, как и она сама. И думала про себя, что боги, верно, не случайно свели их здесь, - два одиноких сердца...
-
Хорошо бы, конечно, Розе не привязываться к Капету, вот только, глядя, к чему дело идёт, как бы не оказалось, что Капет для неё - единственный выход. Конечно, всегда есть выход - жречество, но, как показывает пример Герберта, этот путь не стоит выбирать тем, кто не предназначен.
Кстати. Ведь эта деревушка неподалёку от логова донарианцев, потому Ренье в ней и остановился. И что же это получается: у донарианцев под боком Ужас Кемперра убил человека, а они и не чешутся! Если это выяснится будет скандал!
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Хорошо бы, конечно, Розе не привязываться к Капету, вот только, глядя, к чему дело идёт, как бы не оказалось, что Капет для неё - единственный выход. Конечно, всегда есть выход - жречество, но, как показывает пример Герберта, этот путь не стоит выбирать тем, кто не предназначен.
Кстати. Ведь эта деревушка неподалёку от логова донарианцев, потому Ренье в ней и остановился. И что же это получается: у донарианцев под боком Ужас Кемперра убил человека, а они и не чешутся! Если это выяснится будет скандал!
Все может статься! Но пока ничего в точности не скажу о ее судьбе. С Капетом вот она обсуждает, что ей делать дальше...
Никто из донарианцев не видел труп Фульрада, и их ни подумали позвать на помощь. Если бы они узнали, что произошло, и побывали на месте преступления, вероятно, расследовали бы совсем по-другому. Но здесь пока занимается сугубо уголовное, светское следствие, и суд, вероятно, тоже будут вести светские власти. Хотя бы потому что донарианцев там заслуженно не любят. В итоге, где они могли бы сделать доброе дело, у них как раз отняли шанс!
И, увы, если обвинят Хельера, то подавно никто не захочет подозревать местную "нечистую силу" и привлекать тех, кого боятся не меньше, чем нечистой силы.
А Капет не зря при их появлении прятался, так что донарианцы не подозревают о самом его присутствии.
Глава 7. Одинокие сердца (окончание)
Роза не уловила, в какой момент он выступил из-за кустов - высокая фигура, в темном плаще с капюшоном, как всегда. Приблизившись к девушке совершенно бесшумно, он остановился в нескольких шагах от нее и проговорил приглушенным голосом:
- Здравствуй, Роза! Я рад... Я ждал тебя.
Она увидела, как светятся в темноте рубиновыми огоньками его глаза из-под капюшона. Он-то, должно быть, видел в темноте не хуже, чем днем. Как и в ту жуткую ночь, когда он до последнего старался не вступать в драку со взбешенным Фульрадом...
Вспомнив об этом, она подавила вздох. Постаралась приветствовать лесного человека как можно радушнее, хоть и чувствовала невольную опаску:
- Здравствуй, Капет! Я рада видеть тебя! Признаюсь, весь день меня только и поддерживала надежда на встречу с тобой... Похороны Фульрада и тризна, все эти воспоминания, горе близких, - все это было так тягостно!
Ее новый друг понимающе кивнул.
- Не забывай, что по его вине пострадал твой отец и могла пострадать ты сама! Хотя, конечно, сострадание делает тебе большую честь! Но, я вижу, ты совсем измучена, а, кроме того, полна сомнений о будущем...
И как у него получалось так хорошо понимать девушку? Еще никто не беседовал с Розой так душевно - ни жрец, ни дядя Клод, ни дядя Аббон, и даже ни ее отец! Ей захотелось поведать Капету все, что отягощало ее душу.
- Моя мачеха, под видом сочувствия из-за потери жениха, старается скорее выпроводить меня из дома, - вырвалось у нее. - Выйти замуж раньше, чем через год, я не могу, нося траур по Фульраду. Но она, кажется, готова довести до того, что я сама рада буду сбежать куда угодно, лишь бы подальше от нее! - девушка топнула со злостью.
Внимательно выслушав ее, Капет поинтересовался:
- А чего хочешь ты сама? По-настоящему, а не из досады против мачехи?
Роза задумалась.
- Пожалуй, я вправду могу покинуть родную деревню! Мне только жаль было бы расстаться с батюшкой. Да еще с дядей Клодом и дядей Аббоном, - впрочем, он-то и сам скоро уедет отсюда. Кроме них, ничто не удерживает меня здесь.
Капет улыбнулся ей. В лунном свете девушка увидела, как его губы растягиваются, словно бы непривычны были выражать дружескую симпатию.
- Я так и думал! Ты непохожа на других людей, ты - дитя природы, и она любит тебя. Ты - свободная душа, сестра этому лесу, его обитателям... и мне... - он нехотя отвел взор от девушки. - Из твоей деревни больше никто не пошел бы ночью один дальше собственных дверей. А тебе ведь хорошо здесь, под звездным небом, дышать полной грудью, слушать звуки ночи?
Роза кивнула. Воздух действительно был прохладен и свеж, развеяв, наконец, утомительный зной. Ручей тихонько плескался в нескольких шагах от стоявших на берегу Капета и Розы. Ниже по течению заквакали лягушки. В траве по-прежнему неумолчно трещали кузнечики. А в кустах, не преодолевая этих звуков, а в гармоничном созвучии с ними, выводил свои трели соловей. И Роза почувствовала, как ей, впервые за последние дни, становится легче. Невыносимое напряжение понемногу отпускало ее.
- Да, ты прав, я сейчас действительно будто снова ожила! - тут девушку осенила новая мысль, и она поинтересовалась у Капета: - А какова жизнь в бродячем балагане? Трудно ли вам приходится? Мне порой думается, что я могла бы уехать с вами, вместо той девушки, что погибла. Я умею ездить верхом и ладить с животными, могу выполнять любую женскую работу, знаю даже, как разводить костер и разделывать дичь. Как думаешь - я выдержу путешествия вместе с вами?
Красные глаза Капета заискрились под тенью капюшона, при мысли, что Роза могла бы уехать с ним. Однако он сумел обуздать себя.
- Я всего несколько месяцев назад присоединился к балагану господина Ренье. Однако и раньше был бродягой, мне не привыкать скитаться. А тебя, думаю, со временем все же потянет обрести свой дом, свое личное пространство, где ты сможешь жить, как тебе нравится. Тебе не подходит дом, в котором ты не чувствуешь себя хозяйкой, а вовсе не образ жизни, как таковой, верно ведь?
Девушку заинтересовало, что ее собеседник, впервые с начала их знакомства, упомянул о себе. Ей очень захотелось расспросить его, почему он сделался бездомным скитальцем, и откуда родом. Но что-то подсказало ей, что не следует задавать ему личных вопросов. И она тяжело вздохнула.
- Наверное, ты прав!.. Наш жрец хочет побеседовать со мной завтра... то есть, уже сегодня, - уточнила она, поглядев в ночное небо. - Может быть, он посоветует, как мне быть? Но вчера на тризне я слышала, как моя мачеха убеждала жреца отдать меня в жрицы в какое-нибудь лесное святилище. А я не уверена, что мне подойдет и это. Конечно, я люблю природу и жизнь в лесу. Но отрешиться от всего земного, как живут жрицы, и всю жизнь прожить в глуши, пусть даже в священном месте, не видя никого, кроме других жриц, вдали от человеческой жизни, - нет, пожалуй, этого я тоже не смогла бы! Это тоже клетка, не лучше здешней.
Капет кивнул, подтверждая то, что она чувствовала в себе.
- Да, ты слишком живая, чтобы навек заточить себя в глуши! Пусть служат богам лишь те, кого ведет их призвание. И ваш жрец, если он настоящий, скажет тебе то же, что и я.
Затем он добавил, помрачнев, и его бледное лицо под тенью капюшона стало жестким:
- И все же, я чувствую, что тебе придется покинуть отцовский дом. Ибо твоя мачеха не будет знать покоя, пока ты остаешься там.
Девушка вздохнула.
- Я и сама это чувствую! Отец сейчас удручен, да и дома он бывает слишком редко. Но где мне найти подходящее место? Разве что пойти в служанки в замок барона Готье Вексенского... Он всегда благоволил моему батюшке и его семье. Говорят, что мой отец - его сын от служанки. Но я не попрошу для себя места выше, чем служить в замке барона. Уж если он готов был взять Фульрада в стражники, то мне не откажет, как ты думаешь?
- Только тебе дано выбирать, куда ведет тебя судьба, - отозвался Капет, улыбнувшись в лунном сумраке своей загадочной улыбкой, неуловимо переходящей в оскал острых белых зубов.
Розе симпатичен был ее спаситель, а ему приятно было, что она рада видеться с ним, что она ему доверяет. В ту роковую ночь он было ждал, что она возненавидит его после гибели Фульрада. Но, к счастью, и она, и ее отец поверили ему. Доверие Розы с тех пор, пожалуй, только укрепилось. Отчуждение общества сблизило их. А ведь Капет и не надеялся быть кому-то нужным в этой жизни! Вечный изгой не мог поверить в чье-то доверие, пусть и такой же одинокой души. Однако Роза была рядом с ним, она радовалась его обществу, и ему тоже захотелось порадовать ее.
Оглядевшись по сторонам, он своим ночным зрением разглядел в темноте белую лилию, растущую у кромки воды. Сорвав ее, подал Розе.
- Взгляни: она свежа, как вода этого ручья, и на ее лепестках нет ни пятнышка грязи. Из любых испытаний она выходит столь же белой и чистой.
Роза вдохнула сладковато-пряный аромат лилии и с удивлением взглянула на Капета.
- Спасибо тебе! Представь: речная лилия на гербе у барона Готье Железнорукого. Должно быть, я и вправду его внучка, если ты счел этот цветок подходящим для меня!
Капет удивился.
- Ты говоришь о бароне Вексенском, которого донарианцы истязали в своих темницах? Наш хозяин, Ренье с Зеленых Холмов, хорошо знает его, и сейчас как раз уехал к нему, чтобы просить помощи в денежных затруднениях. Они знакомы еще с тех самых пор. Брат нашего хозяина и его жена погибли в застенке храма Донара, отказавшись лжесвидетельствовать против барона! Донарианцы, которым следует защищать людей, тогда погубили очень многих! - голос Капета зазвучал злобно. - Барон Готье Железнорукий, должно быть, вправду достойный человек, если они преследовали его. Если он приходится тебе дедом - тем лучше. Надеюсь, ты сможешь обратиться к нему за помощью.
Розу поразило, с какой ненавистью Капет говорил о донарианцах.
- Я слышала, что некоторые из братства Донара бывают жестоки и несправедливы, но все же у них великая цель, они защищают мир людей!
Красные глаза Капета недобро сощурились, он вновь оскалил зубы.
- Они - убийцы, погубившие многих неповинных людей и альвов! К Хель в жилище из сплетенных живых змей такую защиту!
Дочь лесника даже отстранилась, недоумевая, ибо ее поразила ненависть Капета к донарианцам. Впрочем, ей уже не в первый раз подумалось, что в нем может течь кровь альвов, ибо в нем неуловимо ощущалось нечто нечеловеческое. Быть может, его родители или один из них были альвами, и их убили "опоясанные молотом", а он остался сиротой?.. Девушке хотелось бы узнать, кто он на самом деле, но она не решилась спросить. Зато ей подумалось, что ему небезопасно жить на земле, граничащей с владениями братства Донара.
- Будь все же осторожен, говоря про них, - тихо попросила девушка. - Ведь ваш балаган сейчас под надзором у донарианцев, пока не заплатите им долг. Вам даже уехать нельзя без их разрешения...
И снова Капет хищно усмехнулся в ответ.
- Я сам решу, когда мне уйти отсюда! Волка ноги кормят... Пусть "опоясанные молотом" поищут меня в лесу!
И, зная, как Капет умеет передвигаться по лесу, Роза была вынуждена согласиться: да, найти его в лесных дебрях будет трудно! Вырвавшаяся у него фраза укрепила ее подозрения о том, что он сродни лесным альвам. На какое-то мгновение девушке показалось, будто перед ней стоит существо из совсем другого мира, чуждое, непонятное и опасное. Так что она даже отступила на шаг, будто не узнавая его.
Капет же, увидев, что она отступает, сделал неслышный шаг навстречу ей. Проговорил с мягкостью, удивившей его самого:
- Почему ты бежишь, Роза? Не бойся меня! - теперь перед ней вновь стоял ее спаситель, и голос его был исполнен ласковой тревоги.
Совладав с собой, девушка успокоилась и осталась стоять, даже улыбнулась ему, вертя в пальцах белую лилию.
- В тебе порой бывает что-то дикое, порывистое, - проговорила она.
Капет надвинул капюшон ниже, и словно бы даже притушил блеск своих красных глаз.
- Это правда, - согласился он. - Но я стараюсь себя сдерживать, как ты могла убедиться. Разве я давал тебе повод бояться меня?
- Нет, лично мне - нет... - Роза помрачнела от еще свежего воспоминания. - Да и тогда, в лесу, ты пытался не ввязаться в драку с Фульрадом... - при этом имени она глубоко вздохнула. - Ах, Фульрад!.. Ты знаешь, Капет: сегодняшняя тризна открыла мне его совсем с другой стороны. Оказывается, он пытался бороться со злыми духами, осаждавшими его душу. Может быть, если бы он остался жить, еще смог бы стать таким, как раньше...
Капет ответил ей, не оправдываясь, но и отнюдь не выражая сожалений о том, что произошло:
- Я не хотел ему вреда, и сделал все, чтобы разойтись мирно! Но он едва не убил твоего отца, и мог повредить тебе. Вот почему мне пришлось призвать белого волка. Лишь ради твоего спасения, Роза!
- Я всегда буду благодарна тебе за себя и за своего отца, Капет! - горячо отозвалась девушка. - За все, что ты делаешь для меня! Но мне хотелось бы узнать...
- Мне кажется, тебе вскоре будет пора отправляться домой, - перебил Капет, не желая ничего больше пояснять. - Ты выглядишь усталой...
При этих словах Роза в самом деле почувствовала, насколько сильно устала за этот бесконечный день. Но она справилась с собой и игриво подмигнула:
- Ты прав! Но на завтра мачеха дает мне свободный день. Так что, если ты захочешь встретиться, я приду следующим вечером в этот же час!
- Я буду рад вновь повидаться с тобой, Роза! - проговорил Капет низким, выразительным голосом.
Они стояли напротив друг друга на берегу ручья, в тени прибрежных зарослей, - две темных фигуры в тишине, которой совсем не нарушали обычные ночные звуки. Капет и Роза наслаждались этой тишиной, и им было хорошо вдали от людской суеты.
Но вот пришло время прощаться. И тут же какая-то незримая сила подтолкнула их друг к другу. Они даже не заметили, кто сделал первый шаг навстречу. Но обнялись и долго стояли так, слушая биение сердец друг друга. Капет, одинокий волк, чужой всем на свете, и Роза, дочь лесника, готовая покинуть родной дом из-за распрей с мачехой. Она стояла, обнимая лесного человека крепче, чем недавно - отца, и впервые после гибели Фульрада ее измученная душа обрела новые силы. А Капет словно бы, блуждая по глухому, мрачному лесу, вышел вдруг на открытое место, где сияет солнце и цветут прекрасные цветы.
Ни он, ни она не задумывались сейчас об отдаленном будущем. Пусть со временем их дороги должны были разойтись, но вот сейчас они ведь были рядом, и увидятся следующей ночью, а все остальное не имело значения.
Казалось, прошло очень много времени, прежде чем они разомкнули руки, и Роза отшатнулась, все еще чувствуя на себе прикосновения сильных рук мужчины, обжигающие как огонь. Она отступила, тяжело дыша, и сознавая про себя, что ей приятно было бы еще раз почувствовать его объятия.
- Я пойду! До завтрашнего... нет, до сегодняшнего вечера, Капет! - проговорила девушка.
- Мне проводить тебя? - спросил он, протягивая руку.
- Не надо, - Роза покачала головой, разуваясь, чтобы перейти назад через ручей. - Собака залает на тебя, и нас увидят.
- На меня не лают собаки, - глаза Капета блеснули во тьме.
Да; ее не удивило бы, если он умел укрощать собак. Но ей хотелось проститься здесь, и она, улыбнувшись напоследок, перешла через ручей обратно, к себе домой.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
6. И Гордость, И Боль
Ночь с 7 июля на 8 июля. Через Двадцать Четыре\ Двадцать Пять дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
7. Одинокие Сердца
8 июля. Через Двадцать Пять дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
8. Предавший Дружбу
-
Эх! А ведь не будь Капет Ужасом Кемперра, могло бы что-то и получиться. Хотя, тогда бы и история была другая. И всё равно жаль!
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Эх! А ведь не будь Капет Ужасом Кемперра, могло бы что-то и получиться. Хотя, тогда бы и история была другая. И всё равно жаль!
И вправду: красивая и романтическая история получилась - линия Капета и Розы.
Глава 8. Предавший дружбу (начало)
Утро следующего дня терялось в туманной дымке, выползшей из укромных лесных балок и опутавшей Серебряный Лес молочным покрывалом. На траве и огородных грядках еще блестели капли росы. Но, едва проглянули первые лучи солнца, запели птицы. В кустах застрекотали цикады. Еще один летний день вступил в свои права.
Ранним утром в доме жреца уже сидели за столом трое людей, совсем как пару дней назад. Сам хозяин дома, бальи Этьен и староста Клод. Они были напряжены и мрачны. Ведь им предстояло решить чужую судьбу: отправить лесника Хельера, подозреваемого в убийстве Фульрада, в поездку, где он будет взят под стражу, и, по всей видимости, никогда не вернется домой...
Все трое отпили из чашек горячего травяного отвара, поминая Фульрада. Затем попробовали печенье в меду, приготовленное Гизелой в знак благодарности за приют, что жрец предоставил им, бродячим артистам.
По крайней мере, у двоих из присутствующих было тяжело на душе. Клод застыл, как каменный истукан, мрачный и хмурый. Жрец крутил на цепочке оберег, изображавший Мировое Древо, в очередной раз спрашивая у богов - правильно ли, справедливо ли то, что они собираются сделать? Этьен сцепил пальцы в замок, положив руки на стол.
Лишь теперь, попробовав угощение, все трое переглянулись, безмолвно угадывая мысли друг друга. Всех беспокоило убийство Фульрада и расследование, дальнейшая судьба Хельера и Аббона.
Жрец сообщил Этьену:
- Я готов свидетельствовать против Хельера, как подобает служителю богов. Ибо Они послали нам самое ясное знамение: глаза несчастного юноши источали кровь, когда к нему приблизился тот, кто столь несправедливо отнял у него жизнь!
Клод печально кивнул в ответ, вспоминая, как Аббон вытирал платком кровавые слезы покойного сына.
- Кроме того, сегодня я побеседую с Розой по просьбе ее мачехи, и постараюсь разузнать, что она, по всей видимости, скрывает, - добавил жрец. - После этого я буду готов клятвенно свидетельствовать.
Бальи кивнул, давая знать, что показания Розы будут весьма ценным свидетельством в расследовании убийства ее жениха. Проговорил рассудительно, как подобало представителю закона:
- Против Хельера вполне достаточно и обычных земных доказательств, чтобы предъявить ему обвинение! Но сперва необходимо точно знать, останется ли его дело в руках светских властей. Уверен ли ты, почтенный служитель богов, что, если донарианцы прознают о гибели Фульрада, не заподозрят в убийстве альвов и не перехватят у нас дело, чтобы расследовать с помощью магии? Опять-таки: тело погибшего было изуродовано, как люди не в состоянии сделать...
Жрец без колебаний покачал головой.
- Нет, почтенный бальи, тут можешь быть спокоен! Ведь я лишь недавно заключил новый договор с лесными альвами, и они пообещали блюсти его. Да и братство Донара у нас под боком, а расправа у них по-прежнему коротка. Так что убийство - дело человеческих рук, сомнений нет. А тело несчастного растерзали звери. Недаром в кустах отпечатались волчьи следы. Донарианцам нечего здесь выискивать. Все дело останется в руках светских властей.
Успокоенный этим заверением, Этьен кивнул и перевел взгляд на Клода.
Тот проговорил мрачно и глухо, будто из-под земли:
- Я тоже готов, если потребуется, свидетельствовать против Хельера на суде, и подписать все, что скажу, поклясться Мировым Древом, что говорю о нем только чистую правду! Мне тяжело было принять такое решение, ибо Хельер всю жизнь был моим другом. Но, если бы я скрыл свои подозрения по поводу гибели Фульрада, этим я предал бы другого друга - его отца Аббона.
И все же, Клоду было сейчас очень трудно. Сколько он ни передумал на все лады обо всех событиях, что произошли, и что должны были произойти впредь, - все равно получалось, что он должен предать дружбу с Хельером, послав его, вероятно, на смерть. Выходило, что он первым обходится с другом, как с врагом!
Клод усилием воли убеждал себя, что Хельер первым предал дружбу, лишив Аббона единственного сына. Значит, он недостоин снисхождения, и справедливость требует приговорить его к самой суровой каре. Хельер сам погубил их многолетнюю дружбу, и о том свидетельствовали многочисленные доказательства.
Про себя сельский староста подумал, что знает даже, почему Хельер убил Фульрада. Из зависти, что у Аббона остался живой сын, а у него - нет. Этот ответ подсказало ему выражение лица бывшего друга, вчера, во время тризны. Однако этой догадкой Клод не собирался делиться ни с кем. То было единственное, что он еще мог сделать для Хельера, что хотя бы в прошлом был ему другом, - скрыть истинный мотив убийства.
Бальи же, успокоенный уверенностью своих собеседников, проговорил:
- В таком случае, ничего не помешает светским властям заключить лесника Хельера под стражу и отдать под суд! Но только желательно, чтобы обвинение против него не ударило по неповинным и наиболее уязвимым из здешних жителей...
Его собеседники поняли намек.
- За время, что пройдет, пока Хельеру предъявят обвинение, мы постараемся побыстрее переселить Аббона отсюда к дочери, а там уж родные позаботятся, чтобы он никогда не узнал всей страшной правды! - пообещал Клод.
- А судьбу Розы мы постараемся устроить наилучшим для нее способом, какой ей больше подойдет, - добавил деревенский жрец.
Этьен удовлетворенно кивнул. В сущности, он не был ни жестоким человеком, ни даже равнодушным к людским бедам, и ему вовсе не хотелось, чтобы из-за осуждения Хельера пострадали другие люди. Однако службу свою бальи исполнял ревностно, и без лишних сантиментов, особенно когда доказательств вины подозреваемого было так много, как в случае Хельера.
- Все эти меры будут очень своевременны! Потому что я собрал вполне достаточно сведений и доказательств, чтобы взять Хельера под стражу.
При этих словах, вопреки всему, жрец и староста вновь ощутили сочувствие к обвиняемому. Что ни говори, он был их земляком, а представители закона обычно виделись селянам чужаками, стоящими много выше, имеющими власть над жизнью и смертью простых людей.
- Как это случится? - хмуро спросил Клод.
- Не беспокойтесь; это уж мое дело, - заверил бальи. - Во всяком случае, покой вашей деревни не будет омрачен этим прискорбным происшествием. Я скрою арест Хельера до тех пор, как его дочь будет пристроена в хорошее место, а Аббон уедет из деревни. Но после этого возьму дело в свои руки, - лицо Этьена стало суровым, в голосе звякнул металл. - Если донарианцы все же попытаются вмешаться в это дело, я напомню им, что моя власть в здешнем округе выше, чем у них, если расследуемое преступление не имеет никакого отношения к альвам! Однако я думаю, не станет ли никто больше препятствовать расследованию? Скажем, барон Готье Железнорукий, в чьих владениях будет проводиться суд? Ведь он покровительствует семье Хельера, который, по слухам, приходится ему побочным сыном... Не пожелает ли барон спасти его от суда?
На короткое время воцарилось молчание. Затем жрец ответил, снова вертя на шее оберег с изображением ясеня Иггдрасиля:
- Барону Вексенскому придется соблюдать закон богов и людей! Тот самый закон, что некогда спас его самого от произвола братства Донара. Благодаря ему барон смог выйти из темницы, хоть и искалеченным телесно, однако полностью оправданным и чистым, как белая лилия на его гербе! Даже скорбя по Хельеру, он не сможет опровергнуть веских доказательств его вины. Как не смеем их опровергать и мы, что всю жизнь прожили рядом с обвиняемым, и думали, что знаем его!
Клод печально кивнул, соглашаясь с этими словами. Его душа была растерзана на части. Он скорбел о Фульраде, переживал вместе с Аббоном его страшное горе, и горько сожалел о том, что именно Хельер виновен в содеянном.
И все-таки, он не мог поступить иначе. Найдя свидетельства, уличающие Хельера, он оповестил бальи, ибо долг перед законом превыше любых привязанностей, даже дружеских. Если один станет покрывать друга, совершившего преступление, другой - брата, свата, родича, то кругом воцарится беззаконие! Кроме того, Аббон был Клоду не менее близким другом, чем Хельер. Дружба шла против дружбы, разрывая сердце пополам.
Наконец, Клод прервал свое мрачное молчание, обратившись к бальи Этьену с просьбой:
- Позволь мне поговорить с Хельером, прежде чем он уедет!
К чести Этьена, он не стал расспрашивать, для чего это потребовалось сельскому старосте. Кивнул ему:
- Позволяю! Если бы ты хотел предупредить его об аресте, тебе незачем было бы с самого начала огород городить, сообщать мне о своих подозрениях.
Клод прижал руку к груди в знак чистоты намерений.
- Для меня превыше всего торжество закона, почтенный бальи! Я вырвал этого человека из сердца, как он того заслуживает. Но сегодня мне необходимо побеседовать с ним. Может быть, наш разговор поспособствует расследованию убийства Фульрада.
Бальи одобрительно кивнул.
- Я же сказал - беседуй с ним, сколько сочтешь нужным, пока почтенный жрец расспрашивает его дочь!
- Благодарю, господин бальи! - произнес Клод.
Он надеялся, что последний разговор с Хельером поможет ему решить раз и навсегда, кто прав, кто виноват, и не терзаться больше угрызениями совести за то, что посылает бывшего друга на почти верную смерть. Хотя, по правде говоря, Клод сам не знал, какой ответ надеется получить, не задав даже самого главного вопроса. Да ведь он и так не сомневался, что Хельер - убийца, так чего можно было ждать еще? Какой-то искорки надежды, что все окажется не так, и обвинения развеются, словно их не было? Но кем бы в этом случае оказался сам Клод, заподозривший друга в убийстве юноши, что, как он сам сказал на тризне, был как сын всем троим - Аббону, Хельеру и ему? Или же он надеялся, что лесник сделает что-то такое, что раз и навсегда снимет груз с его, Клода, души? Поведет себя, как подобает тому, кто предал их многолетнюю дружбу?
Стоило Клоду вспомнить, как постаревший в одночасье Аббон в страшном горе склонялся над гробом единственного сына, - и он убеждался, что не мог поступить иначе. Не сообщи он бальи о своих подозрениях, что затем подтвердились, он предал бы Аббона. И сейчас стыдился бы глядеть ему в глаза, как стыдится Хельер. Сделался бы сообщником убийцы.
Однако и дружбу, длившуюся с детства и почти до старости, не перечеркнуть в одночасье, что бы ни разрушило ее! Аббон и Хельер, чувство долга и старые привязанности тянули Клода в разные стороны, словно четверка коней. Он готов был проклясть тот день, когда ему в голову пришли страшные подозрения против того, кто до сих пор всю жизнь был верным другом ему и Аббону... Гораздо легче было бы ничего не знать!..
Разговор незаметно прервался. Бальи и жрец сидели, с двух сторон бросая взоры на сельского старосту, который сидел, мрачнее тучи, по-прежнему очень прямо и неподвижно, словно окаменел. Ни один из них не спешил продолжить беседу. Жрец, пожалуй, понимал, что чувствует Клод, но все же не до конца. Он полагал, что Клоду больно из-за преступления Хельера, - что, безусловно, было правдой, но лишь наполовину. А для бальи важнее всего было, что староста, как подобало верному подданному короны и своего сюзерена, ревностно способствует расследованию убийства и согласился помочь заманить предполагаемого преступника в ловушку. Ведь законы ничего не сообщают о том, как мучает совесть того, кто предает дружбу! Не только Хельер, но и Клод теперь тяготился чувством вины.
-
Клоду тоже не позавидуешь с таким выбором :'( А ведь может быть ещё хуже. Это если Хельера казнят, и только потом выяснится, что он был невиновен. И ведь, если так рассудить, Клод всё сделал правильно: он увидел нечто подозрительное и сообщил об этом. А сколько зависит от того, был ли Хельер виновен на самом деле!
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Клоду тоже не позавидуешь с таким выбором :'( А ведь может быть ещё хуже. Это если Хельера казнят, и только потом выяснится, что он был невиновен. И ведь, если так рассудить, Клод всё сделал правильно: он увидел нечто подозрительное и сообщил об этом. А сколько зависит от того, был ли Хельер виновен на самом деле!
Да, Клоду тоже очень трудно, и на его чувствах в этой главе особо будет акцентировано внимание. А если выяснится правда, когда уже ничего будет не исправить - то даже не знаю, что с ним станет. Впрочем, неизвестно, произойдет ли так.
Не зря и название у главы - "Предавший дружбу" - двусмысленное, как часто у нас бывает. Может относиться и к Хельеру, и к Клоду.
И ведь интуиция ему подсказывает правду! А он предпочитает полагаться на логику. Которой, увы, неизвестны все факты.
Глава 8. Предавший дружбу (окончание)
Тем же утром, немного позже, деревенский староста, жрец и бальи со своими подручными собрались возле дома лесника. Они стояли возле отворенных ворот, у коновязи, где был привязан оседланный конь Хельера.
Лесник собирался в поездку вместе с бальи и его людьми, - в замок своего отца и покровителя, барона Вексенского. Во всяком случае, так он думал. И теперь он прощался у ворот со своей женой и дочерью, чуть поодаль от тех, кто ожидал их.
Жена Хельера, усталая и невыспавшаяся, с хмурым лицом, чинно проговорила, как подобает:
- Счастливого пути тебе, мой дорогой супруг, и удачи в достижении цели твоей поездки!
Она произнесла лишь формальные слова прощания, не более того. Да и интонации ее были очень сухи, словно она совсем не желала мужу добра. Женщина даже не старалась показать больше душевности, считая, что в этом нет необходимости. Со смертью их общих детей умерли и все чувства, что некогда были между Хельером и его второй женой. А ведь некогда она была рада стать женой лесника, хоть и вдового и многодетного! Но теперь ее сердце высохло, как колодец в жару. И нынче их объединял лишь общий быт и привычка к совместной жизни. Супруги стали чужими.
Роза же, подойдя к отцу, крепко обняла его, от всего сердца, и он ответил ей столь же искренним объятием.
- Пусть хранят тебя боги, батюшка! - проговорила она взволнованным голосом. - Я буду просить их, чтобы у тебя все было хорошо!.. И возвращайся домой поскорее, прошу тебя!
Хельеру передалось волнение дочери, а может быть, его вновь коснулось неясное предчувствие. Он проговорил, касаясь руками пышных волос Розы:
- Я постараюсь вернуться, дочка!
Казалось бы, он собирался в не такую уж дальнюю поездку, туда, где ему все было прекрасно известно и не грозило опасностью. Но они с дочерью оба предчувствовали настоящую разлуку, быть может - вечную...
На прощание Хельер еще раз горячо обнял дочь, а жене лишь коротко кивнул. И направился к воротам, где был привязан его конь. Он почтительно приветствовал бальи, жреца и Клода:
- Здравствуйте, почтенные господа!
- И тебе желаем доброго пути вместе с господином бальи! - ответил ему жрец. - Да обезопасят вас добрые духи во время поездки! А сейчас - простите: я обещал побеседовать с твоей дочерью, Хельер, и дать ей совет...
Жрец приблизился к Розе и ее мачехе. Обратился сперва к супруге лесника:
- Если ты позволишь, почтенная хозяйка, я бы хотел побеседовать с твоей падчерицей...
- Позволяю, и даже надеюсь, что ей будет полезен твой совет, мудрый служитель богов! - кивнула мачеха.
Жрец подал Розе руку, но не спешил указывать направление. Напротив, он покорно последовал за девушкой, предоставив ей самой выбирать, куда идти. Роза же повернула к ручью, возле которого этой ночью встречалась с Капетом. Она очень надеялась, что жрец подскажет ей, какой путь выбрать.
Ее мачеха же, проводив Розу взглядом, ушла в дом, не дожидаясь, когда муж сядет на коня. Ей хотелось еще отдохнуть, ибо последние дни, с их причитаниями, похоронами и тризной, отняли у жены лесника много сил.
Клод же задержал Хельера, что хотел сесть на коня.
- Мне надо поговорить с тобой. Это очень важно!
Удивленный Хельер поглядел на бальи: согласится ли тот подождать его? Но Этьен кивнул ему и произнес:
- Я буду ждать тебя на развилке при выезде из деревни.
Бальи вскочил на коня и уехал вместе со своими помощниками.
А Хельер закрыл ворота и отвязал коня, что был привязан к столбу снаружи ворот. И они с Клодом направились вдоль околицы, к выходу из деревни. Отсюда виднелись только огороды и дворы, огражденные заборами, а с другой стороны начиналась луговина и лес за ней.
Идя вместе с Хельером, которого собирался фактически отправить на виселицу, Клод не мог совладать с ощущением, что это он предает их дружбу. Хотя, казалось бы, все было ясно. Староста мысленно увидел вновь, как Аббон склонился над мертвым сыном, гладя его по волосам и хрипло взывая к нему, как к живому; как Бегга и Забан поддерживали его, страшась, что он не выдержит и лишится чувств... А ведь Клод не преувеличивал, что последний уцелевший сын одного из побратимов сделался сыном и двум другим! Что же, кроме самой страшной кары, заслуживал его убийца?.. Эти размышления нужны были старосте, чтобы ожесточить свое сердце против того, кто всю жизнь был его другом.
Они долго двигались через луг, молча. Идущий впереди Клод слышал лишь фырканье коня, которого вел в поводу Хельер. Он напряженно думал, как ему начать важный разговор. Наконец, видя, что не так уж много им остается идти, Клод обернулся к леснику и спросил неожиданно:
- Видел ли ты Фульрада в последний вечер его жизни?
Хельер смутился, попробовал сменить тему:
- Мне об этом трудно говорить, как и тебе: рана еще слишком свежа. Да и в путь трудно пускаться с тягостными мыслями. Давай хотя бы простимся по-хорошему, а продолжим этот разговор, когда я вернусь.
Но староста счел подозрительной уклончивость лесника. И он задал вопрос, рассчитывая проверить, ответит Хельер честно или станет изворачиваться. Ему было необходимо понять: предал ли лесник их дружбу, или он сам делает это сейчас?
- Виделся ли ты с Фульрадом в тот вечер? Я спрашиваю тебя, потому что сам слышал возле трактира, как он спорил с тобой. Я узнал твой голос. О чем вы разговаривали? Быть может, ты предупреждал Фульрада по поводу Розы?
Застигнутый врасплох, Хельер пока не в силах был поведать обо всем, что происходило тогда. Ему тоже было не по себе, и он чувствовал неизгладимую вину перед Аббоном. Но сейчас его удивила настойчивость Клода, и лесник решил на всякий случай дополнительно обезопасить дочь, чтобы ее имя не упоминалось в связи со случившимся несчастьем.
- Да, я разговаривал тогда вечером с Фульрадом возле трактира, - произнес он. - Не о Розе, нет... Я пожурил Фульрада за то, что он опять напился и проиграл отцовские сбережения. Указал, что он совсем не бережет своего отца, и посоветовал ему пойти домой и лечь спать. Затем я направился к себе, а куда пошел он - не имею представления... Не имел, пока не нашли тело, - его голос охрип.
Клод с болью в душе уловил, что Хельер говорит ему полуправду - что, как известно, та же ложь, и даже еще худшая. Старосте известно было от бальи Этьена, что произошло в ту ночь, насколько вообще возможно было восстановить последовательность событий. Лесник скрыл, что он и его дочь последними видели Фульрада живым, что были на месте убийства! А это яснее всего доказывало, что Хельер - убийца. Ибо, если бы он не предал дружбу, ему нечего было бы скрывать. Ведь Клод, Хельер и Аббон всю жизнь были как братья, и не имели тайн друг от друга!
Клода больно ударило, что лесник лгал ему. Ведь он сам слышал, как тот ссорился с Фульрадом, и угрожал ему: "Не отдам Розу за тебя!" Хотя все-таки признал, что ссорился с юношей возле трактира. Но зачем Хельеру лгать, не будь он убийцей? Теперь все сомнения Клода развеялись. Он убедился, что Хельер действительно лишил своего друга единственного сына, хоть и знал, как Аббон любил своего непутевого Фульрада! Виселица - вполне заслуженная кара для того, кто совершил это ужасное преступление, кто предал дружбу!
Клод постарался собрать все самообладание, чтобы довести игру до конца. Он шел по-прежнему рядом с Хельером и чуть впереди, так что тот не видел выражения его лица, такого же каменного, непроницаемого, как и прежде, во время разговора с бальи и жрецом. Вызвавшись на этот разговор, Клод еще надеялся, что Хельер объяснит, что произошло, даст понять, что он невиновен. В этом случае староста предупредил бы, что его собираются преследовать по закону. Ради дружбы он готов был раз в жизни преступить долг. Но чуда не произошло. Своей ложью и недомолвками Хельер дал понять, что он действительно убийца. И теперь у Клода остался лишь один друг - Аббон. О нем староста намеревался позаботиться, когда Хельер уедет навстречу своей судьбе.
В свою очередь, лесник был погружен в не менее горькие переживания. Разговор с Клодом пробудил жуткие воспоминания о Фульраде и его гибели. Кроме того, томило Хельера и неясное предчувствие собственной судьбы, а это заставляло тревожиться за Розу, которая оставалась здесь одна, с не любящей ее мачехой. И, наконец, он тосковал, что не может, как привык за всю жизнь, поделиться переживаниями с Аббоном и Клодом. А ведь они всю жизнь делили все радости и печали!..
Таким образом, его не насторожила мрачность Клода, и они дошли в напряженном молчании до развилки дорог, где их поджидал Этьен со своими подручными. Отсюда широкий утоптанный тракт шел к замку барона Готье Железнорукого, и далее - до самого Кенабума. А более узкая, но все же укатанная колея вела к озеру Кельпи, которое теперь, стараниями донарианцев, лишилось своего Хранителя. Но эта тропа была не нужна сегодняшним путникам. Их вела прямая дорога.
Доехав до развилки, Этьен спешился и стоял в тени большой липы, поджидая старосту с лесником. Когда они появились, бальи обменялся взглядами с Клодом, и тот чуть заметно кивнул головой.
Пока Хельер собирался сесть на коня, староста подошел к бальи. И, сделав вид, что придерживает ему стремя, чтобы удобнее было сесть верхом, сам незаметно шепнул ему на ухо:
- Хельер скрывает, что был на месте преступления, господин бальи! Он лжет, или, во всяком случае, недоговаривает. Стало быть, ему есть что скрывать!
Этьен кивнул, принимая к сведению слова старосты и прибавляя их мысленно к полученным свидетельствам вины лесника. А их и без того, как он заверял, было вполне достаточно, чтобы привести того на виселицу...
На миг задержавшись возле коня, лесник взглянул на старосту в знак прощания. И на одно мгновение Клоду захотелось по извечной привычке трех друзей что-то сказать Хельеру, даже предупредить о грозящей опасности.... Однако он вновь воочию увидел Аббона возле гроба сына, его лицо, в одночасье состарившееся от страшного горя. И он сухо простился с Хельером, как с совершенно чужим человеком:
- Прощай!
Это слово кольнуло Хельера, будто угроза. И он ответил в тон Клоду, будто знал, что прощается навсегда:
- Прощай, Клод! Всего доброго тебе! Позаботься, пока меня нет, об Аббоне и о Розе!
Клод едва выслушал прощальные слова Хельера, и, когда тот сел на коня, староста повернулся и направился назад, в деревню.
А Этьен, подождав лесника, скомандовал своим верховым подручным:
- Вперед!
И они умчались, грохоча копытами и поднимая пыль, - маленький отряд, уводящий Хельера, по сути, уже пленного. Мгновение, другое - и они скрылись за поворотом в облаке пыли.
Но Клод не глядел им вслед. Он шел к себе домой, мрачно представляя себе, какой подвох ожидает Хельера, не подозревающего, для чего его увели из родной деревни. Должно быть, он, когда ему предъявят обвинение, станет озираться по сторонам, ища хоть с чьей-то стороны защиты, или, по крайней мере, сочувствия. Но кругом будут лишь чужие люди, которые, не задумываясь, поступят с ним, как закон велит обращаться с убийцей...
Клод сжал зубы, приказывая себе успокоиться. Не приходилось сомневаться, что Хельер заслужил виселицу, к каковой, по всей видимости, приговорит его суд. Он убил Фульрада и предал дружбу, соединявшую его с Клодом и Аббоном всю жизнь. Он не заслуживал, чтобы о нем беспокоились. Пусть его повесят, и его тело пусть клюют вороны!
Отныне у деревенского старосты остался лишь один друг - Аббон. О нем Клод и намеревался позаботиться в первую очередь. Необходимо, чтобы Аббон в течение ближайших дней переселился к своим дочерям в их деревню, пока сюда не дошли мрачные слухи, что очень скоро пойдут о Хельере. Клод решил собрать соседей, чтобы помогли перевезти весь нехитрый скарб лесоруба на новое место, чтобы ничего нужного не пришлось оставить здесь. Такую дружескую услугу Клод собирался оказать своему последнему оставшемуся другу, в память о его сыне, несчастном Фульраде.
Клод шел тяжело, склонив голову и сгорбив плечи, словно на них возложили неимоверную тяжесть. Ибо его сердце было разбито гибелью Фульрада, горем Аббона и предательством Хельера. Ведь, сколько бы он ни вспоминал прошлое, все, что осталось позади, словно красной нитью, переплеталось узами дружбы, соединявшей его, Клода, с Аббоном и Хельером! Все самые светлые, радостные воспоминания освещались дружбой с ними. Женился ли один из них - двое других громче всех поздравляли и веселились на свадьбе. Рождался ли ребенок у любого из них - каждый радовался ему, как собственному.
Оттого-то так больно было теперь, что один из троих друзей после стольких лет предал дружбу, лишил одного друга единственного сына, а второго - опоры, какую дает людям вера в близких. Тяжко было Клоду разорвать по живому узы даже поруганной дружбы!
-
Конечно, для Хельера ещё не всё потеряно. Его пока везут не на казнь, а на суд. Его версию, уж наверняка, спросят. Вроде бы, ему незачем выгораживать Капета ценой своей жизни. Правда, выяснится, что Роза гуляла с заезжим парнем. Кроме жителей собственной деревни это вряд ли кому-то интересно, но, как минимум , Клод и жрец на суде, видимо, будут: они же обещали свидетельствовать против Хельера. На мой взгляд, этого всё же недостаточно, чтобы молчать и дать себя казнить. Или достаточно? Возможно, я недооцениваю строгость нравов и у Розы возникнут большие проблемы? Но я думаю, проблемы возникнут куда больше, если она останется без отца один на один (т.е. одна на одну) с мачехой. Другой вопрос, поверят ли ему. В принципе, могут поверить-не поверить, но версию отработать, а это время, за время может что-нибудь ещё выясниться. Главное, чтобы он сам не решил, что всё равно не поверят, а значит, и незачем Розу лишний раз подставлять.
-
И ведь интуиция ему подсказывает правду!
Интуиция не является доказательством вины или невиновности. Она может быть лишь поводом для сомнений и дальнейшего расследования. К сожалению, Хельер своим поведением укрепил Клода в его подозрениях, а не в сомнениях.
Конечно, для Хельера ещё не всё потеряно. Его пока везут не на казнь, а на суд. Его версию, уж наверняка, спросят. Вроде бы, ему незачем выгораживать Капета ценой своей жизни.
А Хельер знает в точности, что тогда произошло? Мне показалось, самой расправы над Фульрадом он не видел. Роза ничего толком не рассказала. Выгораживать постороннего, в общем-то, Капета Хельеру незачем, а вот спасти дочь он может захотеть - и представить дело так, чтобы Роза осталась в стороне. К тому же знамение на церемонии прощания было истолковано превратно. Так что Хельера, на мой взгляд, может спасти только чудо. Пока всё за то, что опровергнуть обвинения он не сможет.
-
Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Конечно, для Хельера ещё не всё потеряно. Его пока везут не на казнь, а на суд. Его версию, уж наверняка, спросят. Вроде бы, ему незачем выгораживать Капета ценой своей жизни. Правда, выяснится, что Роза гуляла с заезжим парнем. Кроме жителей собственной деревни это вряд ли кому-то интересно, но, как минимум , Клод и жрец на суде, видимо, будут: они же обещали свидетельствовать против Хельера. На мой взгляд, этого всё же недостаточно, чтобы молчать и дать себя казнить. Или достаточно? Возможно, я недооцениваю строгость нравов и у Розы возникнут большие проблемы? Но я думаю, проблемы возникнут куда больше, если она останется без отца один на один (т.е. одна на одну) с мачехой. Другой вопрос, поверят ли ему. В принципе, могут поверить-не поверить, но версию отработать, а это время, за время может что-нибудь ещё выясниться. Главное, чтобы он сам не решил, что всё равно не поверят, а значит, и незачем Розу лишний раз подставлять.
Все-таки, Роза не просто гуляла с заезжим парнем, а стала, пусть и невольно, причиной убийства. Это уже другое дело. И достаточно, чтобы ее отец промолчал о ее присутствии. А кроме того, ни он, ни Роза все равно толком не могут объяснить, что тогда произошло. Один лежал без чувств, у другой все стерлось из памяти. А в то, что может рассказать Хельер, и впрямь могут не поверить.
Интуиция не является доказательством вины или невиновности. Она может быть лишь поводом для сомнений и дальнейшего расследования. К сожалению, Хельер своим поведением укрепил Клода в его подозрениях, а не в сомнениях.
Все равно жаль, что непонимание между ними грозит привести к трагической развязке. :'(
А Хельер знает в точности, что тогда произошло? Мне показалось, самой расправы над Фульрадом он не видел. Роза ничего толком не рассказала. Выгораживать постороннего, в общем-то, Капета Хельеру незачем, а вот спасти дочь он может захотеть - и представить дело так, чтобы Роза осталась в стороне. К тому же знамение на церемонии прощания было истолковано превратно. Так что Хельера, на мой взгляд, может спасти только чудо. Пока всё за то, что опровергнуть обвинения он не сможет.
Верно, он не видел момента убийства, а Роза помнит очень смутно. Так что убедительно отстоять невиновность Хельера им будет трудно. Тем более, что улик против него достаточно.
Им бы туда кого-нибудь из альвов, чтобы могли указать на присутствие оборотня! Или их противников - донарианцев. Но, увы, альвы, наученные горьким опытом, стараются не ввязываться в человеческие дела, так что узнают о следе Ужаса Кемперра, скорее всего, слишком поздно. А донарианцев никто и звать не хочет, хотя тут они могли бы как раз сделать доброе дело.
Глава 9. На распутье (начало)
Тем временем, Роза вместе со жрецом перешла по камням через ручей, туда, где могли побеседовать спокойно. Оказавшись там, где этой ночью встречалась с Капетом, и где договорились встретиться вновь, девушка чуть заметно улыбнулась. Но тут же постаралась изгнать эту мысль: ей не хотелось, чтобы жрец узнал о Капете, но она знала, как трудно скрыть от проницательного старца тайные побуждения...
Что ж, хоть сейчас она гуляла у ручья с совсем другим спутником, но догадывалась, что разговор пойдет о том же: о гибели Фульрада и о том, что делать впредь ей самой, Розе. Беседа с Капетом помогла девушке определиться, к чему у нее не лежит душа, но она по-прежнему ощущала себя на распутье дорог, не зная, куда свернуть. Может быть, жрец поможет ей выбрать?
Он же в самом деле обратился к дочери лесника, идя с ней по тропинке вдоль ручья:
- Как ты себя чувствуешь, Роза?
Девушка вздохнула, подняв глаза на собеседника:
- Я здорова, если говорить о телесном состоянии. Благодарю тебя за заботу, дедушка жрец! Мне только тяжело от того, что случилось с Фульрадом. Душе нигде нет покоя, его тень гнетет меня.
Жрец знал, что она не говорит всего, что ей известно. Но, глядя в бледное, страдальческое лицо дочери лесника, еще более изможденное при ее траурном платье, он искренне желал ей помочь. А для этого необходимо было сперва вывести ее на твердую дорогу, чтобы она знала, что ей делать. Вот почему жрец начал разговор не с обстоятельств гибели Фульрада, а с ее собственной судьбы. Спросив о здоровье и получив ожидаемый ответ, он продолжил расспросы, словно шла всего лишь дружеская беседа за кружкой травяного отвара:
- Скажи, Роза: а как себя чувствует твоя почтенная мачеха?
Вспомнив, как сухо, равнодушно мачеха прощалась сегодня с супругом, ее, Розы, отцом, девушка пожала плечами.
- Благодарю, она здорова! - и неожиданно у нее вырвалось: - Не удивлюсь, если она переживет нас всех!
По реакции девушки на упоминание мачехи, жрец догадался, что отношения у них трудные. Если сейчас, при жизни Хельера, так обстоят дела, чего ждать, если его не станет? И старец намекнул своей собеседнице:
- Двум хозяйкам в одном доме трудно! Но когда-нибудь придется тебе вить свое гнездо, Роза! Правда, выйти замуж ты сможешь лишь через год, когда пройдет траур по Фульраду. Если, конечно, твоя судьба не выйдет на другую дорогу...
- Только что похоронив жениха, мне неуместно и думать о поисках нового, - кротко проговорила Роза, про себя же подумала, что еще до истечения года она, пожалуй, сама будет рада уйти из дома, все равно куда, лишь бы подальше от мачехи.
Жрец проговорил, не возражая ей:
- Определяя путь, тебе следует помнить и о родных людях, что имеют право тревожиться о тебе и давать советы! Кроме твоего отца, есть еще и Аббон, отец твоего погибшего жениха. Теперь ты для него названая дочь. Готова ли ты на обряд удочерения? Тогда на тебя ложатся некоторые дополнительные обязательства. По закону и по обычаю, Аббон тоже будет иметь право советовать тебе. Если ты выберешь или тебе выберут нового жениха, Аббон, как твой названый отец, также должен будет благословить тебя, как и в случае принятия иного жизненного пути.
Роза на мгновение призадумалась, и лицо ее осветилось мягкой печалью.
- Я всю жизнь буду почитать дядю Аббона, как второго отца. И прошу богов, чтобы он хоть чем-то утешился после гибели Фульрада! Однако мне кажется, я не смогу быть для него названой дочерью. Ведь он уезжает к своим родным дочерям в их деревню. Между ними и нашим домом не такой уж близкий путь. И потом, мне думается, что дяде Аббону будет тяжело слишком часто обращаться мыслями к прошлому, частью которого являюсь и я. Будущее скорее смягчит его боль и подарит новые привязанности.
Жрец подивился, как мудро она рассудила, для такой молодой девушки. Это навело его на мысль проверить, нет ли все-таки у Розы предназначения к жречеству. Но он не спешил задавать вопросы, а следовал за девушкой, куда вело ее сердце. Он рассудил, что будет очень хорошо, если Роза выберет свою судьбу в подходящем для этого месте.
А девушка, не задумываясь, направилась вместе со жрецом вверх по течению ручья. И вскоре вышла на широкий медоносный луг. Здесь розовым и белым ковром стелился клевер вместе с другими полевыми и лесными цветами, а чуть поодаль золотились цветы донника, что рос здесь едва ли не в человеческий рост. На этом лугу цветы, казалось, сами источали мед, и в воздухе стоял густой сладкий аромат. Над ними вились и жужжали трудолюбивые пчелы. Но и голоса их звучали не угрожающе, как бывало в других местах, а добродушно-хлопотливо, словно перекличка усердных хозяек. На другом краю луговины стояли ульи, которые вывезли в поле деревенские пасечники, чтобы пчелы в цветочном раздолье собирали мед.
На этот медвяный луг некогда приводила маленькую Розу ее мать. Здесь они собирали цветы и просто гуляли, беседовали обо всем, что приходит в голову, пели песни...
Теперь на глазах у девушки выступили слезы, едва она увидела знакомый до боли луг, почти не изменившийся со времен ее детства. И до сих пор, когда она думала об умершей матери, ей чудился аромат медоносных цветов и хлопотливые песни пчел. Как же хорошо было в то время, когда жила матушка, и на все имелись готовые ответы! Но теперь их больше не было. Уж не для того ли она пришла в сопровождении старого жреца, чтобы найти их снова, словно они затерялись в густом разнотравье или канули в светлые воды ручья?
И она взглянула на жреца, словно желая сказать, что поняла, для чего он затеял сегодняшний разговор. Хоть она и сама искала новых путей в жизни, надеясь освободиться от давящего чувства вины за гибель Фульрада.
Тогда жрец, до сих пор покорно сопровождавший девушку, взглянул ей в глаза и улыбнулся, убедившись, что подходящее время пришло. Он подвел ее к пологому берегу ручья, где вода лизала край земли и мягко запутывалась в переплетении травинок.
- Стань вот здесь и гляди в воду, не отрываясь, Роза, и думай про себя о своем будущем, о том, как оно повернется! Мысленно задавай воде вопросы, и станет она для тебя вещим зеркалом, и покажет не только то, чему суждено сбыться, то и то, что может статься при ином выборе. Ибо ты стоишь на распутье, дочь Хельера! Настало время тебе выбрать путь. Ты понимаешь сама, что рядом с мачехой тебе не будет жизни.
Жрец вдруг выпрямился, протянул руки к воде и заговорил уже не с Розой, но с кем-то невидимым, нараспев, словно читал священные гимны на праздниках богов. Теперь он действительно выглядел вдохновенным избранником Небес, выполнявшим свое предназначение:
- Вода чистая, исходящая из земных глубин, та, что поит и растит плоды земные и все сущее на свете! Ты подобна самой чистой правде, ибо не замутить твоей глубины, не скрыть никакой земной грязью! Позволь же девице Розе узнать, чем чреват ее путь, какую бы судьбу она ни выбрала!
Вода в ручье блестела на солнце, не неся ни ряби, не то что тени. Жрец понял, что пора, и указал девушке:
- Когда перестанешь видеть в воде свое отражение, думай, о чем хочешь узнать, и получишь ответ, узришь отголоски грядущего!
Роза медленно присела на корточки у самой воды. Стала смотреть. Сперва перед ней зыбко явилось отражение собственного лица, а над ним - легкие облака. Но в следующий миг все исчезло, и ничто больше не омрачало прозрачность воды. И девушка подумала, в первую очередь, о том, что ей привычно. Как сложится, если она все-таки останется, пусть и рядом с мачехой, но все же в своем родном доме?..
Прозрачная завеса вод вдруг раздвинулась перед ней, как занавес на представлении, что давал бродячий балаган. И девушка увидела себя на пороге отчего дома, зимой, закутанную в старые обветшалые вещи, с сумой за плечами. В дверях стояла мачеха, в глухом черном платье.
Холодный ветер задувал за спиной Розы, словно норовил сорвать с нее последние теплые вещи. Но холоднее самого свирепого мороза был голос мачехи, что изрекла ей:
- Уходи отсюда, убирайся куда хочешь! Здесь нет ничего твоего! В этом доме нет места виновникам преступлений!
Ничего не оставалось Розе: она повернулась и побрела по снегу, что злорадно скрипел, казалось, издеваясь над ее судьбой. Метель-поземка быстро заметала ее следы.
Видение исчезло, будто смытое живой водой, и Роза едва не отшатнулась в ужасе. Нет, ее испугало не то, что мачеха выгнала ее из дома. От нее девушка не ожидала добра. Но где же отец, который ни за что не допустил бы такого? И почему на мачехе траурное платье?..
Роза уже хотела окликнуть жреца, спросить у него. Но вовремя вспомнила, что нельзя отрывать взгляд от воды. В конце концов, это лишь один из возможных путей, а значит, все еще может пойти совсем иначе!
Преодолев страх за отца, Роза подумала о том, как повернется судьба, если она станет жрицей.
Теперь ей открылось маленькое лесное святилище, посвященное мудрой прародительнице Фригг. Тихий, уютный, но слишком скучный уголок земли, где она жила вместе с несколькими вечными девами, посвященными гораздо раньше нее. Возжигала огонь на алтаре, встречала паломников в редкие дни празднеств, а в другое время выполняла привычные работы изо дня в день. Больше всего ей нравилось, когда посла на поляне овец и коз. Животные по-прежнему были милы ей, и она порой, сидя неподвижно, подманивала к себе даже какого-нибудь дикого зверька, а их детенышей ласково брала на руки. С ними Роза оттаивала душой, сожалея лишь, что это не человеческое дитя - свое или хотя бы чужое...
И однажды к ней на поляну вышел молодой охотник - красивый, веселый, чем-то похожий на Фульрада... И, разговорившись со скучающей жрицей, задержался с ней, затем пришел еще раз, и еще... И соскучившаяся по человеческому теплу Роза бросилась ему в объятия.
Спустя несколько месяцев она вместе со своим любовником стояли перед собранием жриц. Роза уже не могла скрыть свою беременность. В глазах каждой из посвященных сестер виделась ненависть к преступившей закон. Верховная жрица проговорила, подняв руки:
- Ты, что была нашей сестрой, но предала закон, отныне лишаешься всех прав! Тебя ждет скорая смерть в заточении под сводами подвала святилища! А твоего любовника мы выдадим властям ближайшего города, чтобы его казнили за осквернение жрицы! Но прежде - проклятье вам, клятвопреступники! Вечное проклятье при жизни и после смерти!
- Проклятье! - загремел хор суровых женских голосов.
Роза поникла головой, сознавая, что это конец...
Но это был еще не конец. В ту же ночь, когда ее бросили в подвал святилища, ее любовник проник к ней, сбежав из хлева, где был связан, в ожидании когда его отвезут в город. Он попытался привести Розу в чувство.
- Пойдем со мной, прямо сейчас! Я никому тебя не отдам. Уедем туда, где никто не узнает, что ты была жрицей!
В глубине души Роза знала, что из этого ничего не выйдет. От богов не скроешься, а над ней теперь висело проклятье. Однако жажда жизни взяла верх. Чуть поколебавшись, Роза последовала за ним, сквозь подкоп в мягкой земле. Святилище не очень годилось на роль темницы.
Но жрицы открыли бегство Розы. Они воззвали к лесным и болотным альвам. И, когда Роза с избранником шли по болоту, хорошо знакомая безопасная тропа вдруг искривилась, заведя беглецов в непроходимую топь...
Глядя в ручей, девушка с ужасом смотрела, как поглощает болото ее вместе с неродившимся ребенком и ее избранника. И последним ощущением в этом мире было, как холодная зыбь сдавливает грудь, забивает нос и рот...
Наяву она едва отдышалась, придя в себя. И печально склонила голову. Неужели ей нигде нет места? А если она станет служанкой в доме барона Вексенского, своего вельможного деда?..
Ей увиделись чистые, просторные комнаты в замке барона. Она вместе с другими служанками раскладывала выглаженное белье на полках в шкафу, заодно составляя списки. Но было видно, что к ней отношение у других служанок не то, что между собой. Во время работы все охотно беседовали между собой, но ни одна не обратилась к Розе, все делали вид, будто ее нет среди них.
В дверь заглянул кастелян замка. Он-то как раз обратился именно к Розе, но и его внимание не сулило радости.
- Эй, госпожа деревенщина! Его светлость барон тебя видеть желает! - фыркнул он под приглушенный и все-таки глумливый смех служанок.
Сжав зубы, Роза выбежала из комнаты и направилась в покои барона.
Сидя в кресле, Готье Железнорукий здоровой рукой гладил по волосам присевшую на скамейку у его ног девушку, меж тем как искалеченная, заканчивающаяся железным протезом, покоилась у него на колене.
- Пока я живу, Роза, ты в безопасности у меня в замке! И мои родные приняли тебя, и я завещаю наследникам позаботиться о тебе, когда меня не станет. А слуги рано или поздно смирятся. Я понимаю, тебе трудно сейчас - не служанка и не госпожа...
- Я ничего другого не желаю, почтенный покровитель мой, как спокойно служить в твоем замке, - заверила Роза...
Третье видение исчезло. Но оно все-таки несло в себе надежду: несмотря на недоброжелательство слуг, барон взял ее в свой замок, и она знала, что сможет найти там пристанище.
Затем она с особым вниманием всмотрелась в воду, ища ответа на четвертый вопрос: что сулит ей отъезд с бродячим балаганом, если она выберет его?
Она увидела, как крашеные в яркие цвета повозки катятся по дорогам Арвернии, то взметают пыль, то прокладывают путь по снегу. Видела, как она помогала Гизеле скрашивать нелегкий быт артистов, шила для них, стирала, готовила, создавала яркие сценические костюмы. А то сама в сверкающем наряде выступала перед публикой, объезжала белых лошадей, учила собак разным трюкам. И ей улыбался из-под своего капюшона Капет, в его странных глазах сверкала радость...
Девушка подождала, пока все видения исчезли, и в воде вновь отразились облака и появилось ее лицо. Теперь она задумалась всерьез: что же сулят ей эти видения? Первые два были ужасны, и она всем сердцем отвергала их. Но два последних могли еще принести ей счастье...
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
6. И Гордость, И Боль
Ночь с 7 июля на 8 июля. Через Двадцать Четыре\ Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
7. Одинокие Сердца
8 июля. Через Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
8. Предавший Дружбу
9. На Распутье
-
Ну, от мачехи я другого и не ожидала >:( Кстати, её слова "здесь нет ничего твоего" вызывают сомнения. По-моему, она просто врёт.
Вообще, судя по видениям, уехать с артистами — самый нормальный вариант. Думаю, Роза его и выберет. Но в этом есть и минус. Она уедет далеко, и уже не сможет засвидетельствовать на суде, что Хельер не убивал Фульрада. Конечно, свидетельство дочери, да ещё толком не объясняющей, что там точно произошло, мало что доказывает, но всё-таки, хоть что-то.
Обращение жриц Фригг (кстати, а Фригг — это богиня чего? Явно, не любви, судя по их обычаям) в видении к болотным и лесным альвам несколько удивило. Фригг — это же арвернская богиня? И что получается? Жрецы Донара с альвам борются, а в это же самое время жрицы Фригг с ними дружат? И как это сочеталось во время Священного Похода?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, от мачехи я другого и не ожидала >:( Кстати, её слова "здесь нет ничего твоего" вызывают сомнения. По-моему, она просто врёт.
Вообще, судя по видениям, уехать с артистами — самый нормальный вариант. Думаю, Роза его и выберет. Но в этом есть и минус. Она уедет далеко, и уже не сможет засвидетельствовать на суде, что Хельер не убивал Фульрада. Конечно, свидетельство дочери, да ещё толком не объясняющей, что там точно произошло, мало что доказывает, но всё-таки, хоть что-то.
Обращение жриц Фригг (кстати, а Фригг — это богиня чего? Явно, не любви, судя по их обычаям) в видении к болотным и лесным альвам несколько удивило. Фригг — это же арвернская богиня? И что получается? Жрецы Донара с альвам борются, а в это же самое время жрицы Фригг с ними дружат? И как это сочеталось во время Священного Похода?
Да, по закону Роза наверняка имела право на наследство отца, что бы с ним ни произошло. Мачеха вряд ли с ней обошлась по праву в этом варианте.
Скорее всего да, выберет балаган. К тому идет, во всяком случае. Впрочем, поглядим!
Если она уедет сразу же, до суда над отцом, тогда не сможет свидетельствовать. Впрочем, от ее свидетельства толку-то мало. К тому же, она рассказала жрецу свою версию, смотрите дальше. И он и эту информацию истолковал в пользу обвинения.
Фригг - супруга Вотана, верховного бога. Воплощение власти в женском варианте, женской мудрости и силы духа, хранительница домашнего очага. В общем, качества, не особо располагающие к мягкости и снисходительности.
А богиня любви у них - Фрейя.
А что здешний жрец заключил договор с альвами Серебряного Леса, Вас не удивляет? Не все же такие бешеные, как донарианцы, чтобы всех альвов поголовно считать потомками Имира, заслуживающими истребления. Вероятно, такие жреческие общины, как эта, затерянные в лесу, испокон веков привыкли к соседству с альвами, и знают их лучше большинства людей, а те выполняют их просьбы. Во время Священного Похода они, возможно, скрывали свои знакомства от посторонних. Тем более, что те редко заглядывают в такие отдаленные святилища.
Глава 9. На распутье (окончание)
Роза, наконец, отвернулась от ручья и поднялась на ноги.
Жрец печально улыбнулся ей. Он понял по озаренным глазам девушки, что она увидела несколько приемлемых возможностей. Она могла надеяться, что, если решится изменить свою жизнь, сможет обрести лучшую судьбу, чем если останется в отчем доме.
Старый жрец не стал спрашивать девушку, что именно она увидела. Он сказал ей, как подобало:
- Теперь выбор за тобой, Роза! Решайся, но помни: все, что ты видела - лишь отголоски того, что должно произойти, словно отражения в зеркале. Не всем из них суждено сбыться!
Роза кивнула, про себя истово надеясь, что никогда не сбудется ни первое видение, об опустевшем отцовском доме, ни второе - если бы она стала жрицей. Она сделает все возможное, чтобы ее судьба не принесла беду ни ей, ни близким людям!
Вслух же она проговорила:
- Мне следует поговорить с моим батюшкой. Я должна попросить у него благословения, чтобы покинуть отчий дом.
Про себя она подумала, что, встретившись вечером с Капетом, скажет ему, что готова все же уехать вместе с их бродячим балаганом. Девушка надеялась, что ее лесной человек все же обрадуется известию: ведь так они смогут остаться вместе! Правда, он говорил, что доля бродячих артистов тяжела, и вряд ли по силам ей. Но Роза выросла в деревне, и была неприхотлива; она верила, что справится. А со временем она заработает достаточно, чтобы обрести собственный дом. И кто знает, - быть может, Капет пожелает разделить ее судьбу, как она теперь собирается разделить его кочевую жизнь?..
Тем временем, при словах девушки о благословении отца, жрец нахмурился. Он понимал, что Хельер не вернется. И, не объясняя Розе ничего, проговорил:
- Быть может, твой отец, получив разрешение убить волка-людоеда, сразу же отправится на охоту, даже не заезжая домой. И одним богам ведомо, сколько времени займет, прежде чем он убьет зверя!
- Ну ладно, тогда я обращусь за советом и благословением к дяде Клоду, - ответила Роза. - Ведь он как брат моему батюшке!.. А дядю Аббона не буду беспокоить, он сейчас истерзан горем!
Жрец кивнул в ответ, снова отметив про себя, что девушка мудра и сострадательна не по годам. Даже если она невольно оказалась замешана в преступлении, из нее получится незаурядная женщина. Если не погубит сейчас свою жизнь неправильным выбором. К сожалению, так бывает со многими молодыми, что от юношеского избытка сил действуют самонадеянно, не опираясь на чужой совет и не имея собственного опыта, чтобы сделать верный выбор!..
И жрец попытался перевести беседу на то, ради чего, собственно, он и затеял разговор с Розой. Он собирался поговорить с ней лишь как со свидетельницей преступления, ни в коем случае не запугивая и не угрожая девушке. Он надеялся, что, если она поведает откровенно обо всем, что видела, то легче станет и ей самой.
Дочь лесника и сама хотела облегчить душу, не подозревая, что жрец, староста и бальи видят в ней свидетельницу убийства. Ей просто хотелось поговорить, чтобы снять с души груз вины.
Жрец же стал расспрашивать ее о Фульраде:
- От парней, что были дружками Фульрада, я узнал, что он поругался с тобой в тот вечер. Лишь после того, как ты убежала в лес одна, он пошел в трактир, где напился и проигрался. Возможно, затем он пошел за тобой в лес, надеясь помириться. И там на него напал взбесившийся волк...
Хоть он и старался говорить мягко, но Роза сникла, видя свою вину в трагической гибели Фульрада.
- Это правда, почтенный жрец: часто в последнее время я уходила в лес, за ягодами и за грибами, подальше от опостылевшего жениха... Быть может, мне следовало быть терпимее к его недостаткам. На тризне я убедилась, что Фульрад старался бороться со своими злыми духами, и порой светлое начало брало в нем верх... Но тогда мне трудно было видеть его! Даже мой отец думал разорвать нашу с Фульрадом помолвку из-за его болезненного пристрастия к выпивке и азартной игре. А я собиралась выполнить волю батюшки.
Жрец обратил особое внимание на то, что Роза сказала о Хельере. Но не подал виду, сделав девушке знак продолжать.
Она же вздохнула с глубоким сожалением:
- Я все же старалась ладить с Фульрадом, ради дяди Аббона, который так сожалел об образе жизни своего сына, и надеялся, что у нас с ним все наладится. И, кроме того, я помнила Фульрада прежним, тем, кто был дорог мне. И продолжала надеяться, что он вернется, и радовалась, узнавая его в светлые промежутки... - голос ее задрожал.
Жрец проговорил, успокаивая ее:
- Того, что случилось, уже не изменить. Не только ты, но и Фульрад стоял на распутье. Он мог перебороть свои дурные страсти и не пить в ту ночь, мог не ходить за тобой в лес, - и был бы жив. Он, к несчастью, свернул не на тот путь.
Роза вздохнула и склонила голову.
Жрец шагнул ближе и проговорил, положив руку ей на плечо:
- Тогда подумай о том, чтобы и тебе не свернуть на неверный путь, Роза! Никому не говори, а мне скажи: убежала ли ты в лес после ссоры с Фульрадом? Виделась ли ты с ним еще раз, той ночью, перед самой его гибелью? Что произошло между вами? Одни ли вы были там?
Голос жреца был исполнен участия, и Роза не подозревала, что он расспрашивает ее, только чтобы получить дополнительное доказательство, помимо уже имевшихся свидетельств, небесных и земных.
- Да, я убежала в лес после ссоры с Фульрадом. Но, возвращаясь домой, встретила его вновь, на опушке леса. Рядом с тем местом... - она побледнела, голос ее задрожал, - ...где нашли потом его тело...
Жрец кивнул, услышав то, чего и ждал. Он понял, что девушка жаждет облегчить душу, и готова поведать обо всем.
- Ты можешь мне доверять, дитя мое! Никто больше не узнает тайну, что ты откроешь мне. Что произошло между вами? Одни ли вы были там?
Этот вопрос вновь поставил девушку на распутье и заставил всерьез задуматься: рассказать ли, что вместе с ней в лесу был Капет из бродячего балагана?.. Но об этом она не решилась поведать даже жрецу, даже один на один. Ведь Капет спас ее и отца от разъярившегося Фульрада! И она просила отца замести следы Капета не для того, чтобы выдать его теперь. Кроме того, ей вообще было трудно говорить кому бы то ни было о своих отношениях с лесным человеком.
И она, низко склонив голову, проговорила очень тихо:
- Фульрад был пьян, начал грубить мне. Мы поспорили. А потом прибежал мой отец. Он увидел, что Фульрад угрожает мне, и попытался защитить меня. А Фульрад... - она тяжело вздохнула: - Он тогда просто не сознавал, что делает! Я еще увидела, как он схватил дубинку или толстую палку... - она замотала головой, вновь переживая случившееся.
Жрец участливо взял ее за руку.
- Поведай обо всем, девочка! Тебе станет легче.
Роза судорожно всхлипнула и попыталась рассказать. Но поскольку о Капете и о белоснежном волке она твердо решилась не говорить, то поведать смогла очень немногое.
- Когда Фульрад ударил моего отца, я словно обеспамятела: стояла ни жива ни мертва, в глазах - один туман... А когда очнулась, сидела на траве, и батюшка обнимал меня, укачивал, как маленькую... А рядом... - голос девушки задрожал и сорвался: - Рядом лежал мертвый Фульрад... Ничего больше я не видела! Я не видела, как он погиб!..
- Значит, он первым напал на Хельера, и они подрались, - нахмурившись, уточнил жрец, обращаясь не к Розе, а к самому себе. Ибо он не сомневался, что девушка не могла открыть ему больше, чем сообщила, во всяком случае, в отношении самого момента убийства. Но все же ее показания могли оказаться важны, ибо, увы, подтверждали вину Хельера. Ничего удивительного, что память девушки не смогла удержать, как ее отец нанес смертельный удар ее жениху, и самый момент схватки между ними.
Жрец мысленно восстановил последовательность событий, известную из разных источников. Рассказ Розы дополнял их, как еще одна часть головоломки.
Ах, если бы Роза могла догадаться, что каждое ее слово будет истолковано против ее отца! Но ей и в голову не приходило, что против него готовится обвинение и суд.
Жрец же задумался о степени вины Хельера. По словам дочери выходило, что лесник защищал ее и себя от напавшего первым Фульрада, и убил его, обороняясь. Однако в глазах жреца самым надежным свидетельством было знамение - кровавые слезы мертвеца. Этот знак не появился бы в случае невольного убийства ради защиты. Жертва уличает преступника, если убийство было осознанным. Если Хельер и решил не отдавать дочь за сочтенного недостойным Фульрада, то он должен был заранее решиться расправиться с неугодным женихом. Если же лесник и не хотел убивать, то, должно быть, юноша сильно разозлил его своими нелепыми выходками. Возможно, Хельер собирался проучить его, может быть, думая заодно оказать услугу Аббону, вбив его сыну почтительность. А ярость от стычки, когда Фульрад напал на него первым и ударил по голове, должно быть, подстегнула Хельера биться изо всех сил. Затем, увидев, что перестарался, он испугался возмездия, и спрятал тело на корм волкам. "Что ж, - подумал жрец, - Хельер в ту ночь тоже стоял на распутье. Он выбрал преступный путь, и скоро, по всей видимости, заплатит жизнью за свой выбор!"
А сейчас жрецу предстояло хоть как-то помочь дочери лесника, что стояла перед ним, бледная как мел, потрясенная еще таким свежим горем и отчаянием. Он указал девушке на ручей.
- Умойся трижды в живой воде, мной заговоренной! Вода - великий целитель: она смывает не только грязь с тела, но и освобождает душу от непосильной вины, и уносит излишек горя, больше того, что можно выдержать. Очистись и ты, Роза!
Вновь склонившись к ручью, девушка трижды умылась, плеская себе в лицо прозрачной, согретой солнцем водой. И после омовения ей в самом деле стало легче на душе. Более того, заговоренная вода словно бы смысла из памяти девушки разговор со жрецом и ее полупризнание. И сами обстоятельства страшной гибели Фульрада как бы выцвели в памяти, уже не напоминали о себе так живо, как будто она увидела его окровавленное тело только сейчас. Осталась лишь тихая скорбь о несбывшемся, с которой можно было идти дальше.
Лишь разговор со жрецом о выборе пути и виденные ею отражения возможного будущего запечатлелись в памяти девушки. И она собиралась пойти к дяде Клоду, чтобы он благословил ее на тот путь, что она избрала сердцем.
Поднявшись на ноги, Роза с благодарностью кивнула старцу:
- Благодарю тебя, дедушка жрец! Теперь я постараюсь свернуть на верный путь, ибо видела, какие из них ведут в тупик.
Жрец поднял ладони над головой девушки.
- Да помогут тебе боги действительно обрести свое место в Срединном Мире, Роза, дочь Хельера!.. Ну а теперь, я думаю, пора возвращаться по домам!
И они направились вдоль ручья назад в деревню. Шли молча, поглощенные каждый своими мыслями. Роза размышляла над вариантами своей судьбы. Стоя на распутье, она надеялась принять решение обдуманно, не наспех, понимая, что от него зависит вся жизнь, и что у нее нет в запасе другой, чтобы все поправить.
Проводив девушку до ее дома, жрец кивнул на прощание, а сам направился к себе домой. Он тоже оказался на распутье. Утаить ли в памяти то, что поведала ему Роза или сообщить бальи и судье, что должен будет принять решение в деле Хельера? Правда, он сам обещал девушке, что содержание их разговора останется между ними. Каждый вправе надеяться, облегчая душу перед жрецом, что тот сохранит тайну. Иначе как же смогут люди доверять служителям богов?
Но, с другой стороны, он обещал бальи Этьену расспросить Розу и передать ее свидетельство. И, как верный подданный короны, обязанный хранить законы богов и людей, жрец чувствовал себя обязанным сообщить то, что узнал, дабы преступник не избежал справедливого приговора. И еще, он думал, как защитить Розу, чтобы на нее не пала тень преступления, что в гневе совершил ее отец.
Такими мыслями терзался жрец, идя к своему дому. Пришло время и ему сделать выбор, как и всем участникам этой истории. И он, как и все остальные, озирался, стоя на распутье, выбирал правильный путь, и не знал его в точности.
Нет, не только пылкой молодежи грозит опасность свернуть не туда! Конечно, молодые особенно уязвимы, ибо стремятся вперед, переоценивая силы. Но и зрелому опыту, и умудренной старости присуща не менее пагубная самонадеянность иного рода. Как легко люди, что прожили долго, и знают жизнь, мнят себя еще мудрее, чем на самом деле, и думают, что не могут ошибаться! Причем недуг этот поражает даже тех, кто действительно мудр. Чем изощреннее знает человек души и побуждения других людей, тем легче ему на самом деле свернуть в тупик в слепом убеждении, что он понимает всех и вся.
Об этом следовало помнить старому жрецу, что, стоя, как и все, на распутье, нынче выбирал правильный путь.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
6. И Гордость, И Боль
Ночь с 7 июля на 8 июля. Через Двадцать Четыре\ Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
7. Одинокие Сердца
8 июля. Через Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
8. Предавший Дружбу
9. На Распутье
4 июля\8 июля. Через Двадцать Один\Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Три Разных Локаций
10. Трудности Ренье
-
Жрецу Роза не рассказала про Капета, но она не знает, какая опасность грозит отцу. Будь она на суде, неизвестно, может, и сказала бы. Правда, ей, наверное, не поверили бы. Мне всё больше кажется, что единственный шанс для Хельера оправдаться — это если на суд вдруг заявится Капет и сам признается. А потом в волка превратится, а то, пожалуй, не поверят.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Жрецу Роза не рассказала про Капета, но она не знает, какая опасность грозит отцу. Будь она на суде, неизвестно, может, и сказала бы. Правда, ей, наверное, не поверили бы. Мне всё больше кажется, что единственный шанс для Хельера оправдаться — это если на суд вдруг заявится Капет и сам признается. А потом в волка превратится, а то, пожалуй, не поверят.
У Розы провалы в памяти, так что она при всем желании вряд ли смогла бы рассказать по порядку, что к чему. А тут еще вода жреца, видимо, еще больше размыла ее воспоминания.
Увы, Капет, к сожалению, вряд ли это сделает.
Глава 10. Трудности Ренье (начало)
Тем временем, барон Готье Железнорукий еще не подозревал, что его незаконного, но все равно любимого сына Хельера обвиняют в убийстве, а внучка Роза готова пуститься в неизведанный путь. Ему пока стало известно лишь, что его давний знакомый, Ренье с Зеленых Холмов, которому он многим был обязан, приехал к нему с важной просьбой, оказавшись в затруднении. Барон был рад оказать ему услугу. Встретившись с хозяином балагана в домашнем святилище, он затем велел слугам проводить гостя в личные покои.
Теперь старый барон стоял возле своего кресла, украшенного гербом. Рядом с ним стоял его старший внук и наследник Берхар, которому Готье доверял как себе и вводил в курс всех дел.
Открылась дверь, и кастелян замка впустил в покои Ренье. Сам же, по знаку Берхара, удалился и закрыл дверь.
Барон сделал знак вошедшему.
- Здравствуй, Ренье! Подойди ближе. Мое зрение не настолько хорошо, чтобы разглядеть тебя издали.
Приблизившись, хозяин балагана поклонился барону и его наследнику.
- Доброго здравия тебе, почтенный барон! И благополучия всем твоим родным и твоему дому! - пожелал он, приложив руки к груди.
Готье Железнорукий проговорил, внимательно глядя на собеседника:
- Прошло много лет с тех пор, как мы виделись в последний раз! Пожалуй, около тридцати лет...
И он добавил еще, не то спрашивая, не то утверждая:
- Должно быть, случилось нечто плохое, если ты, Ренье, вспомнил, чем барон Вексенский обязан твоей семье!
Ренье кивнул.
- Верно, я приехал к тебе не в добрый час! Если бы речь не шла о жизни и смерти, я бы еще тридцать лет не явился сюда, при всем моем глубоком почтении к тебе, господин барон! Ибо твой замок навевает мне печальные воспоминания о гибели моего брата и его жены.
Барон молча указал здоровой рукой на свободное кресло, стоявшее напротив его собственного. Этим он оказал большую честь гостю, позволяя простолюдину сесть вместе со знатным господином.
Оба они уселись, а Берхар остался стоять рядом с дедом. Он внимательно глядел на балаганщика, о котором столько слышал от своих родных. Ведь Ренье и его семья спасли его любимого деда от несправедливого обвинения донарианцев! И барон, с благодарностью помня о тех храбрецах, которые ради него были готовы пожертвовать жизнью, велел своей семье чтить их имена, как семейное предание.
- Что привело тебя в мой замок, Ренье? - участливо осведомился Готье Железнорукий. - Какое злосчастье заставляет тебя просить о помощи?
- Старое наше злосчастье: братство Донара, а именно - Торвальд из Серебряного Леса, - коротко произнес Ренье.
Седые брови барона сурово нахмурились, и весь он заметно помрачнел, вспоминая времена Священного Похода, неизгладимые следы которого носил на своем теле. Берхар же выпрямился, как в боевой стойке, принял воинственный вид. Он готов был хоть сейчас бросить вызов тем, кто вновь попирает законы, и призвать их к ответственности. Он тут же вспомнил, как сам был свидетелем проповеди Торвальда, и выступил тогда против него, заставив мнения слушателей разделиться.
- Расскажи по порядку, Ренье, какие события привели тебя сюда, - велел барон хозяину балагана.
И тот поведал обо всем, стараясь говорить коротко, но содержательно: о том, как они спасли Аббона и Фульрада от лесных альвов, о представлении в деревне, о том, как на обратном пути они остановились возле озера, и как кельпи напал на купающихся, и погубил несчастную Иветт. Поведал с глубокой печалью о своем племяннике Тибо, который ради мести альвам вступил в братство Донара, и о воспитаннике - Ренье Руфусе, который, поддавшись первому порыву, быстро убедился, что воинское братство ему не подходит.
Готье Железнорукий внимательно слушал все, и при упоминании донарианцев его единственная рука сжималась в кулак. Действия "опоясанных молотом" вызывали в бароне праведный гнев.
Тут Берхар счел нужным кое-что уточнить:
- А ведь я видел вас, бродячих артистов, в храме, когда этот Торвальд источал красноречие, призывая людей к новому Священному Походу! И, вроде бы, один из ваших парней кричал и рукоплескал в ответ на его речь...
Ренье печально склонил голову.
- Это мой племянник Тибо, который отрекся не только от меня, но и от памяти своих родителей, замученных донарианцами! Теперь он стал учеником "опоясанных молотом", и готов вместе с ними воевать против альвов, а заодно - и против тех людей, что примут их сторону. Но зато брат несчастной Иветт, Руфус, оказался верен тем, кто воспитал его, как родная семья! Но Торвальд Серебролесский потребовал слишком большой для меня выкуп за те семь дней, что юноша пробыл у них. И я вынужден просить у тебя помощи, благородный барон, в память моих родных...
Лишь теперь барон Вексенский проговорил, после долгого, тяжкого молчания:
- Значит, ты приехал попросить у меня золото для освобождения юноши, который стал тебе дороже, чем родной племянник? Какую сумму они запросили с тебя за его выкуп, Ренье?
- Сто тридцать пять золотых щитовых монет, светлейший барон! - вздохнул хозяин балагана, чувствуя себя неловко. Ибо, хотя названая сумма значила для знатного и богатого барона совсем не то, что для него, но балаганщику казалось, что хозяин замка не поверит, решит, что он обманывает его, выпрашивая золото.
Но барон Вексенский лишь тяжело вздохнул в ответ.
- Известна мне и эта уловка "опоясанных молотом"! Если ты привезешь им золото на выкуп юноши в обрез, они присовокупят к дням, что он провел у них, и те, что пройдут, пока ты добывал монеты, ездя ко мне и обратно. Скажут, что ты недоплатил, и юноша должен остаться работать на них...
Ренье растерянно взглянул на старого барона:
- Но это невозможно! Они, хоть и неохотно, позволили Руфусу уехать с нами, хоть он и под надзором, как весь наш балаган! Он ничего не мог им задолжать сверх того! Он на моем попечении, а вовсе не у них!
Однако Готье Железнорукий покачал головой.
- К сожалению, такое может быть! Вот увидишь, они составят договор так, словно твой воспитанник оставался у них и в последние дни тоже, и они продолжали тратиться на его содержание. Я немало повидал подобных договоров, которыми донарианцы закабаляют людей. Может, "опоясанные молотом" и хорошие воины, но еще лучшие ростовщики и крючкотворы!
Голос барона зазвучал глухо, с трудом, словно его мучила боль старых ран:
- Узнаю в этом поступке злую волю донарианцев! Они готовы все и всех прибрать к рукам. Остались такими же лживыми лицемерами, как тогда!
Барон Вексенский застыл в своем кресле, словно изваяние однорукого Циу, перед которым он недавно молился в домашнем святилище. Лишь в глазах старика горели гнев и скорбь.
Ренье чувствовал повисшее в воздухе напряжение, как перед грозой. И тоже сидел неподвижно, ожидая, что еще молвят Готье Железнорукий или его внук. Балаганщика предупредили на пути в покои, что барон примет его в присутствии своего наследника.
И Берхар пояснил, получив едва заметный знак от деда:
- С тех пор, как донарианцев лишили возможности вымогать уступки силой, они пользуются всевозможными хитростями, чтобы добиваться своего. От богатых им нужно золото, от бедных - руки, способные держать оружие и работать. Они охотно одалживают средства нуждающимся, закабаляя их. Открыли при святилище питейный и игорный дома, чтобы делать из паломников своих должников: великий Донар им все простит, если побольше людей встанут в его ряды! Множество вилланов работают до седых волос на землях и в мастерских братства Донара.
Тут и Готье Железнорукий проговорил уже окрепшим голосом, сумев успокоиться:
- Все эти годы я, как только мог, противостоял силе донарианцев, выполняя волю своего сюзерена, благородного графа Карломана Кенабумского! Ибо он не доверял братству Донара и делал все, чтобы у попавших к ним в кабалу несчастных людей была возможность заплатить за себя выкуп... К несчастью, как раз сегодня умирающему графу Кенабумскому должны вложить в руки меч! Да вознесется он в Вальхаллу, к престолу Вотана, как подобает доблестному воину, павшему за отечество!
- Да будет так! - проговорил Берхар, и поднял руки и глаза к небу, искренне желая графу Кенабумскому, майордому Арвернии, по заслугам подняться в Вальхаллу.
Тот же жест повторил и Ренье с Зеленых Холмов. И барон Готье Вексенский с усилием поднял железную руку вместе с живой.
- Да почтят боги Карломана Кенабумского, как чтили люди!.. Он был величайшим из сыновей Арвернии, и без него многое пойдет не так, как раньше! Он бы, может быть, и сумел укоротить руки "опоясанным молотом". Но в последние месяцы майордом вплотную занимался делами при дворе: грозящей с востока войной, устроением союза государств. Ему некогда было оглядываться, что творится в собственных владениях. То же касается и его старшего сына, виконта Ангеррана. А кастелян Кенабумского замка, что управляет сейчас владениями майордома, заботится в основном о хозяйственном благосостоянии полученных ему владений и поданных графа. Он не следит за братством Донара. Мои же земли, как тебе известно, граничат с владениями братства, и я на себе ощущал их произвол. Уже много моих вилланов оказались в кабале у донарианцев, и я, как могу, стараюсь бороться с ними. Там, где "опоясанные молотом" слишком явно злоупотребляют своими возможностями, я противостою им с помощью закона.
Ренье был поражен. Даже зная, что могут позволять себе жрецы Донара, он не представлял до конца, сколь изощренно они заставляют людей работать на них! Он представил, каким был бы удел Руфуса, если бы донарианцам удалось его забрать, ибо из юноши вряд ли получился бы воин.
Он с мольбой поглядел на барона, протягивая руки ладонями вверх в знак просьбы.
- Благородный барон, прошу тебя ради моих родных, что отдали жизнь за тебя, благодетеля нашей семьи: помоги мне и мальчику, что заменил мне моего неблагодарного племянника!
Старый барон кивнул, успокаивая собеседника.
- На всякий случай, я дам тебе вдвое больше золотых монет, чем они просили изначально - двести семьдесят вместо ста тридцати пяти, стало быть!
Ренье с Зеленых Холмов почтительно склонил голову, от души благодаря барона.
- Благородный спаситель наш! Мне очень неловко, право, занимать у тебя и те монеты, что требовали от меня изначально, а тут вдвое большая сумма! Я от всего сердца благодарю тебя, и сообщу Руфусу, кому он обязан своим освобождением! И, если боги продлят мои дни, сделаю все, чтобы вернуть тебе долг...
Барон кивнул ему, слегка улыбнувшись.
- Отдашь, как сможешь. Это самое меньшее, что я могу сделать нынче. И ты, и я уже не молоды, не знаю, сколько успеем сделать... Лишь ради твоей щепетильности позволяю тебе считаться моим должником, ибо ты не хочешь признавать, что это я перед тобой в долгу, да и в неоплатном!.. Мне же не жаль лишней сотни монет, чтобы еще одного человека освободить из лап донарианцев! Если же они попытаются вновь обмануть тебя, не сказать всех условий освобождения, обращайся снова ко мне, я готов вмешаться в это дело уже более основательно!
Старик с усилием приподнял свою изувеченную руку, отягощенную блестящим протезом.
- Если потребуется, приеду ко двору, напомню, как обычно действуют донарианцы! Пусть даже мне придется столкнуться с Ги Верденнским, которого я ненавижу! Ведь он теперь вновь набирает силу, после того, как граф Кенабумский был смертельно ранен.
- Я видел барона Верденнского в Серебролесском святилище; он беседовал со жрецом Торвальдом, - мрачно вставил Ренье с Зеленых Холмов.
- Да; он ни перед чем не остановится, чтобы разжечь новый Священный Поход, - Готье Железнорукий сурово нахмурился. - Что ж: мы с бывшим верховным дознавателем почти ровесники; у меня хватит сил противостоять ему!
Ренье склонил голову, чувствуя себя смущенным.
- Господин барон, это слишком большая жертва для меня и Руфуса - чтобы ты утруждал себя! Я ведь прошу у тебя только золота, и то взаймы. И за этим не приехал бы, не будь крайней нужды...
Но барон поднял здоровую руку, прерывая его.
- Здесь дело не только в вас, Ренье! Просто пришло время перемен. И горячей борьбы. Поэтому я пока что посылаю своего старшего внука и наследника, Берхара, к королевскому двору: пусть наблюдает за Ги и донарианцами, а, где надо, работает против них. В моем внуке добрая кровь, а выучку он прошел на службе пажем и оруженосцем, так что не запутается при дворе, - старый барон взял здоровой рукой руку стоявшего рядом молодого человека.
Тот улыбнулся, гордясь ответственным поручением деда.
- Если в моей власти будет помешать донарианцам вновь распоряжаться жизнью людей и альвов, я сделаю, что смогу, дедушка! Ибо достаточно хорошо узнал "опоясанных молотом", помогая тебе. Хоть, конечно, трудно будет без такого мудрого и влиятельного покровителя, как граф Кенабумский...
Барон кивнул в ответ.
- Трагедия с Карломаном Кенабумским - не только несчастье одного человека, пусть и великого государственного деятеля! Она повлияет на всех - и людей, и альвов. Опасаюсь, что это происшествие, как упавшая в горах снежинка, вызовет лавину, которая сметет на своем пути весь былой порядок!
Ренье подумал про себя, что альвы, верно, не случайно стали беспокойны и враждебны к людям именно после того, как король в помрачении нанес смертельную рану Карломану Кенабумскому. Вспомнилось, как их балаган выручил в лесу лесоруба Аббона и его сына. И как в тот же день кельпи разгневался на них. Во всем этом прослеживалась некая взаимосвязь...
Хозяин балагана склонил голову, дума о графе Кенабумском, еще живом, но, как все были уверены, обреченном на смерть. Трудно будет Арвернии без этого могущественного человека! Слишком значительной фигурой он был, и его смерть, так или иначе, должна была отразиться на каждом. Ведь получалось, что от майордома зависела не только политика королевства, но и жизнь самых простых, безвестных людей, таких, как Ренье с Зеленых Холмов и артисты из его бродячего балагана! Можно было лишь подивиться, какие узоры порой сплетают судьбы даже вроде бы вовсе незнакомых людей!
-
Увы, Капет, к сожалению, вряд ли это сделает.
Увы :( Я тоже в это не верю, просто очень хочется, чтоб что-нибудь случилось. Если бы возникли хоть какие-нибудь сомнения, я думаю, учитывая родство с бароном, дело могли бы, как сейчас говорят, отправить на доследование. И что-нибудь выяснить. Но это, если бы возникли.
Кстати о бароне. Хорошо, что он хороший человек, а то у Ренье, похоже, возникли бы серьёзные проблемы, учитывая новую информацию о донарианцах. >:( Давно было интересно, а что сам Донар думает о братстве своего имени? Неужели одобряет? И, кстати, если альвов создали боги, нет ли среди них таких, которых создал лично Донар? А то смешно бы получилось, если бы донарианцы на них охотились ;D
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Увы, Капет, к сожалению, вряд ли это сделает.
Увы :( Я тоже в это не верю, просто очень хочется, чтоб что-нибудь случилось. Если бы возникли хоть какие-нибудь сомнения, я думаю, учитывая родство с бароном, дело могли бы, как сейчас говорят, отправить на доследование. И что-нибудь выяснить. Но это, если бы возникли.
Кстати о бароне. Хорошо, что он хороший человек, а то у Ренье, похоже, возникли бы серьёзные проблемы, учитывая новую информацию о донарианцах. >:( Давно было интересно, а что сам Донар думает о братстве своего имени? Неужели одобряет? И, кстати, если альвов создали боги, нет ли среди них таких, которых создал лично Донар? А то смешно бы получилось, если бы донарианцы на них охотились ;D
Поживем - увидим! Возможны разные повороты сюжета. Хотя, признаться, шансов спастись у Хельера и вправду мало (если вообще есть). :'(
Да, хорошо, что барон Готье Железнорукий так помог в деле освобождения Руфуса! :) Он-то знает донарианцев не понаслышке.
Возможно, Донар и дает возможность задуматься о своих поступках тем из своих последователей, кто способен что-то переосмыслить. А иные, особо рьяные, может, и вправду не живут слишком долго.
Разные виды альвов, согласно мифологии, имеют разное происхождение. Например, гномы или цверги появились из червей, расплодившихся в трупе Имира. Другие - потомки древних великанов. Некоторые, как ваны, боги земли (в отличие от асов, небесных богов), судя по всему, появились сами собой. Так же и природные духи, олицетворения различных стихий.
Но и те, кого создавали разные боги, несколько мне известно, обязаны своим появлением лишь богам первого поколения - Вотану и его братьям, Вили и Ве. Донар и другие боги следующего поколения не участвовали в первотворении, возможно, они тогда и не родились еще.
Глава 10. Трудности Ренье (продолжение)
Получив золотые монеты от барона Готье Вексенского, Ренье из Зеленых Холмов поспешил в святилище Донара. Он приехал еще вечером шестого числа хеуимоната месяца. Однако его не приняли сразу же, и балаганщику пришлось провести ночь в гостинице. Он не сомневался, что донарианцы нарочно тянут время, дабы потребовать у него еще больше золота. Но делать было нечего. Когда Ренье доложил о своем прибытии, ему ответили, что жрец занят делами братства, и придется подождать.
Итак, хозяину балагана пришлось идти на прием к жрецу днем седьмого числа.
Тем временем к Витигису, который заменял Торвальда, уехавшего в столицу, приехал гонец от сельского жреца. Тот сообщил об убийстве Фульрада, поведав все важные подробности.
Витигис призадумался всерьез, размышляя, требуется ли при этом вмешательство братства Донара. Наконец, обдумав все, о чем сообщалось в письме сельского жреца, он написал ему ответ:
"Здоровья тебе, брат мой, посвященный жрец! Да хранит всемогущий Донар, Защитник Человечества, тебя и твоих односельчан!
Скорблю вместе с тобой о гибели юноши в твоей деревне! По всем описанным тобой признакам, вести расследование уместно светским властям, а не "опоясанным молотом". Многие из перечисленных тобой доказательств говорят об убийстве человека человеком, что было замаскировано под несчастный случай с диким зверем.
Что бы ни произошло у вас, да будет оно поскорее доподлинно выяснено, а виновник, если таковой есть - наказан по справедливости!
Витигис, заместитель Торвальда, начальствующего жреца из святилища Донара, что близ Серебряного Леса."
Написав письмо, Витигис запечатал его знаком святилища, с изображением молота Донара. И крикнул стоявшим в дверях стражникам:
- Призовите сюда балаганщика!
И вот, Ренье, в сопровождении двоих "опоясанных молотом", вошел в кабинет верховного жреца. Но за столом вместо Торвальда сидел Витигис. В первый миг хозяин балагана даже не знал, лучше или хуже от того, что придется иметь дело с другим жрецом.
На столе лежало много пергаментов. Витигис просматривал записи, делая вид, будто не замечает Ренье, напряженно стоящего перед ним. Жрец нарочно не спешил, заставляя балаганщика тревожиться.
Как он и ожидал, Ренье теребил пуговицы кафтана, показывая свое волнение. Но он, хоть и сильно тревожился о судьбе воспитанника, отчасти и нарочно изображал перед жрецом еще большее беспокойство. Ибо барон Вексенский не зря предупреждал его о коварстве донарианцев.
Наконец, Витигис поднял глаза на балаганщика, словно только сейчас обнаружил, что тот стоит перед ним.
- Здравствуй, почтенный Ренье! Ну как: принес ли ты выкуп за своего воспитанника?
Ренье поклонился жрецу до полу.
- Здравствуй, почтенный служитель Донара, Истребителя Нечисти! Да, я привез указанную сумму, как договорились с Торвальдом, величайшим в своем служении!
- Перед отъездом мудрый Торвальд сообщил мне о твоем деле, - заверил Витигис.
Достав из заплечной сумы тяжелый кошелек с золотыми монетами, Ренье подошел и, не развязывая, положил его на стол перед жрецом. Затем поклонился ему и вновь отошел на свое место.
Взглянув на кошель, Витигис строго спросил:
- Там ровно двести золотых монет с изображением гербового щита Карломана Великого?
Если бы Ренье не был заранее предупрежден бароном Вексенским о хитростях донарианцев и не получил от него удвоенную сумму золотых монет, его бы сейчас охватило настоящее смятение. Теперь же он, к счастью, знал, что делать. И талантливо разыграл удивление и растерянность. Все же он не зря всю жизнь был актером, умел владеть своим лицом и показывать на публику любые чувства. Теперь он разыгрывал перед жрецом свою самую важную роль за всю жизнь, ибо от его успеха зависела судьба воспитанника, Ренье Руфуса.
Хозяин бродячего балагана испуганно распахнул глаза, прижал дрожащие руки к груди. Он даже покачнулся, словно объявленная жрецом сумма едва не сбила его с ног.
- Я принес сто тридцать пять щитовых монет, как сообщил мне почтенный и мудрый Торвальд! Прочти наш договор, господин жрец: там была названа эта сумма, и ни монетой больше! Меня никто не предупреждал, что придется платить целых двести монет!
Витигис спокойно пояснил, явно не в первый раз:
- После заключения договора прошло некоторое время, в течение которого юноша, за которого ты должен внести выкуп, находится под надзором братства Донара. Следовательно, долг с тех пор вырос. Итого: с тебя, как его поручителя, причитается двести золотых монет.
Как и требовала его роль, Ренье стал просить жреца, словно в самом деле надеялся, что тот согласится довольствоваться первоначальным числом монет:
- Умоляю тебя, близкий к богам Витигис: смилостивись над нашей бедностью, неустроенной жизнью! Где это я смогу так скоро добыть еще шестьдесят пять щитовых монет? Придется снова ехать за помощью к моему благодетелю, потратить еще несколько дней на дорогу туда и обратно. А тем временем, мой Руфус останется под вашим надзором, и долг еще вырастет! - голос хозяина балагана дрожал, словно от обиды и страха.
Наблюдая за балаганщиком, Витигис не смог заметить ничего подозрительного. Тот держался, как и большинство несостоятельных должников на его месте. И жрец кивнул, вроде бы даже выражая сочувствие, но давая понять, что для него на первом месте - долг перед братством Донара, Истребителя Нечисти.
- Я мог бы убавить долг в других обстоятельствах, почтенный господин Ренье. Однако сейчас братство Донара готовится начать новый Священный Поход против зловредных альвов. Необходимость его должна быть тебе понятнее, чем любому другому, после того, как кельпи без причины утопил девушку из твоей труппы! Мы уничтожили его, милостью Донара Громовержца, но подобных ему чудовищ расплодилось множество по всей Арвернии! Сейчас братству необходима любая посильная помощь. Кто не готов сражаться с нечистью, пусть помогают нам работой или хотя бы средствами. Итак, установленная сумма - двести щитовых монет!
Ренье с глубоким вздохом, как будто только сейчас понял, что жреца не получится разжалобить, стал рыться в своей суме. При этом его пальцы дрожали, словно он боялся не найти искомого.
Наконец, он достал еще один кошелек и водрузил его на стол рядом с первым, снова издав вздох - на сей раз в знак глубокого облегчения.
- Слава милостивому Донару, что защищает Срединный Мир от произвола великанов! У меня нашлись еще шестьдесят пять щитовых монет на выкуп моего воспитанника, - всего, стало быть, двести! Прими их, почтенный жрец, и отпусти Руфуса и нас!
Жрец, как показалось балаганщику, был неприятно удивлен, что должник, которого он полагал надежно пойманным, сумел расплатиться с долгом. Он развязал оба кошелька и высыпал на стол золотые монеты, сверкающие ослепительной чеканкой и блеском червонного золота. Ренье видел, как этот блеск отразился в глазах Витигиса. Впрочем, жрец сумел сохранить невозмутимый вид, пересчитывая монеты.
- Двести золотых монет со щитом Карломана Великого, все правильно! - произнес он, пересыпав монеты обратно в кошелек, который запер в ларь, стоявший позади его кресла. Затем взглянул на балаганщика, как бы прикидывая: уж не продешевил ли? Наконец, проговорил, чуть помедлив, словно ждал, чтобы собеседника посильнее пробрал трепет перед могуществом братства Донара.
- Сегодня седьмое число, а надзор над твоим воспитанником будет снят лишь завтра, восьмого, когда мы оповестим об этом наших посланцев. Следовательно, эти два дня тоже требуют оплаты, ибо юноша, по закону, еще находится у нас. Итого, в виду военных нужд, от тебя требуется еще десять щитовых монет для полного покрытия долга!
Ренье вновь вздохнул, понимая теперь, для чего донарианцы тянули время. Поклонившись в очередной раз, он вновь принялся суетливо шарить в суме, хотя на самом деле знал, где лежат монеты. Наконец, дрожащими руками извлек тощий сверток и высыпал из него, одну за другой, еще десять полновесных золотых монет.
- Только-только нашлось, господин жрец! Сосчитай, все на месте, до последней монетки! Чего не отдашь, чтобы вы отпустили моего воспитанника, ведь он мне вместо сына или племянника!.. Верно, сам могучий Донар подсказал мне попросить у благодетеля взаймы с запасом! Ведь Он оберегает простых людей и не позволяет детям Имира морозить землю и море, губить труды рук человеческих!
Витигис, пересчитывая добавленные монеты, не уловил иронии балаганщика. Он вынужден был смириться, что на сей раз выкуп за Руфуса уплачен полностью. Больше не было никаких уловок, чтобы удерживать его в должниках братства Донара.
Наконец, он достал из груды пергаментов заранее составленную грамоту. Быстро написал в ней имя должника и его поручителя. Затем поставил подпись и печать святилища. И передал грамоту хозяину балагана.
- Итак, юноша по имени Ренье Руфус, за которого ручаешься ты, Ренье с Зеленых Холмов, освобождается от службы братству Донара, по внесении выкупа за его содержание и обучение - двухсот десяти золотых монет! - торжественно проговорил Витигис.
Ренье внимательно перечитал документ, но не нашел больше никакого подвоха.
- Благодарю тебя, господин жрец! Да хранит тебя могучий Донар! - с чувством проговорил Ренье, ощущая, как гора скатывается с плеч.
- Да сбережет и тебя с твоим балаганом великий Донар от всех бед! Ступай! - произнес Витигис.
Ренье направился к дверям, все еще не веря, что рассчитался с донарианцами. Наконец-то они выпустят из своих когтей его воспитанника, и они с балаганом смогут свободно уехать, чтобы зарабатывать веселыми представлениями, куда глаза глядят, подальше от тех мест, где произошло столько трагических событий!
Хозяин балагана еще не дошел до дверей, когда его остановил оклик жреца:
- Погоди!
Вот теперь у Ренье действительно готово было оборваться сердце. Он в самом деле не мог понять, что произошло. Он медленно повернулся, и по многозначительному выражению на лице жреца понял, что неприятности еще не закончились.
Жрец сообщил балаганщику о недавних событиях:
- Пока ты ездил, в деревне, где вы остановились, произошло прискорбное событие! Погиб Фульрад, сын лесоруба Аббона. Ваша труппа, вроде бы, знает их семью? Его тело, растерзанное волками, нашли в лесу.
Ренье побледнел, услышав эту страшную весть. Ему тут же вспомнилось, как они выручили Фульрада и его отца, когда тех водили альвы. В тот день, когда начались все их беды. Кто мог ждать, что и Фульрад погибнет так же быстро, как бедняжка Иветт, всего через несколько дней после нее, в самом цвете сил и молодости?!
- Фульрад погиб? Да хранят боги его душу! Соболезную его отцу и другим близким! - пробормотал хозяин балагана.
- Да-да, разумеется, - кивнул Витигис. - Однако имейте в виду, что вашему балагану по-прежнему запрещается покидать деревню, пока проходит расследование! Только теперь запрет исходит не от нас, а от светских властей. Поговори с бальи Этьеном, что занимается расследованием: быть может, он сочтет возможным опустить вас. Но до тех пор - ни ногой из деревни! Прими от меня сей дружеский совет, и прощай!
Тяжело вздохнув, Ренье кивнул жрецу и покинул его кабинет, а затем и святилище Донара. Он думал о гибели Фульрада, жалея его и его отца, ибо те было обязаны жизнью его труппе бродячих артистов. Но в первую очередь он думал о том, как бы скорее встретиться с бальи, чтобы попросить у него дозволения покинуть деревню.
На обратном пути Ренье, погруженный в размышления, разминулся с бальи, которого как раз желал видеть. Это произошло на перекрестке дорог, одна из которых вела в сторону храма, и по ней Ренье возвращался в деревню. А по другой дороге в это время бальи Этьен и его помощники везли Хельера, как тот думал, в замок барона Вексенского. Эта дорога действительно проходила мимо его замка, но лесника, обвиняемого в убийстве, собирались доставить лишь в соседний городок, где квартировал бальи, и где размещался суд, ратуша и магистрат.
Ренье же, выехав на перекресток, еще слышал ржание коней и видел тучу пыли, но не подозревал, что едва-едва не повстречался с бальи, от которого зависело, сколько еще будут бродячие артисты жить в деревне. И поехал дальше, своим путем.
Вернувшись в деревню засветло, Ренье даже не стал заезжать в дом жреца, где разместилась их труппа. Он повернул коня к дому старосты Клода, надеясь разузнать побольше о случившемся в деревне несчастье. Кстати же, староста наверняка сможет замолвить словечко перед бальи, чтобы тот позволил бродячим артистам уехать до окончания расследования. Так что Ренье с Зеленых Холмов счел необходимым прежде всего побеседовать с Клодом.
-
Война Королев: Летопись Фредегонды. Том Второй
\Часть Первая: 13.07.23\
Содержание
0. Пролог – Краткий Пересказ событий Первого Тома
814 год от рождения Карломана Великого
Июнь (Брахманот «Переломник»)
Июль (Хеуимонат «Сенокосник»)
4 июля. Через Двадцать Один день после Трагедии на Ристалище (День встречи Ренье и Барона Готье Вексенского)
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
1. Страшная Находка
6 июля. Через Двадцать Три дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
2. Три Друга
3. Знак Свыше
7 июля. Через Двадцать Четыре дня после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
4. Правые и Виноватые
5. Тризна
6. И Гордость, И Боль
Ночь с 7 июля на 8 июля. Через Двадцать Четыре\ Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
7. Одинокие Сердца
8 июля. Через Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Арверния, Кенабумское Графство, деревушка близ Серебряного Леса
8. Предавший Дружбу
9. На Распутье
4 июля\8 июля. Через Двадцать Один\Двадцать Пять дней после Трагедии на Ристалище
Три Разных Локаций
10. Трудности Ренье
30 Июня. Семнадцать дней после Трагедии на Ристалище. День Совета Кланов
Столица Арморики, Чаор – На – Ри
11. Рассветный Час
-
Руфусу сильно повезло, что Ренье было, у кого денег занять, а то он, похоже, ещё долго бы долг отрабатывал с таким подходом. А донарианцы, наверняка, уверены, что полностью правы: оне же не просто так народ обирают, оне же для благородной цели, вестимо, для защиты человества (не спрашивая то человечество, надо ли его защищать).
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Руфусу сильно повезло, что Ренье было, у кого денег занять, а то он, похоже, ещё долго бы долг отрабатывал с таким подходом. А донарианцы, наверняка, уверены, что полностью правы: оне же не просто так народ обирают, оне же для благородной цели, вестимо, для защиты человества (не спрашивая то человечество, надо ли его защищать).
Да уж; тогда бы вряд ли донарианцы вообще согласились его отпустить.
А как же! Все-таки мало кто (если вообще такие есть) творят зло ради сознательного зла. Почти все себя считают добром, многие даже - с большой буквы.
Да, может, в древности, когда в тех краях еще потомков Имира жило больше, чем людей, братство Донара действительно защищало от них человечество. Может, где-нибудь в Норланде это и к описываемому времени остается так. Но вот в Арвернии, насколько известно, никто пока не угрожает человечеству. Если только Совет Бетморры не обратится все-таки против них.
Глава 10. Затруднения Ренье (окончание)
Ренье подъехал к дому старосты. Дом был построен добротно, больше и крепче других жилищ в деревне. Но все это несколько обветшало, постройки во дворе выглядели давнишними. После войны хозяйственная жизнь у всех пошатнулась. Да и Клоду после гибели сына на войне многого не требовалось для себя, жены и единственного внука-подростка, а рабочих рук в доме не хватало. Их семье вполне достаточно было нынешнего скромного достатка.
Спешившись, Ренье увидел через забор, как его воспитанник Руфус вместе со внуком старосты, Ульфаром, носили ведрами воду из колодца. В это время во дворе жена Клода развешивала на веревке выстиранное белье.
Ренье открыл калитку. Залаял пес. Ульфал обернулся и крикнул ему:
- Верный, молчать!
Пес смолк и, гремя цепью, ушел в свою конуру.
Руфус, тоже обернувшись, увидел своего хозяина и приемного отца. Радостно вскрикнув, подбежал к нему, без слов обратился к нему очень выразительным взглядом.
Хозяин балагана улыбнулся и положил руку на плечо юноше.
- Все в порядке! - заверил он, не уточняя, каких трудов ему стоило выкупить воспитанника у братства Донара.
Тем временем, внук Клода догадался, с чем пришел гость, и позвал:
- Бабушка! Бабушка, подойди! Тут господин Ренье пришел к дедушке, а его дома нет.
Жена Клода поспешила встретить гостя. Кивнула в знак приветствия:
- Доброго дня тебе, господин Ренье!
- Здравствуй, добрая хозяюшка! - приветливо ответил хозяин балагана. - Не подскажешь ли, где найти твоего почтенного мужа?
- Где же ему быть? У Аббона в доме, - женщина печально покачала головой. - Увы, Аббон на днях лишился единственного сына! Фульрад погиб в лесу. Его отец чуть не сошел с ума от горя... А Клод, как ближайший друг Аббона, поддерживает его в эти тяжкие дни.
В голосе жены старосты слышалось искреннее сострадание. Она тоже всем сердцем сочувствовала трагедии друга семьи. А юноши побледнели при упоминании гибели Фульрада.
Ренье тоже печально склонил голову.
- Мне уже рассказали в святилище об этом страшном несчастье... Я всем сердцем соболезную Аббону, да и всем вам, односельчанам погибшего! Однако, прости меня, хозяюшка: но не могла бы ты поведать мне побольше о том, что случилось?
Жена Клода кое-что знала от мужа об обстоятельствах гибели Фульрада. Но, прежде, чем рассказать об этом, она хмуро обратилась к внуку и его приятелю:
- А вы ступайте к колодцу, принесите еще воды! Не все ведь грядки еще полили!
Подростки убежали. А жена старосты, отойдя вместе с гостем к калитке, тихо проговорила, очень кратко рассказывая о трагических событиях в родной деревне:
- Тело Фульрада, обглоданное волками, нашли в лесу, у самой опушки! Но следы на месте его гибели указывают, что не волки растерзали несчастного юношу... Очень много доказательств, что это лесник Хельер убил Фульрада в ссоре. Он со своей дочкой Розой были в ту ночь в лесу, и вечером того самого дня Хельер ссорился с Фульрадом. Теперь его увез бальи Этьен, чтобы предъявить ему обвинение! Такой был хороший человек, всю-то жизнь они с Аббоном и моим Клодом прожили не разлей вода - и вот!.. Но только я прошу тебя, Ренье: Аббону не говори об этом ни слова! Он не переживет, если узнает, что лучший друг лишил его единственного сына! Аббон собирается переселиться к своим дочерям, и хорошо. Пусть он думает, что его сына погубили дикие звери.
Ренье отступил на шаг, прижав руки к груди в знак обещания. Лицо его отразило крайнее изумление, и он покачал головой.
- Я обещаю, что никому не скажу, - проговорил он приглушенным голосом.
Он понял, что обстоятельства убийства пока что следует держать в тайне. И вздохнул: если так, то, видно, не скоро его труппе удастся покинуть эту деревню!
В это время до них долетели обрывки фраз Руфуса и Ульфара, что таскали воду.
Внук старосты расспрашивал приятеля:
- А расскажи, как вы выступаете с балаганом! Наверное, весело путешествовать по всей стране, развлекать зрителей представлениями?
Руфус пожал плечами.
- Мне нравилось, когда я научился жонглировать разноцветными шарами, лентами, показывать фокусы на публику! - лицо его сделалось печальным. - А моя покойная сестра скакала верхом, устраивала трюки с белыми лошадьми. Иногда мы с Тибо и Иветт устраивали акробатические представления. А порой разыгрывали сценки из легенд и преданий о богах и героях Арвернии!.. И это не так уж легко. Быть может, со стороны весело смотреть, но нужно очень многому учиться, оттачивать навыки каждый день. Это большая работа. Но я привык к такой жизни. Был еще маленьким, когда мы с Иветт осиротели. Мы бы пропали, если бы господин Ренье не взял нас к себе и не научил выступать перед народом. Для меня просто нет другой жизни, я ничего больше не умею.
Ульфар слушал его рассказ о жизни бродячих артистов с горящими от восторга глазами.
- А я думаю, что ваша жизнь очень интересна! - произнес он звенящим голосом. - Работы и у нас тут полно, но она жутко скучна, и все время одно и то же... По-моему, это здорово, когда можешь посмотреть мир! Хотел бы я уехать вместе с вами...
Руфус покачал головой.
- Чего тебе не хватает? У тебя же есть дом, есть дедушка с бабушкой. Будешь здесь жить, может быть, сам станешь старостой, как твой дед.
Внук старосты резко размахнулся, выплескивая ведро воды на тыквенную грядку.
- Мне бы хотелось сперва поглядеть мир! Как живут люди в других краях? Как выглядят города в Арвернии, о которых я только слышал? Мир так широк, а я ничего о нем не знаю!
Руфус был всего несколькими годами старше Ульфара, однако последние события многому научили его. И он скала другу:
- Будь осторожен, а то влипнешь во что-нибудь, как я в братство Донара, потом не будешь знать, как выпутаться! Лучше хоть поговори со своими дедом и бабушкой.
- Посмотрим, - отозвался Ульфар. - Но я думаю, ты счастливее меня! Перед тобой открыты все дороги, а я заперт в родной деревне, как мой пес на поводке!..
Ренье и жена старосты услышали разговор подростков. Женщина обернулась к внуку и, увидев, как у него горят глаза при упоминании дальних странствий, нахмурилась и покачала головой. Наконец, достав из корзины выстиранное белье, она вновь принялась развешивать его на веревке.
- Всего доброго тебе, господин Ренье, - проговорила она, занятая своим делом.
- Всего доброго и вам! - произнес Ренье из Зеленых Холмов, выходя со двора и закрыв за собой калитку.
Он тяжело вздохнул, понимая, что сегодняшний день приносит ему одни лишь трудности. Поглядев на обоих юношей, Ренье подумал, что следует поговорить с почтенным старостой Клодом еще и об этом. А то как бы Ульфар не вздумал сбежать с ними! Ренье вовсе не хотелось, чтобы его обвинили в похищении юноши.
Размышляя так, хозяин балагана направился по главной улице деревни по направлению к дому Аббона.
***
Во дворе дома лесоруба было многолюдно. Многие соседи собрались помочь скорбящим родным Фульрада. Одни копались в огороде, другие в это время выносили из дома сундуки с уже собранным имуществом Аббона. Под руководством Забана, они складывали вещи в одном из помещений под крышей, чтобы затем перевезти все, когда придет пора.
В доме возле печи хлопотала Бегга, готовя обед на всех. Каким бы сильным ни было горе, и какую бы суету ни устраивали сейчас, а кормить большую семью и помощников-соседей все равно следовало.
Роза помогала дочери Аббона готовить обед. Ей пока не удалось улучить момент, чтобы поговорить со старостой.
Сам Аббон, одетый в черный кафтан, сидел на скамье перед домом, безучастно наблюдая за сборами.
Рядом с отцом сидела Итта. Она, как могла, старалась отвлечь его от горестных мыслей, прикладывала его руки к своему животу, чтобы он слышал, как бьется будущее дитя.
- Вот видишь, батюшка, скоро родится наш маленький Фульрад! Он принесет множество хлопот, но это будут радостные хлопоты для меня, для Клефа и для тебя!
Аббон кивнул, ни слова не говоря, чувствуя, как движется в чреве матери его будущий внук.
В доме хозяйничали Клеф, Ведаст и Клод. Они прибирались в комнате Фульрада, разбирали его вещи. Аббон не заходил сюда со дня ссоры с сыном. А после того, как нашли тело, просто не было сил.
Клоду следовало знать, где что лежит, поскольку хозяева собирались оставить ему ключи от дома, чтобы он приглядывал за оставшимся имуществом.
Ведаст собирался задержаться в доме деда на некоторое время после того, как тот уедет, чтобы собрать вещи, которые не увезут сразу. Кроме того, он жил в этой комнате раньше и мог подсказать, где искать.
Клеф, собиравшийся взять опеку над своим тестем, тоже отбирал вещи, что могли пригодиться ему на новом месте.
В комнате Фульрада предметы стояли на своих местах, обстановка, на первый взгляд, казалась целой. Кровать застелена, но покрывало было мятым и грязным. Похоже, что Фульрад спал здесь, не расстилая постель, и, может быть, прямо в сапогах. На стульях и скамейках валялась измятая одежда. Несколько рубашек оказались порванными и грязными. Хозяин комнаты явно не утруждал себя заботой о собственном быте. На полу стояли несколько пустых глиняных бутылок из-под местного дешевого вина. На столе лежал зачерствевший хлеб и гниющие яблоки и груши.
Ведаст нахмурился, воскликнул, не забыв все же понизить голос, из уважения к великому горю деда:
- О мертвых плохо не говорят, но жил дядя Фульрад по-свински!
Клеф взглянул на юношу, но не решился возразить.
Однако в восточном углу комнаты, считаемым священным, находились предметы, которыми Фульрад, видимо, дорожил по-настоящему. На стене висел боевой топор, совсем не похожий на орудие лесоруба. Им Фульрад сражался на войне, и по возвращении домой содержал его в полном порядке: лезвие было заточено и промаслено, чтобы не завелась ржавчина. В том же углу стоял маленький алтарь. На нем рядом с фигурками богов - Вотана, Фригг, Донара и Циу, - находились обычные на первый взгляд вещи. Старые рукавицы Аббона, покрывало и веретено покойной Лауры, деревянные миска с ложкой, принадлежавшие давно умершему деду Фульрада. Тут же лежала деревянная птичка, которую он некогда выточил для Розы, а рядом с ней - засохший цветок. Рядом находился нож, некогда подаренный Фульраду Хельером. А также Клод заметил пояс, который некогда подарил юноше он сам.
Он покачал головой, поглядев на эти реликвии.
- Кто так сильно чтит своих близких, как Фульрад, не мог быть совсем пропащим! Его душа боролась со злом!
И, ничего больше не сказав, подумал, что Хельер совершил чудовищное зло, погубив Фульрада.
Большинство вещей в комнате покойного были деревенскими. Но все же имелись и такие предметы, которые трудно было ожидать встретить в глуши. Очевидно, Фульрад привез их с войны. Например, рядом с боевым топором висел чертеж пограничья Арвернии, Нибелунгии и Окситании. На углах чертежа были изображены эмблемы военачальников Арвернии. Если бы деревенские жители разбирались в геральдике, они узнали бы царственный ирис королей Арвернии, коронованного волка Карломана Кенабумского, лиса, потрясающего мечом - эмблему коннетабля Дагоберта, и грифона, герб Норберта, маршала юга.
Узнать, кому принадлежат гербы, деревенские жители не могли. Однако наблюдательный Клеф разглядел чертеж и все детали на нем. И он заметил, что грифон на гербе очень похож на ту застежку, что в свое время Фульрад подарил своему отцу, а прежде она украшала футляр от важного послания.
Пока они разбирали вещи, в комнату заглянула Роза.
- Дядя Клод, с тобой хочет поговорить господин Ренье из бродячего балагана!
Клод поспешил к выходу из дома. Прошел мимо Бегги, суетившейся возле печи, и вышел во двор в сопровождении Розы. Та искала подходящий момент, чтобы попросить благословения у отцовского побратима. А заодно ей хотелось поговорить и с господином Ренье - возьмет ли он ее в свой балаган?
Приблизившись к Аббону, сидевшему рядом с дочерью, Клод сочувственно кивнул, одобряя усилия Итты утешить отца и отвлечь его от печальных мыслей.
Ренье только что как раз принес соболезнования Аббону.
- Всем сердцем сочувствую тебе, Аббон, ибо твой сын погиб совсем молодым! Увы, от судьбы не уйти никому из живых! - осторожно проговорил он, в свою очередь вспоминая своего брата, его жену, Иветт... Но ни словом не намекал на то, что Фульрада предательски убили.
Клод пристально взглянул на хозяина балагана.
- Здравствуй! Успешно ли ты съездил?
- Здравствуй, почтенный Клод! Да, хвала богам, мне удалось заплатить донарианцам выкуп за Руфуса, - проговорил Ренье, понимая по выражению лица старосты, что, скорее всего, его балагану придется задержаться в деревне на неопределенное время.
Желая поговорить с балаганщиком наедине, Клод отвел его подальше от Аббона, туда, где зарастал травой сгоревший коровник. Его в свое время спьяну подпалил Фульрад, когда его отец был в лесу. К счастью, корова в это время находилась на пастбище и не пострадала. Тогда Фульрад, осознав, что натворил, горько сожалел, и полтора месяца затем был тихим и послушным. Однако затем злые духи войны вновь одолели несчастного юношу...
Достаточно отдалившись, Клод обратился к Ренье:
- Фульрад был убит, и, скорее всего, в его гибели виноват Хельер! Только сегодня его увез бальи Этьен, чтобы тайно от некоторых жителей нашей деревни предъявить обвинение.
Ренье кивнул, поняв, что разминулся в дороге с бальи, с которым как раз желал встретиться.
- Весьма прискорбный случай! - проговорил он, подразумевая и Фульрада, и Хельера. - Сама смерть юноши - большое несчастье, но, если в его смерти вправду виновен земляк, друг отца!.. Послушай, почтенный Клод: а уверен ли ты в виновности лесника? Трудно даже представить, что могло вынудить уважаемого селянина убить сына своего друга!
- Ну, что побудило Хельера на убийство, я надеюсь, суд скоро выяснит! А пока что все доказательства, и небесные, и земные, свидетельствуют против него! - мрачно бросил Клод. - Но от тебя, почтенный Ренье, я прошу молчать об убийстве! Для всех гибель Фульрада пусть останется несчастным случаем!
Ренье кивнул, не возражая; это в самом деле было понятно.
- Клянусь ясенем Иггдрасилем, что никому не скажу об убийстве Фульрада!
Тогда деревенский староста сообщил хозяину бродячего балагана:
- До тех пор, как будет доказано, что именно Хельер убил Фульрада, и пока ему не предъявят обвинение в суде, ты со своими артистами не сможете покинуть нашу деревню. Все, кто находился здесь на момент гибели Фульрада, не имеют права уезжать. А вдруг расследование все же укажет на другого виновника? Или просто потребуются показания свидетелей на суде, чтобы поведать правду? Не отыскивай бальи, он тоже не даст тебе дозволения на отъезд.
Ренье кивнул в ответ, вздохнув про себя. Стало быть, его балаган не мог пока уехать, чтобы зарабатывать на жизнь увеселениями публики. Бродячим артистам в последнее время никак не удавалось выйти из затруднений, одно сменялось другим. Что ж, придется дальше кормиться, работая в давшей им приют деревне, как простые поденщики, помогать местным жителям, и надолго забыть, как крутятся колеса расписных кибиток, о выступлениях в нарядных костюмах перед зрителями! Как видно, еще не скоро обитатели городов и сел встретят рукоплесканиями труппу господина Ренье!
-
Хоть кто-то засомневался в вине Хельера. Жаль, что мнение Ренье к делу не пришить.
Среди вещей Фульрада не упомянут футляр. Это, конечно, может ничего не значить: мало ли, где он может лежать. Но, с другой стороны, а не проиграл ли он его тогда донарианцам? Если уж Фульрад умудрился собственную свободу проиграть, то и футляр мог.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Хоть кто-то засомневался в вине Хельера. Жаль, что мнение Ренье к делу не пришить.
Среди вещей Фульрада не упомянут футляр. Это, конечно, может ничего не значить: мало ли, где он может лежать. Но, с другой стороны, а не проиграл ли он его тогда донарианцам? Если уж Фульрад умудрился собственную свободу проиграть, то и футляр мог.
Ренье здесь пришлый человек, на всех глядит со стороны. А со стороны, как известно, виднее. Он ни с кем из местных не сближался, чтобы иметь личные эмоции, поэтому и не накручивает себя, как Клод и прочие. Вот и удивился обвинению против Хельера.
Насчет футляра - нет, насколько мне известно, он где-то спрятан, и еще сыграет свою роль. Все-таки, вещи привезенные с войны Фульрад чтил, они для него святы.
Глава 11. Рассветный час (начало)
В столице древней Арморики, Чаор-на-Ри, готовились начать Совет Кланов. Большинство его участников съехались в город заранее, чтобы высказать свое слово по самому значимому для всех вопросу: быть ли миру между Арморикой и Арвернием или новому восстанию свободолюбивых "детей богини Дану"? Большинство из них ожидали вестей из Дурокортера. Смерть таниста Карломана, казавшаяся всем неминуемой, должна была окончательно заставить вождей кланов и саму королеву Гвиневеру сделать решительный выбор. Так предполагали почти все. Лишь несколько людей и оборотней знали больше.
Но прежде всего, "дети богини Дану" не могли начать ни одного важного дела, не заручившись прежде поддержкой богов. И вот, заранее, еще до восхода солнца, жрецы-друиды собрались в священной дубраве возле огромного каменного круга ради торжественной службы. Все сообщество друидов, в мантиях, вышитых священными знаками, с венками из дубовых листьев на головах, по нынешнему времени года, шествовало в торжественной процессии. Они собрались освятить будущий Совет Кланов небесным благословением. В честь священной церемонии, многие из благочестивых "детей богини Дану" собрались, чтобы следовать за жреческой процессией.
Еще не взошло солнце, но громады камней священного круга уже вырисовывались черными контурами на фоне серебристых утренних сумерек. Наступал рассветный час. Вот-вот - и сияющая колесница Луга, царящего на небосводе, вспыхнет над миром! Друиды и сопровождавший их народ затаили дыхание, глядя в одну точку, чтобы не пропустить восхода солнца.
И вот, наконец, восточный край неба вспыхнул ослепительно ярким сиянием! Медленно направил Луг ввысь своих белоснежных коней, и первые лучи солнца упали на поверхность каменных глыб. Сразу же их угрюмый вид сменился праздничным. Стало видно, что на самом деле каменный круг сложен не из черных, но из светло-серых, с легким красноватым оттенком, камней. Сейчас алые отблески утренней зари сделали этот едва уловимый оттенок гораздо ярче; гладко обтесанные стоячие камни словно налились красным светом. А светлые солнечные лучи, озаряя древние мегалиты, делали их легче и выше. Теперь, как и каждое утро, оправдывался великолепный расчет древних мастеров: священный круг возвели таким образом, чтобы восходящее солнце озаряло его первым, пока еще вся долина Леджии лежала в тени. И творение рук человеческих приветствовало вечное солнце.
Друиды приветствовали восход солнца радостным слитным возгласом, воздев руки к небу. Затем верховный друид, Кинврайт, поднялся по вытесанной в камне лестнице к алтарю. И оттуда он, подняв лицо и руки к солнцу, запел торжественный гимн:
- О, сияющий Луг, владыка света! Ты своими копьями-лучами поразил злобных великанов на заре времен, ты растопил вечные льды и изгнал тьму, сделал мир уютным для его жителей, а землю - плодоносной! Тебя славит все живое, что без тебя было бы погружено в холод и тьму. Простая былинка и спелый колос, могучий дуб и прекрасная роза, орел в вышине и конь на земле, хлопотливая пчела и человек - все живут благодаря тебе! Ты один, владыка Луг Семилданах, научил человека видеть и создавать красоту! Узри же, бывший в начале всех начал, свой народ, что собрался на Совет Кланов! Освети нашу мысль, помоги принять решение, исполненное справедливости и милосердия!
Хор голосов друидов подхватил славословие Лугу и последнюю просьбу. Однако и среди друидов не было единомыслия. Говоря о справедливости и милосердии, они мыслили по-разному. Одни надеялись, что Луг, взойдя сегодня на небосвод, озарит торжество мира в Арморике. Другие мысленно молились, чтобы Совет Кланов объявил восстание, вопреки воле королевы, излишне близкой с завоевателями-арвернами. Тогда-то они, друиды, вновь смогут по справедливости стать мудрыми наставниками для всего народа и для его правителей, как бывало в священной древности!
Так же думал и верховный друид Кинврайт, что собирался, допев гимн, зажечь на вершине каменного круга огонь, чтобы свет от людей ответил великому небесному светилу. Он не сомневался, что лишь друиды способны указать "детям богини Дану" истинный путь, и надеялся, что сегодняшний Совет Кланов способствует этому. Жаль было верховному друиду такого соратника, как неистовый Майлгун, однако он готов был пойти дальше и без него. Настолько готов, что даже пренебрег правилом, которому учеников друидов обучали с детства: не подменять волю богов своей собственной!
Держа в руках кремень и огниво, Кинврайт вновь обратился к богу солнца, готовясь поджечь заранее сложенные на каменном алтаре дрова, политые маслом:
- Узри же, великий Луг, свой народ в силе и славе! В наших душах пылает зажженное тобой солнечное пламя! Сегодня мы возобновляем древний союз с тобой, отец наш! Пусть горит огонь-сын в ответ великому солнечному отцовскому пламени!
Кинврайт ударил кремень и огниво друг об друга и высек огонь. Искры упали на заботливо приготовленный трут. Пламя взметнулось было веселыми язычками. Но тут же мощный порыв ветра погасил его. Кинврайт нахмурился, не желая думать, что угасшее пламя - недоброе знамение. Он чуть подался вперед, заслонив руками будущий костер, и снова высек искру. Благодаря ловкости рук друида, все произошло почти мгновенно, и он мог надеяться, что стоявшие внизу не заметили первой неудачи.
Теперь огонь вспыхнул сильно, и в несколько мгновений охватил вязанку дров. Ветер, овевавший каменный круг, уже не грозил задуть костер, но поддерживал его, так что пламя реяло на ветру, как победное знамя.
Но друиды, внимательно наблюдавшие за происходящим, все-таки заметили, что сперва огонь погас. И некоторым подумалось, что это неблагоприятное знамение сулит неудачу сегодняшнему Совету Кланов.
Однако другие, что истинно чтили богов и творили их волю, следуя своему призванию, поняли знамение вернее, только молчали, потому что сейчас было не то время, чтобы сеять сомнения. Они поняли, что погасший огонь - знамение не для Совета Кланов, но лишь для того, кто разжег этот костер. Луг указал, что верховный друид слишком много думает о государстве, о политике и войне, что ему следовало бы предоставить королеве и ее советникам; и что он забыл о своем назначении - служить Высшим Силам.
Позади старших друидов, среди учеников, стоял и мальчик Бран. Он тоже заметил знамение, посланное Кинврайту, и внимательно смотрел на кольцо священных камней. Он увидел, как верховный друид спустился по ступеням вниз, оставив на алтаре костер, светло тающий, поднимавшийся навстречу солнечным лучам.
Бран чувствовал, что мысли верховного друида далеки сейчас от ревностной службы богам, как подобало. И удивлялся, как тот мог пренебрегать своим призванием. Брану было ясно, что голоса богов, их воля в живом мире проявляются во всем сущем, и все может служить знамением для тех, кто чуток к ним. Медленный рост священного дуба и полет птиц, жгучее пламя и бегущая вода, шелест ветра в кронах деревьев и шум дождя над рекой, - все было исполнено голосов Высших Сил! Как же можно перестать видеть и слышать, чтобы замечать во всем лишь свой собственный голос?!
И Бран пообещал себе, что, как бы ни сложилась его жизнь, но во всех обстоятельствах он останется прежде всего служителем богов, будет заботиться, чтобы на земле соблюдался Их закон, а не произвол самонадеянных людей.
Простым же людям, наблюдавшим издалека за торжественным служением и возжиганием огня на алтаре, вовсе не показалось ничего странного. Для них все шло, как и полагалось: верховный друид обратился к Лугу, и тот благословил предстоящий Совет Кланов.
***
Зрителей, между тем, собиралось все больше, по мере того как выше поднималась солнечная колесница. Зная, какое важное, касавшееся всех событие предстоит сегодня, они не могли заниматься будничными делами, как обычно. Горожане тоже просили богов о помощи, об успехе предстоящего дела, - смотря кто из них какой партии сочувствовал. Поглядев, как верховный друид зажег огонь в священном круге камней, некоторые из горожан затем отправились обратно через священную дубраву. А многие из них, спустившись к пологому в этом месте берегу Леджии, слушали песню Киана Песнь Пшеницы.
Знаменитый бард, как и обещал накануне королеве Гвиневере, старался открыть людям глаза на происходящее. Поглядев, как на священных камнях загорелся огонь, он ушел к реке, и остался там стоять, глядя, как лучи восходящего солнца озаряют королевский замок в Чаор-на-Ри. Руки барда сами собой пробежали по струнам лиры, и вокруг стал собираться народ, желая послушать новую песнь Киана. Он же стал в песне рассказывать о том, что происходит ныне, напомнил о том, что стало причиной созыва Совета Кланов.
- Из Дурокортера, гордой арвернской столицы, дошли до нас печальные вести: тяжело ранен танист Карломан, поразил его мечом родич, безумный король Арвернии! Загорелись гневом гордые сердца "детей богини Дану"; они готовы отомстить за сына своей королевы. Всеми правдами и неправдами стремятся многие из нас добиться свободы! Остры их мечи и горяча кровь, не смирятся сердца ни перед кем!
Но мудрая королева, Хранительница Гвиневера, изрекла твердо: "Войне не быть!" Слезы об умирающем сына тайно источают ее глаза, материнское сердце истекает кровью, но тверда и непреклонна королева Гвиневера, словно скала над Леджией. Даже когда всё вещает о смерти, она продолжает надеяться на жизнь своего доблестного сына! Да смирятся перед ней ваши сердца!
Сегодняшний день должен решить все. Жизнь или смерть будет права, любовь или ненависть? Будут ли барды петь новые песни, будут ли дети у матерей - или все погубят меч и огонь? Пусть решат по справедливости мудрые вожди кланов, и мы узнаем, кому улыбается светлое солнце в сей рассветный час!
Люди останавливались, слушая знаменитого барда. И многие из них, задумавшись, заново осмысливали то, что происходит...
***
Тем временем, королева Гвиневера, едва сомкнув глаза в минувшую ночь, встала еще до рассвета. Она находилась в своих покоях вместе с Теодебертом, в то время как друиды возносили молитвы в священной дубраве. Бледная, с измученным лицом, королева отказалась от завтрака, и ее супруг с трудом убедил ее выпить хотя бы мятной воды с кусочком орехового пирога.
- Держись, Гвиневера! Ты должна быть сильной в наш решающий час. Никто не имеет права даже заподозрить на Совете, что тебе страшно, - убеждал жену Теодеберт.
Гвиневера протяжно вздохнула. Ее слегка знобило, и муж укрыл ее плечи зеленым покрывалом, любимого цвета Карломана и его мудрой матери.
Чувствуя заботу о себе, королева, в свою очередь, подвинула мужу блюдо с пирогом и фруктами, налила мятный, еще горячий напиток в его чашу.
- Позволь мне немножко позаботиться о тебе, муж мой, а то ты сам останешься из-за меня голодным!
Теодеберт поцеловал руки жены, подающей ему завтра. Стараясь оставаться спокойным, он опасался и сам за исход Совета Кланов, но при этом утешал жену.
- Я верю, что теперь у тебя хватит сил на все! Представляю, как вожди кланов откроют рты, увидев, что королевский дуб ожил! Я уверен, большинство сегодня поддержат тебя!
Яркие глаза королевы-бисклавре вспыхнули изумрудным огнем.
- Теперь я знаю, что мой сын будет жить! Его возвращение вернуло мне силы! Благодарю и тебя, Теодеберт, что помогаешь мне: без тебя я бы не справилась, - горячо проговорила Гвиневера. - И все-таки, мне придется сегодня выдержать тяжкий бой. Воинственные вожди кланов наверняка приберегли к решающему часу самые веские доводы! Против меня сегодня поднимется весь неукротимый дух нашего народа! Я надеюсь, что ши-Хранители и Гвион Рифмоплет успокоят их, если успеют придти вовремя. Во всяком случае, мне надо будет перетянуть на свою сторону большинство вождей кланов. Теперь я готова бороться с ними. Но, если большинство все же выскажутся за войну, мне придется повиноваться.
Теодеберт, поднявшись из-за стола, обнял за плечи Гвиневеру, оставшуюся сидеть.
- Ты справишься! Ради Карломана, - тихо проговорил он.
Гвиневера чуть слышно вздохнула и с огромной благодарностью кивнула мужу, повернув к нему голову.
***
Тем же утром Номиноэ Озерный, уже одетый для торжественного Совета, на балконе своих покоев смотрел, как солнце поднимается все выше. Глядел и размышлял о предстоящем Совете Кланов, что начнется уже скоро.
Он надеялся, что королева Гвиневера одержит победу над вождями кланов. Ведь Карломан жив, и теперь можно надеяться, что все будет хорошо. Но все-таки Номиноэ тревожился, ибо хорошо знал беспокойный нрав "детей богини Дану". И он готовился помочь королеве на Совете всем своим авторитетом Хранителя, если партия меча возьмет верх. Из-за этого он и проснулся сегодня спозаранку.
Позади раздался шорох. Чуткий слух оборотня уловил шаги жены. Ангарад вместе с мужем приготовилась к Совету Кланов, надев семейные регалии и величественно закутавшись в плед, скрепленный с застежкой с гербом баронов Озерного Края - белоснежным лебедем.
Номиноэ, задумавшись, продолжал глядеть перед собой. При этом рука его осталась лежать на каменной ограде балкона. Ангарад приблизилась и положила ладонь на его руку. Он обернулся, и его синие блестящие глаза осветились невянущей с годами любовью.
- Я проснулась, а тебя уже нет! - проговорила старая женщина. - Тогда я догадалась: верно, ты думаешь, чего ждать нам всем на Совете Кланов, и как пойдут дела у моей царственной племянницы. Впрочем, мудрым уместно тревожиться, даже надеясь на успех. Ибо, когда в дело вмешиваются столько глупцов, то мудрецу придется нелегко!
Номиноэ негромко рассмеялся и поцеловал жену в потемневшую от возраста, сморщившуюся, как печеное яблоко, щеку.
- Лебедь моя белая, чтобы я делал на свете без тебя! - ласково проговорил он.
И суровая, резкая на язык Ангарад прикрыла глаза, с удовольствием слушая, как муж зовет ее лебедью. Что ж, они с Номиноэ прожили всю жизнь вместе, как пара лебедей, и побелели от старости! Но взаимная любовь помогла им сохранить достаточно сил. Они еще смогут помочь своей царственной племяннице Гвиневере и названому внуку Карломану сегодня, на Совете Кланов!
И они переглянулись, без слов зная, что каждый думает о том же.
***
Быть может, единственным обитателем замка в Чаор-на-Ри, кто еще спал этим утром, был престарелый наместник, принц Сигиберт Древний. После тревог предыдущего дня он, благодаря новому лечебному зелью, приготовленному Оуэном, и увещеваниям Номиноэ, смог, наконец, заснуть, и теперь почивал крепко, отрешившись от всех тревог, что не давали покоя прочим здешним обитателям.
К постели спящего наместника, неслышно ступая, подошел его камердинер Арман. Поглядел, радуясь про себя, что его господин спит спокойно. Дыхание спящего было равномерным. Лицо выглядело безмятежным и спокойным, и вообще, наместник сейчас, во сне, выглядел свежее и крепче, чем предыдущие дни. Видно, что сон в самом деле дарил ему силы.
Арман тихонько прикрыл спящего легким летним одеялом. Длинная белая борода Сигиберта чуть заметно колыхалась в такт дыханию. Убедившись, что все в порядке, камердинер вышел из покоев, так же тихо, чтобы не помешать отдыху своего господина.
Он успокоился, видя, что старцу стало лучше. Насколько можно было ручаться за чье-то здоровье в нынешние тревожные времена! Последнее время Армана сильно беспокоило нездоровье принца Сигиберта, и он искренне обрадовался, видя, что тому стало лучше. Потому что принц Сигиберт, старейший из королевского рода Арвернии, заслуживал, чтобы ему служили верно. Заботились, когда его одолевали старческие немощи, поддерживали его здоровье и бодрость духа. Арман, как никто из слуг, чтил своего господина и заботился о нем. Принц Сигиберт и все его родные, в свою очередь, очень ценили камердинера, и обращались с ним не как со слугой, но как с близким человеком.
И потому Арман твердо намерен был, как решил еще накануне, когда в городе едва не вспыхнул мятеж, остаться рядом с престарелым наместником, какой бы оборот ни приняли дела. Даже если быть арверном в столице Арморики сделается опасно. Иначе он не мог поступить. Это был долг его души.
-
Интересно, Кинврайт просто абстрактные планы строит или что-то конкретное задумал? Так его пример Майлгуна ничему и не научил. Или всё-таки, научил и он теперь будет осторожнее? Наверное, верховный-то друид в состоянии отличить просто случайное несчастье от гнева богини. Хотя, если слышишь только себя, это не так-то просто.
А вообще-то, чтобы вновь стать мудрыми наставниками, друидам стоит стать, действительно, мудрыми. И заниматься своим делом.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Интересно, Кинврайт просто абстрактные планы строит или что-то конкретное задумал? Так его пример Майлгуна ничему и не научил. Или всё-таки, научил и он теперь будет осторожнее? Наверное, верховный-то друид в состоянии отличить просто случайное несчастье от гнева богини. Хотя, если слышишь только себя, это не так-то просто.
А вообще-то, чтобы вновь стать мудрыми наставниками, друидам стоит стать, действительно, мудрыми. И заниматься своим делом.
Кинврайт, должно быть, ждет результата Совета Кланов (в котором наверняка немало его единомышленников, во всяком случае, по поводу восстания). А затем, исходя из его итогов, будет решать, как действовать. Впрочем, его, должно быть, сильно удивит возвращение Карломана к жизни. А может быть, и не только это.
Истинно мудрые друиды наверняка есть. Они даже в этом отрывке упоминались: те, кто правильно понял смысл знамения. Но они менее заметны, потому что служат богам, как подобает, и не лезут в политику. Именно что занимаются своим делом.
Возможно, Бран, когда вырастет, сможет стать таким друидом, что короли и вожди кланов заслуженно будут спрашивать у него совета, и он не будет злоупотреблять своим влиянием на людей. Надеюсь, что с него начнется обновление жречества.
Глава 11. Рассветный час (окончание)
Первые лучи утреннего солнца упали и сквозь зарешеченное окошко темницы, где оставался бывший друид Майлгун, обезумевший после того, как к нему наведались ужасные призраки войны. Ныне он не помнил, кем был прежде, и не осознавал, что сейчас в круге священных камней друиды, одним из которых прежде был и он, сейчас возжигают огонь на алтаре священного каменного круга. Не сознавал, где он находится сейчас, и почему вокруг решетки, а сам он сидит в темноте. Он забыл, как пытался с помощью темного ритуала погубить таниста Карломана, и к чему стремился в иной жизни. Память исчезла, как и разум.
После того, как все ушли из темницы, оставив его одного, бывший жрец погрузился в сонное оцепенение, темное и вязкое, как трясина. Ничто больше не волновало его.
Луч рассветного солнца упал сквозь окошко и ударил бывшего друида в грудь, словно укол кинжалом. Он вздрогнул и проснулся. Сел на лежанке, словно ощутив боль. Вскрикнул в испуге, но, оглядевшись, никого не нашел. Он хотел облегченно улыбнуться.
- Никого, никого вокруг... Никто не преследует меня! Даже те, страшные, ушли... - пробормотал он хриплым голосом, совсем не похожим на прежний, красивый и звучный, голос красноречивого друида.
Но вдруг его безнадежно расстроенные чувства уловили новый звук, похожий на стук капель воды, падающих с крыши. Майлгун поднял глаза и увидел, как с потолка сочится густая алая жидкость. Ее тяжелые капли скатывались по своду потолка и падали вниз с громким стуком, все чаще и гуще.
Вытаращив глаза и разинув рот, Майлгун глядел, не отрываясь, как с потолка капает кровь. Он сидел, не двигаясь, точно придавленный жутким зрелищем. Потом захихикал, глядя в истекающий кровью потолок:
- Они все-таки до меня добрались! Так я и знал! От тех, жутких, с обликом чудовищных призраков и живых мертвецов, никуда не денешься! Они послали свет, чтобы колоть меня, как ножом. А теперь их кровь течет с потолка! Они меня никогда не выпустят, а-ха-ха-ха-ха-ха! - и друид-отступник рассмеялся долгим безрадостным смехом, похожим на крик зловещей ночной птицы. Этот звук эхом отдавался от каменных стен подземелья, и узник, думая, что злые духи отвечают ему, сжался в комочек, продолжая истерично хохотать.
Двое оборотней, продолжавших на всякий случай охранять друида-отступника, удивленно покачали головами. Заглянув в камеру, они убедились, что никакой крови на потолке нет. Как видно, узник и вправду окончательно сошел с ума.
***
Этим утром проснулся задолго до рассвета и отец королевы Гвиневеры, Риваллон Сто Воронов. Восход солнца застал его в дворцовой священной роще, возле дуба, растущего в честь Карломана. Этот дуб, что еще вчера был почти мертв, и вдруг в одночасье вновь обрел жизненные силы и покрылся свежей листвой, был надеждой и утешением для Риваллона, как и для его царственной дочери. Ради ожившего Карломана им следовало непреклонно бороться за сохранение мира в Арморике, и старец надеялся, что они справятся!
Но рядом с Карломановым дубом, там, где некогда рос погибший дуб Хлодиона, теперь поднимался над землей лишь куст волчьего лыка, покрывшийся вдруг не ко времени изящными белыми цветами.
Когда его взор упал на волчье лыко, Риваллон помрачнел, вспомнив страшный сон, который и не позволил ему долго почивать в своей постели. Ему явился белый волк с перепачканной в крови мордой. Глаза у него были человеческие, но красные, как горящие угли. Волк кусал Риваллона за руки, и кровь текла из ран.
- Поиграй со мной, прадедушка! - требовал волк, продолжая терзать Риваллона.
- Я тебе не прадедушка! - возразил старик.
В ответ волк усмехнулся зубастой пастью и снова ухватил Риваллона за плечо, так что хлынула кровь.
- Как же не прадедушка, когда я самый настоящий внук твоей дочери, королевы Гвиневеры? Причем самый старший! Старший! Старший!
Корчась под клыками волка, Риваллон твердил:
- Сгинь, злобный призрак! Ты ошибся! Я не знаю тебя! Ты не нашей крови, ты - зверь!
- А по чьей вине я - зверь? - глумливо спрашивал волк, кусая Риваллона за бок. - Кто бросил меня на произвол судьбы еще до моего рождения? Моя матушка родила меня, оставшись без поддержки, одинокая, даже не зная, что стало с ее возлюбленным, твоим старшим внуком. Смотри, какого молодца она породила! Чем плох для вашего рода? Она, пока была жива, единственная на всем свете дарила мне любовь и ласку. Жаль, что недолго! А мои кузены, другие твои потомки, прадедушка, жили как принцы, их все любили и баловали!
Волк вгрызся глубоко в бок Риваллону, словно желая вырвать у него все внутренности.
- Почему ты не позаботился о судьбе моей матери, прадедушка, ни разу не поинтересовавшись ее судьбой? Почему?! - обвиняюще рычал он.
Старец стонал, во сне истекая кровью.
- Я пытался обезопасить возлюбленную Хлодиона, чтобы о ней не узнали при дворе! Королева Радегунда Аллеманская, устроившая убийство Хлодиона, могла погубить и тех, кто остался от него на свете!
- Ты бросил нас с матушкой, как ненужных щенков, и забыл навсегда! - с ненавистью взглянул белый волк своими налитыми кровью глазами в глаза старику. - Ты виноват в том, чем я сделался, прадедушка!
И тут Риваллон проснулся. Белого волка с красными глазами, разумеется, не было рядом с ним, и телесных ран, проснувшись, старец не обнаружил на себе. Но совесть терзала его так же больно, как волчьи клыки во сне.
Вот почему он спустился в домашнюю священную рощу еще затемно, когда даже его пернатые друзья и посланцы, черные вороны, должно быть, спали на своих насестах. Здесь встретил Риваллон восход солнца, мысленно прося богов поскорее вернуть Карломану здоровье, а Гвиневере помочь склонить на свою сторону большинство вождей кланов на предстоящем Совете. И дуб, что рос в честь его младшего и ныне единственного внука, утешительно шептал, ловя листьями предрассветный ветер.
И еще кое о чем молился Риваллон Сто Воронов в этот утренний час, вспоминая свой сон. Не желая того, он продолжал размышлять: неужто он, граф Кемперрийский, бывший майордом Арвернии, вправду виновен перед возлюбленной Хлодиона и его сыном? Но ведь он даже не подозревал, что тому было суждено родиться на свет, а тем более - что он будет оборотнем! И вот, теперь на свете живет Ужас Кемперра, по злой иронии судьбы получивший прозвище за то, что совершил больше всего убийств во владениях своего прадеда!
Закончив молиться богам, Риваллон увидел, как лучи восходящего солнца пролили свет на вершину королевского дуба. И старец еще раз внимательным взглядом окинул роскошное дерево. Слава Небесам, дуб Карломана вправду был крепок и свеж! Это вселяло надежду. Подойдя к нему ближе, Риваллон нырнул под шатер зеленых ветвей и коснулся обеими ладонями остывшего за ночь ствола дерева. И обратился к нему, словно сам Карломан мог его слышать:
- Приди в себя, милый внук мой! Оживи вновь, как этот дуб, что связан с твоей жизнью! Стань снова таким, как был: мудрым в совете, неустрашимым в битве! Тогда мы все утешимся, и Арморика вновь успокоится, не станет больше думать о восстании! А теперь, когда тебя нет с нами, твоей царственной матери придется собрать все силы, чтобы удержать свой народ от объявления войны! Вот как трудно нам всем без тебя, Карломан!
И вновь взгляд старца упал на то место, где некогда рос дуб Хлодиона, погибший вместе с ним совсем молодым. Теперь на том месте осталась лишь небольшая ямка. Но в ней рос куст волчьего лыка, что вдруг расцвел среди лета белым цветом.
И Риваллон тяжело вздохнул и с болью в душе обратился к покойному старшему внуку:
- Прости меня, Хлодион, если я вправду совершил непоправимую ошибку! Я не знал, что подруга твоя родит сына-оборотня! Мне казалось, что остаться в безвестности - лучшая судьба для нее! Клянусь, что, если бы я знал о твоем ребенке, не оставил бы его с матерью без помощи! Прости меня, Хлодион: мои невольные ошибки оказались страшнее преступлений!
Солнце взошло на горизонт и осветило, как старец, терзаемый угрызениями совести, обращается к растениям, словно через них его действительно могли услышать внуки, чудом выживший и давно погибший...
***
В тот рассветный час проснулись рано также старший сын Риваллона от второй жены, Морветен, и внук - Жартилин Смелый, маршал севера. Не сговариваясь, они в этот час быстро и тихо оделись и покинули каждый свои покои.
Вряд ли в замке после восхода солнца почивал хоть кто-то, кроме Сигиберта Древнего. Во всяком случае, Морветен, выйдя в коридор, чуть не на каждом шагу встречал воинов, стражников, придворных, постоянных обитателей королевского дворца и его гостей. Все спешили по своим делам, так что замок в Чаор-на-Ри напоминал разворошенный муравейник. Это убедило Морветена, что его сын тоже не спит. И он направился к его покоям. Ибо виконта тревожил не только Совет Кланов, но и трудный выбор Жартилина - потомка Матери Богов по крови и подданного арвернской короны по обязанности. Морветен хотел поддержать сына, убедить, что, какой бы выбор Жартилин ни сделал, он по-прежнему будет любить его, как подобает отцу.
По удивительному совпадению чувств, и Жартилин в это самое время направился к отцу тем же коридором. Он тревожился о том, какой оборот примет Совет Кланов. Один раз он, маршал севера, сумел обмануть своего короля, и он послал в Дурокортер письмо, в котором не сообщил всей правды. Но, если Совет Кланов объявит восстание, этого будет уже не скрыть. Вот почему Жартилин искал в это утро поддержки отца.
Они встретились в коридоре на середине между покоями. Улыбнулись друг другу, догадываясь, что обоими руководило одно и то то же стремление. Пожали, приветствуя, протянутые руки друг друга.
- Доброе утро, батюшка! Мне жаль, что тебе не спится, хотя я рад, что могу благодаря этому побеседовать с тобой утром, - почтительно обратился Жартилин к отцу.
- И тебе доброе утро, сын! - отозвался Морветен. - Слишком много тревожных мыслей в голове, чтобы долго спать. Ведь скоро начнется Совет Кланов, который все решит. И я молю богов, чтобы моей царственной сестре удалось склонить вождей на свою сторону. Ради нас всех, а больше всего - ради тебя, Жартилин!
- Вот и я думаю о том же, - глубоко вздохнул маршал севера. - Конечно, тетушка Гвиневера будет готова на все! Возвращение Карломана, должно быть, окрылило ее! Но переспорить вождей кланов на Совете, когда в них горит огонь свободолюбия - потруднее, чем достать луну с неба! И, если большинство решит поднять восстание, что мне делать, отец? Кому сохранить верность? Против кого обнажить меч - против своих сородичей или против короны, которой обязан служить? Ты видишь сам, батюшка: мне совсем не нужна война, которая при любом раскладе сделает меня предателем! - в его голосе послышалось страдание.
Морветен, брат армориканской королевы, крепко сжал руку своему сыну.
- Держись, Жартилин! Что бы ни произошло, у тебя останемся мы - род потомков Риваллона Сто Воронов. Все на свете могут изменить, кроме кровных родичей. Мы всегда останемся одной семьей! И смею надеяться, что мы также и мыслим в одном направлении. Никому из нас не нужно восстание, которого добивается партия меча!
Жартилин кивнул и улыбнулся отцу.
- Это я и мечтал услышать от тебя, батюшка!.. Давай сходим с тобой в дворцовую священную рощу, попросим богов послать кузену Карломану скорейшего выздоровления, тетушке Гвиневере - победы на Совете Кланов, нам и всей Арморике - мира и спокойствия!
- Пойдем! - согласился Морветен. - Обо всем этом я не менее охотно помолюсь с тобой вместе!
И они направились в рощу, что была домашним святилищем, туда, где рос королевский дуб. Они пока не подозревали, что и Риваллон, их отец и дед, находится там же, еще затемно пришел туда, опередив их обоих.
Так встретили рассветный час обитатели Чаор-на-Ри. Сам сияющий Луг, выкатив на небосвод в золотой колеснице, должно быть, сильно удивился, узрев, что еще до его восхода "дети богини Дану" преисполнились желания действовать. Но и он, всеведущий, вряд ли мог пообещать своему народу, свидетелем каких событий ему суждено стать сегодня, пока солнечная колесница пересекает небо.
-
Бр-р-р-р!!! Это я про сон Риваллона. Эх! И ведь уже ничего не исправишь! Но кое-что в этом сне странное. Риваллон за судьбой Жюли не следил, и ему неоткуда было знать, что она умерла молодой, и что никто, кроме неё не любил Пиппина. Так откуда это в его сне? Случайность или что-то вроде предвиденья?
Кстати, интересно, а почему зацвело волчье лыко? Неужели это от того, что Капет влюбился?
З.Ы. Убили бы уже, что ли, Майлгуна, чтоб не мучился! Что с ним, таким, ещё делать?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Бр-р-р-р!!! Это я про сон Риваллона. Эх! И ведь уже ничего не исправишь! Но кое-что в этом сне странное. Риваллон за судьбой Жюли не следил, и ему неоткуда было знать, что она умерла молодой, и что никто, кроме неё не любил Пиппина. Так откуда это в его сне? Случайность или что-то вроде предвиденья?
Кстати, интересно, а почему зацвело волчье лыко? Неужели это от того, что Капет влюбился?
З.Ы. Убили бы уже, что ли, Майлгуна, чтоб не мучился! Что с ним, таким, ещё делать?
Не знаю пока, честно говоря! Случайность такой вещий сон, или Капет в самом деле проник в его сновидения? И знает ли он о себе, кто он такой? Или это всего лишь интуитивная проекция совести самого Риваллона? Затрудняюсь пока сказать.
Ну да, волчье лыко расцвело, потому что тот, кого оно обозначает, сейчас находится на высшем своем подъеме.
Насчет Майлгуна - тоже поживем - увидим. Наверное, так было бы лучше.
Глава 12. Белый корабль (начало)
Между тем, молодые оборотни, Дунстан и Виомарк, примчались на берег Туманного Моря. Человеку, даже на самом быстром коне, потребовалось бы несколько дней, чтобы преодолеть такое расстояние. А вот оборотни успели за один день примчаться от Чаор-на-Ри до морского побережья, чтобы встретить знаменитого старца-филида, Гвиона Рифмоплета.
Они бежали весь день и ночь, самое подходящее время для оборотней. И вот, рассвет застал их на высоком меловом утесе над морем, откуда открывался обзор на всю гавань и лежащее за ней открытое море.
Сумеречное предутреннее небо едва начало светлеть на востоке. Вот-вот - и золотые лучи солнца прорвут туман, пробудят все живое!
С моря подул легкий бриз, принося свежесть и таинственный запах соли. Раздался первый крик чайки, похожий на насмешливый хохот. Наступал новый день.
Край неба на востоке заалел, и вскоре вспыхнула ослепительно-яркая заря. Высокие скалы, окружавшие гавань, словно крепость, озарились золотым и алым, как праздничные костры. И одновременно светлые солнечные лучи осветили угрюмую гладь моря, с шумом плескавшегося внизу. Его свинцовый блеск посветлел. Волны, что бились о берег, становились прозрачно-голубыми, как в реке. А дальше, где море обретало уже свою мощь и безбрежность, уходили сине-зеленые пенные валы, скрываясь за окоем, куда не достигали даже зоркие глаза бисклавре.
Дунстан, стоявший на вершине скалы, тронул Виомарка за плечо. Тот кивнул, без слов понимая, куда показывает друг.
Они вместе заметили, как первый луч рассветного солнца упал на морскую гладь, словно сияющая золотом дорожка. И по этой дорожке к берегу летел, ловя парусами утренний бриз, белый корабль с высокими мачтами.
Сын Карломана улыбнулся, приветствуя его.
- Мы с тобой пришли как раз вовремя! Вот корабль, и на нем плывет почтенный старец, Гвион Рифмоплет, которого послала моя тетушка Гвенаэль к предстоящему Совету Кланов. Теперь мы постараемся вовремя успеть доставить его в Чаор-на-Ри.
Пока он говорил, светлые лучи солнца озарили землю и море с высоты, показали крыши поселка, лежавшего в гавани, и стоявший чуть поодаль замок здешнего барона.
У причала стояли рыбачьи лодки. Возле них суетились люди, готовые выйти на промысел. И все время, не умолкая ни на миг, кричали чайки, кружа над морем. Они проносились в разные стороны, ныряли в воду, сложив крылья, и снова взмывали, неся в клюве трепещущую серебристую рыбку.
Молодые оборотни вдохнули воздух, напоенный морской солью, пронзительным ветром (даже сейчас, в тихую погоду), и запахом водорослей. Все это было совершенно непохоже на привычные оборотням лесные запахи. Здесь, где оканчивалась земля, начинался совсем другой мир, здесь простиралась могучая сила, едва подвластная людям, которые с трудом научились ее преодолевать. И, как всякая сила, море внушало им почтение.
Глядя, как, еще вдалеке, идет к берегу белый корабль, Дунстан мечтательно проговорил, положив руку на плечо Виомарку.
- Помнишь, как Номиноэ приводил нас с тобой сюда, чтобы показать, как широк и многообразен мир? С тех самых пор я полюбил море, и потому, когда вырос, моим уделом стал Бро-Эохайд, остров, окруженный морской пучиной.
- А я вспоминаю, как мы спрашивали у Номиноэ, насколько далеко уходит эта вода без берегов, и что лежит за ней, - добавил Виомарк в тон другу. - И он рассказывал нам об островных королевствах "детей богини Дану", лежащих за Морем Туманов. И о бескрайних океанских просторах за ними, что простираются до самых вечных льдов, и где бывали лишь самые неустрашимые мореходы-викинги. Номиноэ рассказывал, что в бескрайних морских просторах затаилась ужасная бессмертная Золотая Змея, которая губит мореплавателей, ищущих знания и славы выше человеческой доли. Но от редких счастливцев, которым боги помогали преодолеть океан, известно, что за Поясом Льдов вновь ярко светит солнце, и там тоже лежат цветущие земли, полные чудес!
- Точно! - подхватил Дунстан. - А потом Номиноэ рассказывал нам о других морях: о тех, что омывают родину предков, откуда пришел Эохайд Техтмар, и о Янтарном море, таком же суровом, как Море Туманов. И о южных морях: Окруженном и о Понте Агайском. И о другом океане, что на юге омывает совсем уж никому не ведомые страны, и что некогда поглотил Погибшую Землю. Признаюсь, Виомарк, мне в то время хотелось повидать дальние края, постранствовать по морям!
- Да и мне хотелось этого не меньше, - кивнул Виомарк. - Поглядеть мир, узнать, какие люди и животные живут в других краях, какие боги и Хранители покровительствуют им... Но, взрослея, я понял, что и у нас дома много прекрасного и чудесного, и есть к чему применить силы. Я люблю море, но не смог бы долго жить вдали от родных лесов!
Дунстан понимающе пожал ему руку.
- В нас течет волчья кровь, великий Кернунас создал нас для земли, а не для моря! Оно влечет, как нечто неизведанное, но, оказавшись на чужбине, быстрее понимаешь, какого духа ты наследник, и какого отца сын!
Подумав об отце, сын Карломана нахмурился, мысленно повторив: "Какого отца сын".
- Отец мой!.. Прежде всего, ради него мы пришли сюда, чтобы встретить Гвиона Рифмоплета, а вовсе не морем любоваться!
И юноши продолжали глядеть, как, все ближе к берегу, движется белый корабль. На носу его, под широкими парусами, показалась фигура, одетая в белое. Зоркие глаза оборотней разглядели фигуру старца с длинной бородой, такой же белоснежной, как пена, тянувшаяся по волнам за кораблем. Его длинные, такие же седые волосы, украшенные серебряным обручем, развевались на ветру. Сухощавую и все еще подтянутую фигуру облегала длинная сорочка из белого полотна, в знак того, что вещий филид стал выше клановой розни. Его одеяние украшали вышитые узоры, принятые у островных "детей богини Дану", и плетеный разноцветный пояс.
Бисклавре видели, как старец поднял стоявшую рядом лиру и начал играть. И сразу же сидевшие на веслах гребцы заработали быстрее, спеша войти в гавань. Ветер подхватил белый корабль и повел к берегу, донося до стоявших на скале юношей и местных жителей, собравшихся на берегу, сладкозвучные звуки лиры. И на какой-то миг всем показалось, что песня старца сама движет корабль, как путеводное заклинание.
Чайки все еще кричали, носясь над морем, такие же белые, как и паруса корабля. Но, странное дело - их крики не мешали песне великого филида. Напротив, их пронзительные голоса дополняли песню, наполняя глухие без них просторы моря.
Все еще сильным и мелодичным голосом, не утратившим звучности, невзирая на преклонные годы, Гвион Рифмоплет приближался к земле Арморики с песней, подходящей по случаю:
- Спою я песнь о белом корабле, что умчал вдаль принца Ридеона из королевства Кимри далеко в южные моря, к царственной деве, королеве Клариссе!
В древние времена был наследником Гвинеда и Кимри принц Ридеон, отважный воин и вдохновенный богами певец. Был он хорош собой и храбр, и люди следовали за ним на суше и в море. Но сладкозвучные песни были ему милее боевых кличей, и он чаще натягивал струны лиры, чем тетиву лука.
Не хотел Ридеон брать себе жены, ибо только одна дева владела его сердцем, не зная того. Издавна разнеслась по всем странам молва о красоте Клариссы, королевы острова Заморра. Всех земных дев превосходила она красотой, равная прекрасным девам ши. Множество королей и принцев из разных стран сватались к Клариссе, но всем отказала она, ибо желала, чтобы муж ее был душой своей так же высок и чист, как и родом.
И Ридеон, услышав о красоте Клариссы, стал мечтать о ней. В первом цвете весны, в песне соловья и в прохладной воде ручья, - всюду перед ним был образ Клариссы. Он пел о ее красоте перед перелетными птицами, и поверял им передать живущей вдали королеве его любовь.
И, в конце концов, принц Ридеон стал снаряжать корабль и дружину, чтобы отправиться на Заморру за Клариссой. Он поклялся в кольце священных камней, что вернется мужем Клариссы или не вернется вовсе. И, взойдя на свой белый корабль, принц Ридеон вверил свое плавание воле Ллира, бога морей. И еще долго звучала над морем его песня, когда уже парус скрылся за окоем.
Как стремительная морская ласточка, мчался по морю белый корабль. Казалось, вела его не сила ветра, но сила любви принца Ридеона к королеве Клариссе.
На всех берегах и островах, где причаливал белый корабль, гремела молва о красоте Клариссы, и все говорили, что безнадежно стремиться покорить ее. Но Ридеон продолжал опираться на надежду и вел корабль все вперед, к царству надменной красавицы.
Уже давно летел он по Окруженному Морю, и всего три дня пути оставалось до Заморры, когда встретился принцу Ридеону целый флот викингов, плывущих на ладьях с головами драконов и прочих зверей морских и земных. То гордый конунг Хакон спешил посвататься к королеве Клариссе. Узрел он в море белый корабль и вопросил, кто и с какой целью плывет на нем. Не мог принц Ридеон скрыть свою цель, хоть и видел сильного соперника. Он смело назвал свое имя и цель своего путешествия.
Рассвирепел конунг Хакон при виде соперника. Он вмиг преградил путь белому кораблю и, направив к нему свою ладью, сцепился с ним крючьями, а прочие ладьи викингов готовы были придти на подмогу. Ринулись в бой могучие викинги, а храбрые воины Ридеона отражали их натиск, как соколы возле своего гнезда.
На носу своего прекрасного корабля сражался принц Ридеон с конунгом Хаконом, не пуская врага ни на шаг вперед, и вокруг них рубилась дружина. Страшно изранены были оба вождя, но, наконец, Ридеон обрубил Хакону голову. Но и сам был смертельно ранен. "Дети богини Дану" разрубили крючья, связывающие корабли, и прорвались сквозь строй драккаров викингов. Но многие из храброй дружины принца Ридеона погибли, и сам он лежал при смерти. Осмотрев его, спутники поняли, что ему не выжить. Но он приказал, живым или мертвым, доставить его к королеве Клариссе. И белый корабль двинулся дальше, к роскошной Заморре.
Наконец, он вошел в гавань столицы королевства. Но принц Ридеон уже не в силах был подняться на ноги. Лишь любовь к королеве Клариссе поддерживала в нем жизнь, и он послал своего вестника Медраута во дворец, надеясь хоть перед смертью увидеть королеву, к которой стремился.
Медраут отправился в королевский дворец. Он видел кругом роскошные сады, где зрели плоды, золотые как солнце. Когда его провожали к королеве, он восхитился, видя кругом золото и черное дерево, шелк и слоновую кость. Но прекраснее всего и всех была сама королева Кларисса, чистая и светлая, как вода в ручье, как горный лед, как луч солнца на белом снегу, как гордая белоснежная лилия. Помимо красоты, она обладала древней мудростью и знала тайное. Увидев явившегося к ней Медраута, королева, окруженная придворными, поднялась с трона и промолвила:
- Приветствую тебя, странник, в моих владениях! Назови, чего ты просишь, и я постараюсь это исполнить. Лишь замужество не предлагай мне, ни от своего, ни от чужого имени. Ибо лишь одному человеку могу я отдать руку и сердце, и вижу по твоему лицу, что ты - не он!
- Кто же тот счастливец, кого озарит своей любовью прекраснейшая и мудрейшая из женщин? - спросил Медраут, думая, что вынужденно омрачит последние минуты своего господина.
- Ридеон, принц королевства Кимри и Гвинед, отважный воин и вдохновенный певец, - ответила Кларисса. - Он посылал мне песни своей любви с перелетными птицами, и я убедилась, что лишь его дух так же высок, как род. Нимфы вод поведали, что он уже сегодня придет ко мне!
И тут Медраут, к изумлению всех придворных, упал к ногам королевы и громко зарыдал:
- Увы, прекрасная государыня, на нашем белом корабле пришли черные вести! Мой господин, принц Ридеон, сейчас на корабле, причалившем в твоей гавани. Но он тяжко изранен в сражении с викингами, и ему недолго осталось жить. Он просит хоть перед смертью увидеть тебя, к которой стремится его сердце, государыня!
С отчаянным стоном растерзанного сердца, королева Кларисса бросилась прочь из дворца, и за ней последовала ее великолепная свита.
Легкокрылой птицей вспорхнула королева на палубу белого корабля. Склонилась над ложем принца Ридеона, уже овеянного ледяным дыханием смерти. Но он еще дышал и, открыв глаза, узнал ее. Их уста и руки соприкоснулись.
- Я счастлив, что вижу тебя, любовь моя, - прошептал принц, сильно страдая от ран. - Я поклялся, что вернусь домой твоим мужем, или не вернусь вовсе...
- Ты вернешься моим мужем, вместе со мной! - пылко воскликнула королева, и обратилась к верховному жрецу: - Соедини нас перед ликами богов!
- Слишком поздно, - прошептал принц Ридеон. - Я умираю, и тебе уже не быть моей женой!..
- Я буду ею! - произнесла королева. - Ибо ты один назначен мне богами и моим сердцем! Хоть одну минуточку, но я буду твоей женой, мой Ридеон, и твоя родина станет моей!
Жрец произнес над ними торжественные брачные обеты. Но, едва принц Ридеон приподнялся, чтобы поцеловать жену, как остановился его взор и пресеклось дыхание, а губы в последний раз прошептали: "Кларисса!"
И королева закрыла глаза только что обретенному и уже потерянному супругу, и зарыдала над ним, а вокруг горько плакали все соотечественники принца и приближенные королевы Клариссы.
Они оплакивали умершего весь день, и ночь, и еще день. К следующему же вечеру королева велела сложить на берегу костер из благовонного кедра, чтобы предать погребальному пламени тело своего супруга. И это было исполнено. Затем королева Кларисса собрала в золотую урну пепел своего супруга, и отдала ее морякам. Сама же отреклась от престола в пользу своей младшей сестры и в траурном одеянии взошла на белый корабль, идущий обратно.
- Я на всю жизнь останусь рядом с мужем, и буду полезна его народу, - промолвила она.
Когда белый корабль принес Клариссу на землю Кимри, все, кто видел красоту ее и печаль, не могли упрекать, что из-за нее лишился жизни принц Ридеон. Она же стала жрицей и сама возвела себе святилище на морском берегу, а белый корабль Ридеона повелела поставить рядом, возле воды. И она прожила там сто лет, помогая мудрыми советами и знатным, и простолюдинам, так что вся страна чтила ее. Уже совсем состарилась и поседела прекрасная Кларисса, но все помнили, кем она была.
И вот, однажды на рассвете рыбаки увидели, как белый корабль вдруг сам собой двинулся по суше к святилищу, где жила Кларисса. На носу корабля стоял принц Ридеон, поющий любовную песню. К нему вышла из святилища состарившаяся Кларисса. Вместо жреческого покрывала, королевская корона сияла на ее голове. Поднявшись на корабль, к своему мужу, она вновь сделалась молодой и прекрасной, и супруги встретили друг друга горячим поцелуем. Затем белый корабль поднял паруса и вышел в море. И никто больше не встречал в этом мире Ридеона и Клариссу, но все верят, что истинно было так: он стал вновь живым, она вновь стала молодой за воротами этого мира.
Такую песнь пел знаменитый филид, Гвион Рифмоплет, приближаясь к берегу на своем собственном белом корабле, почти таком же, как в песне.
-
Ну, вот и Гвион Рифмоплёт, которого давно анонсировали, наконец появился. Посмотрим, каков он и что может.
-
Спасибо Вам, эрэа katarsis, и другим, если кто-то читает еще! :-* :-* :-*
Ну, вот и Гвион Рифмоплёт, которого давно анонсировали, наконец появился. Посмотрим, каков он и что может.
Я надеюсь, что мы о нем напишем. Но, наверное, не сегодня.
Мой соавтор, эрэа Менестрель, в отъезде, и порой бывает затруднительно писать продолжение.
Но как только сможем, мы вернемся к нашему произведению!
-
Глава 12. Белый корабль (окончание)
Поглядев, как белый корабль приближается к берегу, молодые оборотни стали проворно спускаться со скалы вниз, туда, где находилась небольшая приморская деревушка, жители которой сейчас как раз вышли в море ловить рыбу. Женщины, старики, дети - родные рыбаков, собрались на берегу, провожая своих близких и глядя во все глаза на приближающийся корабль.
Местные жители почти не заметили двух ясноглазых юношей, спустившихся со скал. Ибо их заворожила песня седовласого старца, приближавшегося к берегу. Казалось, что не только люди, но небо и море восхищенно слушают песнь Гвиона Рифмоплета.
Но старец был не только одарен свыше, но также знающ и мудр. Он понимал, что следует спешить, чтобы вовремя успеть на Совет Кланов, ведь ради этого принцесса Гвенаэль послала его в Арморику, к своей матери. И знаменитый филид попросил корабельщиков спустить для него лодку. Гребцы бережно приняли Гвиона в шлюпку. Следом за ним спустился мальчик-слуга, держа лиру Гвиона. Гребцы ударили веслами, и лодка помчалась к самому берегу. А между тем, белый корабль медленно разворачивался в бухте, приближаясь к берегу. Ему требовалось время, чтобы причалить. А времени как раз было мало, и Гвиону приходилось спешить.
Сидя на скамейке в лодке, седобородый филид затянул уже другую песню, обращенную напрямую к событиям нынешних дней:
- Не печальтесь, "дети богини Дану", когда войной грозят вам, и кажется, что земля уходит из-под ног! Потрясает молниями могучий Таранис, но пройдет немного времени - и все успокоится, и солнце будет светить вновь! Ожил вновь королевский дуб, как прежде полон сил! Пусть колосится хлеб на полях, и не вытопчет его злая конница! Не бывать разлуке, не польется кровь наших братьев в родную землю! Пока меч дремлет в ножнах, любую распрю сможет погасить мудрая лира! Ибо самый лучший бой - тот, что не был начат!
Здешние жители удивленно глядели на старца в лодке. И на многих лицах оживала надежда. Им хотелось верить, что сбудется так, как вещает певец, по всему видно - вдохновленный свыше. Ибо и приморских рыбаков тоже беспокоило: что будет, если многих мужчин призовет на войну вождь их клана?
Молодые оборотни, стоявшие теперь у самой кромки прибоя, улыбнулись, переглянувшись. Их обрадовало, что песнь Гвиона сулит мир Арморике.
Наконец, лодка причалила к берегу. И Дунстан сам шагнул вперед, чтобы с величайшей осторожностью помочь старцу сойти на берег. Затем почтительно поклонился ему, и Виомарк повторил жест своего друга. Затем Дунстан оказал филиду честь, первым заговорив с ним (ведь у "детей богини Дану" первым обращался тот, кто был ниже по положению, в противоположность арвернам):
- Приветствую тебя, почтенный Гвион, на хранимой богами земле Арморики! Мы пришли, чтобы поскорее доставить тебя на Совет Кланов, по велению моей царственной бабушки, Гвиневеры Армориканской!
Гвион Рифмоплет выпрямился во весь рост, в знак уважения опираясь на руку юноши. Он был высок, и до сих пор держался прямо. Должно быть, боги, наделив его великим даром, позаботились также, чтобы его здоровья и долголетия хватило надолго.
Старец улыбнулся, поглядев на Дунстана пронзительным взором своих глаз цвета морской волны.
- Для меня не было бы зазорным приветствовать тебя первым, Дунстан, сын Карломана! Ты - Хранитель, которых я чту, как все "дети богини Дану", и к тому же - будущий танист Арморики.
Дунстан поразился. Понятно, как человек с опытом Гвиона узнал в нем бисклавре! Но откуда ему знать, что королева Гвиневера лишь накануне сообщила ему, своему второму внуку, что желает видеть наследником второй очереди его, а не Ангеррана?! Видно, Гвион Рифмоплет в самом деле обладал еще и даром провидца!
И Дунстан улыбнулся, отводя старца подальше от берега.
- А ты - один из известнейших филидов среди "детей богини Дану" за всю историю, почтенный Гвион! Боги не только наделили тебя даром сладкозвучной лиры, но и открыли тайное. Да и родом ты не уступаешь мне! Так что я не только охотно приветствую тебя первым, но и доставлю в Чаор-на-Ри на своей спине! Мои бабушка и отец всю жизнь чтили тебя; позволь и мне последовать их примеру!
Виомарк, приблизившись вслед за другом, приветствовал Гвиона со всем почтением, но счел необходимым поторопить:
- И я тоже рад видеть тебя, почтенный Гвион! Однако нам следует поспешить, чтобы успеть прибыть в Чаор-на-Ри вовремя.
Гвион кивнул, соглашаясь.
- Ты прав, Виомарк, сын Вароха, верный друг! Я готов ехать с вами, только прошу вас взять с собой этого мальчика. Он - сирота, у него никого нет, кроме меня.
Виомарк взглянул на мальчика, что держал лиру филида и небольшой узелок с вещами.
- Кто же возражает? Я со всей охотой подвезу его, а ты, почтенный Гвион, поедешь на Дунстане.
Оба юноши-бисклавре, их седовласый спутник и мальчик-слуга, несущий за ним лиру, отошли за скалы, откуда их уже не видно было с берега. Местные жители, у которых еще звучала в ушах сладкозвучная песня величественного старца, провожали его взорами, жалея, что он уходит так быстро, не сказав им больше ничего в утешение. Но и того, что он обещал в своей песне, было достаточно, чтобы семьи местных рыбаков поверили, что в Арморике сохранится мир. И они расходились по домам, обсуждая сладкозвучную весть. Кроме тех, что задержались в гавани, куда как раз входил белый корабль, озаренный лучами утреннего солнца.
А Дунстан с Виомарком, убедившись, что их не увидит никто посторонний, перекувыркнулись через голову и мягко приземлились на лапы в обличье огромных волков, один - черного как уголь, другой - серебристо-серого. Лишь глаза у обоих остались прежние, человеческие, с круглыми зрачками, светящиеся умом и веселым лукавством. У Дунстана глаза были зеленые, как молодая листва, а у Виомарка - синие, как просвет в небе среди туч. Такие же глаза, как у их отцов.
Мальчик, сопровождавший Гвиона, изумленно попятился, округляя глаза при виде оборотней. Но далеко не отходил, да и уверенность его господина придала спокойствия мальчику. Гвион же, почтительно кивнув, сел на спину огромному черному волку, с ловкостью, удивительной для седобородого старца. Видно было, что в своей беспокойной жизни знаменитому филиду доводилось и на оборотнях поездить. Тогда, осмелев, мальчик забрался на спину Виомарку. Это было совсем не похоже на верховую езду: на волке не могло быть ни седла, ни уздечки, ни поводьев, и он сам выбирал путь. Но, тем не менее, у мальчика, сжавшего обутыми в сандалии ногами волчьи бока, покрытые жесткой шерстью, немного отлегло от сердца, когда он увидел, что его господин ни о чем не тревожится.
Виомарк обернул к юному наезднику зубастую морду.
- Крепче держи врученную тебе лиру, а за меня руками не хватайся, не выдирай мне шерсть! Держись ногами, но не колоти. Просто доверься и помни: я не сброшу тебя!
Мальчик притих. А в следующий миг у него просто захватило дух, потому что оборотни пустились бежать.
Ни одно земное существо не в состоянии мчаться так, как оборотни, потомки Кернунаса, ибо в них живет двойной запас сил - человека и волка. Они мчались, едва касаясь лапами земли, почти бесшумно, совсем не похоже на топот скачущей лошади.
Далеко позади остался белый корабль и морской берег. Биславре мчались вперед. Они спешили, потому что время было дорого. Сегодня им необходимо было приложить все свои силы, чтобы вовремя доставить Гвиона Рифмоплета на Совет Кланов. Их сильные мышцы ходили ходуном под мохнатой шкурой, а неутомимые лапы легко преодолевали начало обратного пути.
Минуя рыбацкие деревушки, оборотни помчались напрямик через поля, поросшие розовыми и белыми соцветиями клевера. Клевер-трилистник - священное растение у "детей богини Дану", символ их земли. Над клеверными лугами кружили пчелы. Медвяный запах цветущих лугов разносился повсюду. Это был запах самой Жизни во всей ее радостной полноте.
Двое Хранителей и филид, обладавший сильным зовом крови, слышали разлитую во всем жизненную силу и ощущали ее. Все живое вокруг участвовало в великом танце силы, и казалось необычайно оживленным, даже каким-то взволнованным. Словно события в Арморике, важные, казалось бы, лишь для живущих там людей и ши, захватили нынче все, что было на свете живого.
Пробежав через широкое медоносное поле, бисклавре обогнули излучину Леджии, которая широко разливалась в устье своем, готовясь влиться в шумные волны Моря Туманов. Но в этот солнечный день и великая река Арморики была не такой, как обычно. Течение в ней стало быстрее обычного, вода мчалась вперед, сверкая на солнце, так что больно было смотреть на блики, пляшущие по волнам. У берега вода закручивалась водоворотами, кипела белой пеной, словно волны ее пытались перегнать друг друга.
Гвион Рифмоплет, чуткостью не уступающий Хранителям, кивнул, когда Дунстан нес его вдоль реки:
- Богиня реки тревожится за будущее Арморики! Она послала свою дочь, Алау - Водяную Лилию, на Совет Кланов, чтобы напомнить людям, какой силой обладают ши, и что эта сила лишь до тех пор пребудет с "детьми богини Дану", пока они остаются достойны!
Взбегая на пологий холм над рекой, Дунстан кивнул головой, показывая на дубовую рощу, что темнела поодаль. Могучие деревья грозно вздымались к небу, словно войско великанов, застывшее в строю. Именно сейчас Дунстану пришло в голову это сравнение, когда он понял, что и лес оживился сегодня сильнее обычного. Ветер был не так уж силен, но деревья раскачивали ветвями, словно разминались после долгих лет вынужденного бездействия. И шум их раскидистых крон на ветру был сильнее обычного, звучал пока еще не угрожающе, но горячо и беспокойно. Глядя, как раскачиваются деревья, склоняясь друг к другу, легко, наверное, было представить, как они переговариваются, держа свой собственный совет. От них, как и от реки, исходила огромная сила, стремление, готовность действовать. Казалось, что они вот-вот двинутся вброд сквозь лесную почву, могучие, неудержимые.
Беспокойство передалось и обитателям леса. Вдоль опушки, мелькая среди деревьев, промчались с дробным топотом, олени. Из лесу вышел медведь, недовольно ворча, угрожающе покачал головой, завидев путников. Но тут же наперерез косолапому вышла стая местных волков. Они заступили дорогу, и долго потом провожали в пути своих старших собратьев - бисклавре.
- Лес тоже взволнован, - почему-то Дунстан понизил голос. - Келин, Пастырь Деревьев, выскажет на Совете свое слово - слово Хранителя.
- Огромная сила живет во всем сущем на земле, - почтительно проговорил Гвион, проезжая на оборотне вдоль леса. - Счастье людей, что эта сила приняла нас и позволяет пользоваться благами земными! Но берегись, человек, однажды обратить ее против себя: она сметет тебя, как муху!
- Будем надеяться, что этого не произойдет! - воскликнул Виомарк, поравнявшись с другом. - Ради этого мы и должны прибыть вовремя!
И два оборотня помчались еще быстрее, напрямик, через поля и перелески, мимо дубовой рощи, что многозначительно шумела им вслед. Они перепрыгивали через неширокие ручьи, одолевали холмы, и снова мчались через поля, с такой быстротой, что ветер свистел в ушах у обоих седоков - старца и мальчика.
Наперегонки с жаворонками, поющими над полями, и преследующими их соколами, мчались молодые оборотни назад, как пришли сюда. Уже далеко позади остался морской берег, и поля, и холмы. Они обогнули шумящий лес и бурлящую реку, и на пути их встала новая холмистая гряда, гораздо выше предыдущей. Местами она совсем не имела плодородной почвы и вздымалась скалистыми меловыми выступами. А за ней темнел другой лес, могучий и древний сосновый бор.
Стремительно взбежав на вершину меловой гряды, оборотни со своими всадниками на мгновение остановились, чтобы оглянуться назад. Солнце уже поднялось высоко, однако было еще утро.
Позади, настолько далеко, что казалось маленьким, как лесное озерко, синело и искрилось в лучах утреннего солнца море. И у берега стоял белый корабль, что привез Гвиона в Арморику. Озаренный солнцем, он сверкал, словно сделан был из чистого серебра, как настоящий волшебный корабль из песни.
-
Глава 13. Гостеприимство волков (начало)
Бисклавре со своими всадниками спустились по меловой гряде и направились дальше, через сосновый бор. За ними следовали местные волки. Они бежали позади и немного сбоку от Дунстана с Виомарком, не в силах держаться наравне со старшими сородичами, но и не отставали от них надолго.
Мальчик, слуга Гвиона Рифмоплета, с тревогой оглядывался на серых хищников, преследующих его, как оленя.
- А что им нужно? - шепотом спросил он.
Гвион услышал опасение в голосе своего юного спутника и улыбнулся, поддерживая его:
- Волки сопровождают бисклавре, которых высоко чтут. Они охраняют нас, если вдруг кто-то осмелится преградить нам путь.
- Угу... - протянул мальчик. Про себя он подумал, что ему было бы очень страшно столкнуться со стаей волков в лесу, если бы вместе с ним и его господином не было бисклавре.
А лес, между тем, все сгущался. Высокие медноствольные сосны вонзались в небо. Их колючие жесткие ветви раскачивались. В бору пахло хвоей и смолой. По дороге то и дело попадались обломанные ветки, облетевшие с деревьев куски старой коры и прочий лесной мусор.
Местные волки, взвыв, забежали вперед и повели гостей по своим лесным тропам, на которых только зверь и мог бы находить направление, не заблудившись. Порой они проходили по совсем уж дремучим лесным зарослям, где всадникам бисклавре приходилось пригибаться, чтобы не получить в грудь колючей веткой. Но Дунстан с Виомарком знали, что даже такой неудобный путь остается кратчайшим, и спешили со всех лап.
И они то перепрыгивали через ручьи и глубокие овраги, так что у Гвиона и его мальчика захватывало дух, то почти проползали под колючими низко опущенными ветвями сосен. При этом всадники вновь пригибались к самой шее бисклавре. Но там, где это было возможно, Дунстан с Виомарком пускались во всю прыть. Они знали, что этот старый сосновый бор - самый трудный участок пути даже для бисклавре. Как только пройдут его, дорога станет легче.
Лес был довольно светлый: сосновые ветви, хоть и густые, не могли смыкаться сплошным куполом, как лиственные, не поглощали солнечный свет целиком. Там, где между широкими стволами оставалось свободное место, лучи солнца падали вниз, подобно столбам из чистого света. Под жарким летним солнцем смола в деревьях нагревалась, и ее запах пропитал весь лес. Смола выступала на коре сосен, словно деревья потели ею.
Кругом был запах смолы и пыль, сыпавшаяся со старой, отмершей коры могучих сосен. Этой пылью, как мукой, здесь было запорошено все: деревья и кусты, трава у подножья сосен. Даже в воздухе кружилась мелкая белая пыль, оседая на землю.
Присутствие волчьей стаи заставляло обитателей бора держаться подальше от тропы бисклавре. Только раз с дерева сорвался, гремя крыльями, огромный черный глухарь, да по веткам скакали рыжие белки. Провожая путников глазами, они порой усаживались столбиком, выгибали за спиной свой пушистый хвост, цокали и стрекотали, словно бранились. Да еще раз перед самым носом проскочила через тропинку юркая, как змея, куница, вся гладкая и блестящая в своей красно-бурой шубке. Один из лесных волков, переярок, родившийся в прошлом году, прыгнул было, попытался ее поймать, но шустрая куница ускользнула и стремительно забралась на дерево. Большой волк, вожак стаи, рявкнул на подростка, требуя не отвлекаться.
Все давльше и дальше бежали через лес оборотни и простые волки. Наконец, в самой чаще, где росли вовсе древние сосны-исполины, дорогу преградил завал. Одной из огромных сосен, с грубой морщинистой корой, простоявшей, должно быть, не меньше трехсот лет, пришло время упасть от старости. И теперь необъятный ствол дерева, широкий, как обеденный стол, преградил тропу.
Будь он один, бисклавре еще могли бы перескочить его, даже со всадниками на спине. Но рушащаяся сосна-великан увлекла в своем падении растущие вокруг деревья поменьше, и теперь они все, переломанные, с вывернутыми корнями и держащимися на них глыбами земли, преграждали тропу, как настоящая крепость. Ни обойти ее, ни перескочить не представлялось возможным, а, чтобы разобрать, потребовался бы целый день, не меньше. Но как раз времени у бисклавре и их спутников было слишком мало!
Вожак волчьей стаи печально взвыл, пытаясь перепрыгнуть завал, затем убедился, что взобраться по груде бревен, которые раздвигались под его лапами и грозили придавить, не получится. С виноватым видом, поджав хвост, он обратился, конечно, по-волчьи, к бисклавре, которых обычные волки чтили, как богов:
- О, сородичи наши, Великие Волки! Клянусь вам, что никто из нас ничего не знал об этой преграде! Еще вчера ее не было, и тропа была свободна! - волк упал к их лапам и вытянулся на земле, всем видом выражая покорность.
- Да прекрати же ползать, Отец Волков! - зарычал Дунстан, обращаясь к вожаку стаи, следом за которым распластались на земли и другие серые сородичи. - Лучше укажи нам другую кратчайшую дорогу через ваш лес!
Про себя сын Карломана подумал, что волчьи церемонии повиновения весьма напоминают обычаи при арвернском дворе. Наверное, зверям такие повадки были нужны, чтобы не доводить любую распрю до драки, что при смертоносных волчьих зубах грозило гибелью. Но Дунстан радовался, что бисклавре обходятся без лишних ползаний и расшаркиваний.
Поднявшись на лапы, вожак стаи повернул морду в другую сторону, будто нюхая ветер.
- Ближайшая тропа, что ведет к городу людей, проходит западнее. Другие тропы ведут в обход леса, путь долог даже для Великих Волков!
- Они нам не подходят, веди западной тропой, - приказал Дунстан.
На его покрытом черной шерстью лбу появились складки, будто он нахмурился, если можно так сказать о волке. И он проговорил уже по-человечески, обращаясь к Виомарку и к своим спутникам-людям:
- Делать нечего, придется идти западной тропой! Но она проходит по границе владений Ридведа, брата моего прадеда. А мне бы очень не хотелось сталкиваться с ним именно сейчас, когда на носу Совет Кланов! Ибо Ридвед страшно изменился после того, как его внук, Керетик Охотник, был убит и изуродован Ужасом Кемперра этой весной!
Виомарк, посвященный во все события, склонил голову.
- Постараемся проскочить через владения Ридведа незаметно! Иначе мы точно опоздаем.
Гвион Рифмоплет, все время безмолвно сидевший на спине Дунстана, позволил себе вмешаться:
- Я знал почтенного Ридведа в молодые годы, хотя он всегда предпочитал свои лесные угодья, а я порядочно побродил по свету! Но, когда мне доводилось бывать в его владениях, то он принимал меня со всем гостеприимством... И мне трудно представить, что даже гибель его потомка заставила Ридведа перемениться до неузнаваемости. Ведь его внука убил оборотень-выродок, отщепенец, чужой для всех, людей и бисклавре. Чем же в этом виноваты другие, и даже его родичи?
Дунстан глубоко вздохнул. Не хотелось ему говорить плохо о родственнике, тем более - об одном из старших, которого приучен был почитать всю жизнь. Но и оставить справедливый вопрос без ответа он не мог.
- У бисклавре бывают свои предрассудки, как и у людей... А гибель Керетика действительно стала страшным ударом для его деда! Ведь Ужас Кемперра не только убил его, но еще и отгрыз голову и повесил ее на сосну!.. И Ридвед решил, что люди виновны в том, что воспитанный ими оборотень вырос злодеем. Они не могли обучить его правильно, как подобает бисклавре. Следовательно, по мысли Ридведа, люди должны нести ответственность за все.
Обернув голову к Гвиону, Дунстан увидел невыразимое изумление на лице старого филида.
- Но мстить людям не только жестоко и нелепо, но еще и совершенно бессмысленно! Их гораздо больше, чем всех ши, вместе взятых! Как он собирается бороться с ними?
- Он и не собирается - по крайней мере, не сейчас и не своими руками, - угрюмо промолвил Дунстан. - Но зато Ридвед очень желает, чтобы люди уничтожали друг друга как можно больше! Вот почему ему было бы кстати, чтобы мы не попали на Совет Кланов, и "дети богини Дану" восстали бы против арвернов, чтобы истреблять друг друга. По мысли Ридведа, люди заслуживают лишь такой судьбы.
- Ни Риваллон, ни Ангарад не могли образумить своего младшего брата с тех пор, как в его душу вселились злые духи, - печально и мрачно добавил Виомарк.
- Но другого пути у нас нет, - заметил Дунстан. - Надеюсь, что серые братья укажут нам самые незаметные тропы! И мы постараемся как можно скорее миновать владения Ридведа.
И они вновь пустились в путь. Серыми тенями замелькали впереди лесные волки. А за ними, то бегом во всю прыть, то пригибаясь к земле, почти ползком, чтобы их не заметили, спешили бисклавре, неся на себе знаменитого филида и сопровождавшего его мальчика-слугу.
Во владениях Ридведа тропа была чиста, и двигаться оказалось легче. Им не встречалось ни поваленных стволов, ни груд валежника; видимо, все это своевременно убирали и тропы, хотя здесь была всего лишь окраина. Но как раз в этой легкости передвижения Дунстан с Виомарком видели угрозу. И они с помощью магии путали следы, стирали их отпечатки и наводили их в стороне от своей тропы, чтобы запутать возможную погоню. Трава расправлялась под их лапами и приминалась поодаль отсюда, то тут, то там сами собой ломались ветки на кустах, указывая ложный след.
По знаку вожака волков, его стая рассыпалась цепочкой, время от времени перекликаясь на неслышных человеку нотах. Бисклавре понимали их. Покуда все было спокойно. Однако Дунстан с Виомарком не расслаблялись. Волки могли их предупредить лишь о привычных земных опасностях. Распознать возможные козни оборотня сочетающего звериное чутье с человеческим разумом и магическим искусством ши, им было трудно. И оба молодых бисклавре двигались вперед, не теряя бдительности. Они не только чутко приглядывались, прислушивались и принюхивались, но и держались настороже в ином, не столь очевидном смысле. Ибо понимали, что смогут успокоиться, только когда минуют владения Ридведа Лесного.
Но, несмотря на все меры предосторожности, бисклавре чувствовали, что они со своими всадниками и волчьей свитой не одни в лесу. Они ощущали на себе чьи-то пристальные взоры, но, когда оглядывались, никого уже не было. И все-таки наблюдатели таились повсюду: выглядывали из дупла, свешивались с колючих сосновых ветвей, бесшумно проносились в тени деревьев над головами. Но кто это был? Совы? Летучие мыши? Или вовсе неведомые существа, поставленные Ридведом на службу? Даже бисклавре не могли обнаружить никого из таинственных шпионов. Но они вскоре уже не сомневались, что за ними следят. И припустили быстрее, спеша покинуть владения своего родича.
На то у них были веские причины. Они знали, что оборотень, особенно такой старый и знающий, как Ридвед, почти всемогущ в своих владениях, которые давно изучил вдоль и поперек, знает не только свои земли, но и все места силы, и многократно усиливает собственные возможности. Он здесь, как паук в середине своей паутины, - хоть и неприятное сравнение, но оно было здесь наиболее подходящим. Теперь уже бисклавре подозревали, что завал на лесной тропе устроили нарочно, чтобы заманить их сюда, во владения Ридведа.
И они спешили, надеясь миновать их, прежде чем сам хозяин узнает, что они тут. Ведь они зашли на самый край владений, и надеялись успеть проскочить прежде, чем старый оборотень попытается их задержать. Но, несмотря на все прилагаемые усилия, и Дунстан, и Виомарк, чувствовали, что им не уйти так просто от границ земель их родича. Оборотни не сомневались, что незримые, но осязаемые стражи сообщили о них при первых же шагах, и Ридвед знает, что они здесь. Печально было опасаться кровного родственника, да еще в такое время, когда и людей, и ши могла спасти только взаимовыручка! Но приходилось принимать обстоятельства такими, как есть, и пытаться выкрутиться.
Быстрее летящей стрелы мчались бисклавре по залитой солнцем тропе через сосновый бор, бережно неся своих всадников - знаменитого филида Гвиона Рифмоплета и сопровождавшего его мальчика.
-
А я, как раз, думала, что же может противопоставить партия меча, если за партию мира такую делегацию направили? Гвион Рифмоплёт, Алау (это имя ведь не склоняется? или склоняется, и правильно - Алаа?) Водяная Лилия, Келин Пастырь Деревьев, оживший дуб, да плюс ещё скандал с чёрной магией. Есть ли у партии меча хоть какие-то шансы? А что кто-то может и не успеть, в голову не пришло. Впрочем, оживший дуб не успеть не может 8), а это самый сильный аргумент за мир.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
А я, как раз, думала, что же может противопоставить партия меча, если за партию мира такую делегацию направили? Гвион Рифмоплёт, Алау (это имя ведь не склоняется? или склоняется, и правильно - Алаа?) Водяная Лилия, Келин Пастырь Деревьев, оживший дуб, да плюс ещё скандал с чёрной магией. Есть ли у партии меча хоть какие-то шансы? А что кто-то может и не успеть, в голову не пришло. Впрочем, оживший дуб не успеть не может 8), а это самый сильный аргумент за мир.
Имя Алау не склоняется. Всегда произносится так.
Да, партия меча, конечно, сильно повредила себе поспешными эскападами, но вряд ли стоит недооценивать их. Надеюсь, узнаем, как пройдет Совет!
А пока самое главное, чтобы все смогли туда прибыть вовремя. Пока даже не поручусь, что оборотням и Гвиону это удастся.
Дуб, конечно, поможет, и кого-то его демонстрация убедит. Но он, к сожалению, не умеет говорить, чтобы убедить большинство.
Глава 13. Гостеприимство волков (продолжение)
Как ни спешили бисклавре покинуть владения Ридведа, все же им не удалось избежать нежелательной встречи. У кривой сосны, чья колючая верхушка изгибалась далеко в сторону от ствола, они столкнулись с местными обитателями, что было им сейчас совсем некстати.
Лесная поросль раздвинулась, словно бы сама собой, и оттуда вышли несколько бисклавре. Но к путникам приблизился лишь один из них, смело и гордо взглянув в глаза Дунстану и Виомарку. Это был рослый, крепкий оборотень, в своем волчьем обличье темно-серый, почти черный, с сединой на голове, с яркими стальными глазами. Кринан, старший сын Ридведа Лесного и отец погибшего Керетика. За его спиной стояли еще трое оборотней помоложе, не приближаясь к незваным гостям. Но те не сомневались, что, если потребуется, они тоже вмешаются.
Однако покуда Дунстан с Виомарком встретились глазами со своим родичем, вежливо склонили головы.
- Доброго дня тебе, благородный Кринан! - проговорил Дунстан. - Все ли благополучно в вашем доме? Здоров ли твой батюшка, почтенный Ридвед? Благополучна ли ваша стая?
Кринан был суров. Он не улыбнулся, встретив своих молодых родичей.
- Благодарю за приветствие, благородный Дунстан! Я рад, что ты спрашиваешь о нас, но счастье покинуло наш дом. С тех пор, как мой сын растерзан проклятым выродком, во владениях Ридведа Лесного поселилась печаль, - голос Кринана был исполнен скорби. - Мой Керетик пал в цвете лет, и наш дом пошатнулся, лишившись главной опоры...
Дунстан склонил голову, глубоко соболезнуя. Здесь бессмысленны были утешения, да Кринан и не искал их. Он смирился с гибелью сына, и самую скорбь свою сделал источником гордости, и словно бы утешался, что может сожалеть о несчастном Керетике. Конечно же, Дунстан сравнивал его, двоюродного брата королевы Гвиневеры, с нею самой в последние дни. Правда, у бабушки была надежда, которая теперь оправдалась. Но одно молодой оборотень чувствовал ясно: даже доведись ей пережить обоих сыновей, королева Гвиневера не ожесточилась бы, как ее кузен Кринан. Его яростный взгляд говорил сам за себя. Мысленно Дунстан облачал Кринана в железные латы, скрывавшие его с головой, спрятав все живое, мягкое и уязвимое.
Сын Карломана тихо вздохнул. По крайней мере, лучше иметь дело с Кринаном, чем с самим Ридведом. Его еще возможно было попытаться убедить. Хотя путники и не знали, разделял ли Кринан замыслы своего отца.
- Не только дом Ридведа, но и все бисклавре и "дети богини Дану" скорбят о гибели Керетика Охотника! - проникновенно произнес Дунстан. - Однако мы и наши гости нынче спешим на Совет Кланов, Кринан, родич наш! Моя царственная бабушка, королева Гвиневера, приказала нам как можно скорее доставить в Чаор-на-Ри Гвиона Рифмоплета.
Застывшие глаза оборотня скользнули по знаменитому филиду, которого он знал и раньше. Старец почтительно, но не раболепно склонил перед ним голову.
- Приветствую тебя и твоих родных, благородный Кринан, сын Ридведа! Прошу тебя, ради королевы Гвиневеры и таниста Карломана, пропусти нас через ваши владения!
- Карломан умирал, но теперь оживает, - голосом, похожим на лязг железа, застывшего на морозе, произнес Кринан. - А вот моему сыну проклятый Ужас Кемперра не оставил никакой надежды! Даже вода вейл не смогла бы прирастить к телу откушенную голову, не срастила бы растерзанное тело.
- Мы скорбим о доблестном Керетике вместе с тобой! - учтиво заверил Дунстан. - Но прошу тебя: пропусти нас, позволь выполнить волю королевы!
Он не стал говорить о необходимости остановить войну, о жизнях других людей и ши, которых тоже любили их родные. Кто знает, чего ждать от нынешнего Кринана, с его застывшими железными глазами, - быть может, своя боль истребила в нем всякое милосердие к другим? Но приказ королевы пока еще имел значение для всех ее подданных. По крайней мере, Дунстан на это надеялся.
Кринан нагнул широколобую голову, сосредоточенно размышляя. Позади него стояли местные бисклавре, ожидая приказа. Застыли на месте Дунстан с Виомарком, не испытывая терпения хозяев. Тихо сидели на спинах оборотней Гвион и его мальчик, чтобы ненароком не испортить все неосторожным словом. Волки за спиной бисклавре-гостей уселись на землю и дышали открытой пастью, свесив язык, как обычные псы. Сцена казалась мирной, а между тем, все действующие лица, при видимом спокойствии, были исполнены напряжения.
Наконец, Кринан шаркнул волчьей лапой, взметая лесной перегной, в знак согласия.
- Так и быть: я провожу вас кратчайшей тропой через наш лес, а дальше дорога до Чаор-на-Ри будет свободна! Следуйте за нами. Бисклавре обязаны оказывать гостеприимство своим родичам!
Дунстан вздохнул с облегчением.
- Да благословит Кернунас ваш дом! - с чувством произнес он, и последовал за Кринаном, неся на своей спине старого филида. За ним следовал Виомарк с мальчиком и местные оборотни. Шествие замыкала стая настоящих волков.
Бисклавре не привыкли ждать коварства друг от друга, поэтому Дунстан расслабился, следуя за Кринаном по замысловатым поворотам лесной тропы. Он верил, что сын Ридведа вправду возьмет их под защиту и укажет кратчайший путь до Чаор-на-Ри.
Однако у Кринана были свои замыслы, и он решил обмануть гостей. Горе от гибели сына помрачило и его душу, и он хотел, чтобы Совет Кланов прошел без участия Дунстана с Виомарком и Гвиона Рифмоплета. Впрочем, он не предполагал угрожать родичам и их спутникам. Их ожидало гостеприимство местных бисклавре, вот и все.
И так, Кринан вел гостей через сосновый бор, пока, наконец, впереди не показалась обширная вырубка, застроенная деревянными зданиями, так что получился настоящий поселок. Его окружал высокий частокол.
Первым, что видел взор пришедшего гостя, был резной дубовый столб, украшенный рунами и знаками рода. Его венчала, тоже вырезанная из дерева с замечательным искусством, волчья голова, в глазницы которой были вставлены кусочки янтаря, а зубы сделаны были из бивня зверя Ифы.
Здесь Кринан склонил голову перед родовым столбом, и принял человеческий облик, становясь мужчиной лет шестидесяти пяти, широкоплечим и мускулистым, черноволосым с проседью. И только взгляд у него остался прежним: холодным, суровым, однако таящим, как под панцирем, скрытую боль.
- Должно пожаловать во владения Ридведа Лесного! - проговорил он.
Спутники и близкие родичи Кринана тоже обратились людьми и выстроились, приглашая гостей пройти в ворота. Дунстану с Виомарком ничего не оставалось, как превратиться тоже, ссадив наземь своих всадников.
- Для меня большая честь - вновь оказаться в логове Ридведа Лесного! - произнес Гвион. Однако тут же покачал головой: ведь время сейчас было дороже золота и серебра! А мальчик на всякий случай прижался к нему, оглядываясь по сторонам с опасением и в то же время с любопытством. Он надеялся, что и здесь его господина чтут достаточно, чтобы можно было счастливо выкрутиться.
Дунстан, оглядев поселок Ридведа, сдержанно проговорил:
- И как это мы оказались в вашем доме, вместо того, чтобы выйти на дорогу в Чаор-на-Ри? Кринан, пойми: мы очень спешим!
- Не настолько, я надеюсь, чтобы пренебречь гостеприимством своих родичей! - в голосе Кринана лязгнули металлические нотки. - Входите вместе со своими спутниками-людьми! А волки пока побегают по лесу вместе со здешней стаей!
С опушки леса, начинавшейся за частоколом, и впрямь высовывались серые остроухие головы прирученных волков, почуявших новых сородичей.
Тяжело вздохнув, Дунстан шагнул за частокол. Хоть он и не знал еще точно, с какой целью Кринан завел их к себе домой, но догадывался, что вряд ли им позволят уйти просто так. Что ж, оставалось лишь принять здешние правила игры.
Его спутники следовали за сыном Карломана, не менее встревоженные, чем он. Впрочем, они с большим интересом оглядывались по сторонам, проходя через поселок оборотней. Да и было на что поглядеть!
Единственным строительным материалом для хозяев леса было дерево. Но им они, очевидно, умели владеть превосходно. Доказательством тому был резной двухэтажный терем, к которому вела аллея из лип, дубов, каштанов. Величественное, роскошное здание в то же время выглядело так естественно, словно сама земля вырастила его из особого семечка.
Под стать ему смотрелись и дома, где жили молодые семьи: все они были не только добротно построены, держась на тяжелых дубовых венцах, но и непременно украшены настоящим деревянным кружевом, резьбой и оберегами. Главным знаком для местных жителей был, конечно, волк; эта эмблема повторялась и в деревянной резьбе, и на изделиях местных мастеров, и на одежде и оберегах здешних жителей.
Излишне говорить, что такие богатые и тщательно устроенные угодья не пустовали. Во владениях Ридведа обитали несколько десятков бисклавре и людей, по большей части потомки главы рода и их семьи. И они обеспечивали себя всем необходимым, выращивая, добывая и производя все, что могло потребоваться стае. Сейчас большинство из них занимались повседневными работами в мастерских, в саду, в огороде. Но, увидев, что Кринан привел гостей, они приближались, с любопытством разглядывали пришедших, приветствовали их.
Потомки Ридведа были рослым и крепким племенем, несколько смуглее кожей, чем большинство сородичей, с глазами, по большей части, серыми, как сталь, или всех оттенков золотистого и карего, как янтарь. Носили они домотканые льняные одежды, окрашенные разными растительными красками. Но при этом видно было, что они любили принарядиться. Даже в повседневном быту они носили одежды, вышитые цветными нитками и бусами. Орнаменты на них были большей частью лесные: повторяющиеся цепочкой листья деревьев, летящие птицы, оленьи рога, головы волков и других животных. Каждый рисунок казался прост в отдельности, но все вместе они очаровывали - глаз не оторвать! Мужчины, кроме того, носили еще и обереги из дерева, кости, камней и морских раковин, а женщины в длинных цветных платьях - еще и бусы, браслеты, головные повязки.
Да, поглядеть здесь было на что! Местные жители, приветствуя гостей, приглашали их погостить. В Дунстане тут же узнали внука королевы, и приветствовали его, как подобает.
- Пусть боги хранят тебя, Дунстан, сын Карломана! Для нас большая честь видеть тебя в нашем логове!
- Пусть ваш след всегда будет ясен! - отвечал он, как принято было у бисклавре. Но мысленно он корил себя, что последовал за Кринаном, ибо теперь не избежать ненужной задержки.
Виомарк, как обычно следовал за Дунстаном, жестами и словами тоже приветствуя местных обитателей. Но внутренне он был напряжен и пытался придумать что-нибудь, лишь бы выкрутиться. Он понимал, что они не вправе оскорбить родичей, отказавшись от гостеприимства. Но ведь сейчас была дорога каждая минута!
Гвион, положив руку на плечо мальчику, следовал за оборотнями.
Таким образом, Кринан привел своих гостей или пленников - трудно было сказать, кем считать их, - к самому терему, по аллее, ведущей к парадному крыльцу главной усадьбы. Дверь тоже была резная, имевшая на себе великолепное изображение волчьей головы в окружении семи звезд. Такой же рисунок украшал и оконные ставни.
- Прошу вас входить, дорогие гости, - проговорил Кринан, настежь распахивая перед ними двери. - Мой отец желает повидаться с вами, милые наши родичи, а также и с тобой, великий филид! Входите же и насладитесь гостеприимством бисклавре.
Дунстан переступил порог, так как ничего другого не оставалось. Виомарк хотел, казалось, напомнить хозяевам дома, что им необходимо спешить, но сдержался и последовал за другом, как всегда. Любые возражения сейчас могли бы только окончательно испортить отношения гостей с хозяевами и помешать им покинуть владения Ридведа. И они предпочли смириться, надеясь все же переубедить хозяина этого весьма благоустроенного логова. Хотя то, что знали Дунстан и Виомарк о последних настроениях Ридведа, и в чем сами убедились в разговоре с Кринаном, указывало, что гостеприимство здешних хозяев может стать излишне настойчивым. Но ведь они осознавали всей душой, насколько необходимо им вместе с Гвионом прибыть на Совет Кланов вовремя. И потому готовились действовать уговорами, хитростью или силой, лишь бы как можно скорее покинуть владения Ридведа.
Прежде всего, они внимательно запоминали все двери и повороты, следуя за Кринаном по коридорам деревянного дворца, на случай, если придется убегать.
-
М-да... Силой тут не поможешь. Может, конечно, и можно вырваться, но драться с родичами точно ни к чему хорошему не приведёт. С другой стороны, опоздать, возможно, ещё дороже обойдётся.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
М-да... Силой тут не поможешь. Может, конечно, и можно вырваться, но драться с родичами точно ни к чему хорошему не приведёт. С другой стороны, опоздать, возможно, ещё дороже обойдётся.
Поглядим, что будет! И с кем они встретятся в логове Ридведа.
Глава 13. Гостеприимство волков (окончание)
Идя за наследником лесного царства, посланцы королевы Гвиневеры вошли в просторный деревянный чертог. Они ожидали тотчас предстать перед Ридведом, однако его не оказалось там. Вошедших встретили только люди в скромной одежде, очевидно, слуги. Кринан обратился к ним, меж тем как гости могли оглядеться, куда их привели.
Зал в самом деле был велик. Два больших окна пропускали внутрь обильный солнечный свет. Он лился сквозь почти прозрачные, чуть зеленоватые пластины слюды. Стены украшали целые резные картины, настоящие панно, изображавшие бисклавре и их жизнь, лес с его обитателями, сюжеты древних легенд. Над ними наверняка работали не один год руки здешних обитателей. Если бы гости пришли сюда при иных обстоятельствах, они бы охотно полюбовались искусством потомков Ридведа. Но сейчас им было несколько не до того. Хотя они ради вежливости поглядели резные картины, что были для большей выразительности подведены черной и золотой краской.
Из зала вели несколько дверей, закрытые зелеными завесами, сшитыми в виде густого лиственного покрова. Издалека можно было решить, что в дверях растут настоящие деревья. Что и говорить, у здешних обитателей был хороший вкус, хоть они и ценили только то, что близко живой природе!
Дунстан с Виомарком, пользуясь тем, что Кринан отвлекся, давая указания слугам, переглянулись, ведя мысленную беседу. Не зря они, как и их отцы, понимали друг друга всю жизнь даже не с полуслова - с полувзгляда.
"Нашу судьбу решит встреча с Ридведом. Дождемся и поговорим с ним, а уж там видно будет, что делать", - сказал сын Карломана мысленно.
"Нас обоих учили терпеливо ждать, как подобает бисклавре, - ответил Виомарк одним взором. - Но именно теперь важнее всего время! Кроме того, мы отвечаем не только за себя, но и за людей, доверившихся нам."
"Ты прав, - вздохнул Дунстан, оглянувшись на стоявших позади с напряженным видом старца и мальчика. - Я обещаю, мы что-нибудь придумаем!"
Гвион Рифмоплет и мальчик-слуга стояли молча, ожидая, что будет дальше. Старец приобнял мальчика за плечо, успокаивая его. Сам он чувствовал, что что-то пошло не так, но сохранял спокойствие. В течение своей долгой жизни, много путешествуя, он не раз переживал опасности, когда даже дар сладкозвучной песни не мог выручить его, и тогда непобедимым оружием оказывались спокойствие и находчивость. Филид надеялся благополучно найти выход и на сей раз. Не зря же его пригласили сюда!
Кринан же закончил отдавать распоряжения слугам, приказав:
- Проводите этого почтенного старца и его слугу в трапезную, угостите, как подобает! Помните: никто из наших гостей не должен жаловаться на недостаток нашего гостеприимства!
Слуги приоткрыли один из лиственных занавесов, приглашая гостей следовать за ними. А Кринан обернулся к Гвиону Рифмоплету:
- Прошу тебя, почтенный старец: отведай нашего угощения, подкрепи свои силы, как и твой мальчик! А вас, дорогие наши родичи, я приглашаю следовать за мной дальше! - последние слова были адресованы уже Дунстану и Виомарку.
Так гостей лесного замка разделили. Гвиону Рифмоплету ничего не оставалось, как последовать за слугами в трапезную. Хотя ему совсем не хотелось покидать бисклавре, и это показалось филиду тревожным признаком.
А молодые оборотни вновь последовали за Кринаном дальше, вглубь деревянного терема. Они надеялись на встречу с Ридведом, и мысленно продумывали, что скажут ему.
Но прежде их ожидала другая встреча. Проходя через галерею, освещенную стоявшими на железных стойках свечами, юноши-оборотни заметили сидевшую в кресле женщину. Она была одета в траурное платье без украшений. Лицо женщины, еще не старое, выглядело строгим и отрешенным.
На скамейке у ее ног сидели двое юношей, держа ее за руки. Это были ее сыновья.
Проходя мимо, Кринан кивнул, указывая на них.
- Вот моя сноха, вдова Керетика! А эти мальчики, моложе вас годами - его сыновья... Скажите, разве заслужили они так рано лишиться мужа и отца?
- Смерть, да еще такая жестокая, как у Керетика - всегда несправедливость, - сочувственно произнес Дунстан, думая при виде женщины о своей матери, что сейчас, должно быть, так же сидела вместе со своими сыновьями, моля богов о своем супруге, лежащем без чувств.
Кринан словно бы даже не заметил слов юноши, исполненных сочувствия. Он яростно воскликнул, обращаясь к женщине и протянув к ней руку:
- Ведь ты сама видела во сне, как погиб наш Керетик в поединке с выродком, воспитанным людьми! Не правда ли? В тебе силен зов крови, хоть ты и уродилась человеком, но твой отец был бисклавре.
Женщина в черном кивнула и проговорила хриплым, прерывающимся голосом:
- Да! Мне довелось родиться человеком, как и наш с Керетиком младший сын Кевлин, - она переглянулась с поднявшим голову юношей. - Но мы всей душой преданны бисклавре, и тоже являемся частью стаи. Я не меньше люблю своего мужа, чем истинная волчица! - в голосе ее глубокая горечь соседствовала с гордостью.
Сыновья тоже подняли головы, глядя в глаза своему суровому деду.
Тот кивнул в знак одобрения.
- Кернунас с тобой, дочь моя! Я и не думал ни в чем тебя упрекать. Я знаю, ты достойная супруга моего бедного мальчика! Потому тебе и довелось предчувствовать его гибель, что сердца связывают вас! И Кевлин - такой же достойный потомок рода Ридведа, как и Геррин, - при этих словах его старший внук гордо вскинул голову. - Я ни в чем вас не упрекаю! Просто хотел, чтобы наши родичи и гости, прежде чем я провожу их к отцу, познакомились сперва с вами! Пусть поглядят, какую глубокую, кровавую рану оставил в нашей семье Ужас Кемперра!
При этих словах женщина пристально поглядела на Дунстана и Виомарка. Впрочем, глаза ее, темные и блестящие, были как будто обращены внутрь себя, в собственную душу, словно лишь оттуда она черпала понимание и поддержку в своем страшном горе.
Встретившись взглядом со вдовой Керетика, Дунстан с сожалением подумал, что горе, глубоко ранившее Ридведа и Кринана, помрачило рассудок и этой женщины, наверняка осложнило жизнь и ее сыновьям. И в таких обстоятельствах гостеприимство стаи Ридведа может задержать их и непредсказуемым образом повлиять на ход Совета Кланов.
Кивнув в такт своим мыслям, Дунстан проговорил, вложив весь свой дар убеждения:
- Не только род Ридведа, но и все бисклавре Арморики искренне соболезнуют из-за гибели Керетика Охотника! Но в его гибели виноват один лишь Ужас Кемперра, коего пока не удалось разыскать! Рано или поздно мы заставим его ответить за все, я ручаюсь!
В ответ женщина покачала головой.
- Увы, возмездие не вернет мне милого мужа, детям - отца, вожакам нашей стаи - наследника! Беда пришла к нам из-за того, что бисклавре, что всегда чувствуют своих сородичей, забыли маленького детеныша среди людей, и тот сделался озлобленным на весь свет выродком!
Кринан недобро взглянул на сноху, и горячо воскликнул:
- Ну что ты говоришь?! Если бы сами бисклавре не развлекались с человеческими девушками, выродок не родился бы на свет. Заботься лучше о том, как вырастить сыновей настоящими оборотнями, чтобы они, если, если уж влюбятся в человеческую девку, приводили ее в стаю, а не бросали, не оглядываясь! Ибо нельзя одновременно быть преданным и людям, и бисклавре. Это все равно что выбирать, на чьей стороне сражаться!
Сын Карломана и Альпаиды вновь подумал о своих родителях. Ведь всю жизнь им только помогало удерживать в равновесии Арморику и Арвернию, людей и ши, то, что в жилах Карломана текла кровь разных народов, ибо для всех он был своим, и всем был искренне предан, добиваясь для них мира, а не сражений! А матушка, арвернская принцесса крови, - разве она должна возненавидеть свой народ за то, что ее мужа поразил мечом ее племянник, король Арвернии? Разве отец хотел бы от нее такого? А разве хотел бы Керетик, чтобы его родные превращались в озлобленных мстителей?
Дунстан понимал, что не следует спорить со здешними хозяевами, если он хочет благополучно выбраться. И он, исполненный сочувствия, обратился к вдове:
- Помни, госпожа, что ни одна разлука не длится вечно! Рано или поздно и вы в свой черед воссоединитесь с Керетиком на Авалоне, Острове Яблок. Керетик будет рад, встретив родных такими же чистыми душой, как прежде.
Женщина взглянула на молодого бисклавре взором, исполненным страдания; но тому все же почудилось, что в ее глазах вспыхнула надежда. И она осталась сидеть, вместе со своими сыновьями, печальная и гордая своей печалью, словно статуя воплощенного Отчаяния. Да, у вдовы Керетика поистине было сердце волчицы!
Кринан больше не вмешивался. Но сделал знак юношам:
- Следуйте дальше! Вы сами говорили: вам не следует терять время!
Юноши последовали за ним без возражений. Дунстан сосредоточенно размышлял, вспоминая, как отец в свое время вел переговоры с ши. Что сказал бы Карломан, чтобы убедить Ридведа, что люди невиновны в трагедии его семьи? Как сумел бы он объяснить, что и люди, и бисклавре, - все достойны жить, и что огромный мир достаточно широк для них всех?
Виомарк, заметив кивок Дунстана, про себя подумал, что они рискуют, попав сюда. После того, как Кринан отделил бисклавре от людей, сын Вароха окончательно убедился, что они оказались в ловушке. К тому все и шло с самого начала - и завал на лесной тропе, и появление Кринана, что просто навязал им гостеприимство. И теперь Виомарк напряженно размышлял, что следует выбираться из логова Ридведа, и чем скорее, тем лучше. Надо было еще подумать, как это сделать, и где теперь найти Гвиона Рифмоплета и его слугу... И Виомарк продолжал внимательно осматриваться и примечать все вокруг. При этом он внешне оставался совершенно невозмутимым, идя рядом с Дунстаном, словно его тень. Это было его место, как у Вароха рядом с Карломаном. Вот только зачастую тень, оставаясь незаметной, сама замечает многое из того, что стоящие на свету не видят...
Пройдя дальше через переходы логова Ридведа, путники поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Перила лестницы и площадки вверху и внизу были украшены резными деревянными фигурами.
Поднявшись наверх, они оказались возле двойной двери. Как и створки ворот, дверь была украшена тем же знаком, вырезанным на гладком дубе, - волчья голова в окружении семи звезд. Тут билось сердце здешних владений, находились личные покои Ридведа Лесного. К несчастью, молодым оборотням теперь приходилось видеть в нем врага. Или почти что так, - исходя из того, насколько удачно пройдет встреча.
Кринан постучал в дверь, и гулкий стук эхом отдался в ушах Дунстана.
- Добро пожаловать, юноши! - усмехнулся Кринан, оповестив о прибытии, а затем отворяя первую дверь.
Дунстан с Виомарком переглянулись, переступая через порог. Они все еще продолжали слышать стук, отдающий опасностью. Юношам показалось, что он был грохотом военного барабана, и оповещал об опасности. Он кричал: "Время не ждет! Спеши!"
Так оно и было на самом деле, только юноши тревожились не за себя. Они, в сущности, не ждали большого зла от Ридведа и его семьи. Все-таки они родичи! Скорее всего, им угрожало лишь чрезмерно навязчивое гостеприимство бисклавре. Но время было сейчас дороже всего на свете! То самое драгоценное время, которое Ридвед заставлял их терять. И Дунстан, и Виомарк неотступно думали о Совете Кланов, что вот-вот начнется - без них и без Гвиона Рифмоплета, чье красноречие было бы там столь необходимо! Неудивительно, что молодые бисклавре тревожились: ведь от успеха их миссии зависело - быть в Арморике миру или войне. Если их задержат здесь, то, возможно, скоро множество женщин будут оплакивать своих мужей, как жена Керетика! Но осознает ли это старый Ридвед?
С такими мыслями оба юноши-оборотня готовились к предстоящему разговору с одним из старейших своих родичей, Ридведом, что почти постоянно жил в лесу, мало с кем общаясь, кроме своей многочисленной семьи. Им предстояло пустить в ход все свои дипломатические умения, чтобы успешно выкрутиться и успеть в Чаор-на-Ри вовремя.
-
Вообще-то, в появлении Ужаса Кемперра люди виновны, как никто. Потому что, когда воспитатель такой, как господин Хьюго практически нереально вырасти хорошим человеком, даже если ты не оборотень. И это ещё не говоря о том, что Хлодиона убили тоже люди. Другое дело, что Ридвед не знает всех этих подробностей.
Бедная жена Керетика! Увидеть во сне, как любимого убивают, а потом отгрызают голову и подвешивают на вершине дерева! А потом ещё и узнать, что всё так и было :'(
Сдаётся мне, на Совет Кланов вовремя им не успеть. Они итак-то торопились, а тут ещё задержаться придётся, и, хоть Ридведа уговаривать, хоть план побега готовить - на это всё время нужно. С другой стороны, есть у меня ощущение, что и в этом логове Гвион Рифмоплёт тоже очень нужен. На Совете Кланов и без него есть, кому выступить (хотя, с ним было бы лучше), а этом доме тоже кто-то должен помочь справиться с горем. А то они заперлись в своё горе, как в броню, никого вокруг себя не видят, и самим им точно не вылезти. Правда, Совет Кланов зато интересы куда большего количества людей затрагивает. А в двух местах одновременно быть вряд ли получится.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Вообще-то, в появлении Ужаса Кемперра люди виновны, как никто. Потому что, когда воспитатель такой, как господин Хьюго практически нереально вырасти хорошим человеком, даже если ты не оборотень. И это ещё не говоря о том, что Хлодиона убили тоже люди. Другое дело, что Ридвед не знает всех этих подробностей.
Бедная жена Керетика! Увидеть во сне, как любимого убивают, а потом отгрызают голову и подвешивают на вершине дерева! А потом ещё и узнать, что всё так и было :'(
Сдаётся мне, на Совет Кланов вовремя им не успеть. Они итак-то торопились, а тут ещё задержаться придётся, и, хоть Ридведа уговаривать, хоть план побега готовить - на это всё время нужно. С другой стороны, есть у меня ощущение, что и в этом логове Гвион Рифмоплёт тоже очень нужен. На Совете Кланов и без него есть, кому выступить (хотя, с ним было бы лучше), а этом доме тоже кто-то должен помочь справиться с горем. А то они заперлись в своё горе, как в броню, никого вокруг себя не видят, и самим им точно не вылезти. Правда, Совет Кланов зато интересы куда большего количества людей затрагивает. А в двух местах одновременно быть вряд ли получится.
Замечательный, подробный и очень "вкусный" отзыв! :)
Ридвед действительно не знает об обстоятельствах жизни Ужаса Кемперра. А его брат Риваллон, например, себя винит.
Да и о людях судить по сеньору Хьюго и его окружению - все равно что об оборотнях по выродкам. Можно... если ты - Ги Верденнский или кто-то из донарианцев.
Но, как видим, до такого способны доходить и ши.
У бисклавре обыкновенно очень прочные семейные узы, муж и жена выбирают себе буквально вторую половину на всю жизнь. Поэтому и несчастья тоже переживают вместе.
Поглядим, смогут успеть или нет!
Возможно, что здесь мог бы помочь дар Гвиона, если бы он сумел их убедить. Но не уверена, что Ридвед захотел бы его слушать: ведь Гвион - тоже человек, к нему отнесутся с предубеждением.
Глава 14. Ослеплённый горем (начало)
Отворив и вторую дверь, Кринан проводил юношей в покои Ридведа.
Оглянувшись по сторонам, молодые бисклавре разглядели вещи, принадлежавшие к личному имуществу хозяина логова. Этих предметов было немного, но все они лежали так, чтобы видно было все в отдельности. У дальней стены стоял широкий стол, вытесанный целиком из ствола дуба, также украшенный гербом - волчья голова и звезды. На столе лежали книги, на обложках которых были начертаны золотом старинные руны. В высокой глиняной вазе стояли еловые ветки, распространяя сильный смолистый запах. Поверх одной из книг лежал венок из свежих листьев дуба, похожий на те, что носили друиды.
У стола стояло массивное кресло, скорее - настоящий трон, украшенный рунами и гербами. Спинка кресла была увенчана остроухой волчьей головой с янтарными глазами. Но в кресле не было никого. Оборотни огляделись по сторонам, но разглядели лишь несколько больших ларей возле стены.
От каждой из этих вещей исходила особая сила.Это были, несомненно, значимые предметы, вероятно, заговоренные Ридведом и хранящие силу.
Кринан сделал юношам знак и провел их к распахнутому настежь окну. Здесь, спиной к вошедшим, стоял Ридвед. Он, несомненно, слышал, что они вошли, но не спешил обернуться к ним. Старик глядел вниз, наблюдая, как работают во дворе его подданные. Там были бисклавре и люди - носители зова крови. Одни из них были его потомками, другие породнились через браки с его семьей или просто чтили в Ридведе своего вожака, как подобало оборотням.
Старый, похудевший бисклавре стоял у окна, тяжело опираясь о подоконник, и глядел, как трудится его народ ради общей пользы. Должно быть, их вид утешал старца. Все-таки жизнь продолжалась, хоть в ней больше не было его любимого внука...
Даже глядя на старца со спины, Дунстан заметил, как сильно исхудал Ридвед, осунулся, как после страшной раны. Гибель внука стала для него страшным потрясением. Он не только изменился внешне, но и стал еще более нелюдим, хотя и прежде жил отшельником, подолгу не видясь ни с кем, кроме своих родичей в лесном логове.
Войдя в покои, трое бисклавре приблизились к стоявшему у окна старцу. Тот не шевельнулся, однако ясно было, что он чувствует их присутствие. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как пылинки легонько звенят, сталкиваясь в воздухе. Кринан стоял ближе всех к отцу, но не прерывал его уединения.
Дунстан с Виомарком подобрались, глядя по-прежнему в худую спину старца, обтянутую черным кафтаном. При этом сын Карломана вновь сосредоточенно вспоминал, как его отец вел переговоры с ши, в том числе и с Ридведом. У старого оборотня, младшего брата Риваллона и Ангарад, всегда был трудный характер. Он всю жизнь делил окружающих на своих и чужих. Своими были для него прежде всего обитатели лесного логова, и для них он был на все готов. За пределами своих владений для Ридведа являлись своими лишь несколько бисклавре и людей. А в виду печальных событий последних месяцев, можно было опасаться, что число таковых еще сократилось. Все остальные записывались в чужаки, опасные, если им вздумается вмешиваться в жизнь старого оборотня и его потомков, если же нет - они не заслуживали внимания.
Все это необходимо было учесть Дунстану, готовясь к переговорам. Он подумал, что, если бы Ридвед и его семья жили в Чаор-на-Ри, где шире круг общения, то смотрел бы на мир иначе, как его родичи, что также теряли близких, но смогли примириться с их гибелью. Но теперь вся любовь, какую Ридвед способен был испытывать, доставалась лишь его собственным детям, внукам, правнукам. Вот почему гибель Керетика стала для обитателей здешнего лесного мира ничем не восполнимой трагедией.
Наконец, Ридвед тихо вздохнул и, не спеша оборачиваться, проговорил тихим голосом, словно очень давно ни с кем не разговаривал:
- Юноша...
Дунстан поклонился старцу, хоть тот и не глядел на них, и проговорил отчетливо:
- Приветствую тебя, почтенный Ридвед! Поручение королевы Гвиневеры, моей бабушки, привело нас в окрестности твоих владений, - он едва уловимо подчеркнул слово "окрестности".
При этих словах Ридвед обернулся к юношам. Первое впечатление их не обмануло: он действительно не только исхудал, но и сильно постарел. По крайней мере, казался теперь старше своего брата Риваллона, хотя был моложе него и, будучи оборотнем, старел медленнее.
Молодые бисклавре заметили в нем разрушительные перемены и ощутили глубокое сочувствие. Но промолчали, ибо что здесь можно было сказать?
Тем не менее, держался Ридвед с безупречной вежливостью, и даже приветствовал Дунстана первым. Как все бисклавре без исключения, каковы бы ни были их жизненные обстоятельства, он искренне почитал свою царственную племянницу, королеву Гвиневеру, и ее сына, Карломана Кенабумского. Авторитет их личности ложился и на Дунстана.
- Приветствую тебя в моих владениях, Дунстан, сын таниста Карломана! - затем его взор упал и на второго молодого оборотня: - И тебя приветствую, Виомарк, сын Вароха, правнук моей старшей сестры Ангарад и Номиноэ Вещего! Рад, что мои брат и сестра здоровы, и что боги послали им редкое для людей долголетие! Последние веяния указывают, что и танист Карломан возвращается к жизни, отпущенный грозной Морриган! К несчастью, мою семью постигло величайшее горе. Вы знаете, что этой весной мой старший внук Керетик пал в поединке с Ужасом Кемперра! Однако, несмотря на горе, что гнетет нас всех, законы гостеприимства остаются прежними. Я рад приветствовать у себя дорогих родичей, и сделаю все для их удобства и безопасности!
Дунстан кивнул, про себя восхищаясь тем, насколько хорошо был осведомлен старик, постоянно живущий в глуши, о положении дел во всей Арморике. Он ответил так же вежливо, как обращался к нему хозяин деревянного логова:
- Здравствуй, родич наш, почтенный Ридвед! Мы и наши родные от души желаем тебе здоровья и долголетия, а твоему дому - успеха во всем. А также выражаем глубокие соболезнования в связи с гибелью храброго Керетика! Поверь, что его смерть в поединке с Ужасом Кемперра стала большой утратой и для нас и наших семей! Однако принять твое гостеприимство в настоящий момент мы никак не можем и не имеем права, прошу простить нас! Дело в том, что нам нельзя задерживаться в твоем доме надолго, почтенный Ридвед! В Чаор-на-Ри в эти минуты начинается Совет Кланов, и мы должны прибыть вовремя, доставив великого филида, Гвиона Рифмоплета! Так приказала нам королева Гвиневера, слово которой - закон для всех жителей Арморики!
При словах о Совете Кланов глаза Ридведа хищно блеснули. Должно быть, он представлял себе, каковы будут последствия, если его гости не успеют на Совет вовремя. Раскол между партией меча и партией лиры станет необратим, и некому будет проложить через пропасть мост, если красноречивый Гвион не придет вовремя. И два человеческих народа ринутся уничтожать друг друга, а ши останутся победителями, не проливая своей крови. По мнению Ридведа, люди, от которых пришел Ужас Кемперра, те, из-за кого среди оборотней появляются выродки, не заслуживали лучшей судьбы, чем истреблять друг друга. Он готов был пренебречь даже вековым покровительством Хранителей "детям богини Дану".
Старый оборотень не знал, что думает Совет Бетморры о сложившейся ситуации, но готов был своими силами способствовать войне между людьми. Сейчас было самое подходящее для этого время. Ибо не только Керетик, но и Карломан едва не погиб по вине людей!
Ридвед переглянулся со своим старшим сыном Кринаном, безмолвно беседуя с ним. Ему посчастливилось: его первенец был поистине наследником не только его владений, но и его взглядов, что особенно важно для каждого отца. Он не меньше него стремился отомстить за своего сына Керетика, и хотел, чтобы за его гибель ответил не только сам Ужас Кемперра, но и люди, виновные в появлении выродков. Если кто-то из семьи высказывался в защиту человеческого рода, например, вдова Керетика и ее младший сын, то ни Ридвед, ни Кринан не прислушивались к ним.
И Кринан обратился к юношам от имени своего отца:
- Мы понимаем, что заставляет вас спешить в Чаор-на-Ри! Однако все же просим отдохнуть хоть несколько часов и насладиться гостеприимством в угодьях моего отца! Ведь неприлично по всем обычаям богов и людей, чтобы родичи покидали дом своих близких столь поспешно, словно их плохо принимают! Я обещаю, что мы не задержим вас надолго. После того, как вы отдохнете и отведаете нашего угощения, я сам провожу вас кратчайшей тропой до Чаор-на-Ри!
Оборотни старались не лгать, тем более своим сородичам. Но обещание Кринана при желании можно было обойти. Сын Ридведа не говорил, спустя какое время он отпустит и проводит своих гостей в Чаор-на-Ри. Если бы они пришли, когда Совет Кланов завершится, без помощи их и Гвиона, цель обитателей лесного логова была бы достигнута.
Дунстан с Виомарком переглянулись, чувствуя подвох. Дело ясное: их ожидал плен, пусть и почетный, почти как тот, что брат Дунстана, Ангерран, устроил Альбрехту Бёрнландскому. И вновь с тоской подумали о том, как быстро уходит от них драгоценное время.
Уловив их сомнения, Кринан вновь переглянулся с отцом. И проговорил тоном, исполненным мягкой укоризны:
- Неужели вы не почтите хозяина сего скорбящего дома? Когда вы, наши дорогие родичи, гостите здесь, тем самым разделяете нашу боль от гибели Керетика, и тем утешаете нас всех, и особенно - батюшку.
Сын Карломана глубоко вздохнул. Трудно было ему ответить, ибо любой ответ прозвучал бы слишком жестоко. А ведь он сочувствовал своим родичам, даже теперь, когда они грозили все погубить.
Молодой оборотень вновь сосредоточенно вспомнил своего отца. Тот всегда умел найти нужные слова, ведя переговоры с ши, даже самыми гордыми и неуступчивыми. Убеждал их так, что они чувствовали гордость собой, даже когда приходилось, по сути, поступиться своими правами. Пристально глядя в изможденное, бескровное лицо Ридведа, в суровые глаза Кринана, он пытался вновь понять: какие слова нашел бы отец, чтобы пробудить душу ослепленного горем старца, чтобы достучаться до его совести, до способности сострадать. Дунстан верил, что Карломану это удалось бы. А он - его сын и наследник, значит, должен быть достоин своего отца.
До сих пор ему не приходило в голову, что и некоторые среди оборотней желают войны между людьми. Но вот, он стоял перед родичами, что желали кровопролития не меньше, чем самые фанатичные из друидов и воинов партии меча. Ибо никто, никакая милость богов уже не могла возвратить сына и внука этим обитателям лесной глуши. Если кто-то в обширном семействе Ридведа и мыслил несколько иначе, то им приходилось таиться, повинуясь вожакам.
И потому молодой оборотень про себя так же стремительно размышлял, как выбраться из лесных чертогов. И что будет, если они все же не успеют прибыть в Чаор-на-Ри до окончания Совета Кланов. Он представил себе, как они вместе со знаменитым филидом прибудут домой... как раз в тот миг, когда протрубит рог, оповещая, что Совет Кланов принял большинством голосов решение, важное для всего народа "детей богини Дану"!
Сын Карломана сумел все же собраться с духом и рассуждать, как подобает будущему танисту Арморики. Он вспомнил, как накануне встретился с отцом возле ожившего королевского дуба. Если уж отец ожил, находясь на самом пороге смерти, неужто он не сумеет найти выход в гораздо более легких обстоятельствах?
Он вспомнил, как отец улыбался, приветствуя своих близких возле возрожденного дуба. И сам ощутил радость и великое облегчение, словно гора упала с его плеч. Он вспомнил, как на глазах ожила королева Гвиневера, вновь обретя сына. Будто она задыхалась в душном помещении, и вот отворили окно, и она смогла всей грудью вдохнуть живительный воздух. Дунстану припомнилось, как заблестели глаза у вещего старца Номиноэ, бессменного наставника трех поколений королевского рода оборотней. Он даже помолодел, узнав, что самый одаренный из его учеников, Карломан Кенабумский, будет жить! В их сердцах встреча с Карломаном зажгла огонек надежды, что разгорелся в большое пламя. Теперь им на все хватит сил! Дунстан знал, что его бабушка и Номиноэ сделают все мыслимое и немыслимое, чтобы убедить на Совете большинство вождей кланов. Однако "дети богини Дану" беспокойный народ, если страсти на Совете разгорячатся, никто не сумеет усмирить их лучше, чем Гвион Рифмоплет! И теперь от него, Дунстана, зависело, удастся ли доставить филида на Совет вовремя. Что ж, огонь ныне горел и в его душе, вселял надежду на лучшее, придавал сил, находчивости, красноречия, чтобы выйти победителем из этого непредвиденного затруднения.
Теперь он знал, как лучше всего ответить хозяевам этого лесного дворца, весьма навязчиво предлагающим гостеприимство.
-
Я бы ещё поняла, если бы людям хотели отомстить за Священный Поход, например, или за инцидент с королём и Карломаном, но тут совсем уж какой-то надуманный предлог. Их желание отомстить я понять могу, но объект для мести ужасно странный.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Я бы ещё поняла, если бы людям хотели отомстить за Священный Поход, например, или за инцидент с королём и Карломаном, но тут совсем уж какой-то надуманный предлог. Их желание отомстить я понять могу, но объект для мести ужасно странный.
Тут дальше идеи и мотивы Ридведа раскрываются подробнее. Ненависть к людям копилась в нем постепенно, и названные Вами случаи также этому способствовали. Но гибель Керетика все же стала последней каплей, потому что для Ридведа, как уже было сказано, близкие оборотни значат гораздо больше всех, кто живет на свете.
Глава 14. Ослеплённый горем (окончание)
Итак, Дунстан доверился своему шестому чувству, что составляло сильную сторону всех бисклавре. Он стал говорить ответную речь, не возражая Ридведу, однако постарался мягко обернуть его замысел в свою пользу:
- Я всем сердцем соболезную вам в связи с гибелью доблестного Керетика! - прочувствованно произнес он, поклонившись Ридведу и Кринану. - Поэтому мы с Виомарком согласны отдать долг скорби, приняв ваше гостеприимство, если это необходимо для вас! Однако я не вправе забыть приказ королевы Гвиневеры. Как достойные родичи, вы не потребуете от меня предательства! Обязанности Хранителей и долг перед Арморикой требуют нашего участия. Вот почему мы - я, Виомарк, Гвион Рифмоплет и прислуживающий ему мальчик, - можем пробыть в вашем логове без ущерба для дела немногим больше часа! И то - при условии, если ты, почтенный Кринан, действительно выведешь меня и моих спутников на кратчайший путь к славному Чаор-на-Ри!
Дунстан говорил звучным, красивым голосом, так что все присутствующие заслушались его. Он обращался к хозяевам логова со всем уважением и сочувствием, которое в самом деле испытывал к своим родичам, ибо понимал, что лишь жестокие страдания вынудили Ридведа сделать то, что он замыслил. Но вместе с тем, юноша выбирал слова, мягкие на ощупь, но с каменным нутром, настаивал на своем, но так, чтобы не поссориться со здешними хозяевами.
Даже Виомарк, казалось бы, хорошо знавший своего друга, заслушался. Ему подумалось, что его друг говорит так же красноречиво, как Гвион Рифмоплет.
Сам же Дунстан, произнося свою речь, манерами и интонациями подражал своему отцу. Он ощущал, как воспоминания об отце придают ему сил и направляют речь в нужное русло.
Это заметили и все остальные присутствующие. Им казалось, что сам Карломан стоит перед ними в облике своего сына. На мгновение бисклавре увидели, как фигура Дунстана раздвоилась: призрачный образ Карломана встал рядом с сыном.
На какой-то миг воспоминание о Карломане тронуло Кринана. В свое время он много общался с еще юными Карломаном и Варохом, водил их вместе со своим Керетиком по охотничьим тропам и был им наставником в лесной науке. Однако не сближался с ними до тесной дружбы, поскольку не покидал надолго свое лесное логово. И все же, воспоминание о Карломане тронуло Кринана, и невольно расположило его к Дунстану, при всей суровости сына Ридведа.
Но на самого Ридведа воспоминание о Карломане произвело противоположное впечатление. Образ таниста напомнил старцу о последней встрече нынешней весной, всего за несколько седьмиц до гибели Керетика. Тогда он предчувствовал неладное, однако Карломан благословил кузена идти против Ужаса Кемперра. С тех пор в жизни Ридведа и его стаи больше не было светлых дней...
Все уважение, что старый оборотень испытывал к королевскому роду, в том числе и к юноше, что обращался к нему, не мешало устроить все, как он задумал. Всего лишь слегка придержать ось колеса судьбы, чтобы оно не проскочило опасный поворот слишком быстро... Ибо Ридвед не сомневался, что люди - Дети Миля, как их называли ши, - давно заслужили кровопролитную войну между собой. Они и до появления Ужаса Кемперра плодили выродков, не умея правильно воспитывать доверенных им детей-оборотней. Они, Дети Миля, погубили множество ши в своем "Священном Походе", и теперь готовились вновь ополчиться против них под знаменем молота Донара. Они платили черной неблагодарностью за все благодеяния Хранителей, как произошло с Карломаном, которого едва не убил его царственный племянник. Обо всем этом Ридвед размышлял, живя в лесной глуши, и прежде. Он не раз спорил об этом со своими братом и сестрой. Те могли все простить людям - и Священный Поход, и убийство Хлодиона, внука Риваллона, павшего от человеческих рук. По представлениям Ридведа, его родные были слишком мягкосердечны. В них самих брала верх человеческая кровь. Но он был гораздо последовательнее них. Используя свою врожденную оборотническую проницательность, Ридвед следил за обстоятельствами, прекрасно зная, что люди любят истреблять друг друга не меньше, чем кого-либо другого.
Гибель его любимого внука жестоко потрясла старого вожака стаи. Много дней он почти не ел и не спал, оплакивая Керетика. Долго потом по его приказанию бисклавре патрулировали лес, разыскивая Ужас Кемперра. Но не нашли ни живого, ни мертвого; проклятый выродок будто улетел в небо! Что ж, стая Ридведа могла подождать, когда вновь проявится кровавый след убийцы. Сейчас на очереди были те, кто сделал преступника таким. Если в глазах людей все ши одинаковы, и они в дни Священного Похода не различали среди них своих друзей и врагов, то и ши не обязаны различать их! Пусть Дети Миля ответят за преступления своих родичей! Их все равно так много развелось на свете, что всех уже не перебить, как мышей или гусениц. Но оставшиеся, получив хороший урок, надолго присмиреют и запомнят свое место в мире под солнцем.
Ослепленный горем из-за гибели внука, старый оборотень даже не задумывался, что он предает долг Хранителей, старших братьев и наставников людей. И уж меньше всего он думал о том, что действует вопреки усилиям своей царственной племянницы, королевы Гвиневеры, разрушает дело всей жизни ее и Карломана. Ридведа занесло. Война между человеческими народами виделась ему актом справедливости. При этом он не сознавал, что своим неповиновением воле королевы становится равен Майлгуну, которого от души презирал, ибо тот был человеком, поднявшим руку на бисклавре. Укажи ему кто на это сходство - Ридвед закрыл бы уши, как от ледяного ветра. А между тем, он, как и друид-отступник, собирался разжечь в Арморике войну, повинуясь лишь собственным извратившимся представлениям о справедливости, не сомневаясь, что он знает лучше других, как поступить правильно.
В ответ на превосходную речь Дунстана, Ридвед произнес лишь несколько кратких многозначительных фраз, ничего, в сущности, не объясняя:
- Я благодарен вам за то, что вы согласились отведать угощение в этой обители скорби... Если Ее Величество Гвиневера Армориканская поручила вам важное дело, ее старый дядя обязан повиноваться, как все другие. Но все же я рад видеть вас, юные бисклавре! Пусть Кринан проводит вас туда, где вы отдохнете с дороги и отведаете поминальное угощение в честь Керетика!
Переглянувшись с Виомарком, Дунстан вновь учтиво поклонился Ридведу. Со стороны казалось, будто они обмениваются обычными светскими любезностями, а вовсе не определяют судьбы стран и народов.
- Я всей душой надеюсь, что мы расстанемся с вами сегодня такими же любящими родственниками, как были до этого дня! - в этих словах можно было бы заподозрить иронию или даже ехидство, если бы они были произнесены другим тоном. Однако сын Карломана говорил мягко, с подкупающей сердечностью. Он продолжал надеяться, что Ридвед выполнит свое обещание, а Кринан проводит их в условленный срок. Хотя и подозревал, что им будет гораздо труднее покинуть лесное логово, чем хотелось бы.
Виомарк украдкой пожал руку другу, гордясь им, как Варох - Карломаном. В какой-то момент ему даже показалось, что самого Ридведа смягчит речь Дунстана. Но чуда не произошло; что ж, надо было придумать, как покинуть лесное логово без дозволения его владельцев, если потребуется. И сын Вароха начал думать еще быстрее, на всякий случай восстановил в памяти дорогу до того места, где их разделили с Гвионом, если придется быстро искать филида в этом деревянном "логове", по справедливости заслуживающим названия настоящего дворца.
Ридвед же не спешил с ответом. Он выглядел старым, изможденным, усталым. Высказав свое обещание Дунстану, он как-то сразу погас, как будто ушел в себя. Замер недвижно, как одно из деревянных изваяний в его логове. Только в глазах старца, ярких, как у всех бисклавре, таилась жизнь. Только они выражали, что он продолжает создавать большие и опасные замыслы, что жизненные силы и стремления еще не иссякли в нем.
Наконец, он сделал знак, прощаясь с гостями.
- До встречи, мои дорогие родичи!.. Кринан, проводи юношей в самые лучшие гостевые покои. Ну а я надеюсь, что мы с вами еще побеседуем перед тем, как вы покинете мое логово. До встречи!.. Помните о внуке моем Керетике, пользуясь моим гостеприимством!
Юноши почтительно поклонились и вышли вслед за Кринаном, бесшумно ступая по дубовым половицам, как подобало бисклавре. Они готовились выполнить свою часть договора, если им впрямь позволят уйти через час. Но, если нет, то они готовы были выбраться любым путем. Сила на силу, хитрость на хитрость. Вина падет на того, кто начнет распрю первым.
А между тем, Ридвед, оставшись один, тяжело вздохнул, глядя в даль и не видя сейчас привычной обстановки собственных покоев. Вместо того он видел перед собой погребальный костер Керетика. Вместо того он видел перед собой погребальный костер Керетика. Жарко горел он, сложенный из лучших смолистых бревен. Но, хоть тело его внука обернули в саван, скрыв страшные раны, близкие все равно продолжали видеть воочию растерзанное тело, откушенную голову, которую пришлось доставать с дерева...
В лицо старцу вновь дохнуло жаркое пламя. Тогда он стоял возле самого костра своего внука, так что пламя опалило ему волосы и бороду. Может, и не отошел бы, если бы Кринан не отвел его прочь.
Но что значит этот жар в сравнении с тем, что сжигал с тех пор душу Ридведа, требуя мести тем, по чьей вине бисклавре и другие ши жили не так, как им подобает?! Не должны были они рисковать, что их дети, доверенные людям, вырастут безумными выродками! Не должны подставлять свою шею под клыки ради неблагодарных людей!
Лютая, поистине волчья тоска, от которой хотелось завыть в пустое черное небо, так что все звезды осыплются вниз, как груда осколков, терзала душу Ридведа. При этом он ясно сознавал, что никакие меры не вернут Керетика к жизни. Лишь после смерти, в тех мирах, куда заводит оборотней Сумеречная Тропа, они встретятся вновь. Но месть можно было утолить еще в этой жизни! Месть тем, кто с болью и кровью вырвал одного из самых близких ему потомков, того, кто составлял значительную часть его лесного мира. Кто-то непременно должен был ответить за то, что Керетик погиб в цветущих годах!
Забывшись, ослепленный горем старец обратился к погибшему внуку, как к живому:
- Гляди, Керетик, как страдают без тебя все родные, вся наша стая! Ты был опорным столбом нашего дома, душой своей родной стаи. Храбрейший из храбрых, служил примером для сородичей, всегда готов был биться за правое дело. В тебе проклятый Ужас Кемперра нашел самого доблестного противника за всю свою кровавую жизнь. Он в ярости растерзал твое тело, ибо не мог довольствоваться одним лишь убийством. Но он не мог одолеть твоей чистой, бесстрашной души! Она устремилась на Сумеречную Тропу, но и оттуда видит нас всех, своих близких. Ведь ты видишь и слышишь нас, Керетик, не правда ли? Ты видишь, как погрузилась в глубокую тоску жена твоя, предвидевшая твою гибель. Видишь, как печальны твои сыновья, Геррин и Кевлин. Никто не посмеет сказать, что родные слишком быстро перестали скорбеть о тебе! Полон яростной печали твой отец Кринан. Он вместе со мной готов на все, чтобы отомстить за тебя. Я верю, мой Керетик: ты с нами, ты видишь и слышишь, как разгорается костер нашей мести! Я обещаю: ты увидишь, как человеческий род ответил за все свои преступления перед ши. Пусть они губят и истребляют друг друга - это будет хорошим уроком для всех Детей Миля! Правда, нам пришлось обмануть наших родичей и гостей. Но им не будет от этого вреда. В конечном итоге, они сами поймут, что я был прав. Пока что они горячатся по молодости лет, ибо слишком мало видели. В будущем они осознают, что люди недостойны их забот... Не правда ли, Керетик, ты видишь нас? Твоя благородная душа разделяет наши цели?
Ничего не ответил Керетик своему деду, что тщетно так отчаянно взывал к его тени. И Ридвед, осознав, что ответа не будет, во всяком случае немедленного, тяжело вздохнул и опустил руки. Напрасно взывать к умершему! Если будет необходимо, он скажет сам своим близким, что дозволят боги. Но не придет просто так в дом, что был для него родным. Тропы живых и мертвых не должны скрещиваться.
Одним лишь богам ведомо, к кому на самом деле обратился бы Керетик, если бы мог.
-
Что-то я сомневаюсь, что Керетик разделяет цели деда.
Надеюсь, что угощение для Дунстана с Виомарком будет без снотворного.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Что-то я сомневаюсь, что Керетик разделяет цели деда.
Надеюсь, что угощение для Дунстана с Виомарком будет без снотворного.
А вот дальше и поглядим, кого из своих близких поддержит Керетик! :)
По крайней мере, у части родственников есть свои планы.
Глава 15. Зов крови (начало)
А, тем временем, вдова Керетика, Дейдра, осталась со своими сыновьями сидеть в галерее, проводив взором своего свекра и гостей.
Дейдра Вещая уродилась на свет человеком, но с сильным зовом крови, и обладала даром видеть во сне будущее. Так ей и довелось предчувствовать гибель возлюбленного мужа. Если бы ее сон оказался ошибкой, она была бы счастлива. Но, увы - все сбылось в точности так, как она видела. И с того дня солнце стало для женщины черным, и лишь ее сыновья утешали скорбящую вдову.
Она поглядела на своих сыновей, Геррина и Кевлина. Они были такими разными! Кевлин, уродившийся человеком, в нее, ощущал чужие чувства, разделял чужую боль, как свою. Его старший брат Геррин, оборотень, был крепче душой и устойчивее. Однако лицом братья были похожи. Только глаза были разные: яркие, сверкающие - у старшего, а у младшего - человеческие, как у нее, чаще всего выражавшие мягкую задумчивость.
Геррин, ощущая себя главой семьи, постарался успокоить мать, насколько мог:
- Прошу тебя, матушка, не отчаивайся! Наш гость и родич был прав: отец покинул нас, но не навсегда! Рано или поздно Сумеречная Тропа вновь сведет нас, если мы будем верны его памяти! - молодой оборотень тяжело вздохнул и проговорил: - Если бы отец тогда не вышел против Ужаса Кемперра один на один, все могло бы пойти совсем иначе! И ведь я просил его взять меня с собой... Кто мог бы лучше помочь отцу, чем его сын?!
При этих словах своего первенца, Дейдра вздрогнула, словно от озноба. Она вспомнила, как в день похорон Керетика сам Ридвед, прервав тягостное молчание, обратился к Геррину, яростно сжимающему кулаки:
- Не сожалей, что не был вместе со своим отцом Керетиком! Ибо сейчас возгорелись бы два погребальных костра, что причинило бы всем еще больше страданий! - проговорил старый вожак хриплым голосом, прежде чем поднести пламя к погребальному костру своего внука.
И теперь Дейдра вздрогнула от ужаса при мысли, что могла бы потерять не только мужа, но и старшего сына.
Кевлин, уловив состояние матери, ласково сжал ее ладони, холодные как лед. И этот жест, простой, но исполненный любви, утешил вдову Керетика лучше всего, что могло бы помочь. Она с трудом нашла в себе силы улыбнуться своему любимому сыну. Кевлин с детства и по сей день был ближе к матери, тогда как Геррин тянулся к отцу, который воспитывал его, как подобало бисклавре. Однако в эти черные дни Дейдра равно гордилась обоими сыновьями, такими разными, но одинаково преданными ей и памяти своего безвременно погибшего отца.
- Какое счастье, что вы есть у меня! - проговорила она, глядя на сыновей.
Желая исправить свой недавний промах, Геррин задумчиво проговорил:
- Кажется, наши вожаки задумали недоброе дело, желая почтить память моего отца кровопролитной распрей между людскими народами! Сегодня в Чаор-на-Ри состоится Совет Кланов. И, увы, мои дед и прадед надеются, что большинство вождей проголосуют за восстание. В их глазах, потомки Матери Богов - такие же Дети Миля, как и арвернские завоеватели. Но я верю, наш благородный отец не поддержал бы их теперь, а значит, и мы, его сыновья, не должны. Кроме того, у меня есть и свои причины думать о людях, вы знаете... - глаза молодого бисклавре блеснули ярче обычного.
Его мать и брат знали. Геррин, в отличие от своих деда и прадеда, был более общителен, и не отмежевывался в стенах деревянного логова от всего света. Его старшие родичи поощряли, когда он бывал у Номиноэ, которого они высоко чтили за мудрость. Но, бывая в Озерном Краю, Геррин познакомился с девушкой из знатного армориканского людского рода, и она стала его невестой. Понятно, что ему теперь совсем не хотелось, чтобы будущие родичи вместе со своим кланом оказались втянуты в противостояние с арвернами, чтобы его возлюбленной пришлось вместо радостных улыбок оплакивать близких. Вот почему сын Керетика вовсе не желал войны, что погубила бы и правых, и виноватых. Дети Миля не были для него чужими, как для старших родственников. Кроме того, его мать и брат тоже были людьми, хоть и с сильным зовом крови ши.
Дейдра проговорила, вспомнив свое жуткое видение, белого красноглазого зверя, терзавшего ее мужа:
- Бисклавре не бросают своих; если они находят подругу, кем бы она ни была, то приводят ее в стаю и растят родившихся детей, как подобает по обычаю. Но иногда оборотень погибает раньше, чем позаботится о семье. Или человек с сильным зовом крови сходится с женщиной, не подозревая, что от него может родиться бисклавре. Дети от таких связей растут до поры до времени как люди, но в них рано или поздно проявляется вторая суть. Не научившись владеть собой, они становятся опасны, а, отведав человеческой плоти и крови, превращаются в выродков, опасных и для людей, и для других ши. Вот почему наши вожаки возненавидели людей, ибо от них пришел Ужас Кемперра, убийца вашего отца!..
Тем самым Дейдра дала понять сыну, что знает о его любовной связи. Геррин понял намек и заверил ее:
- Поверь, матушка: я не предам свою невесту, и не исчезну, бросив ее на произвол судьбы! Когда у нас закончится траур, я приведу ее в наше логово, как отец некогда привел тебя... Однако сейчас меня гораздо больше волнует Совет Кланов у "детей богини Дану"! Хоть мы и живем обособленно, но, если победит партия меча, то разгоревшаяся распря заденет всех.
- В том числе и твою возлюбленную, - тихо добавила его мать.
Юноша кивнул, нахмурившись в ответ.
Тут впервые вступил в разговор Кевлин, сжимая руку матери:
- Я верю, что мы должны помочь делу мира в Арморике! Этого хотел бы отец. Я знаю, он сейчас с нами, а не с дедушкой и прадедушкой, хоть они и взывают к его памяти. Мы должны помочь Дунстану с его спутниками покинуть наше логово и как можно скорее добраться до Чаор-на-Ри.
Мать и брат вовсе не удивились заверению юноши. Им и раньше известно было, что Кевлин обладает даром слышать умерших близких, когда они подают советы с Сумеречной Тропы. Хотя и человек, он унаследовал сильный зов крови. И вот, в то время, когда старый Ридвед взывал к ушедшему Керетику, прося благословить месть, что он замыслил, тот ответил на призыв другой части своей семьи, исполненный не меньшей тоски, но неиспорченной, чистой.
Вновь поглядев на сыновей, Дейдра проговорила сдавленным голосом:
- Ваш отец сейчас гордился бы вами обоими!.. Действуйте, как велит вам сердце и отцовская кровь!
Ее первенец поцеловал матери руку, которую держал в своих ладонях до сих пор, и поднялся на ноги. Он уже все продумал и готов был действовать.
- Я отвлеку внимание дедушки и прадедушки от наших гостей, чтобы они могли незаметно покинуть логово! А ты, брат, покуда...
- А я найду Гвиона Рифмоплета там, где его оставили, и приведу к нашим гостям, - пообещал Кевлин, знавший наизусть все песни знаменитого барда, которые, передаваясь из уст в уста, облетели всю страну. И вздохнул: - Жаль, что у нас слишком мало времени, чтобы попросить знаменитого филида спеть! Впрочем, должно быть, его величайшей песней будет та, которой он усмирит сегодня буйных вождей на Совете Кланов...
Мать была рада, что их с Керетиком сыновья готовы совершить доброе дело. Но одновременно и встревожилась за них:
- Будьте осторожны, мальчики, чтобы никто не догадался, что это вы помогли сбежать нашим невольным гостям! Неповиновение вожаку стаи сурово карается и у бисклавре, и у "детей богини Дану".
В ответ Геррин решительно вскинул голову, став особенно похож на отца.
- Над властью наших деда и прадеда есть еще власть королевы Гвиневеры и таниста Карломана, Коронованного Бисклавре! Это мои дед и прадед собираются нарушить их волю, если на то пошло. Так что мы спасем и их от доли мятежников.
- Сердце наших вожаков почернело от горечи и боли, и месть за нашего отца они считают единственным способом утолить страдание, - проговорил Кевлин, как всегда, исполненный чуткости. - Но им не найти утешения, отомстив. Это все равно что пить морскую воду, что все разрушает и разъедает, и от нее будет только хуже. Но мы с братом постараемся, чтобы до такого не дошло!
Дейдра с любовью сжала руки младшего сына, прежде чем отпустить его вслед за братом.
***
В это самое время Кринан провожал Дунстана с Виомарком в гостевые покои, по поручению своего отца. Он все еще находился под впечатлением речи сына Карломана, которой тот воочию показал, насколько он похож на своего отца. Вся обходительность и чувство такта, что порождается уважением к окружающим, достались Дунстану от отца. И суровый Кринан, вспоминая Карломана, переносился мыслями в то светлое время, когда его окружали молодые, полные сил оборотни, когда был юным его сын Керетик...
И потому, задумавшись, Кринан повел гостей той же дорогой: через галерею, мимо Дейдры и своих внуков. Этим он непроизвольно нарушил волю своего отца, который велел запутать юношей в переходах деревянного дворца, чтобы им не так-то просто было сбежать. Но, видно, воля судьбы направила Кринана этим путем.
Видя, что сумел произвести на своего родича благоприятное впечатление, Дунстан негромким голосом продолжал беседу, идя по коридору. Он нарочно отвлекал Кринана, чтобы Виомарк тем временем мог незаметно запомнить все двери и путеводные приметы, мимо которых они проходили. Ибо он знал, что деревянный дворец Ридведа, который местные бисклавре скромно называли логовом, на самом деле настоящий лабиринт, как был построен на острове Кефтиу в древние времена. Только те, кто обитал здесь постоянно, могли ходить по запутанным переходам, не рискуя заблудиться.
Итак, Дунстан вкрадчиво проговорил, пока его друг осматривался по сторонам:
- Я благодарю тебя, почтенный Кринан, за твои заботы о нас! Ты встретил нас в лесу, проводил к благородному Ридведу, теперь собираешься предоставить нам кров и угощение. Право, мне искренне жаль, что мы не имеем возможности задержаться у вас подольше, чтобы насладиться вашим гостеприимством! Но я надеюсь, что через час ты выпустишь нас, а также Гвиона Рифмоплета и его слугу, чтобы мы могли покинуть ваше логово? Мы доверяем твоему слову и твоей доброй воле, Кринан, достойный родич наш!
Интонации его голоса вновь настолько напомнили Карломана, что сыну Ридведа стоило некоторого труда вспомнить о том, с кем и при каких обстоятельствах он беседует.
- Я выполню волю моего отца: отпущу и провожу вас, когда придет время, - ответил он общими словами, по-прежнему умалчивая, когда это произойдет.
- И мы будем благодарить тебя, успев в Чаор-на-Ри вовремя, - ответил Дунстан, уловив недомолвки Кринана. - Ты знаешь сам: в такое трудное время, когда в людях разгораются страсти, и многие действуют необдуманно, лишь ясный разум может охладить их и воззвать к здравому смыслу.
Кринан предпочел не заметить намека, отнеся его целиком к людям:
- С детьми Миля вообще бывает трудно. Они постоянно пренебрегают мудростью предков, а собственной не успевают нажить...
Дунстан мысленно усмехнулся: чем больше некоторые ши осуждают людей, тем сильнее перенимают их худшие черты... Но он ничего не возразил, лишь напомнил, как будто речь в самом деле шла лишь о людях:
- Мы - Хранители, и наш долг - отвечать за все, что делается в наше время! Королева Гвиневера, наша верховная правительница, желает, чтобы в Арморике царил мир для всех. Ради того же готов был отдать жизнь мой отец. Да и Керетик вышел против Ужаса Кемперра, потому что тот убивал людей.
- Он погиб ради неблагодарных Детей Миля, которые недостойны его жертвы! - голос Кринана подобен был извлекаемому из ножен мечу.
Но Дунстан взглянул на старшего оборотня с мягкой укоризной.
- Не люди, но ты сам объявляешь бессмысленной и напрасной жертву Керетика, а заодно и моего отца, - проговорил он, как тот, кто сам знает, что значит терять близких. - Их подвиги сохранят в памяти многие поколения ши и людей. О них сложат новые прекрасные песни. Но, если решить, что они шли на смертельный риск напрасно, то и вся их жизнь становится бессмысленной и нелепой. Получится, что от их самопожертвования, от борьбы ни на жизнь, а на смерть, ничто в мире не изменилось к лучшему? Хотел бы ты, чтобы имя Керетика затерялось среди живущих, и ни память, ни слава больше не оживили его? Тогда получится, что он погиб не в сражении, как доблестный воин, а как животное на заклании, ставшее добычей Ужаса Кемперра! Утешит ли тебя и прадедушку Ридведа, если вы унизите подвиг Карломана, моего отца? Но даже если вы сделаете это, королева Гвиневера и мы, ее родные, выполним волю моего отца. Мы сделали бы все возможное, чтобы сохранить в Арморике мир, даже если бы мой отец погиб, а тем более - сейчас, когда он возвращается к жизни!
Дунстан высказал, что было у него на душе, все тайные надежды своей семьи, с того мгновения, как ожил королевский дуб, и сам Карломан, его отец, явился перед ними.
Кринан в ответ покачал головой и вздохнул, мысленно признавая превосходство юноши над собой. Он подумал, что Дунстан многое пережил и прочувствовал, переживая за отца, и сделался мудрее многих старцев.
- Что ж, ты - достойный сын Карломана, - промолвил Кринан, не желая вступать с ним в спор.
Он прибавил шаг, и был почти рад, когда они приблизились к галерее, где теперь подолгу находилась Дейдра с сыновьями, поскольку раньше здесь было любимое место у нее с Керетиком. Для Кринана было облегчением прервать разговор с Дунстаном - юношей, в словах которого жила распахнутая всем ветрам и солнцу высота, рядом с которой теряла значение темная лесная остервенелость стаи Ридведа.
Итак, они приблизились ко вдове и сыновьям Керетика, которые готовились повернуть дело вопреки воле своих старших родичей. Ибо так велел им зов крови, а Геррин и Кевлин были душой истинными сыновьями своего отца, как Дунстан - своего.
-
Молодое поколение, как ни странно, проявляет больше мудрости, чем старшее. Но одной мудрости мало, нужны ещё ум и хитрость, чтобы осуществить задуманное. Верю, что у них всё получится. И очень надеюсь, что их участие не раскроют, а если и раскроют, то поймут со временем (а ещё лучше, если и сейчас не раскроют, и свою ошибку поймут :) ).
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Мудрость, как возвышенное состояние духа, у сыновей Керетика и вправду присутствует, но и более практическими умом и хитростью братья тоже не обделены, смотрите дальше.
А вот поймут ли что-то их старшие родичи - не ручаюсь и не обещаю. Но надеюсь, что не раскроют их участие.
Глава 15. Зов крови (окончание)
Кринан в самом деле был рад, что удалось прервать трудный разговор с сыном Карломана, грозящий свернуть совсем не на ту дорогу. Когда они подошли к скорбящей Дейдре и ее сыновьям, он многозначительно кивнул своему гостю в их сторону, как бы желая сказать: "Взгляни, чего стоят твои мудрствования перед настоящим горем!"
Дунстан понял его и проговорил, усмехнувшись:
- Моя матушка, Альпаида Кенабумская - тоже из рода людей, как и вдова Керетика, только без единой капли крови ши. Может быть, ее горе и не имеет для тебя значения. Но я видел, как моя бабушка, королева Гвиневера, имя которой кое-что значит в Арморике, скорбела о своем сыне, моем отце. И все же она посвятила все силы, чтобы сохранить мир между народами. Задумайся над этим, почтенный Кринан!
Ничего не ответил ему наследник Ридведа Лесного. Но поспешил подойти к Дейдре и юношам. Те вскочили на ноги, приветствуя деда и гостей. А их мать осталась сидеть в кресле, в котором хватило бы места для двоих, ибо они с Керетиком часто сидели здесь.
- Да будет ясной ваша тропа! - пожелал Кринан невестке и внукам.
Дейдра и Кевлин кивнули в ответ, а Геррин звонко проговорил в ответ, как подобало:
- И вам всем желаю никогда не сбиваться с пути! - его быстрый взор адресован был не только деду, но и гостям.
Те могли лишь усмехнуться про себя: они уже сбились с пути, и вот - оказались в логове, которое трудно было покинуть!
Кринан же указал рукой в сторону гостей:
- Вот наши родичи, что пожелали помянуть Керетика, моего сына, вкусив пищу под нашим кровом! Да утешит вас, что его память чтут и другие стаи бисклавре!
Дунстан склонил голову перед вдовой и ее сыновьями:
- Вся Арморика скорбит о благородном и отважном Керетике! Он был одним из храбрейших воинов бисклавре. Мы с Виомарком охотно почтим его память, - это было правдой; вот если бы еще им не приходилось терять драгоценное время!
- Тогда пойдемте в гостевые покои, где для вас приготовлено поминальное угощение, - поманил их Кринан.
Но тут Геррин, собиравшийся, как уже упоминалось, отвлечь своего грозного деда, проговорил:
- Дедушка, я заметил, что в дымоходе, что над охотничьим залом, выпали из печной кладки два кирпича. А ведь мы собираемся скоро коптить мясо, добытое на охоте. Хорошо ли выйдет, если дым повалит обратно в помещение?
Кринан встрепенулся, выслушав сообщение старшего внука, и одобрительно хлопнул его по спине.
- Наконец-то ты начал замечать насущные вещи! А я уж думал, проведешь всю жизнь в мечтах и прогулках. Нет, я понимаю: постигать древнюю мудрость очень важно для бисклавре. Но следует и на земле стоять твердо, хоть четырьмя лапами, хоть двумя ногами! Ведь ты теперь, после моего почтенного отца и меня, станешь во главе нашего лесного оплота. И ты должен знать все, что знал твой отец...
- Я постараюсь заменить батюшку во всем, хоть мне еще многому предстоит научиться! - заверил Геррин, приложив руки к груди. - Так ты посмотришь сейчас дымоход, дедушка? Если его надо чинить, то наши родичи только тебя послушаются.
Кринан, довольный, что в старшем внуке обрел, казалось, настоящего помощника, готов был уйти, но задержался, с замешательством взглянув на гостей.
- Проверить дымоход - важное дело! Но я должен сперва проводить наших почтенных гостей в отведенные для них покои...
- Если ты позволишь, дедушка, я провожу их, и распоряжусь, если потребуется что-то подать! - вмешался Кевлин, становясь рядом с Дунстаном и Виомарком, словно всю жизнь провел в их обществе.
Лицо Кринана, на котором не появлялась улыбка со дня гибели его сына, немного смягчилось, и взор его стальных глаз чуть-чуть потеплел, обратившись сперва к старшему внуку, затем к младшему.
- Наконец-то на вас можно положиться, как на взрослых мужчин! - проговорил он, и, обернувшись к Дейдре, добавил: - Все-таки, вы с Керетиком вырастили достойных сыновей!
Вдова тихо кивнула в ответ.
- Только гордость за наших сыновей и дарит мне надежду теперь...
Кринан ушел вместе со старшим внуком, обсуждая с ним хозяйственные заботы логова.
А Дунстан с Виомарком остались в обществе Дейдры и ее младшего сына. Женщина не двигалась с места, зато юноша, казалось, сгорал от нетерпения сообщить кузенам-оборотням нечто важное. Но он выждал, когда Кринан уйдет достаточно далеко, чтобы не услышать их. Лишь тогда Кевлин решился приоткрыть перед невольными гостями свои замыслы:
- Мы - семейство Керетика, - не желаем войны между людьми, кем бы они ни были. Не пожелал бы этого и сам отец. Мы поможем вам покинуть логово, чтобы успеть на Совет Кланов вовремя.
Настороженный Дунстан в первый миг встревожился еще сильнее, вспомнив, как Кринан обманом привел их сюда. Что это? Новая ловушка?.. Но в следующий миг сын Карломана одумался. Ведь они и так в почетном плену, зачем хозяевам логова обманывать их снова? Да и вид этого юноши-полукровки, носителя сильного зова крови, показывал, что он неспособен на дурные поступки.
И Дунстану стало стыдно за себя. Вот так, должно быть, и сходят с ума те из людей, особенно - облеченных властью, что не доверяют никому на свете, даже самым близким, и от всех ждут подвоха! Но он думал, что бисклавре всегда чувствуют правду. Однако сам едва не поддался черному подозрению.
Он переглянулся с Виомарком - тот слегка расслабился впервые после того, как они попали в логово Ридведа. Сын Вароха уже не выглядел как разведчик среди врагов, вынужденный полагаться лишь на собственные силы, он готов был довериться юному Кевлину. Хотя между ними не было сказано об этом ни слова, но сын Карломана чувствовал мысли побратима, как свои собственные.
Он почти успокоился. Но решил все же постараться понять неожиданного союзника, выяснить его мотивы.
- Почему вы желаете помочь нам бежать? Ведь Ридвед и Кринан, ваши вожаки, готовы по-своему повернуть ход Совета Кланов. Они желают войны между человеческими народами. А вы с братом и госпожой Дейдрой осмелились не повиноваться вожакам своей стаи?
- Наша матушка человеческого рода, как и я, - произнес юноша, а его мать согласно кивнула. - И мы с Геррином - сыновья отважного Керетика, а он всегда желал людям добра, как подобает Хранителю. Когда я видел отца в последний раз, он сказал: "Помните с братом, что больше всего достойны повиновения государыня Гвиневера и танист Карломан! Только их путь ведет к свету, остальные заведут в зыбучую топь".
- Ты имеешь в виду, что Керетик так напутствовал тебя, прежде чем выйти против Ужаса Кемперра? - переспросил Дунстан, но по интонациям юноши понял, что речь идет о чем-то более необыкновенном. - Твои дед и прадед скажут, что его душа изменилась после того, как он ушел на Сумеречную Тропу ради неблагодарных Детей Миля.
Взгляд Кевлина стал твердым и заблестел, почти как у оборотней.
- Душа моего отца не изменилась! Он говорил об этом уже после своей гибели. Я слышал его голос, а дедушка с прадедушкой не слышали! - в голосе юноши прозвучал почти вызов, хоть он и не забывал говорить тихо, чтобы не услышал ненароком никто из большущего семейства Ридведа.
Дунстан кивнул, поняв его.
- Значит, ты наделен даром слышать умерших близких! Весьма редкий и трудный дар.
Кевлин развел руками, как бы говоря: "Судьба!"
- Это бывает непросто, да! Но все же так лучше, чем слушать тьму в своей душе...
Вспомнив беседы с Ридведом и с Кринаном, Дунстан вынужден был согласиться.
- Подчинение вожаку - закон для стаи, иначе водворится хаос, - вспомнил он, как мудрый Номиноэ некогда разъяснял смысл законов и обычаев бисклавре им с Виомарком, когда они были еще маленькими волчатами. - Но бывает, очень редко, когда неповиновение оправданно, если сам вожак нарушает свой долг Хранителя живого мира. Я думаю, Кевлин, что боги увидят вашу правоту!
Вздохнув с облегчением, юноша протянул Дунстану руку, которую тот пожал с искренней благодарностью. Затем пришла очередь Виомарка. Он тоже дружески приветствовал Кевлина и почтительно поклонился его матери.
- Нам очень посчастливилось найти здесь союзников! Однако время не ждет. Мы еще должны найти нашего спутника, Гвиона Рифмоплета...
- Я провожу вас к великому филиду, и незаметно выведу из логова. - пообещал Кевлин.
У Дунстана отлегло от сердца.
- Ты окажешь огромную услугу не только нам, и даже не только королеве Гвиневере! - горячо заверил он. - Ты спасаешь этим, быть может, тысячи жизней людей, да и ши тоже!
Кевлин кивнул.
- И отец говорил мне о том же! "Если вспыхнет междоусобная война, все окажутся так или иначе в нее втянуты. Все народы людей и ши. И, в итоге, не будет ни победителей, ни проигравших. Те, кто желает войны, хоть люди, хоть бисклавре или иные ши, не ведают, что творят."
- Теперь я понимаю ваш выбор, - с глубоким уважением ответил сын Карломана. - Благодарю тебя, Кевлин, и твоего брата, и тебя, почтенная госпожа Дейдра, за помощь! Не только мы, но и вся наша семья и стая будут вовек помнить вашу услугу. Однако у нас, к сожалению, слишком мало времени для бесед...
Разговаривая с близкими Керетика, Дунстан одновременно попытался прикинуть, сколько времени они бродили по лесу, а затем - по переходам лесного логова. В этот срок уложилось столько встреч, событий, разговоров, впечатлений, что казалось, будто прошло очень много времени. Но он знал, что на самом деле этого не могло быть. Прикинул, насколько затянется в Чаор-на-Ри Совет Кланов. Пока все более-менее значительные вожди обоих партий выскажутся, что наверняка приведет к продолжительным словопрениям, - у них будет время прибыть вовремя, чтобы Гвион Рифмоплет успел повлиять на решение беспокойных "детей богини Дану".
- Будьте все же осторожны, чтобы ваши родные не узнали, что это вы помогли нам бежать! - посоветовал он Кевлину.
Тень легкой усмешки мелькнула на губах юноши.
- Мы с братом - взрослые мужи, как говорит дедушка. Но наше первое деяние не прославит нас. О нем и рассказать-то будет нельзя!
Дунстан положил руку на плечо родичу и легонько сжал его в знак благодарности.
- Я обещаю тебе, что королева Гвиневера и те в нашей стране, кто вправду заслуживают доверия, узнают, что мы все обязаны вам с Геррином!
Юношу, похоже, обрадовало это обещание.
- Мои дед и прадед хотели, чтобы вы почтили память моего отца, задержавшись в нашем логове. Однако лучше всего вы почтите его память, если поспособствуете на свободе делу мира, к чему стремился и он, ради чего отдал жизнь.
- А также мы почтим память храброго Керетика дружбой с его хитроумными сыновьями! - пообещал Дунстан.
Затем он склонился перед Дейдрой и поцеловал ей руку. Виомарк последовал его примеру.
- До встречи, вещая Дейдра, супруга и мать достойных мужей! Благодарю тебя за то, что подарила нам Геррина с Кевлином и благословила их помочь нам! Пусть время уменьшит твою печаль, а сыновья подарят тебе новые радости!
Женщина возложила бледные ладони на склоненные головы Дунстана с Виомарком.
- Так и будет, если вы исполните в срок свое поручение! До встречи вам... И передай своей матери, Дунстан, что я разделяю ее боль, тоску утраты... Но все же она счастливее, и скоро сможет обнять своего Карломана! Их разлука оказалась временной. Я же встречусь с Керетиком лишь на Сумеречной Тропе, ведущей на Авалон.
- Боги всем посылают лишь посильные испытания, госпожа Дейдра! - проговорил Дунстан, учтиво прощаясь со вдовой Керетика.
Затем он, неслышно ступая, как на охоте, направился следом за Кевлином, указывающим путь им с Виомарком. Когда сын Карломана обернулся, прежде чем свернуть за поворот, Дейдра сделала рукой знак солнечного колеса вслед гостям и своему сыну. Этот знак означал ясность пути, и одновременно - еще множество разных значений, восходивших, в конечном итоге, к солнечной колеснице Луга, к свету и теплу, без которых ничто не может прожить. Означал он и жизненную силу, и огонь, зажженный рукой человека, а также все, что шло от светлого начала.
Так, получив благословение, молодые оборотни направились следом за Кевлином туда, где остались их спутники.
-
Пока всё идёт хорошо. Но это только начало.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Пока всё идёт хорошо. Но это только начало.
Во всяком случае, удачное начало! :)
Глава 16. Волчьей тропою (начало)
Уходя вглубь логова в сопровождении старшего внука, Кринан отвлекся от своих гостей. Он счел, что дело с ними решено; осталось лишь проводить их в гостевые покои. С этим справится и Кевлин. Сейчас оборотня гораздо больше интересовал старший внук, в котором ныне сосредоточивались его основные надежды.
- Как ты полагаешь, Геррин: все ли благополучно в нашем логове? Не замечал ли ты иных недостатков в повседневных наших делах?
Геррин задумался, дабы не показаться деду профаном.
- Как мне кажется, по большей части все благополучно! Сородичи выполняют привычные работы, каждый хорошо знает свое дело. Я думаю, что нам следует этим летом еще раз устроить большую охоту в лесу, когда звериный молодняк подрастет. Необходимо запасти мяса на будущую зиму. Ты позволишь мне вести один из охотничьих отрядов?
Кринан с гордостью поглядел на старшего внука. Да, и впрямь мальчик вырос, готов действовать, и сам ищет ответственности, как подобает знатному оборотню!
- Я обещаю, Геррин: ты поведешь будущую большую охоту вместе со мной! Я теперь буду во всем полагаться на тебя, обучу всему, что обязан знать вожак стаи. Ты должен заменить своего отца, моего несчастного сына, стать моей правой рукой и лапой. В тебе - моя единственная надежда, мой Геррин!
Голос пожилого оборотня был исполнен горделивого волнения. Он в самом деле сосредоточил на старшем внуке все свои надежды, словно видел в Геррине вернувшегося Керетика. Юношу тронуло благоволение старшего в роду, и он пообещал себе сделаться достойным наследником хозяев логова. Однако преданность родным не мешала ему мыслить здраво. Он отметил, что дед ни словом не обмолвился о Кевлине, как будто его и не было. Неужели ничего не ждет от него, потому что тот уродился человеком? Или не полагается, считая слишком несерьезным?
Геррин усмехнулся про себя, но так, чтобы на его лице ничего не отразилось. У деда были важные причины не доверять своим внукам. Он даже не подозревал, насколько важные! Но пренебрегать Кевлином просто так - совершенно иное дело, этого братец не заслужил!
А вслух Геррин промолвил, направляясь вместе с дедом в охотничий зал:
- Благодарю тебя, дедушка! Я постараюсь быть достойным наследником, в память о моем благородном отце. Ты не разочаруешься во мне!
Кринан крепко сжал руку старшего внука, и вместе с ним удалялся все дальше по переходам деревянного логова, обсуждая с юношей разные хозяйственные заботы, в каких необходимо было разбираться наследнику вожаков. О невольных гостях он думал, что им некуда деваться здесь, и потому совершенно перестал беспокоиться. Сын Ридведа не сомневался, что им никак не успеть на Совет Кланов.
***
Он не учел своего младшего внука Кевлина, на которого в самом деле не возлагал больших надежд. А между тем, тот в это самое время вел Дунстана и Виомарка по запутанным коридорам логова. С безошибочной точностью выбирал именно те переходы, где им не мог встретиться никто из здешних обитателей. Отворял двери, порой едва заметные в стенах, указывая гостям дорогу. При этом он шепотом, так что можно было услышать, лишь идя с ним рядом, пояснял иногда, где они находятся:
- Эти одинаковые двери ведут в спальни. Здесь можно идти спокойно: днем тут никого не бывает. А вон там - переход, ведущий в детскую. Конечно, там можно застать лишь самых маленьких детей, лет до трех, под присмотром матерей и нянек. Стоит детям чуть подрасти, и они проводят все время на свежем воздухе, на игровой площадке или в лесу, под крышу их не загонишь! Но нам туда лучше не ходить - кто-нибудь из женщин может выглянуть, поднимет тревогу.
- Мы не собираемся туда, - заверил Дунстан. - А что находится здесь? - он указал в сторону закрытой двери, на которой выгравированы были золотом и чернью два скрещенных меча.
- Это оружейная, - с готовностью ответил Кевлин. И, отвечая на вопросительные взгляды гостей, пояснил: - Конечно, главное оружие бисклавре - то, с которым он родится... Но и оборотням порой приходится сражаться в человеческом обличье, не выдавая себя. На охоте тоже порой лук и стрелы или копье удобнее клыков... А кроме того, стая прадедушки Ридведа велика, и я не единственный, кто уродился человеком. И мы тоже учимся сражаться, как люди... Отец всегда занимался со мной не меньше, чем с Геррином; как полагается у людей, приучал с детства носить оружие и доспехи, чтобы из меня получился настоящий воин. Он учил меня держать удар и владеть оружием... Время, что мы провели здесь, вспоминается теперь самым счастливым, - юноша сглотнул, подавив глубокий вздох.
- Хотя твоего отца, к сожалению, уже не вернуть, но для нас большое счастье, что он многому научил своих сыновей, и не только в сражении, - отозвался Дунстан, следуя за Кевлином мимо оружейной.
Виомарк взглянул на дверь с изображением мечей с подозрением, словно ждал, что там таится засада.
- Надеюсь, никто из ваших не вздумает именно сейчас потренироваться в оружейной, и не встретит нас в переходе?
Их юный проводник покачал головой.
- Здесь обычно собирается народ по утрам, на рассвете, чтобы размяться. Днем все на свежем воздухе, в лесу или в мастерских. Лишь зимой да в очень сильные дожди тренировки в оружейной бывают и днем... Так, а теперь в правый коридор, ведущий к трапезной и поварне!.. Ну вот, отсюда вы и без меня не заблудились бы!
Невольные гости в самом деле узнали коридор, по которому их вел Кринан. У них отлегло от сердца, когда они убедились, что приближаются к выходу из логова. Хотя радоваться было еще рано: следовало еще выручить Гвиона Рифмоплета и суметь уйти незаметно. Но Дунстан с Виомарком надеялись, что Кевлин поможет им на протяжении всего пути.
Сыну Карломана приглянулся смышленый юноша, так горячо взявшийся помогать им. Дунстан привык общаться с потомками бисклавре, носителями зова крови. Ведь и трое его братьев уродились людьми. И, если Ангеррана все младшие, в том числе и оборотни, почитали как старшего и наиболее знающего, то младшие, Аледрам и Аделард, все еще вспоминались Дунстану беспокойными мальчишками, преисполненными жизненных сил, но не знающими пока, к чему их приложить. Особенно самый младший, ибо Аледрам все же довольно быстро определился со своими способностями и предпочтениями. Аделард же - горячий, увлекающийся, мечтательный, - доставлял немало тревог отцу с матерью, да и старшим братьям. Всех волновало, как сложится его жизнь. И лишь совсем недавно он сделал окончательный выбор, вступив в братство Циу. Он всегда стремился к более высокой судьбе, чем обычное человеческое бытие.
И вот, Кевлин неуловимо напомнил Дунстану самого младшего из его братьев. Похоже, от него, как и от Аделарда, можно было ожидать самых внезапных и непредсказуемых решений. И сын Карломана пообещал себе помочь юноше на жизненном пути, если потребуется. Тем более, что тот теперь так сильно помогал им!
Между тем, Кевлин вел своих спутников дальше по коридору, но теперь сосредоточенно молчал, размышляя о чем-то важном, судя по его лицу. То он хмурился, как бы неодобрительно думая о чем-то, то в его выразительных глазах пробегали горячие огоньки неких неведомых стремлений.
Когда они уже приближались к дверям трапезной, Кевлин обернулся к своим спутникам и произнес шепотом:
- Если мы благополучно выберемся отсюда, и наш побег не будет обнаружен, вы обещаете мне исполнить одну просьбу?
Виомарк сразу обратил внимание на его слова: "Мы выберемся". Неужто сын Керетика собирался уйти с ними? Конечно, его дед и прадед были не самыми приятными личностями! Но неужели он хотел покинуть мать и брата, что едва справились со страшным горем - гибелью Керетика? Такое желание юноши показалось Виомарку крайне легкомысленным, но он не стал возражать, чтобы их проводник не сказал: "Тогда выбирайтесь сами!"
Однако Дунстан, хотя, несомненно, тоже уловил это неожиданное "мы", ободряюще кивнул Кевлину:
- Если мы будем обязаны свободой тебе и твоим родным, и сумеем сохранить мир в Арморике, то я охотно исполню твою просьбу, Кевлин! Если, конечно, ты не потребуешь луну с неба, и твое желание не будет слишком опасным. Однако я не думаю, что ты смог бы пожелать кому-то незаслуженное зло... Впрочем, я весьма заинтригован: о чем ты хочешь нас попросить?..
Оба молодых оборотня, приостановившись у двери, выжидательно взглянули на Кевлина, прося поведать его просьбу. Его глаза блестели, щеки окрасились персиковым румянцем, когда он готовился выразить свое самое заветное желание...
***
В то время как оборотней проводили вглубь деревянного логова ради встречи с их родичами, Гвиона Рифмоплета с мальчиком-слугой здешние обитатели проводили в трапезную. Это было обширное и роскошно обставленное помещение, где, должно быть, собиралось на богатые пиршества все огромное семейство Ридведа. Стены были покрыты деревянными панелями, на которых были мастерски вырезаны и раскрашены яркими красками сцены пиршеств богов и легендарных королей и героев. Один вид этих картин пробуждал голод, а их было легко разглядеть, благодаря тому, что в трапезной было целых три окна. Их резные наличники были украшены вставками из разных пород дерева, так что фигурки зверей и цветов казались нарисованными. Окна пропускали яркие потоки света, что заливали всю трапезную, стелились по деревянным половицам золотистыми дорожками, пускали солнечных зайчиков от полированной поверхности столов. В углах трапезной стояли высокие вазы с цветами. Вокруг столов стояли скамейки с высокими спинками, обитые войлоком и яркими тканями поверх, так что были не только удобны, но и очень нарядно выглядели.
Гостей усадили за дальний стол, стоявший у самой стены. И здесь им пришлось убедиться, что пиры существуют в лесном логове не только в виде изображений на стенах. В мгновение ока слуги подали на стол румяный пирог с олениной, куропатку в гранатовом соусе, лесных голубей, зажаренных на вертеле, сыр и спаржу, а также прочую свежую зелень. На сладкое были медовые лепешки и фрукты. Все эти блюда покоились на деревянных подносах, столь изящно украшенных, что ими хотелось любоваться, как произведениями искусства. Напоследок на стол поставили напиток, пахнущий пряными травами, в длинногорлом глиняном кувшине, расписанном изображениями летящих птиц, как и чашки, поставленные перед гостями.
Поставив угощение на стол, обитатели логова сразу же вышли из трапезной, оставив путников одних. Гвион, собиравшийся задать пару вопросов, нахмурился: очевидно, местные жители, устроившие им радушный прием, не желали беседовать с гостями.
Мальчик, успевший проголодаться в пути, жалобно поглядел на обилие аппетитных яств, затем - на старца, не решаясь ничего брать без его дозволения.
- Господин мой, можно ли нам это есть? - жалобным шепотом спросил он.
Гвион внимательно обнюхал угощение, и особенно - напиток. Не обнаружив ничего подозрительного, произнес:
- Думаю, что можно. Хоть Ридвед и сделался вероломным, не думаю, что он способен отравить гостей. А снотворное ни к чему: ведь мы и так в их руках, и без Дунстана с Виомарком не сможем уйти. Угощайся, и я тоже вместе с тобой подкреплю свои силы. И будем надеяться на лучшее! Наши друзья знают, как важно успеть на Совет Кланов вовремя!
Он отломил себе кусок пирога и взял с блюда жареного голубя. Улыбнулся, глядя, как жадно, торопливо ест проголодавшийся мальчик.
Некоторое время они насыщались молча. Наконец, мальчик закончил есть и придвинулся ближе к старцу, своему единственному опекуну и защитнику.
- Они хорошо кормят, - признал он. - Но мне бы хотелось поскорее уйти отсюда!
Гвион погладил волосы мальчика.
- Подождем наших друзей, они помогут нам выбраться! - проговорил он, про себя тоже тревожась: успеют ли они прибыть на Совет Кланов вовремя?..
Отпив еще немного травяного отвара, Гвион взял свою лиру и тихонько коснулся струн, импровизируя новую мелодию, успокаивая себя и спутника:
- Если сгущается мрак непроглядный, значит, скоро придет рассвет. Если льет дождь, значит, в небе засияет радуга. Если злится зима и вздымает снежные метели - значит, проходит ее пора. Если ты в плену - надейся и жди: друзья о тебе не забудут!
Так он пел, коротая время.
-
Зря, зря обитатели логова не проявили вежливости и не остались поговорить с гостями. Больше было бы шансов предотвратить побег. Стыдно было в глаза смотреть или боялись, что Гвион их переубедит своими песнями?
А Кевлин заинтриговал. Что, интересно, у него за просьба?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Зря, зря обитатели логова не проявили вежливости и не остались поговорить с гостями. Больше было бы шансов предотвратить побег. Стыдно было в глаза смотреть или боялись, что Гвион их переубедит своими песнями?
А Кевлин заинтриговал. Что, интересно, у него за просьба?
Обитателям логова, скорее всего, не велено было беседовать с гостями без ведома вожаков. Кто знает, вдруг Гвион и вправду бы убедил кого-нибудь помочь ему?
Пока известно лишь, что Кевлин, похоже, собирается уйти вместе с нашими героями. А чего еще он желает - поглядим.
Глава 16. Волчьей тропою (продолжение)
Голос знаменитого филида, все еще сильный и звучный, несмотря на глубокую старость, огласил трапезную. Мальчик заслушался его, и перестал тревожиться, что будет с ними. Песнь его господина и наставника вдохнула в него веру в лучшее. Ему даже стало стыдно, что усомнился. Ведь он успел уже убедиться, что Гвион Рифмоплет победит своей лирой любого, самого коварного врага, на то боги наделили его великим даром!
В это время в трапезную вошли Дунстан с Виомарком, а также Кевлин. Они услышали голос знаменитого певца и обрадовались ему, особенно сын Керетика, впервые услышавший, как поет Гвион. Он заслушался, точно песней соловья, сердце у юноши взволнованно теснилось в груди. Впервые после гибели отца он по-настоящему обрадовался.
Гвион и мальчик встали со скамьи, приветствуя вошедших. А те приблизились к ним.
- Приветствую тебя, мудрый Гвион! - улыбнулся Дунстан. - Рад, что ты сохраняешь надежду!
- Мне не впервой попадать в клетку, и я многому научился, - мягко проговорил старец. - Но вас отпустили? Мы может покинуть логово? Или нет?
Дунстан покачал головой, а Виомарк печально и раздраженно проговорил:
- Увы, нет! Сюда мы добрались вопреки воле Ридведа, он же отнюдь не собирается отпускать нас слишком скоро.
- Но теперь у нас появилась возможность сбежать - благодаря вот этому молодому человеку, Кевлину, сыну Керетика, - произнес Дунстан, положив руку на плечо юноше.
Тот почтительно склонил голову перед Гвионом, которым восхищался всю жизнь. Ему очень хотелось послушать еще его чарующую песнь, но сейчас не время было отвлекаться. И Кевлин проговорил, мгновенно привлекая к себе всеобщее внимание:
- Хорошо, что вы воссоединились! Но этого мало: надо еще выбраться не только из логова, но и из владений стаи Ридведа, так, чтобы, если вас хватятся, уже не могли догнать. Вы, Дунстан и Виомарк, поспешите через лес тайной волчьей тропой, что идет напрямик через лес, по краю владений Ридведа, и дальше - к самому Чаор-на-Ри. Выйдете через запасной выход из логова, и дальше, через лес, на северо-запад. Увидите высокий дуб, оплетенный омелой с северной стороны. От него и ведет заветная волчья тропа. Бегите по ней во всю прыть, пока не увидите громадный валун, вросший в землю, который в незапамятные времена принесли Великие Льды. Он стоит на границе земли нашей стаи. Дальше путь свободен. Вы запомните без меня дорогу? - спросил Кевлин у оборотней.
Дунстан кивнул.
- Постараемся найти! Такие вехи, как дуб, оплетенный омелой, и древний камень, трудно не заметить.
Про себя сын Карломана удивился, откуда самому Кевлину известен секрет волчьей тропы. Такие потайные тропинки имелись во всех владениях бисклавре. Но знали их обычно лишь сами оборотни, охотники и лесничии, пользующиеся доверием хозяев, да еще настоящие волки. С чего бы понадобилось Кевлину разыскивать в лесу потайные тропы?.. Но сейчас не время было задавать вопросы.
Сам же Кевлин удовлетворенно кивнул.
- За вас я спокоен! Теперь самое главное - как обмануть стражу, приведя почтенного Гвиона в лес.
- Погоди-ка! - нахмурился Виомарк, не понимая замысла юноши. - Разве мы не увезем наших спутников прямо сейчас?
- Конечно, нет, - Кевлин даже усмехнулся наивности оборотня. - Сюда, должно быть, скоро явятся слуги, чтобы забрать посуду после трапезы. И поднимут тревогу, никого не застав здесь. И за вами пустятся бисклавре, едва вы покинете логово. Налегке, со свежими силами. И как, далеко ли вы надеетесь убежать, неся всадников на спине?.. Нет-нет, покинуть логово люди и бисклавре смогут лишь порознь! Я постараюсь перехитрить стражу у ворот.
Дунстан подумал несколько мгновений.
- Кевлин прав, а нам всем очень посчастливилось с таким хитроумным помощником! - он подмигнул польщенному юноше. - Хорошо, нам остается лишь довериться твоему замыслу, и просить богов, чтобы все получилось! А сейчас нам с Виомарком, пожалуй, следует поспешить...
- И поскорей, а то, пожалуй, Кринан вернется проверить, где находятся "почетные гости", - добавил Виомарк, бесшумно отворяя потайную дверь, скрытую за занавесом, сшитым в виде лиственной кроны.
- Я надеюсь, что мой брат задержит дедушку подольше, чтобы он не скоро вспомнил о вас, - отвечал Кевлин. - Но поспешить в любом случае следует, вы правы! Жизнь в логове обычно течет размеренно: каждому делу - свой час. Но здесь столько народу, и кто-нибудь может зайти некстати и увидеть вас! Так что бегите. А ты, почтенный Гвион, доверься мне, я постараюсь все устроить!
Бисклавре скрылись за дверью. А Гвион поглядел на Кевлина с надеждой. И его взор вдохновил юношу действовать решительно, и вместе с тем - осторожно.
***
Между тем, Геррин в самом деле отвлекал своего деда, приведя его в охотничий зал, где на стенах висели оленьи рога и кабаньи головы, где сушили меха и коптили над огромной печью-камином мясо зверей, добытое на охоте. К счастью попавших в логово путников, над камином действительно начала разрушаться труба, на что Геррин и указал своему грозному деду. Кринан сам убедился, что там выпадают кирпичи, и, заглянув в трубу, одобрительно взглянул на своего любимого внука, стоявшего рядом с ним на выступе над камином.
- Молодец, Геррин! Без тебя, пожалуй, заметили бы лишь после большой охоты, когда дым заполонил бы весь зал. Я пришлю родичей починить трубу. А ты, Геррин, если в другой раз увидишь в чем-то неполадки, сам распоряжайся от имени прадедушки Ридведа! Теперь ты - наследник второй очереди, и тебе пора привыкать к обязанностям будущего вожака стаи. Я рад, что ты столь внимателен и заботлив - значит, стая и логово будут благополучны под твоим началом! Ибо логову необходим настоящий хозяин, а не ученик чародея!
Геррин сделал вид, что не заметил этого выпада против Номиноэ, своего наставника. Он ответил, стараясь как можно дольше отвлекать деда, чтобы дать время своему брату спасти невольных гостей:
- Бисклавре не зря наделены двойным запасом сил: я сумею видеть и земное, и потаенное, если уж прадедушка Ридвед и ты, дедушка, так полагаетесь на меня! - пообещал он, ловко спрыгнув с печи на пол.
Кринан почти столь же ловко последовал за ним: оборотней время берет куда медленнее, чем людей.
- Вот и хорошо! - проговорил он, оттирая кусочком лисьего меха руки от сажи. - Теперь тебе, как будущему вожаку, надо бы жениться, как только пройдет траур по твоему отцу Керетику. И лучше бы тебе взять в жены чистокровную бисклавре, чтобы ваши дети, в свою очередь, продолжили линию наследования! А то вот твой отец женился на Дейдре, хотя ее отец был бисклавре и моим другом, - и из двух сыновей лишь один оборотень. Куда уж дальше разбавлять кровь? Лучше заранее позаботиться о будущей семье.
При этих словах Геррин с тоской подумал о своей невесте, которой уже дал слово. Никто ему не нужен, кроме нее, даже если дети, которых она родит ему, никогда не смогут одеться пушистой шкурой, вдохнуть целый чарующий мир запахов, пробежать по лесной тропе быстрее молнии... Это, конечно, будет очень жаль, но расстаться с той, кого выбрало сердце, - гораздо больнее!
Кринан уловил печаль на лице старшего внука, и вдруг поглядел на него внезапно потеплевшим взглядом, совсем не похожим на его обычное выражение в последние месяцы, после гибели старшего сына.
- Что, у тебя уже есть на примете полюбившаяся девушка, да? Ну, если так, то решай сам, конечно! Бисклавре заключают браки по взаимной симпатии или если хотя бы нравятся друг другу, если до тех пор сердце было свободно. Но если ты уже сделал выбор, значит, такова воля богов! А мы - вся наша стая, - все равно порадуемся за тебя.
Непривычная сердечность обыкновенно сурового деда тронула Геррина. Что скрывать: каким-то уголком сердца он все равно гордился похвалой, стремился оправдать надежды, возложенные на него родными! И в то же время, он нарочно задерживал здесь деда, обманывая его. Как возможно идти против воли старших, которых продолжаешь чтить? Юный оборотень сознавал, что сейчас его дед и прадед сочли бы их с Кевлином предателями, если бы узнали, что они собираются сделать. Но, может быть, со временем они одумаются?
- Благодарю тебя, дедушка! - растроганно проговорил он. - Я обещаю: для меня всегда будет дороже всего благо нашей стаи. Как было для моего отца.
Геррин сказал правду: он и его отец всю жизнь заботились о благе стаи, помня при этом, что она обитает в мире, населенном другими ши и людьми, а не в пустом пространстве. И Геррин продолжал отвлекать внимание деда, тревожась про себя: удастся ли Кевлину незаметно вывести из логова "почетных гостей"?..
***
А Кевлин в этот самый миг подошел к воротам, ведущим в лес. Его лицо было исполнено скорби, и он не подымал глаз, даже чтобы поглядеть на стражей, от нечего делать подпиравших плечами частокол. В мирное время охрану ворот доверяли воинам-людям, родичам, не унаследовавшим дара оборотничества. В этот жаркий день все было тихо, и они скучали, сморенные палящим солнцем, в своих легких кожаных доспехах. За плечами каждый стражник носил лук со стрелами, а на поясе - пучок коротких дротиков. Этого оружия было достаточно, чтобы издалека убить больного бешенством зверя, если тот приблизится к логову, или перестрелять шайку разбойников, не доводя до ближнего боя. А настоящие враги не показывались во владениях Ридведа почти тридцать лет, со времен большой войны с викингами, прокатившейся по Арморике.
Сегодня начальником стражи был Лохлайн, кузен Кевлина, тоже внук Кринана. Увидев печально бредущего юношу, он помахал ему рукой, радуясь возможности скоротать время.
- Доброго дня тебе, кузен! Куда это ты собираешься?
Кевлин вздрогнул, словно внезапно опомнился от тяжких размышлений, и узнал говорившего.
- А, это ты, Лохлайн! - вздохнул он. - Я иду в лес, хочу помянуть моего отца на том месте, где он погиб. Батюшка опять приснился мне сегодня. Увижу памятное место - почувствую, будто рядом с ним побывал.
Способности Кевлина и его привязанность к погибшему отцу были известны всем родичам, а потому стражники не удивились его желанию, а почтительно склонили головы из уважения к памяти погибшего. Лишь Лохлайн обратился к кузену:
- Идти в лес в такую жару? Тем более, что тебе не становится легче от этих прогулок. Лучше попроси Гвиона Рифмоплета, что сейчас гостит у нас в логове, спеть тебе! Говорят, он - великий ведун, может заговорить самую сильную печаль, успокоить душу.
Юноша встряхнул головой, притворяясь донельзя изумленным.
- Гвион Рифмоплет, король певцов, у нас?! О, как я мечтал хоть раз встретиться с ним!.. Лохлайн, мой милый кузен, а можете вы пригласить его сюда? Быть может, он согласится пойти со мной к месту гибели моего отца, чтобы сложить о нем песню? Я отдам все что угодно, лишь бы сам Гвион Рифмоплет спел о гибели моего отца в поединке с Ужасом Кемперра! Эта песня прославит память моего отца вернее всего!..
Лохлайн задумался, пытаясь казаться суровым, в подражание деду:
- Вообще-то, Гвиона привел наш дед, по воле прадедушки Ридведа, и не ради прогулок с тобой! Хотя ты прав: дядя Керетик достоин, чтобы о его последнем сражении сложили песню! - молодой человек в раздумье потеребил светлые, еще редкие усы.
Другой стражник тихонько сказал ему:
- Да пусть Кевлин сводит Гвиона в лес! Куда от него денется старик на своих двоих, в лесу, которого он не знает? Наши родичи бисклавре, что привезли его, ведь в логове.
Лохлайн махнул рукой, сказав паре стражников:
- Ладно! Сходите, приведите филида и мальчишку, что носит его лиру. Исполним желание Кевлина! Но чтобы никто не узнал! - произнес тот нарочито суровым тоном, обращаясь к кузену: - Верни после наших гостей на место! Если кто узнает, что я отпускал Гвиона с тобой в лес - оторву тебе уши, мой сумасбродный кузен!
Кевлин почтительно, как старшему, поклонился Лохлайну, невзирая на его угрозу.
- Благодарю тебя и вас всех за огромную услугу! Ты даже не представляешь, что делаешь ради меня! - горячо воскликнул он, стараясь скрыть радость, что его замысел удается, как он и надеялся.
-
Тяжело, наверное, Геррину и Кевлину обманывать своих, которые им доверяют и их любят :( Конечно, ощущение своей правоты помогает, но вряд ли утешает полностью.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Тяжело, наверное, Геррину и Кевлину обманывать своих, которые им доверяют и их любят :( Конечно, ощущение своей правоты помогает, но вряд ли утешает полностью.
Геррину и вправду тяжело хитрить с дедом, который так на него надеется. Но он понимает, что есть вещи еще более важные, чем родственная привязанность. Кевлин же, будучи человеком, изначально дальше от своих родственников-бисклавре. А теперь и вовсе ощущает себя уже как отрезанный ломоть. Да и по природе хитрее брата.
Глава 16. Волчьей тропою (окончание)
Стражники, охранявшие ворота лесного логова, привели Гвиона Рифмоплета с его мальчиком. Они обменивались шутками, радуясь хоть какому-то развлечению на посту.
- Будь доволен, старец: тебе не придется сидеть взаперти! Тебя приглашают на прогулку! - усмехнулся один воин.
- Надеюсь, ты скоро сложишь новую песню о гибели Керетика Охотника? - с любопытством спросил второй.
Гвион шел между ними, делая вид, словно не подозревает, ради чего его привели. Он проговорил, изображая удивление, но с достоинством, как всегда:
- Вдохновение не приходит по приказу, и не я выбираю себе тему, но она меня! Кто из вас пригласил меня? Ты, юноша? - он обратился к Кевлину, словно впервые видел его.
- Да, господин Гвион, - произнес сын Керетика, поклонившись старцу. - Я, конечно, не смею просить тебя сложить песню, если ты не пожелаешь! Но мне бы хотелось, чтобы ты узнал, как боролся и как погиб мой благородный отец! А тогда ты решишь, вдохновит ли тебя эта тема.
Старец величественно кивнул, слегка опираясь на руку Кевлина.
- Да не будет сказано, будто я отказался от темы для песни! Пойдем, молодой человек! Я готов почтить доблестного бисклавре, твоего отца!
- Я очень надеюсь на твое внимание, господин Гвион! -тихо, проникновенно сказал Кевлин, хотя втайне готов был возликовать: все шло, как и было спланировано!
Стражники открыли ворота, и Кевлин с Гвионом вышли. За ними следовал мальчик, неся лиру филида. Он опустил голову, чтобы местные жители не увидели радости на его лице.
Кевлин вместе с гостями скрылись в лесу. И лишь спустя некоторое время Лохлайн встряхнул головой.
- Кузен Кевлин, как всегда, заморочил мне голову! Он всегда был хитрейшим во всем логове! Ведь место гибели дяди Керетика далеко отсюда. И вряд ли кто-то из наших бисклавре отвезет их; они оказывают такие услуги лишь близким.
Но, при здравом рассуждении, Лохлайн решил, что Кевлин все же вправе побеседовать с Гвоином Рифмоплетом наедине. Знаменитый филид заслуживал глубокого почтения, и неудивительно, если Кевлин хотел пообщаться с ним побольше.
- Сегодня в Чаор-на-Ри состоится Совет Кланов, - задумчиво проговорил он вслух.
Один из воинов, что привел гостей, поинтересовался:
- Ты думаешь, что на Совете объявят войну Арвернии?
Начальник стражи пожал плечами.
- От нас это не зависит! Королева Гвиневера и вожди кланов во всем разберутся без нас. Но, если случится война, то и нас могут втянуть в нее.
- Мы сами по себе! - гордо произнес один из стражников. - Прадедушка Ридвед не пошлет нас воевать, если не будет нужно! А к нам враги не посмеют придти. А, если осмелятся, наша стая истребит всех!
Лохлайн нахмурился в ответ:
- А по-моему, нам сейчас неплохо живется, и незачем проверять, что нам может принести война!
Пока они так беседовали, Кевлин вместе с Гвионом и мальчиком шел по тропинке в лес. Он сдерживал шаг, чтобы старец и мальчик поспевали за ним, и отодвигал ветки кустов и древесную поросль с пути своих спутников.
- Потерпи, господин Гвион! - шепотом произнес Кевлин, оглянувшись. - Скоро мы выйдем к реке, притоку Леджии. Там стоят у причала наши лодки. Мы возьмем одну и доплывем до границы владений моего прадеда Ридведа. Там нас будут ждать Дунстан с Виомарком, и мы поспешим в Чаор-на-Ри.
Гвион кивнул. Чтобы обрести свободу и выполнить свою миссию примирителя распрей, он готов был постараться.
***
Тем временем, Геррин, сколько мог, задерживал своего деда, но так, чтобы у того не возникло подозрений.
- Прошу тебя, дедушка: впредь учи меня всему, что мне придется узнать, - он взялся рукой за дверной косяк и вздохнул, опустив голову: - Как жаль, что отец ушел на Сумеречную Тропу настолько рано! И наша стая лишилась знающего, могучего и умного наследника вожаков!
Кринан участливо положил руку на плечо внуку.
- Я понимаю тебя, мальчик! Кто может сожалеть о Керетике больше, чем его отец? Но теперь тебе придется его заменить! И ты справишься, Геррин, я знаю! - твердо произнес он.
Покинув охотничий зал, дед со внуком направились по переходам логова, продолжая беседовать. Кринан, после гибели старшего сына Керетика погруженный в постоянную мрачность, только в обществе Геррина немного оттаивал. Юный оборотень, заметив благоволение деда, постарался еще больше заинтересовать его.
- На случай, если Совет Кланов решит воевать, нашим воинам придется тренироваться, чтобы быть готовыми! Я буду заниматься с молодыми бисклавре и с людьми нашей крови. И еще, пожалуй, следует лучше укрепить логово, возвести защитную стену. А нашим чародеям не помешает обновить защитные заклятия вокруг логова, - украдкой он скрестил пальцы, про себя моля богов, чтобы обитателям логова вовек не понадобились военные приготовления.
Не заметив этого знака, Кринан тепло взглянул на внука и кивнул ему.
- Молодец, Геррин! Я и сам собираюсь сказать об этом своему отцу, но теперь сообщу ему, что первым замысел пришел к тебе!
И они направились дальше по коридору. Геррину оставалось только надеяться, что он задержал деда достаточно долго, а его брат с "почетными гостями" успели уйти подальше...
***
Тем временем, Дунстан с Виомарком, найдя волчью тропу, ведущую от дуба, оплетенного омелой, бежали по ней в волчьем обличье, все на северо-запад, как указал им Кевлин. Они мчались со всех лап к мысу у реки, где обещали ждать их спутники. Высокие сосны и лиственные деревья качали ветвями им вслед, шумя на ветру. Кусты жимолости, терновника, лозы дикого винограда задевали их пушистые шкуры, плети хмеля касались своими зелеными ладошками.
Бисклавре спешили, потому что время было дорого. Их исчезновение могли заметить в любой миг. Правда, сейчас они были в лесу одни. Лишь стая настоящих волков, обитающих возле логова, могла быстро выследить их. Но, едва посланцы королевы Гвиневеры успели подумать об этом, как их собственные волки-спутники, чувствуя, что нужно их старшим братьям, стали отвлекать местную стаю, втягивая в игру. Волки, когда они сыты и благополучны, иногда ведут себя совершенно так же, как домашние псы, когда играют с людьми или с сородичами. Они высоко подпрыгивали над кустами, то припадали к земле, то ударяли лапами, катались по земле, болтая всеми четырьмя лапами в воздухе, скалили зубы, легонько покусывая друг друга. Но ни один не сомкнул челюсти всерьез, да и уши у всех были направлены вперед в знак мирных намерений. Воцарилась веселая возня, и скоро местные волки забыли о беглецах.
А Дунстан с Виомарком уносились все вперед. Стало больше ручьев, и местность становилась болотистой. Но это их не остановило. Они перескакивали через ручьи, бегущие к своей праматери Леджии, расплескивали топкую воду, вспугивали болотных птиц - уток, куликов, цапель. И спешили дальше.
Никаких признаков погони пока не было, но молодые бисклавре знали, что не следует расслабляться. Ридведа не зря называли Лесным: в своих владениях он знал каждую кочку, каждую травинку, и научил тому же свою стаю. И Дунстан, отмеряя расстояние, внимательно следил за тропой, чтобы не сбиться с пути, как его учили отец, бабушка и мудрый Номиноэ, давая уроки лесной жизни.
Такие опасные места на границах владений оборотней обыкновенно были оснащены защитными заклинаниями, здесь ничего не стоило попасть в ловушку целому отряду врагов, если бы те вторглись во владения Ридведа. Однако и Дунстан, и Виомарк были родичами старого вожака, и он признал их почетными гостями, так что они бежали вперед смело, не ожидая опасности в самом пути. Лишь бы встретиться с Гвионом раньше, чем настигнет их погоня! Лишь бы успеть выйти за пределы владений Ридведа!
***
А между тем, Кринан в сопровождении старшего внука вернулся в галерею, где сидела, теперь в одиночестве, Дейдра. Бледная, осунувшаяся, она мысленно молила богов, чтобы ее сыновья смогли выручить Дунстана и ее спутников.
Так ее и застал свекор, удивившись, что она одна. Он произнес с чувством, показав на Геррина:
- Ты вправе гордиться своим первенцем, Дейдра! И мой сын Керетик, я верю, сейчас гордится им с Сумеречной Тропы! Геррин достоин со временем стать вожаком стаи, и с сегодняшнего дня я стану учить его всему, что должен знать будущий наследник!
Дейдра подняла голову к сыну, и тот улыбнулся ей уголками губ, показывая, что сумел отвлечь внимание деда.
- Я горжусь тобой, как только может гордиться мать! - заверила она. - Будь всегда достоин высокой чести!
- Я постараюсь, матушка! - пообещал Геррин.
Между тем, Кринан заговорил о том, что удивило его сразу же:
- А где твой младший сын, Дейдра? Ему было велено проводить наших гостей в отведенные для них покои. Неужели он до сих пор не возвращался? - о младшем внуке Кринан говорил гораздо холоднее, сурово нахмурился при этом.
Переглянувшись с матерью, Геррин попытался защитить отсутствующего брата:
- Верно, Кевлин задержался, чтобы побеседовать с гостями! Дунстан столь же обходителен, как и его отец Карломан, а Кевлину необходимо внимание. Он продолжает тосковать об отце. У него ведь нет такой силы духа, как у ши, и он ищет поддержки у других.
Кринан нахмурился еще суровее.
- Ему пора вести себя, как мужчина, а не как чувствительная девица! Если придет, так и передайте ему!.. Лучше бы он утешил мать в ее горе, чем думать о себе одном!
Дейдра сдержала вздох, снова молясь про себя, чтобы Кевлину удалось увести гостей. Также она сознавала, что, если все получится, ее любимый сын, скорее всего, уже не вернется домой. Кевлин еще при жизни отца мечтал поглядеть мир за пределами лесного логова, увидеть Чаор-на-Ри, побывать при королевском дворе. В последнее время это желание еще усилилось. Что ж, она, как мать, готова была отпустить сына, чтобы он был счастлив! Теперь ему, в любом случае, нельзя будет вернуться.
Вслух же она тихо проговорила:
- Кевлин был для меня неоценимой поддержкой все это время!.. Я сама отпустила его, потому что ему тоже необходимы помощь и поддержка.
Кринан задумчиво помолчал.
- Ну ладно, может быть, вы и правы относительно него! Во всяком случае, он пристроил наших гостей. А мне следует проверить, хорошо ли потчевали Гвиона с его слугой. Схожу прямо сейчас к ним в трапезную!..
Он ушел, размеренной, исполненной непреклонной воли поступью, словно каждым шагом вбивал сваи.
Геррин, не успев даже окликнуть деда, сел у ног матери на скамейку. Они молча переглянулись, но их взгляды были красноречивее любых слов. Оба были исполнены тревоги, но продолжали надеяться на лучшее. Теперь все зависело лишь от воли богов.
***
А тем временем Кевлин вместе с Гвионом и мальчиком-слугой плыл на лодке по неширокой реке, притоку Леджии. С обеих сторон к самой воде подступали заросли акаций, так что они плыли по зеленому тоннелю, и вода у берегов казалась совсем темной, прячась в густой тени. Лишь на середине реки сияло солнце.
Кевлин греб быстро и почти бесшумно, сколько хватало сил. В лодке нашлась лишь одна пара весел. Но Гвион, сидевший на скамье впереди, взял лиру и пропел короткую песнь-заклинание:
- Мчись, наша лодка, по реке, быстрей, чем лебедь на волне и форель под водой! Унеси нас от погони, и принеси к друзьям!
Заговоренная лодка полетела по воде, словно ее вели десять отменных гребцов. Кевлин успевал лишь поворачивать ее и удерживать курс, чтобы лодка двигалась по прямой. Он воскликнул, ликующе глядя на филида:
- Ты и впрямь великий чародей! Твое слово может больше, чем целое войско закованных в железо людей!
На тонком, по-старчески красивой лице Гвиона, озаренном солнцем, мелькнула улыбка.
- Каждое слово может стать заклинанием! Нужно только не бросать их на ветер, а верить всей душой в их силу и стремиться, чтобы твое желание сбылось. Ведь и твои сородичи бисклавре могут вплетать свое слово в ткань мироздания. И многие люди тоже.
Кевлин согласно кивнул. Но тут ему в голову пришла такая мысль, от которой все ликование прошло, как не бывало. И он вздохнул, выгребая на середину реки:
- Моего отца не спасла никакая магия! Ему пришлось биться с Ужасом Кемперра, как обычный зверь, и выродок растерзал его и откусил голову...
Чувствуя глубокую печаль в сердце юноши, филид участливо проговорил:
- Гибель храброго Керетика была жестокой, но не напрасной и не бесславной! Он погиб ради блага людей и ши, заботясь не о себе, а о других. Это величайшая судьба для воина! И я обещаю тебе: о подвиге твоего отца будут петь песни, его имя сохранят будущие поколения!
Кевлин поднял на него глаза, всем видом выражая благодарность. Он почувствовал, как гнетущая его так долго тоска становится чуть легче.
- Но обычно песни поют о победителях, - осторожно произнес он.
Светлые глаза Гвиона блеснули остро, словно в них отразился солнечный свет.
- Песни поют о тех, кто был достоин! Лишь те, кто сам сделал мало, воображают, что можно всегда побеждать. Верно, сами они выбирали себе противников послабее. Имя Керетика, твоего храброго отца, не исчезнет до тех пор, пока певцы будут петь, а дети - помнить о его подвиге!
Кевлин прикрыл на миг глаза, ослепленные светом, отражающимся от речной глади.
- Слава тебе, величайший из певцов! - произнес он.
И, открыв глаза, спросил у Гвиона:
- Расскажи мне о внешнем мире, за пределами владений моего прадеда! Я так редко покидал логово, что почти не видел ничего! Как выглядит Чаор-на-Ри, королевский город?
Старец усмехнулся, поглаживая рукой свою белоснежную бороду, спускающуюся на грудь, как речная пена.
- Я думаю, молодой человек, если у тебя такое желание увидеть мир, то ты сможешь скоро это сделать. И лучше тебе смотреть своими глазами! Чаор-на-Ри, сколько раз мне доводилось видеть его, был высок и прекрасен. Трудно с чем-то сравнивать его, хотя я повидал немало городов. Правда сейчас там, должно быть, царит беспокойство в связи с Советом Кланов...
Кевлин хотел еще о чем-то расспросить филида, но тут лодка приблизилась к поросшему лесом мысу на левой стороне реки. И там, где волчья тропа спускалась к воде, ждали их Дунстан и Виомарк в своем зверином обличье.
Сын Керетика с силой загреб веслами, и лодка сама вынеслась к берегу, чуть не до половины вылетев на землю. Кевлин, соскочив, помог выбраться Гвиону. Мальчик последовал за своим господином.
Тут же к ним подбежали оба бисклавре, скаля в улыбке белоснежные клыки. Зрелище было бы жутковатым, если бы с волчьих морд не глядели весело блестящие человеческие глаза, внушавшие доверие к оборотням.
- Пришли! Хвала богам! Наконец-то мы собрались вместе! - радостно воскликнул Дунстан.
Старый филид указал на стоявшего рядом с ним юношу.
- Мы на свободе лишь благодаря находчивости Кевлина и помощи его родных!
Кевлин выдержал пристальные взоры обеих бисклавре и проговорил, не изменившись в лице, лишь чуть побледнев:
- Возьмите меня с собой! Я хочу побывать в Чаор-на-Ри, увидеть мир!
Виомарк нахмурился, а Дунстан возразил, едва услышал:
- Нет, Кевлин! Мы не можем взять тебя с собой. Твои мать и брат ждут тебя. Неужели ты принесешь им новое горе?
- Они знают, что я уже давно мечтал уйти! - произнес Кевлин, исполненный решимости. - Геррин утешит матушку, а, когда он женится и пойдут внуки, ей будет о ком заботиться и без меня! А мне больше некуда возвращаться! Для своей семьи я, вообще-то, теперь преступник, и меня ждет суровое наказание за ваш побег.
И, видя, что Дунстан заколебался, Кевлин напомнил:
- Ты же обещал выполнить мою просьбу, помнишь? Ну вот, я прошу: возьми меня с собой! Как видишь, мне не надо луны с неба...
Дунстан вздохнул, все еще сомневаясь.
- Ладно, нам некогда препираться! Кевлин, ты поедешь вместе с мальчиком на Виомарке, а я повезу почтенного Гвиона.
Оба бисклавре прижались к земле, и седоки взобрались на них. Затем они стремглав бросились бежать через лес по волчьей тропе, со всех лап. Они мчались так же быстро, как раньше, словно один из них не нес теперь на спине еще одного всадника. Ибо им приходилось спешить. Хоть большая часть трудностей осталась позади, но они еще не выбрались за пределы владений Ридведа.
И, едва они покинули речной мыс, углубившись в чащу, как позади раздались звуки, которых они больше всего боялись услышать у себя за спиной! Выли, переговариваясь в пути, бисклавре, преследуя беглецов, как настоящие волки. Сомнений не было: их побег обнаружили раньше, чем хотелось бы, и теперь, должно быть, сам суровый Кринан вел погоню.
- Они здесь! Рядом! Догнать! Захватить! Вернуть беглецов! - гремел, как боевая труба, металлический голос наследника Ридведа.
- Вперед, вперед, лесные воины! Со всех лап! Догнать их! Окружить! - завывали позади более высокие голоса оборотней помоложе.
Дунстан с Виомарком не оглядывались, но и так знали, что преследующая их стая сейчас вытягивается подковой, и скоро первые из преследователей ринутся на перехват. Так настоящие волки зимой охотятся на оленя. Только сыновья Карломана и Вароха не были дичью, что слабеет и тупеет от страха. Они мчались еще быстрее, но размеренно, не давая себя измотать. Где могли - срезали угол, встретив препятствие - перепрыгивали, лишь бы не сбросить седока. Их мягкие лапы едва касались лесной тропы, унося все дальше, дальше, дальше...
Но и сзади их нагоняли не менее упорные и тренированные сородичи. Они жаждали мести, в то время как Дунстана с Виомарком подгоняла мысль о том, как много нынче зависит от быстроты их лап. Догони их потомки Ридведа сейчас - пожалуй, разразилась бы кровавая стычка, хотя бисклавре лишь в редчайших случаях сражались между собой. Но тут никто не стал бы слушать и не уступил бы другому.
Деревья по обе стороны тропы стремительно проносились мимо бегущих оборотней, заросли вокруг сливались в их глазах в смазанное зеленое пятно, которое они миновали с такой скоростью, что некогда было оглядеться. Из-под горячих натруженных лап выскакивали со стуком камешки. Оборотни дышали по-собачьи, разинув пасти. Быстрее, быстрее, быстрее! Они мчались по волчьей тропе, направляясь к принесенному ледником камню, границе владений их вероломного родича.
-
Глава 17. Лира и меч (начало)
Тем временем, в Чаор-на-Ри готовились к Совету Кланов.
Солнце уже поднялось высоко, но до начала Совета оставалось еще несколько часов. Королева Гвиневера Армориканская находилась в Малом Зале Советов со своими родными и ближайшими единомышленниками. Здесь собрались только ее сторонники, желающие мира в Арморике, партия Лиры. Встреча с их противниками ожидала еще впереди. И она была неизбежна.
Гвиневера стояла на своем месте во главе стола. Ее кресло было рядом, но она не спешила садиться. Она уже оделась к Совету Кланов, в своем церемониальном платье, сшитом по обычаю "детей богини Дану". Платье королевы было окрашено в цвета королевского клана, с широкой золотой каймой, означающей царственность. Его сплошь украшали священные символы, вышитые золотом и серебром.
Королева стояла, перекинув через плечо часть пледа и обернув его краем левую руку. На другой руке сверкал красным золотом браслет - знак ее власти в Арморике. Она была великолепна, хоть и ощущалось по ее лицу и всей фигуре сильное напряжение. Со вчерашнего дня королева словно бы даже помолодела. Ее глаза блестели, лицо излучало неиссякаемую энергию. Гвиневера была исполнена решимости сохранить мир в Арморике. Ради ее сына, вернувшегося к жизни!
Возле королевы собрались ее родные и близкие. Они стремились сохранить мир так же горячо, как и она. Ибо умные вельможи понимали, что меч приносит только горе и смерть, и что он разит своих так же легко, как и чужих.
На сей раз рядом с королевой стоял ее супруг Теодеберт. Он был сосредоточен, размышляя, чем сможет он, прозванный Миротворцем, быть полезен своей супруге сегодня, на Совете Кланов. Сумеют ли они успокоить тех, кто неистово желает разжечь огонь восстания?
На Теодеберте было арвернское одеяние, но через плечо у него, как и у жены, был перекинут плед со знаками клана его покойной матери Дарерки, принадлежавшей к младшей ветви королевской семьи. Это на случай, если кто-то из особо воинственных вождей "детей богини Дану", усомнится в его праве присутствовать на Совете.
Остальные сторонники мира также стояли вокруг стола, ожидая, что скажет их королева. Они гордились ею, что готова была неустрашимо и находчиво бороться за мир в своей стране. И готовы были помочь ей. Вот почему все присутствующие были напряжены, словно перед решающей битвой. С гордостью глядел на свою царственную дочь Риваллон Сто Воронов. За ним стояли его сын Морветен и внук Жартилин. Последний был одет сегодня по обычаю "детей богини Дану", показывая всем видом, что собирается присутствовать здесь, как представитель своего клана, а не как маршал Арвернии, посланец короля. Рядом с ним стоял Хлодомер Одноглазый, подобно своему старшему брату Теодеберту одетый по-арвернски, но с элементами костюма "детей богини Дану".
На почетном месте напротив королевы стоял Номиноэ Озерный и его старая лебедушка Ангарад, как всегда внимательная и исполненная решимости. Рядом возвышалась могучая фигура их зятя, Гурмаэлона Неистового. Он многозначительно усмехался, словно представлял, не решится ли кто-нибудь из вождей партии Меча бросить ему вызов. И синие глаза оборотня-великана вспыхивали яростным огнем. Однако величайший воин среди бисклавре собирался всеми силами способствовать делу мира.
Далее стояли герцог Брокилиенский, Морвран Оэнфер, и его жена, Шамара Любимица Ши. Она щурила свои фиалковые глаза и прислушивалась к потокам скрытых сил, как учили ее наставники. Герцогиня улавливала приближение Хранителей, и усмехалась про себя, думая о том, что их соперников ждут на Совете крупные неожиданности. Что ж, не помешает напомнить кое-кому, что на свете живут не только они!..
Возле Шамары стоял ее отец, Кеннетиг Дивный, муж Гуладис. сестры королевы. Он тоже глядел на свояченицу своими круглыми, немигающими, как у его родичей-селки, глазами, и топорщил жесткие тюленьи усы. Он не сомневался в конечной победе партии Лиры.
Рядом с ним, ближе к своей царственной сестре, стояла Беток Белокурая, мать герцога Бро-Виромандуи. Она тоже облачилась в торжественный наряд и надела все регалии клана, собираясь говорить от имени Гворемора, находившегося в Дурокортере. И была готова высказать на Совете Кланов решение от имени своего сына.
Вдовствующую герцогиню сопровождала ее внучка Груох. Торжественное одеяние и фамильные драгоценности казались тяжеловаты для девочки, и ее лицо, обрамленное густыми рыжими волосами, выглядело бледнее обычного. Впрочем, дело было, конечно, не в одежде. Просто девочка была взволнована тем, в каких важных событиях ей вскоре предстояло принять участие. Но Груох старалась держаться спокойно, под стать величавой осанке королевы Гвиневеры. Тем более, что она ведала: танист Карломан будет жить! И ведь это она первой сообщила королеве, что так произойдет!..
Гвиневера оглядела пронзительным взором всех присутствующих. Она была бесконечно благодарна им всем, кто готов был помочь ей сохранить в Арморике мир. И королева проникновенно обратилась к своим единомышленникам:
- Я благодарю вас всех, родные и друзья мои, за то, что вы собрались здесь, чтобы сохранить мир в нашей прекрасной Арморике! На каждом из нас ныне лежит величайшая ответственность за судьбу нашего народа. Мы обязаны сделать все, чтобы вожди кланов предпочли мир войне. Нам с вами предстоит убедить их отказаться от воинственных замыслов. И пусть боги пошлют нам сил, чтобы достичь нашей великой цели! Однако помните, друзья и соратники мои: вести беседу следует вежливо, не восстанавливая против себя вождей кланов. Кто не сможет говорить без раздражения - пусть лучше молчит, кто готов выйти из себя - пусть стреножит свое беспокойное сердце, как норовистого коня! Мы должны убеждать, а не давить. Приложим все усилия, чтобы как можно больше людей поверили, что Арморике важнее сохранить мир! Мы будем спокойны и рассудительны, ибо горячие споры только разжигают вражду.
Никто не возразил королеве, однако ее отец, Риваллон Сто Воронов, чуть слышно вздохнул, а Морветен покачал головой. Оба они подумали об одном: попробуй-ка убедить горячих и беспокойных "детей богини Дану", таких, как Конмаэл Свирепый!.. И все же, они понимали: другого выхода нет.
Обратившись к соратникам с начальным словом, королева Гвиневера села в кресло, сделав знак садиться всем остальным. И они заняли месте за столом советов.
Оглядев собравшихся, королева проговорила:
- В эти три дня мы с вами уже не раз обсуждали, как будет проходить Совет Кланов, стратегию и тактику наших действий. Теперь следует учесть, как будем действовать в непредвиденных ситуациях. Мы ждем союзников, но те еще не пришли. На всякий случай, следует быть готовыми обойтись и без них.
Номиноэ Вещий намекнул королеве:
- Не исключено, что Гвион Рифмоплет запоздает на Совет: ведь ему нужно время, чтобы успеть. Придется начать Совет без него.
Гвиневера бросила долгий взгляд на своего давнего наставника.
- Что ж: подумаем, как следует говорить с вождями партии меча, чтобы убедить их собственными силами! Мы не обладаем волшебным даром песни, но зато на нашей стороне разум и здравый смысл. И великая цель, ради которой следует сохранить мир! - лицо королевы сделалось еще прекраснее при мысли о сыне, который должен был совсем скоро вернуться к жизни.
На самом деле известие Номиноэ о Гвионе опечалило королеву сильнее, чем она желала показать. Ибо она больше рассчитывала на поддержку старого филида во время Совета, чем на ши-Хранителей - Келина Пастыря Деревьев и Алау Водяную Лилию. Ибо Гвион был человеком, и умел воздействовать на сердца людей, так что они верили ему и охотно следовали его советам.
- Надо подумать, чего нам ждать от наших упрямых противников, - промолвил Морвран Оэнфер. - У нас есть не только слова, но и знаки, говорящие в пользу мира.
- Например, королевский дуб, что свидетельствует о жизни Карломана! - горячо воскликнул Хлодомер Одноглазый. - Если он будет жить, то за кого же мстить "детям богини Дану"? И, к счастью, дуб опоздать не может!
- Но он не может и говорить, чтобы убедить вождей кланов, что все обстоит именно так, - скрипучим голосом проговорила Ангарад, повернув голову к бывшему маршалу Арвернии. - Люди неохотно отказываются от замыслов, что глубоко запали в душу. Наиболее воинственные вожди, ослепленные жаждой свободы, скорее сочтут оживший дуб колдовской уловкой, чем поверят одному лишь знаку, что призывает их вложить меч в ножны.
Так беседовали советники королевы, обсуждая, что следует делать. Каждый высказывал собственные соображения, исходя из своего характера.
А королева Гвиневера слушала их предположения, не спеша высказываться, лишь изредка кивала головой тем, чьи слова одобряла. Но, наконец, она проговорила, как бы подводя итог:
- Я готова вести войну без оружия - войну речей, помыслов, стремлений! И да поможет Матерь Богов, чтобы эта битва никогда не переросла в настоящую!
Все залюбовались величественной королевой "детей богини Дану". Казалось, что тревожное обсуждение предстоящего Совета Кланов помогало ей собраться с силами и быть готовой действовать. Не было больше сломленной горем стареющей женщины - была гордая, царственная правительница-бисклавре. Теодеберт залюбовался своей прекрасной супругой. Даже после того, как прожили вместе целую жизнь, Гвиневера все еще удивляла его!
Ее отец, брат и племянник посылали ей восхищенные взоры, выражая поддержку. Мудрый Номиноэ тоже радовался про себя, что королева вполне готова к Совету. Он знал, что в это самое время вожди партии меча тоже совещаются, готовясь к решающей встрече.
- Государыня, советую тебе обращаться к вождям кланов поодиночке, - проговорил он. - Напомни им об их землях и богатствах, которых они могут лишиться в случае войны, о сыновьях, которых они могут похоронить. Не все же они - фанатики, готовые сознательно пожертвовать всем ради призрака свободы. Многие просто не понимают до конца, чем рискуют. Дай им время подумать. Но самое главное - будь осторожна, государыня! И не рассчитывай особенно сильно на поддержку верховного друида! Не удивлюсь, если на Совете Кланов он станет действовать, как политик, а не служитель богов. Для почтенного Кинврайта главное - чтобы друиды стали, как в древности, влиятельнее королей и вождей!
Гвиневера с благодарностью кивнула старому оборотню.
- Я согласна, что у верховного друида свои цели. Однако до тех пор, пока в Арморике чтут Хранителей, друиды не решатся открыто выступить против меня, Карломана и Дунстана.
Номиноэ кивнул, уловив намек королевы. Местные жители и королевские родственники знали, что она и сама принадлежит к ши, а остальные догадывались, кроме, разве что, Хлодомера. Теодеберт и Жартилин, если и не знали о ней всей правды, то им подсказали последние тревожные события.
Сама же Гвиневера, обведя единомышленников взором, исполненным признательности, проговорила:
- Благодарю вас всех, что вы вместе со мной, друзья и родичи мои! Я верю: вместе мы одержим победу! А теперь нам пора. Пойдемте в Главный Зал Советов. И пусть все решится!
Она поднялась из-за стола, и все тут же встали с мест, готовясь следовать за своей королевой. Гурмаэлон Неистовый усмехнулся, оскалив крепкие зубы:
- Надеюсь, что храбрые вожди партии меча будут держаться на Совете Кланов вежливо. Не то мне очень захочется побеседовать с ними, как они того заслуживают!
Номиноэ с укором поглядел на зятя, и тот склонил голову, показывая, что будет держаться кротко.
И свита королевы "детей богини Дану" последовала за ней во двор замка, чтобы придти в Главный Зал Советов.
Это было огромное, величественное здание, устроенное в виде каменного круга, по образцу священных мегалитических колец. Так было устроено, чтобы вожди, собирающиеся на Совет, рассаживались по кругу, будучи равны, и не соперничали из-за мест. А также и для того, чтобы боги наблюдали за Советами "детей богини Дану" и поддерживали свой народ.
Правда, в отличие от священных каменных кругов, Зал Советов не был открыт небу и солнцу. Его покрывала крыша, состоявшая из прочного деревянного навеса, покрытого сверху красной черепицей. Снаружи замка Зал Советов выдавался каменным полукругом, снабженным кованой дверью. Вторая, внутренняя дверь соединяла зал со внутренней частью королевского дворца.
Теперь в зале все было приготовлено для Совета Кланов, что должен был вот-вот начаться. По всему периметру зала были расставлены кресла, спинки которых были украшены гербами кланов. Скоро их займут спорящие вожди, чтобы решить - быть в Арморике миру или войне!
А пока что королева Гвиневера направлялась через двор к Залу Советов, в сопровождении своей свиты. Ее муж и Номиноэ следовали на шаг позади нее, за ними - Риваллон и Морветен. Дальше шли ее племянник, деверь, сестра со своей юной внучкой, Ангарад Мудрая, могучий Гурмаэлон и Кеннетиг Дивный, герцог Брокилиенский Морвран Оэнфер и его жена, Шамара Любимица Ши. И все они готовы были приложить все усилия, лишь бы сохранить мир в Арморике.
У дверей Зала Советов собрался народ в цветах королевского клана. Подданные королевы Гвиневеры собрались, чтобы приветствовать свою королеву. Встретили ее радостными возгласами, желали ей победы. Гвиневера улыбнулась им и на одно долгое мгновение задержала на них взгляд - при этом каждому в толпе показалось, что изумрудные глаза королевы остановились именно на нем. И, осенив свой народ знаком священного круга, поднялась по ступеням к дверям и открыла их. И вошла в зал в сопровождении своей свиты.
Кто же победит на Совете Кланов - лира или меч? В любом случае, вожди обеих партий были готовы бороться, и не намеревались отступать.
-
Планы партии лиры более-менее понятны, а что, интересно, приготовила партия меча? Вряд ли вся их ставка только на похищение Гвиона, не удивлюсь, если они об этом, и вовсе, не в курсе. Или они запаслись одними пафосными речугами о свободе и мести? Хорошо бы, вообще-то, если б они ничего больше не придумали, но посмотрим.
Надеюсь, Гвион на собрание успеет. И ещё надеюсь, охрана в логове Ридведа на сильно огребёт за свою лопоухость.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Хотелось бы поблагодарить и еще кого-нибудь из читателей...
Планы партии лиры более-менее понятны, а что, интересно, приготовила партия меча? Вряд ли вся их ставка только на похищение Гвиона, не удивлюсь, если они об этом, и вовсе, не в курсе. Или они запаслись одними пафосными речугами о свободе и мести? Хорошо бы, вообще-то, если б они ничего больше не придумали, но посмотрим.
Надеюсь, Гвион на собрание успеет. И ещё надеюсь, охрана в логове Ридведа на сильно огребёт за свою лопоухость.
Должны и у партии Меча быть козыри, о которых надеемся узнать дальше! Пока что их собираются поддержать друиды, точнее - их верхушка. Это уже значит немало. Узнаем, что дальше.
С похищением Гвиона они никак не связаны, Ридвед действует сам по себе. О прибытии Гвиона партия Меча даже и не знала.
Поглядим, как получится!
Глава 17. Лира и Меч (продолжение)
Тем временем, в подземной темнице безумец, что некогда был Майлгуном, друидом-отступником, оставался полностью погружен в свой фантастический мир, не сознавая, что происходит наяву. Перед ним стояли израненные, страшно иссеченные в битве воины, и их кровь капала с потолка. Чтобы не видеть мертвых, обезображенных людей, он свернулся на своей подстилке, как зародыш в утробе матери, что-то бормоча. Но успокоение не приходило и тут. Он глядел, как вязкие капли крови падают вниз, и ужас пробирал его до костей.
Двое бисклавре, стоящие на страже возле его камеры, с презрительной жалостью взглянули на узника.
- Прибить бы его, чтобы не мучился! - бросил один из них, отвернувшись.
- Это не в нашей власти, - быстро возразил второй оборотень. - Только королева может решить его судьбу. А ей пока что не до него - начинается Совет Кланов!
- Совет Кланов! - глубоко вздохнул его товарищ. - Как ты думаешь: кто там возьмет верх - лира или меч? Будет мир или война?
Другой оборотень пожал плечами.
- Думаю, королева Гвиневера сделает все для победы партии Лиры! Но если большинство вождей кланов все же проголосуют за войну, ей придется повиноваться. Ибо таков закон! Хотя мы, бисклавре, как подобает Хранителям, радеем за мир.
При этих словах оба стражника взглянули через решетку на друида-отступника, которого довело до нынешнего жалкого состояния стремление во что бы ни стало втянуть Арморику в войну.
- Если бы не он со своим проклятым ритуалом, распря двух партий не зашла бы столь далеко! - произнес один из них.
- Насколько же люди бывают слепы, что кровопролитие кажется им желанным исходом! - вздохнул второй.
Они еще не подозревали, что и среди бисклавре кое-кто способен преступить долг Хранителя, добиваясь войны в не меньшем ослеплении, чем люди. Ведь Ридвед Лесной стремился, чуть и в более мягкой форме, к тому же, что и Майлгун, который тоже хотел, чтобы люди сражались с людьми.
Пока это не было известно оборотням-стражникам. И один из них произнес с чувством превосходства над человеческим родом:
- Людям свойственно ошибаться! Ведь боги одарили их, свои младшие творения, меньшей проницательностью, чем нас. И потому поручили нам быть Хранителями и наставниками наших младших братьев.
Второй же отозвался с глубокой, искренней надеждой:
- Да помогут милостивые боги, чтобы мирный перезвон струн лиры не дал разразиться железному лязгу мечей!
Они крепко пожали друг другу руки в знак надежды.
А тем временем, Майлгун, отводя взгляд от изрубленных воинов, что окружили его, пытался сосчитать капли крови, падающие с потолка. Одна, две, три... десять... Ему казалось очень важным сосчитать их: быть может, так он сумеет упорядочить мир, ставший вдруг не похожим на себя?
***
А в другой камере подземелья коротали время двое других участников ритуала: тан Кормак Суровый и Домнелл, родич герцога Земли Всадников.
Кормак, сидевший на лежанке в глубоком раздумье, поднял голову, поглядев на своего товарища, что расхаживал по камере, не в силах остановиться. С самого начала Домнелл метался, как зверь в клетке, хоть это и было бессмысленно. Но Кормак ничего не сказал бывшему сообщнику. Узники не мешали друг другу. О том, что по-настоящему его волновало, старый тан хотел поразмыслить в одиночку, как бы трудно ни было. И сейчас он выглядел спокойным, лишь глаза его неподвижно остекленели.
О своей судьбе он уже не строил догадок, она была ясна при любом раскладе, кто бы ни победил на Совете Кланов: его ожидали суд и изгнание на старости лет. Но его волновало, что решит Совет, чему быть в Арморике - миру или войне?..
Всю ночь он метался на лежанке без сна, в тяжких раздумьях. И, едва первый луч солнца пробился сквозь решетку их камеры, старый тан сидел вот так, неотступно думая о предстоящем Совете. И его сознание раздваивалось, мысли разбегались в две противоположных стороны, и сердце готово было разделиться пополам, поддерживая сразу и Лиру, и Меч. Одна его часть по-прежнему стремилась к борьбе и полному освобождению от власти Арвернии. Но он заново переживал явление своих погибших сыновей, и давняя боль вновь заставляла кровоточить его огрубевшее сердце. Всю жизнь он верил, что "дети богини Дану" не пожалеют жизни ради свободы своей родины. Но призраки сыновей, которых разом отняла у него война, пошатнули его уверенности. Впервые Кормак задумался, что в случае войны многие другие семьи точно так же лишатся своих сыновей и других родных, вынуждены будут оплакивать их. Арверния - опасный противник, и потери будут велики. Имел ли он право обрекать других на такое же горе, что все еще незаживающей раной зияло в его сердце?
Глубокий вздох отчаяния вырвался из груди Кормака, и он яростно сжал кулаки. Он не хотел, чтобы новые поколения "детей богини Дану" гибли, как его сыновья. Но вместе с тем, он не менее страстно, чем прежде, желал свободы для Арморики. И старику невероятно трудно было отказаться от мечты о свободе надолго... По всей видимости, при его жизни "детям богини Дану" уж наверняка не отвоевать независимость, если они не сделают этого сейчас!
Между тем, Домнелл мерил шагами камеру, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, не долетят ли сквозь решетку хоть какие-то звуки снаружи. В своей судьбе он не сомневался, как и его старший товарищ: его также ожидали суд и изгнание, и, вероятно, судьба воина-наемника в чужой стране. Юноша готов бы смириться со своей участью. Но именно теперь он особенно сильно ощутил, сколько нитей незримо связывали его с родной землей, с соплеменниками, с родным кланом и двором королевы Гвиневеры. И он чутко прислушивался: не донесет ли ветер хоть пару слов с Совета Кланов, чтобы услышать еще раз голоса "детей богини Дану"? Все что угодно, лишь бы знать, что у них происходит, лишь бы не осознавать, что он навеки стал чужим для своего народа!
Такими мыслями терзались разоблаченные заговорщики в темнице под дворцом в Чаор-на-Ри.
***
А народ на площади возле Зала Советов только что приветствовал королеву Гвиневеру, которая, в сопровождении своей свиты, вошла внутрь. Они тоже видели, что королева собралась с силами. И надеялись, а наиболее прозорливые из них и чувствовали, что она найдет чем удивить на Совете своих противников.
Народ не спешил расходиться. Они ждали, когда на Совет Кланов придут друиды и, разумеется, партия Меча.
Среди толпы стоял и Киан Песнь Пшеницы - бывший бард и бывший заговорщик. Он внимательно прислушивался, улавливая веяния, что говорили о присутствии поблизости ши-Хранителей, могущественных сил природы.
Но Киан отвлекся, узнав среди собравшихся Фергуса Обездоленного - внука тана Кормака, который стоял в одиночестве, по-прежнему вывернув своей плед в знак изгнания.
Приблизившись к молодому человеку, Киан приветствовал его:
- Здравствуй, отважный Фергус! Пусть твоя тропа приведет к счастью!
Тот учтиво ответил, как подобает:
- Здравствуй, вдохновенный богами Киан! Пусть будет ясной и твоя тропа!
Бывший бард тонко усмехнулся:
- Наши с тобой судьбы отчасти схожи, Фергус! Мы оба отвернулись от тех, кому принадлежали всем сердцем, ради еще более значимого дела. Я предал сообщество бардов, осквернив свои руки оружием, а ты пошел против воли своего деда, сочтя его неправым. Только теперь время показало, что ты был прав, и скоро, вероятно, будешь восстановлен в родном клане, а твой дед поменяется с тобой участью. Я же, пройдя по тропе отступничества дальше, вероятно, буду изгнан из Арморики...
Фергус, сперва встретив намек на его судьбу стоическим молчанием, вдруг встрепенулся и взглянул на бывшего барда:
- Если мое слово хоть что-то будет значить, Киан, я выскажусь в твою защиту! Ведь только накануне ты усмирил своей песней толпу, едва не поднявшую восстание. Лишь благодаря тебе у нас сегодня Совет Кланов, на котором остается возможность договориться, а не погромы и резня. Это имеет огромное значение!
Бывший бард признательно улыбнулся изгнаннику.
- Благодарю тебя, Фергус! Позволь тогда и мне дать тебе совет... Перед началом Совета Кланов обратись к королеве, попроси ее восстановить тебя в правах немедленно. Тогда ты сможешь участвовать в Совете, и будешь полезен.
Фергус кивнул, сдерживая радость. Он мечтал вернуться домой, но не ценой позора и изгнания своего деда!..
- Благодарю тебя, Киан! - произнес он.
Но Киан Песнь Пшеницы помолчал, вновь прислушиваясь к тайным веяниям. Будучи бардом, не лишившимся дара, он улавливал, как во много раз увеличилась сила окружающей растительности и воды. Казалось, они могли бы захлестнуть весь Чаор-на-Ри, если бы пожелали! А вот отдаленный голос Гвиона Рифмоплета и присутствие внука королевы и его кузена доносились глухо, словно перед ними возникли препятствия...
И бывший бард решил поделиться с Фергусом своими опасениями, ибо больше некому было сказать о них.
- Прошу тебя, Фергус, если ты примешь участие в Совете... Возможно, что обстановка накалится и вспыхнет горячий спор, а Гвион Рифмоплет, на которого так рассчитывает партия Лиры, не успеет прибыть вовремя... Тогда постарайся протянуть время, не давай им закончить Совет слишком быстро!
Фергус кивнул в знак понимания. Он знал, что Киан не станет говорить просто так, и оценил, чего стоит такое предупреждение в устах недавнего ярого сторонника восстания. И он с сожалением подумал, что горячая любовь к свободе заставила столь одаренного человека прислушаться к ядовитым речам отступника.
Но как раз в этот миг звонко пропели трубы, словно журавли поутру приветствовали восход солнца.
- Друиды тоже спешат на Совет, - усмехнулся Киан.
***
Это в самом деле была коллегия друидов, прямо с торжественной службы направлявшаяся к Залу Советов, в своих праздничных одеяниях, с дубовыми венками на головах. Они шествовали вдоль берега Леджии, которая сегодня вдруг покрылась неведомо откуда взявшимися кувшинками. Изящные белоснежные лилии сплошным ковром закрыли воду, и в солнечном свете слепили глаза, словно выпавший снег.
Позади коллегии друидов шел старейший из них, опираясь на плечо мальчика Брана. Девяностолетний старец, почитаемый собратьями за святость своей жизни, - Гвертан, брат Ангарад, Риваллона и Ридведа. Он был посвящен в друиды еще в детстве, ибо его мудрые родители верно поняли его предназначение. С тех пор всю свою долгую жизнь он истово служил богам, не в пример многим другим друидам. За его безупречное служение старца почитали все, кто приходили в святилище - и знать, и простолюдины. Его глубоко уважали все без исключения друиды. Но он слишком хорошо видел, кто из них чего стоил.
Старый Гвертан давно приметил юного Брана, видя, что тот попал в святилище, следуя призванию свыше. После разоблачения отступника Майлгуна, старейший из жрецов взял Брана в ученики, и никто не стал ему возражать. Он надеялся передать мальчику все накопленные знания и свою тревогу о будущем, чтобы со временем Бран сумел повернуть друидское братство на путь служения богам и людям, как подобало.
И вот, они вдвоем следовали позади процессии. Старейшему из друидов трудно было поспевать за более молодыми. Его мучила одышка, от долгого пути он начинал задыхаться. Но он проговорил сдавленным шепотом, опираясь на плечо своего юного спутника:
- Что ты чувствуешь, мой мальчик? Что видишь вокруг себя?
Бран вздохнул, наполняя грудь воздухом. Даже тот сегодня был не таким, как обычно: более насыщенным, пахнущим древесной смолой и речной свежестью.
- Я чувствую, как вокруг Чаор-на-Ри поднимаются великие силы! - благоговейным шепотом произнес он. - Хотелось бы мне увидеть величественных владык ши!.. Я чувствую, что деревья, встреченные нами, того и гляди двинутся с места, и что они стали расти гораздо быстрее обычного! А вода... О, взгляни, учитель! Вся Леджия сверкает от белых кувшинок.
Гвертан загадочно улыбнулся.
- Да! Я чувствовал, что они придут, но не ждал настолько сильных знамений! Теперь лучше нам всем поостеречься, чтобы Хранители приняли нас, как друзей! Впрочем, я верю: пока среди друидов будут появляться такие, как ты, Бран, чистые душой и следующие своему предназначению, Небеса не отвернутся от нас!.. Но, когда мы будем на Совете, прислушайся, что будут говорить верховный друид и его ближайшие помощники! Для них политика давно стала важнее гласа всеведущих богов, и они будут держаться так, словно представляют лишь самих себя... О, если бы старость и немощь не подтачивали мои силы, я при всех объявил бы Кинврайта и его друзей лжецами и разжигателями войны!.. Но мне уже не справиться с ним... Однако в далеком будущем, я верю, мой Бран: ты сможешь вернуть друидов на путь истинного служения! Пока же - помни и учись!..
- Я постараюсь, наставник, - тихо пообещал Бран, глядя вполоборота на широкую гладь Леджии, словно льдом, покрытую множеством водяных лилий.
Верховный друид Кинврайт тоже проходил берегом Леджии, но не обратил внимания на знамение, поглощенный собственными замыслами. Он движением руки подозвал ближайших своих помощников - Дубдхару и Вортимера. Оба они давно пользовались его доверием, как и он, стремились к усилению власти друидов. По знаку своего начальника, друиды приблизились и пошли на полшага позади него, так что можно было вполголоса обсуждать предстоящий Совет Кланов.
- Нам подобает стоять над политическими распрями, примирять стороны, а не разжигать споры, - вкрадчиво проговорил Кинврайт. - Однако я полагаю, что мы все же вправе смотреть по обстоятельствам, победа какой партии будет полезнее для Арморики...
- Если победит партия Меча, королеве Гвиневере придется повиноваться, что позволит давить на нее, - с готовностью отозвался Дубдхара, словно под пользой для Арморики подразумевалась лишь польза для коллегии друидов.
- Вожди партии Меча куда более послушны нам, чем партия Лиры, - добавил Вортимер. - И весь народ в случае войны будет, как никогда, нуждаться, чтобы их заверили, что они правы, что они исполняют волю богов, поднимая восстание. Мы подарим им веру в себя, ибо люди способны на все, когда они убеждены в своей правоте! И это будет истиной, ибо друиды для того и поставлены свыше, чтобы вещать всем остальным волю богов!
- Да, всем остальным: простолюдинам, знати и королям, - проговорил Кинврайт, представляя желанный образ древних времен. - Друидам подобает вновь стать головой Арморики, а королевской власти - рукой, сильной, но послушной воле головы.
Двое его доверенных соратников вложили ладони в руки верховному друиду, и получилось крепкое рукопожатие.
- Значит, будем смотреть по обстоятельствам, как пойдет Совет, - полуутвердительно спросил Дубдхара.
- Именно, - важно кивнул Кинврайт. - Если даже многие вожди поддержат Гвиневеру, у нас найдутся слова, способные поколебать сомневающихся... Но помните: вмешиваться следует очень осторожно! Майлгун, к несчастью, поспешил, - и вот, его нет среди нас! Выдержка, собратья мои, будет нам необходима!
Дубдхара и Вортимер согласились, следуя за своим предводителем во главе коллегии друидов, убежденные, что боги поддерживают любую их волю. Знамений, к которым чутко прислушивались старый Гвертан и юный Бран, они не заметили.
Троекратно пропели трубы, когда друиды вступили на площадь перед Залом Советов. Перед ними расступился народ. Кинврайт обвел вокруг себя солнечный круг, благословляя собравшихся, и звучно проговорил:
- Боги благословляют сегодняшний Совет Кланов, доблестные "дети богини Дану"!
И он во главе коллегии друидов вошел в дверь Зала Советов, где уже ожидала королева со своей свитой.
-
Я понимаю, воздух, но не заметить полную реку лилий - это надо умудриться :o И с такой невнимательностью к деталям Кинврайт ещё хочет в политику. Ну-ну.
А Киан, похоже, совсем переменил мнение. Лучше поздно, чем никогда, но раньше было бы лучше. Но его совет, вероятнее всего, будет полезен.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Я понимаю, воздух, но не заметить полную реку лилий - это надо умудриться :o И с такой невнимательностью к деталям Кинврайт ещё хочет в политику. Ну-ну.
А Киан, похоже, совсем переменил мнение. Лучше поздно, чем никогда, но раньше было бы лучше. Но его совет, вероятнее всего, будет полезен.
"То, что ты видишь и слышишь, отчасти зависит от того, каков ты сам" (К. С. Льюис, "Хроники Нарнии")
Кинврайт внимательно прислушивается к политическим веянием, а остальные ему уже и открываться перестали, хотя прежде всего его долгом было бы замечать их.
Киан, к счастью, получил хороший урок. Ладно, что хоть теперь! А Фергусу наверняка его совет пригодится! Да и остальным на Совете Кланов - тоже.
Ну а теперь увидим поближе Партию Меча, по крайней мере, самых авторитетных ее участников.
Глава 17. Лира и Меч (окончание)
На берегу реки, но поодаль от собрания друидов, в этот час совещалась и партия Меча. Они стояли в тени прибрежных ив, не разглядывая в просвет между деревьями плавающие по воде кувшинки. В стороне от них лежали поля с рожью и пшеницей. Их колосья наливались соком, растя зерно.
Тан Конмаэл Свирепый стоял в кругу своих последователей. Ныне они собрались для последнего совещания, так же как королева Гвиневера с партией Лиры - в Малом Зале
Советов.
Сейчас Конмаэл, как и его царственная противница, был сосредоточен, и размышлял, что еще можно сделать для победы. Он держался с невозмутимым достоинством, как и подобало вождю, за которым идут люди.
Молча осматривая своих соратников, Конмаэл мысленно сожалел, что партия Меча сильно дискредитировала себя. Черный ритуал бросил тень на них, хоть они и отреклись прилюдно от его участников. Да и события, что накануне едва не привели к восстанию толпы, сильно усугубили дело.
Вождь партии Меча был собран, как перед битвой. Ибо понимал, что эти два происшествия очень ослабили его партию. И необходимо было собрать все силы, что у них есть, чтобы одержать победу на Совете Кланов.
Он снова переглянулся со своими ближайшими единомышленниками, с которыми много раз советовался в последнее время. Они вместе разрабатывали для своей партии тактику и стратегию будущей битвы слов. Ибо предстоящий Совет Кланов наверняка превратится в настоящую жаркую битву, пусть и бескровную. Но собравшиеся здесь надеялись, что после того "дети богини Дану" по-настоящему возьмутся за мечи!
Конмаэл горячо, вдохновенно обратился к единомышленникам, внимательно слушавшим его:
- Братья мои! Доблестные воины и вожди "детей богини Дану"! Наступает Совет Кланов, на котором предстоит решить - сразимся ли мы смело за нашу свободу или останемся навсегда рабствовать перед арвернами! Покажем, что в Арморике еще не перевелись настоящие воины с горячей кровью, готовые свергнуть завоевателей!
Вожди партии Меча отозвались громким многоголосым кличем своего древнего племени.
Конмаэл довольно усмехнулся, слушая их, как сладчайшую музыку на свете.
- Сейчас королева с партией Лиры, должно быть, собрались на совещание. А потому и нам следует продумать все, что скажем на Совете, просчитать все, что только можно!
Он вновь внимательно поглядел на двоих ближайших союзников, с которыми привык советоваться обо всем. Это были два гордых тана, оба - вассалы герцога Земли Всадников.
Первым из них был Дунгарт Камнеголовый, огромный воин, обладавший несокрушимой мощью. Свое прозвище он получил за то, что в давнем сражении викинг ударил его мечом по голове; шлем Дунгарта треснул, но его голова уцелела, и он тут же убил врага и продолжил яростно сражаться.
Крепостью своих костей и огромной телесной мощью Дунгарт был обязан крови своих предков. Когда-то в древности среди них были великаны-фоморы, скрестившиеся с людьми. К своим пятидесяти годам Дунгарт Каменноголовый сделался их достойным наследником, могучим как бык, и в то же время, достаточно подвижным и ловким.
В молодости, во время знаменитой битвы на Равнине Столбов, Дунгарт находился в отряде Морветена, в стороне от направления главного удара. Но зато почти все его сородичи приняли бой в отряде Карломана - и погибли. Так Дунгарт сделался таном. Втайне он мечтал об этом, но в то же время он любил своих родичей. Да и не рассчитывал на наследство, ибо принадлежал к младшей ветви рода. Но после Маг-Туиред Дунгарт обнаружил, что его родичи - дед, отец, дядя и кузены, - погибли.
Он вернулся в свои опустевшие владения, испытывая чувство вины за гибель родных. Чувствовал, будто он сам своим подсознательным желанием обрек свою семью на смерть, хотя они погибли в честном бою. Сам видя, как опасно было сражение на Равнине Столбов, Дунгарт все равно часто думал с тоской, то его желание сделаться таном было слишком сильным, и погубило всех его родичей. Если бы не он, хоть кто-то из них мог бы уцелеть!
Винить во всем себя одного было слишком тяжело. И потому Дунгарт с готовностью убедил себя, что арверны предали "детей богини Дану" на Равнине Столбов, хоть и сам видел, как было дело. А, поверив, решил, что сумеет почтить память своих родных, только отомстив за них.
Полной противоположностью исполину Дунгарту был второй тан из партии Меча - Хивел. Среднего роста, худощавый и жилистый, он рядом со своим могучим собратом выглядел хрупким юношей, хотя ему уже исполнилось тридцать четыре года, и он носил усы, как многие мужчины среди "детей богини Дану". Хивел был хорошим мечником, но в бою брал скорее искусством, нежели силой. Лицо его - тонкое, умное, с резкими чертами, - постоянно скрывало, казалось, некую затаенную мысль, а глаза - пронзительные и цепкие. Он был быстр умом и весьма красноречив.
Хивел принадлежал к клану, в давние времена охотно участвовавшему во всех восстаниях. Он старался поддержать семейную честь, и сам вместе с родными умел находить недовольных и подстрекал их не повиноваться арвернам, надеясь поднять новое восстание. Несколько лет назад Хивел со своими родными едва не попал под суд за подстрекательство к мятежам. И их спас от секиры палача лишь закон, принятый Карломаном, согласно которому надлежало судить только за исполненные намерения, а не за стремления, оставшиеся невыполненными. Тем самым танист Арморики спасал многих горячих соплеменников от суда.
Однако Хивел и его сородичи не стали лучше думать об арвернах. Но вскоре разразилась Окситанская война. Старший брат Хивела и его сын погибли, поневоле сражаясь за ненавистных арвернов. А сам он, унаследовав владения и титул тана, еще сильнее укрепился в желании бороться за независимость. Если уж "детям богини Дану" приходилось погибать в сражениях, то лучше - ради свободы своей родины, чем покорно следуя за арвернами. Так рассуждал Хивел, и так он говорил тем, кто слушал его. Ибо он всю жизнь гордился тем, что его клан стоял у истоков почти каждого восстания, и готов был продолжать семейный обычай.
Не так давно Хивел чуть было не впутался в темный ритуал друида-отступника. Тот вел с ним переговоры, так же как с Кормаком, Кианом и Домнеллом. Однако жена Хивела, что была родом из той части Арморики, которая по последнему разделу отошла к Адуатукии, переубедила мужа. Она была предусмотрительной женщиной, к тому же связанной с ши, и тан Хивел прислушивался к ее советам.
Он отказался участвовать в ритуале, но и не предупредил никого о замысле Майлгуна и его сообщников, не сделал ничего, чтобы помешать несправедливому действу, не сообщил ни властям, ни друидам. Ибо в глубине души был согласен, что цель оправдывает средства. А если бы заговорщики просчитались, как и случилось, - что ж, они сами сделали выбор!
Таковы были двое самых выдающихся вождей партии Меча, на которых Конмаэл Свирепый рассчитывал больше всего. Теперь, когда он обратился к ним, они уже готовы были предложить идеи - каждый свои, сообразно характерам.
Быстрый умом Хивел ответил первым, усмехаясь про себя, ибо он надеялся застать врасплох партию Лиры:
- Мы вправе ответить королеве Гвиневере ее же оружием! Она и ее семья так сильны благодаря своей крови ши и тесным связям с ними, - в Арморике не было секретом, по крайней мере, для местной знати, что королева и ее наследник, а также мудрый советник Номиноэ - на самом деле оборотни. - У каждого из наших кланов тоже есть ши-Хранители. Они живут на наших землях, помогают, согласно договору с нами, и могут быть призваны в любой миг. Пусть они придут на Совет и напомнят всем, сколько зла причинили арверны как "детям богини Дану", так и Другим Народам! Ши живут долго и ничего не забывают. Они напомнят, сколько их погибло в "Священном Походе", устроенном Хильдебертом Разрушителем. Тот поход не задел Арморику, и множество ши нашли убежище здесь. Но в другой раз "опоясанные молотом" могут вторгнуться в заповедные владения в Арморике! Пусть ши напомнят, сколько "детей богини Дану" погибли от рук арвернов, с которыми нас призывают жить в мире! Во время восстаний те зачастую казнили наших предков, как собак, без суда! Пусть ши назовут имена павших фениев, достойные народной памяти! Пусть напомнят, как горели священные рощи вместе с защищавшими их друидами, как разрушали круги священных камней! Свидетельства ши должны были услышаны королевой Гвиневерой и ее близкими, и приняты во внимание!
В ответ на искусную, зажигательную речь Хивела уже послышались горячие возгласы одобрения среди вождей партии Меча. Но Конмаэл властно поднял руку, призывая их пока помолчать, и кивнул Дунгарту Камнеголовому, приглашая его высказаться.
Тот же, уловив взор вождя, пожал своими могучими плечами, не видя больших затруднений.
- Пусть себе Совет Кланов принимает любое решение! Если победит партия Лиры мы подчинимся ей. Прошу тебя, Конмаэл: будь спокоен и в этом случае, ибо наш долг - повиноваться решению Совета Кланов. Я уверен, что арверны сами, как только узнают о беспокойстве в Арморике, решат напасть на нас, опасаясь мести за таниста Карломана. Попросту струсят и бросятся действовать на упреждение. И тогда мы будем вправе защищаться, наша совесть останется чистой перед богами и людьми.
Конмаэл Суровый молча, задумчиво выслушал мнения своих соратников, столь же противоположные, как и они сами. Он ни разу не перебивал их и другим не позволял перебивать, лишь время от времени кивал головой сперва одному, затем другому. Лишь когда оба договорили, вождь партии Меча ответил на оба замысла - как подобало ему по логике характера.
- Мы вправе дать королеве Гвиневере равнозначный ответ! Она готовится председательствовать на Совете Кланов, как королева Арморики, но не как Хранительница. Поэтому и мы не вправе прибегать к покровительству ши, как ни жаль.
Тем самым он ответил Хивелу. Тот вздохнул, с сожалением думая, что Конмаэл чересчур помешан на чести. Ограничивать себя правилами, когда надо победить во что бы то ни стало - все равно что связывать себе руки в сражении! Но ему приходилось слушаться вождя.
Затем он ответил Дунгарту, взвесив и отвергнув его замысел, как опытный военачальник.
- Все же больше будет чести для нас самим убедить "детей богини Дану" и их вождей, во время Совета Кланов! Военные хитрости бывают полезны в бою, но лучше всего - когда можешь победить соперника лицом к лицу, в честном поединке. Тем более, что, надо признать, королева Гвиневера до сих пор была с нами безукоризненно честна, дважды имея возможность ослабить нашу партию, не злоупотребляла такой возможностью. Но сегодня мы напомним на Совете вождям кланов о свободе и открыто призовем их к восстанию. Ибо арверны первыми нарушили мир: их король пролил кровь таниста Карломана! Боги за нас, они поддержат наши замыслы устами своих служителей!
Остальные вожди партии Меча, внимательно слушавшие речь своего главы, поддержали его пронзительными кличами.
- Да будет так! Свободу Арморике! - выкрикнул многоголосый хор звучных голосов.
Конмаэл горделиво улыбнулся, пережидая вопль, подобный грохоту моря.
- Да пошлют нам боги удачу, соратники мои!
И он широким шагом направился вдоль берега реки, мимо поля, и дальше, через город, направляясь к Залу Советов. Дунгарт и Хивел следовали за Конмаэлом, беседуя с ним вполголоса, а за ними - и вся партия Меча. Шли все безоружными, как полагалось на Совете, но твердой, решительной поступью, точно военный отряд.
По пути вождь продолжал обсуждать со своими ближайшими соратниками свой замысел.
- Значит, ты заручился поддержкой верховного друида - или, скорее, он сам предложил тебе помощь на Совете! - догадался Дунгарт. - Берегись: он использует тебя, чтобы ослабить власть королевы. Это могущественный союзник, но ненадежный друг.
Зато Хивел, казалось, повеселел при этом известии.
- Дружить с верховным друидом и не обязательно, главное - чтобы он поддержал партию Меча на Совете! Пусть он использует нас, а ты, тан Конмаэл, используешь его, и мы соберем необходимое большинство голосов в пользу восстания!
Конмаэл Свирепый важно кивнул своим соратникам.
- Я сам многократно думал об этом на все лады! Во всяком случае, сейчас нам, партии Меча, будет полезна поддержка друидов. Они, как и мы, готовы помочь свергнуть власть арвернов. Только это сейчас имеет значение, а остальное решится потом!
Когда они вошли на площадь перед Залом Советов, там загремели барабаны, и музыканты ударили в гонг, висевший на столбе, оповещая о прибытии партии Меча. Толпа приветствовала вновь прибывших. Многие провожали горящими взорами воинственных вождей; этим хотелось, чтобы они добились своего и подняли восстание.
Усмехнувшись, Конмаэл не преминул напутствовать их напоследок, видя среди них возможных союзников:
- Точите свои мечи, "дети богини Дану"! Будьте готовы защищать свою родину!
И вожди партии Меча скрылись за железными дверями, под громоподобную музыку, оповещавшую, что Совет Кланов собрался в полном составе.
В обширном зале, освещенном множеством свечей, собрались люди - те, кто должен был сегодня решить судьбу Арморики. Они переглядывались пристальными взорами, не спеша занимать свои места, но пока еще никто не решился заговорить первым, даже чтобы приветствовать других.
Две партии - Лиры и Меча, - стояли напротив друг друга, в лице своих самых влиятельных вождей, лицом друг к другу, не спеша занять свои кресла. В середине зала, где на серых плитах был выложен красным камнем огромный знак солнечного круга, собрались друиды. Их предводитель, Кинврайт, раскинул руки, приветствуя равно тех и других.
- Да осветят великие боги сегодняшний Совет Кланов своим благословением! - звучным голосом произнес верховный друид. - Мы все собрались здесь, чтобы решить важнейшее для всей Арморики и "детей богини Дану" дело! Пусть голос разума и сердца помогут каждому из нас принять верное решение: чему быть в Арморике - миру или войне!
Это была обычная, церемониальная речь верховного друида, открывавшая начало Совета Кланов.
-
Как-то поздно Хивел о ши заговорил, что их надо привлечь. Совет Кланов вот-вот начнётся, а он только предлагает. Когда он собирался с теми ши договариваться, если бы Конмаэл согласился? Ши всё-таки не собаки, чтоб по свистку прибегать, и ещё неизвестно, что они скажут.
А вот Дунгарт (не смотря на прозвище) во многом прав. Арверны, и правда, могут. Особенно король. Если ему шепнуть в правильных выражениях, что именно обсуждалось на Совете Кланов... Ги Верденнский, например, может, ведь в Арморике так много альвов, до которых в прошлый раз добраться не удалось. А из предмета обсуждения в самой Арморике секрета никто не делает, т.ч. Хильдеберт точно узнает со временем. И точно взбесится. Конечно, если восстание начнётся, это уже не будет иметь значения, а если нет, это будет значить, что восставать большинство отказалось, но сам факт подобных обсуждений уже можно посчитать изменой. Или Хильдеберт может войска не вводить, а потребовать выдать ему лидеров партии меча, как подстрекателей. Что тоже будет означать войну. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что короля в этом случае сможет успокоить только Карломан. Такой вот он, куда ни кинь, незаменимый.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Как-то поздно Хивел о ши заговорил, что их надо привлечь. Совет Кланов вот-вот начнётся, а он только предлагает. Когда он собирался с теми ши договариваться, если бы Конмаэл согласился? Ши всё-таки не собаки, чтоб по свистку прибегать, и ещё неизвестно, что они скажут.
А вот Дунгарт (не смотря на прозвище) во многом прав. Арверны, и правда, могут. Особенно король. Если ему шепнуть в правильных выражениях, что именно обсуждалось на Совете Кланов... Ги Верденнский, например, может, ведь в Арморике так много альвов, до которых в прошлый раз добраться не удалось. А из предмета обсуждения в самой Арморике секрета никто не делает, т.ч. Хильдеберт точно узнает со временем. И точно взбесится. Конечно, если восстание начнётся, это уже не будет иметь значения, а если нет, это будет значить, что восставать большинство отказалось, но сам факт подобных обсуждений уже можно посчитать изменой. Или Хильдеберт может войска не вводить, а потребовать выдать ему лидеров партии меча, как подстрекателей. Что тоже будет означать войну. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что короля в этом случае сможет успокоить только Карломан. Такой вот он, куда ни кинь, незаменимый.
Ши - домашние Хранители, наподобие упоминавшегося в произведении граги, тесно связаны с определенной семьей людей, и могут быть призваны "своим" человеком мгновенно.
В Арвернии все может статься. Но все-таки, у них сейчас на повестке прежде всего Междугорье. А вот Ги с Торвальдом могут попытаться внушить королю, что Священный Поход необходим. Но будем надеяться, что Карломан им не позволит. Да и Бересвинда может в кои-то веки сделать благое дело, ведь она договаривалась с Гвиневерой, а та неукоснительно выполняет свою часть долга.
Глава 18. Совет Кланов (начало)
Настало время Совета Кланов! И собравшиеся в круглом зале с волнением ждали, к какому решению придет большинство.
Королева Гвиневера вышла вперед и проговорила церемониальную речь, открывая Совет:
- Приветствую всех вас, отважные вожди кланов и мудрые друиды! Мы с вами собрались, чтобы решить - быть в Арморике миру или войне. Со своей стороны, я обещаю подчиниться любому решению большинства! Ибо воля "детей богини Дану" выше моей собственной, и я повинуюсь решению кланов.
Конмаэл Свирепый вышел вперед на несколько шагов и произнес ответную речь:
- Со своей стороны, я, как избранный вождь партии Меча, обязуюсь повиноваться любому решению, выраженному большинством "детей богини Дану"! Если Лира победит Меч, я первым готов осудить тех, кто станет жаждать крови в дни мира.
Конмаэл говорил правду. Он дорожил своей воинской честью, и не был неразборчив в средствах, как, например, Хивэл. И потому он готов был сделать все возможное, чтобы одержать победу сейчас, на Совете. Своих намерений он ни от кого не скрывал.
После глав обеих партий заговорил Верховный Друид, стоя в середине солнечного круга и вновь протянув руки к обоим предводителям, с видом мудрого посредника:
- Пусть "дети богини Дану", собравшись на Совет Кланов, примут решение в интересах всего нашего народа! Что бы ни избрало большинство - мир или войну, - пусть их решение будет свято для всех! А боги, что видят нас, благословят любой окончательный выбор Совета Кланов!
Стоявшие среди друидов, старый Гвертан и юный Бран внимательно слушали искусную речь Кинврайта. Им слышалась фальшь в его словах, когда он сказал о богах. Ибо Верховный Друид следовал не голосу Небес, но своим политическим выгодам.
Но в тот же миг мальчик и старец отвлеклись от Кинврайта. Ибо они явственно, всем своим существом ощущали приближение Хранителей. Все яснее и яснее доносился шум, словно целая дубовая роща раскачивала ветвями на ветру. И, как бы отвечая ему, серебристо журчала вода, словно девушка звонко смеялась.
Бран взглянул на своего наставника взволнованно горящими глазами. Он тревожился, чувствуя приближающуюся силу, что была многократно выше человеческой, и в то же время радовался.
В ответ Гвертан положил руку на плечо мальчику, успокаивая его. Он был обнадежен. Если Верховный Друид, которому подобало исполнять волю богов, отступил от своего призвания, то ши сами покажут "детям богини Дану", на чьей стороне правда.
По знаку Верховного Друида, почти все присутствующие заняли свои места. Они расселись в креслах, стоявших в несколько рядов вдоль стен, так что образовывался огромный круг, разделенный несколькими проходами. Теперь все заняли свои кресла, расселись по местам. У каждого из вождей было законное место и собственное кресло с гербом клана. Ближе к середине круга сидели более знатные вожди - позади - их вассалы и младшие родичи.
Лишь предводители обеих партий - королева Гвиневера и тан Конмаэл Свирепый, - остались стоять посреди зала, вместе с Верховным Друидом. Они встали в середину священного круга, так что их видели все. Лицом к лицу, словно соперники в поединке.
За пределами солнечного круга стояли советники вождей - по двое с каждой стороны. За спиной Верховного Друида остались уже упомянутые раньше Дубдхара и Вортимер. Конмаэла Свирепого сопровождали Дунгарт и Хивел. А советниками королевы Гвиневеры были ее бывший наставник Номиноэ Озерный и ее брат Морветен.
Некоторое время все молчали. Настала тишина, от которой даже воздух дрожал, как в грозу. Прямо над стоящими в солнечном круге светили, падая сверху, лучи, озаряя величественные фигуры вождей. Высокая, куполообразная крыша Зала Советов была устроена таким образом, что самая вершина купола, размерами и положением в точности соответствовавшая солнечному кругу, очерченному на полу, была покрыта прозрачным венетийским стеклом. Таким образом, купол крыши был открыт солнцу, и сияющие копья Луга озаряли стоявших в круге. В дни непогоды же дождевая и талая вода стекали по стеклянному куполу вниз, и дальше - по желобкам вдоль черепицы.
Вожди партий стояли, освещенные солнцем, готовясь сделать все возможное, чтобы склонить сердца большинства на свою сторону. Но пока что все они молчали, собираясь с силами. Казалось, что сама Арморика ныне замерла вместе с ними, ожидая, какова будет ее судьба, - мир или война?..
Верховный Друид, отступив на шаг, сделал знак старейшему и наиболее почитаемому из своих собратьев.
Гвертан поднялся на ноги, опираясь на руку Брана, и произнес напутственное слово, стараясь говорить звучно своим надтреснутым голосом:
- Храбрые и знающие "дети богини Дану", и собратья мои, друиды! От сегодняшнего дня очень многое зависит. Вот почему я молю богов, чтобы нас не оставила мудрость! Ныне решаются судьбы не только живущих сейчас, но и тех, кто еще будет рожден на свет... Или не будет, если их родители погибнут раньше! - проговорив так, старец вновь сел в свое кресло.
Несколько мгновений все молчали. Наконец, королева Гвиневера кивнула:
- Мудрый старец прав! Мы осознаем ответственность не только перед живущими ныне, но и перед будущими поколениями. Их появление зависит от итогов сегодняшнего Совета Кланов.
И тан Конмаэл Свирепый кивнул, соглашаясь:
- Именно ради будущих поколений "детей богини Дану" мы и созвали Совет Кланов!
Затем Верховный Друид сделал знак, и Гвиневера с Конмаэлом разошлись в разные стороны, приблизились к своим советникам. Тогда Кинврайт обратился к собравшимся:
- Призываю всех вас, пришедших на Совет Кланов, соблюдать порядок и чтить законы богов и людей!
Сказав так, он и сам отошел к своим последователям.
Пока Верховный Друид говорил, Морветен шепотом произнес на ухо своей царственной сестре:
- Вспомни, государыня: ты обещала Фергусу Обездоленному восстановить его в правах! Он оказал тебе важную услугу тем, что помог утихомирить толпу!
Королева кивнула в знак благодарности:
- Спасибо, брат! Я чуть не забыла за множеством забот!
В этот же миг Хивел шепнул Конмаэлу Свирепому:
- Обрати внимание: в зале нет Дунстана, внука королевы, и его друга Виомарка! Должно быть, королева послала их куда-то с важным поручением.
Конмаэл сделал знак, показывая, что принял к сведению.
Тем временем, Кинврайт, сказав свое вступительное слово, также отошел к поддерживающим его Дубдхаре и Вортимеру. Они стали перешептываться между собой.
Но Гвертан, старейший из друидов, уже не опасался их козней. Он преисполнился голосами тайных сил, все более приближающихся. Их присутствие было таким явным, живым, осязаемым, что старец даже удивлялся, как другие не ощущают присутствия Хранителей, хоть он и знал, что лишь немногие обладают его способностями.
Бран заметил, как улыбается старец. В ответ на его молчаливый вопрос, тот тихо проговорил:
- Гляди своим истинным зрением, мой мальчик, ибо тебе открыто больше, чем другим! Вскоре этот зал почтут своим присутствием великие владыки ши, и мы станем свидетелями великих чудес! Даже Верховному Друиду придется признать, что боги и Хранители лично высказываются за мир в Арморике, не доверяя его посредничеству!
Бран, охваченный благоговейным трепетом, старался окинуть взглядом весь зал. Он знал, что могущественные владыки ши способны менять облик, и надеялся, что сможет узнать их, если они появятся на Совете во плоти.
Между тем, королева Гвиневера, прежде чем обратиться к собравшимся с речью, осведомилась у стоявших вокруг:
- Еще до начала Совета Кланов хочу спросить вашего мнения, доблестные вожди и мудрые друиды: чего заслуживает человек, который не допустил бессмысленного кровопролития, чем оказал большую услугу народу Арморики и ее правительнице?
- Такой человек достоин большой награды! - твердо ответил Конмаэл, и его советники кивнули, соглашаясь.
- И боги, и люди будут благодарны человеку, предотвратившему большое несчастье, - признал Верховный Друид, пытаясь понять по лицу королевы, что у нее на уме.
Гвиневера величественно кивнула.
- Совершенно согласна с вами! И потому я, королева Арморики, в награду за услугу, что оказал всей Арморике Фергус Обездоленный, не дав разразиться в городе стихийному мятежу, восстанавливаю его в правах его родного клана. Как старший внук тана Кормака Сурового, он вновь становится его наследником. Однако сам тан Кормак, вместе с Кианом Песнь Пшеницы и Домнеллом, родичем герцога Бро-Виромандуи, нынче находится под судом за попытку погубить с помощью черного колдовства таниста Карломана! Кто бы ни победил сегодня на Совете Кланов, преступников будет ждать справедливый суд. В лучшем случае, их приговорят к пожизненному изгнанию за пределы Арморики. А посему, Фергус ныне обретает сразу права главы клана!
Молодой человек, вошедший в Зал Советов вслед за партией Лиры, исполненный надежд, приблизился к королеве. Его сердце билось от волнения: ведь он почти не надеялся вернуться домой, да это и не могло бы сбыться, если бы не нынешние необычные обстоятельства.
Он склонился перед королевой, а та возложила руки на голову восстановленного в правах изгоя.
- Будь достоин своего знаменитого рода, тан Фергус! Держи его знамя честно и грозно! - напутствовала его Гвиневера.
Кузены Фергуса, собравшиеся за пустующим креслом, укрытым пледом со знаками главы клана, поднялись на ноги, молча поклонившись решению королевы. Они выглядели сбитыми с толку, словно не ожидали такого поворота.
Подойдя к ним, Фергус тихо улыбнулся своим родным. Затем взял плед с кресла и облачился в него, вместо своего старого, вывернутого наизнанку. И сел в кресло главы рода, которое после измены Кормака некому было занять.
На лице старшего из его кузенов мелькнула гримаса недовольства, но тут же скрылась. Ведь он уже мнил себя наследником деда! Младшие кузены обернулись к Фергусу более дружелюбно, хотя и не скрывали удивления. Им явно хотелось о многом расспросить вновь обретенного родича, но приходилось сдерживаться во время Совета.
Тан Конмаэл Свирепый переглянулся с Верховным Друидом. Королева Гвиневера удивила их обоих, хотя придраться к ней было не за что - она действовала в рамках закона. Но теперь она усилила партию Лиры еще одним вождем, что, несомненно, будет благодарен ей. Это настораживало их. И побуждало бороться на Совете изо всех сил.
В это время старейший из друидов благоговейно смолк. Бран, заметив это, оглядывался по сторонам, пытаясь узнать ши, в каком бы обличье они не явились на Совет.
А пока что королева Гвиневера вновь вошла в солнечный круг, под стеклянный купол. И золотой свет колесницы Луга озарил колдовским блеском ее рыжие волосы, отразился в ее искрящихся зеленых глазах, окутал светлым покрывалом всю стройную фигуру королевы, вспыхнул огнем на браслете, символе ее власти, когда она протянула вперед руки, приветствуя собравшихся.
- Пусть разум и сердце подскажут вам верный выбор, мое гордое племя, потомки Матери Богов! Мне остается лишь надеяться, что вы примете справедливое и осознанное решение! Свой голос я безоговорочно отдаю за мир в Арморике, и готова впредь исполнять вассальные обязанности, которые есть у меня перед престолом Арвернии! Ради мира между нашими народами мой сын встал под меч, и я не вправе отвергнуть его святую жертву! Если бы я повиновалась стремительному желанию разгоряченного сердца, первой призвала бы свой народ к восстанию. Ибо уже второй мой сын был поражен мечом по вине королей Арвернии! Но я помню, что и у других людей есть сыновья, которых они любят. Многие из них погибнут в случае восстания, к чему бы оно ни привело. Я помню, что убить легко, а родить и вырастить человека гораздо труднее. Вернувшись в нашу прекрасную землю, хранимую богами Арморику, я вижу повсюду прекрасные города и произведения искусства, богатые поля и цветущие сады, плодовые деревья и священные рощи. Все это может быть уничтожено огнем и мечом в один день, а восстановить разрушенное гораздо труднее, чем погубить. Вот почему я преодолела в своем сердце голос мести, и желаю, чтобы у "детей богини Дану" впредь был мир с арвернами! Однако, если Совет Кланов примет большинством голосов иное решение, мне придется повиноваться. Но только прошу учесть, что восстание почти наверняка принесет гораздо больше бед, чем мир между нашими народами! И что нарушение клятвы не принесет блага никому.
Гвиневера говорила спокойно, даже голос ее не дрогнул, но внутри она была напряжена, как звенящая струна. Ее близкие сразу же почувствовали, насколько она тревожится на самом деле. Ведь будущее всей Арморики лежало на весах!
Но вот королева отступила назад, к Морветену и Номиноэ. Теперь в солнечный круг вступил Конмаэл Свирепый, тоже преисполненный сил и горделивого напряжения. Падавший сквозь стеклянный купол свет делал его рослую фигуру еще мощнее и грознее. Он стоял перед всеми в церемониальном одеянии своего клана, без оружия и доспехов, как и все на Совете, и вместе с тем, в каждом его движении, в каждом взгляде видно было, что это - воин, бесстрашный и непреклонный, привыкший вести за собой других.
Все, собравшиеся в зале, притихли, как и перед началом речи королевы. Они ждали услышать, что скажет вождь партии Меча. Все понимали, что, хоть его партия и была ослаблена последними событиями, Конмаэл Свирепый сделает все, чтобы за битвой слов последовала битва "детей богини Дану" с арвернами.
-
Ну, вот Совет Кланов и начался. С одной стороны, самым сильным аргументом против восстания будет невозможность в этом восстании победить: если нормально с фактами, с цифрами показать. Но, с другой, тут есть нюансы: может, это не так уж и невозможно. Но поглядим, кто что приготовил. Совет ещё только начался.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, вот Совет Кланов и начался. С одной стороны, самым сильным аргументом против восстания будет невозможность в этом восстании победить: если нормально с фактами, с цифрами показать. Но, с другой, тут есть нюансы: может, это не так уж и невозможно. Но поглядим, кто что приготовил. Совет ещё только начался.
Признают ли вожди партии Меча, что победить прямо так и невозможно? И даже не попытаются? Мне кажется, лучше им такого, наоборот, не говорить, только больше распалятся.
Тех, кто уже твердо принял решение - то или другое, - уже вряд ли чем-то сдвинешь с места. А вот за тех, кто еще сомневается, имеет смысл побороться. Что мы и увидим дальше.
Глава 18. Совет Кланов (продолжение)
Вождь партии Меча начал свою речь. Она была подобна грому и рокоту штормового моря, грохоту барабанов и лязгу железа, когда два воинства сходятся в смертельном бою.
- Вспомним, доблестные "дети богини Дану", славу наших великих прародителей! - горячо провозгласил он. - Это наш народ пришел в Арморику из далеких земель, доверившись дружбе Морского Владыки Ллира, в те времена, когда о знаменитых мореходах - викингах и агайцах, еще не было слышно! Мы, "дети богини Дану", заселили всю западную часть материка и острова в Море Туманов. Мы заключили договор с Хранителями-ши и овладели тайнами природы, какие не ведомы прочим народам. Мы на протяжении долгих веков счастливо владели этой землей: охотились, ловили рыбу, собирали урожаи, строили дома, растили детей, рожденных в любви и ласке!... - голос тана Конмаэла даже задрожал от волнения. - Это была наша земля, и "дети богини Дану" умели защитить ее даже от самого могучего противника! Наши неустрашимые прародители отразили великанов-фоморов, остатки племен древних гигантов севера. Велика слава наших знаменитых предков!..
Конмаэл нарочно нагнетал обстановку, взывая к доблести предков. Напоминание о подвигах героев прошлого будоражило "детей богини Дану", горячих, как почти весь их народ. У слушавших его вождей пробегали мурашки по коже. Даже в зале вдруг сделалось холодно, хотя день стоял весьма жаркий.
А Конмаэл продолжал. Только голос его на сей раз преисполнился глубокой печали:
- Никаким чудовищам прошлого не по силам было победить "детей богини Дану"!.. Но вот пришли арверны! - это именование прозвучало в устах вождя партии Меча, как тревожный сигнал боевой трубы. - Предшественники Карломана Великого завоевали земли "детей богини Дану", предали огню и мечу наши города, что отказывались повиноваться им, ибо наш народ стойко защищал свои владения! Многие кланы были истреблены поголовно, вплоть до стариков и маленьких детей! Наши святилища были разрушены, друидов убивали у алтарей, где они служили! - из груди Конмаэла вырвался глубокий вздох. - Из владений "детей богини Дану" на материке сохранилась лишь Арморика. Земли, что ныне называются Арвернией, и владения соседних королевств, были отняты у нас, которые веками обживали и облагоустраивали их! И, в конце концов, король Гродлан Вещий был вынужден принести вассальную присягу Карломану Великому, дабы сохранить то, что еще осталось от его страны и народа... Богам ведомо, был ли он прав, а мы не были на его месте... - Конмаэл помолчал, не желая хулить память древнего короля. Однако уже в следующий миг он вновь обрел былую энергию, воскликнул, исполненный неукротимой ненависти к завоевателям: - Но наши храбрые предки, "дети богини Дану", не смирились с поражением! В последующие восемь столетий они не забыли о свободе, но продолжали бороться против жадных завоевателей. Наши прародители, доблестные фении, бесстрашно боролись против превосходящих сил противника. Они признавали за арвернами лишь силу, но не право властвовать. Сколько раз они поднимали восстания против Арвернии, когда та злоупотребляла своей властью... Увы, им удавалось достичь лишь временного успеха, - Конмаэл покачал головой. - Рано или поздно арвернские рыцари топили в крови все восстания. И ныне "лишь памятью печальной вереск поет на руинах замков о героях, что восстали против гнета жадных завоевателей", - произнес он нараспев строки одного из древних филидов.
Видя, что многие вожди внимательно прислушиваются к нему, Конмаэл продолжал говорить горячо, убежденно:
- Собратья мои, храбрые вожди! Вспомним злоупотребления арвернских завоевателей по отношению к нашему народу! Короли раздали своим вельможам земли "детей богини Дану", обратили наш народ в крепостных. Труды их рук уходили на благо арвернов. А те, жирея в своих замках, построенных руками "детей богини Дану" на месте наших былых укреплений, изобретали все новые прихоти, чтобы еще сильнее унизить потомков покоренного племени. Всю силу, все умения и искусство "детей богини Дану" оборачивали себе на пользу арверны. Самых прекрасных дев и молодых женщин нашего племени они забирали к себе на ложе, чтобы втоптать в грязь наши обычаи, надругаться над правом женщины выбирать. Если же кто вступался за своих близких - тех арверны убивали за строптивость... Вспомните скалу над Леджией, где навеки запечатлелись силуэты любящей пары, что предпочла гибель в водовороте унижению! - Конмаэл патетически вытянул руку в ту сторону, где высилась всем известная скала памятником непокорности "детей богини Дану".
Конмаэл не раз воодушевлял воинов перед битвой, и умел найти слова, что воодушевят любого. И сейчас, помимо его единомышленников, что и так сидели, раскрасневшись от гнева, сжимая кулаки и сверкая глазами, многие другие вожди готовы были согласиться с ним. Они сейчас как бы прошли вместе с рассказчиком весь многовековой путь своего древнего народа, осознали заново и славу его, и страшное унижение. Те, кто колебались, на чьей стороне быть, или отшатнулись от партии Меча после ее двух бесславных поступков в последнее время, теперь готовы были бросить вызов завоевателям, чтобы отомстить за вековое зло, причиненное их народу. Ибо для "детей богини Дану" прошлое никогда не становится вполне прошлым.
А Конмаэл Свирепый закончил свою речь следующими словами:
- В конечном итоге, пусть каждый из вас решает сам - мир или война! Вы - вожди кланов, первые среди "детей богини Дану", а не дети, которым нужна нянька. Возможно, за века, что мы прожили под пятой арвернов, в некоторых остыла кровь могучих фениев. Возможно, кому-то будет легче платить непомерные налоги, что возлагают на нас арверны в случае войны, и отдавать своих сыновей, чтобы они гибли за интересы королей Арвернии! Если так - я уже обещал, что приму как должное любое решение Совета Кланов! - он скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за вождями. Затем, слегка поклонившись, вышел из солнечного круга к своим советникам, продолжая внимательно наблюдать за вождями.
Конмаэл Свирепый мог быть доволен результатами своей речи. Многие из тех, что колебались, теперь готовы были стать на его сторону. Видно было, что они воодушевлены, и лишь почтение к Совету Кланов не позволяло иным из вождей вскочить и поддержать его речь боевым кличем.
Королева Гвиневера внимательно переглянулась с братом и с Номиноэ, стоявшими рядом с ней. Они все прекрасно понимали, чего именно добивается тан Конмаэл. Затем Гвиневера обвела взглядом своих соратников, сидевших в полукруге, принадлежащем партии Лиры. Они все от души желали ей победы. Дольше всех она задержала взор на Теодеберте. Он сидел рядом со своим братом возле ее пустующего кресла. Оба были очень бледны и напряжены. Им, без сомнения, было неприятно слышать, как вспоминают зло, причиненное арвернами, хоть они не смели отрицать, что такое бывало в долгой и запутанной истории отношений их народов. Однако сами сыновья Сигиберта и Дарерки могли поклясться, что никогда не злоупотребляли своей властью в Арморике, как и их почтенный отец. Им бы хотелось, чтобы "дети богини Дану", их родичи по матери, учли и это, принимая судьбоносное решение.
Надеялась на это всей душой и королева Гвиневера, мысленно беседуя с Номиноэ, вполоборота повернув голову.
"Конмаэл ненавидит всех арвернов почти также, как Ги Верденнский - всех ши без разбора", - с горечью подумала она.
"В каждом народе есть и добрые, и злые, - мысленно ответил ей бывший наставник. - Справедливость - это умение судить о каждом по его поступкам и мотивам, а не по обстоятельствам рождения. Если вожди партии Меча не доросли даже до такой простой истины, боги не пошлют им победу".
Гвиневера кивнула старому оборотню, благодарная за его поддержку и за то, что, в сущности, она и теперь могла продолжать учиться у него мудрости, уверенности, выдержке в любой опасной ситуации. Однако она понимала, что боги помогают тем, кто помогает себе сам. И она сделала знак своему племяннику Жартилину. Тот вошел в солнечный круг, собираясь ответить тану Конмаэлу.
- Приветствую вас, собратья, вожди и друиды! Не стану отрицать очевидного, тем более, что бессмысленно оспаривать прошлое. Да, арверны пришли на земли "детей богини Дану", как завоеватели! Но с тех пор минули долгие века, и мы, и они изменились. Многие кланы "детей богини Дану" породнились с арвернами, переняли у них новые умения, обычаи и обряды, а сами, в свою очередь, обогатили их жизнь, передав свои знания. Доказательством тому служит святилище в Кенабуме, где можно молиться и нашим, и арвернским богам, где наш круг священных камней дружески окружают мраморные стены и стеклянный купол! Король Гродлан Вещий и Карломан Великий поступили мудро, заключив союз. С тех пор множество лучших потомков обоих народов следовали их примеру, на благо и Арморике, и Арвернии. Ведь будет несправедливо говорить, будто арверны принесли нам только зло! - голос Жартилина наливался силой. - Они научили нас строить хорошо укрепленные замки, вооружили нас лучшим оружием, и сами много раз вставали на нашу защиту! Благодаря арвернам, мы неоднократно успешно отваживали викингов от наших берегов. Арвернский рыцарский строй - сильнейшее войско на сей день, - многозначительно добавил маршал севера. Затем учтиво поклонился и, покинув солнечный круг, вернулся на свое место, сел рядом с Хлодомером.
И снова среди вождей кланов, что внимательно слушали говорившего, прошла волна воодушевления. Они переглядывались, вполголоса беседовали между собой, обсуждая сказанное Жартилином. Многие из них открыто выражали одобрение. Речь племянника королевы привлекла на сторону партии Лиры, кроме убежденных сторонников мира, и многих из тех, что еще сомневались, а также тех, кто отшатнулся от партии Меча после нечестивого ритуала.
Конмаэл Суровый нахмурился. Он видел, что победа, казавшаяся уже близкой, теперь ускользает из рук. Ему был теперь хорошо виден весь круг собравшихся, и он заметил, что число ярых сторонников в обеих партиях, тех, кто твердо знают, за что отдать голос, почти одинаково. Значит, предстояла битва за сердца колеблющихся!
И он сделал знак хитроумному Хивелу, который, в свой черед, шагнул в солнечный круг. Поклонившись на три стороны, он проговорил:
- Никто и не берется отрицать очевидного, это вправду было бы глупо! Конечно, за долгие века, что арверны владели нашей прекрасной Арморикой, смешивались отчасти и обычаи наши, и кровь завоевателей и покоренных. Так что некоторые среди "детей богини Дану" воспитанием и сердцем своим превратились в арвернов, - Хивел старательно не смотрел на Жартилина, не указывая, кого он имел в виду. - Но все же, в груди большинства из нас бьется горячее сердце потомков Матери Богов! Мы помним все, в том числе и благодеяния арвернов, весьма сомнительные, ибо они получили от нас за века господства гораздо больше, чем дали нам. И, если кровь дальних предков и даже отцов наших давно остыла в наших жилах, и даже раны Маг-Туиред уже не болят даже у тех, кто сражался там, так у нас есть совсем свежие примеры, доказывающие, что арверны в целом - хотя и среди них, конечно же, есть достойные люди! - вовсе не изменились к лучшему со времен Завоевания! Не далее, как два года назад, окончилась война в Окситании. Мы вынужденно участвовали в ней, как вассалы Арвернии, хотя у "детей богини Дану" нет вражды ни к окситанцам, ни к нибелунгам; их владения далеко от нас, и нам нет до них дела. Но тяготы войны легли на наши плечи! Многие из нас потеряли родственников и преданных воинов, и всем без исключения пришлось платить дополнительные налоги, разорять свое имущество, чтобы арверны могли продолжать войну, сколько им вздумается!.. О, если бы среди нас ныне присутствовали живыми жертвы этой войны, насколько сильнее было бы воинство Арморики! Но их нет, и никогда они не вернутся в свой дом, - Хивел сделал паузу, и удовлетворенно кивнул, завидев отразившуюся на многих лицах горечь, печаль, скорбь. А затем продолжал с удвоенной силой: - Я уверен, что с тех пор ничего не изменилось во взаимоотношениях арвернов с "детьми богини Дану". И, если король Арвернии вздумает вмешаться в новую человекоубийственную бойню ради еще большей власти и богатства, мы вновь окажемся вынуждены идти и мостить своими телами путь к победе, повинуясь вассальному долгу! - голос Хивела сделался злым, как шипение гадюки, когда он многозначительно кивнул вождям партии Лиры. - Только вам решать, благородные "дети богини Дану", сражаться ли за счастье своего народа или на стороне завоевателей! "А теперь отвечай, правоверный народ: сообразнее с жизнью который исход?" - закончил красноречивый тан словами, какими обычно оканчивались философские притчи.
Речь Хивела вновь склонила многие сердца на сторону партии Меча. Соблюдая порядок на Совете Кланов, вожди не вскакивали на ноги и не кричали, хотя многим из них, очевидно, хотелось бы горячо выразить свои чувства. Но они приветствовали слова Хивела горячим блеском глаз и воинственно сжатыми кулаками. А некоторые из них нетерпеливо, без голоса, шевелили губами, не дожидаясь, пока им дадут слово, и лица их выражали воинственное воодушевление.
А между тем, вожди партии Меча еще даже не напоминали собравшимся о том, как король Арвернии смертельно ранил таниста Карломана, что и послужило причиной созыва Совета Кланов. Конмаэл Свирепый и его советники высказывали обвинения против арвернов по мере их важности, чтобы надежнее раззадорить людей.
-
Речь тана Конмаэла очень сильная и с ней непросто будет бороться всего лишь разумными аргументами. Однако в этой речи есть кое-что, что работает против партии меча. Ведь Конмаэл сам упомянул, что все предыдущие восстания заканчивались поражением, так какие основания, что сейчас что-то изменится? Если, конечно, самим ничего не изменить. Если "дети богини Дану" заключат союз с кем-нибудь и ударят одновременно, шансы очень даже возрастут. Но тут есть сложность. Кроме Междугорья кандидатов в союзники не просматривается. Если главной целью считать месть за Карломана оно, может, и имеет смысл, но вот делу освобождения такой союз не поможет.
Война в Окситании, кстати, тоже сильный аргумент за восстание.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Речь тана Конмаэла очень сильная и с ней непросто будет бороться всего лишь разумными аргументами. Однако в этой речи есть кое-что, что работает против партии меча. Ведь Конмаэл сам упомянул, что все предыдущие восстания заканчивались поражением, так какие основания, что сейчас что-то изменится? Если, конечно, самим ничего не изменить. Если "дети богини Дану" заключат союз с кем-нибудь и ударят одновременно, шансы очень даже возрастут. Но тут есть сложность. Кроме Междугорья кандидатов в союзники не просматривается. Если главной целью считать месть за Карломана оно, может, и имеет смысл, но вот делу освобождения такой союз не поможет.
Война в Окситании, кстати, тоже сильный аргумент за восстание.
Речей и аргументов здесь с обеих сторон будет, скорее всего, высказано еще немало! А вот насколько все они будут разумны?..
Ну, каждый верит, что ему теперь повезет больше, чем другим. Что они подготовлены лучше, чем их предки, а арверны сделались слабее.
Других возможных союзников можно найти, кроме Междугорья (хотя такие мысли и мне тоже приходили в голову). Есть ведь и другие королевства "детей богини Дану", на островах в Море Туманов. Дочь Гвиневеры, принцесса Гвенаэль - жена наследника местной Британии. Возможно, они могли бы помочь своим сородичам против арвернов. Однако это уже полномасштабная война, а жители Арморики хотели бы справиться своими силами.
Глава 18. Совет Кланов (продолжение)
Королева Гвиневера проводила взором хитроумного Хивела. Он был хорошим оратором, и она не удивилась, выслушав его речь. Было вполне естественно с его стороны растравлять старые раны "детей богини Дану", чтобы настроить их против арвернов.
Дождавшись, когда Хивел встал рядом со своим предводителем, королева сделала знак своему брату Морветену. Если уж речь зашла о битвах "детей богини Дану", то следовало напомнить им о том, чего более молодые могли не знать или же позабыть.
Поклонившись своей царственной сестре, Морветен вошел в солнечный круг. Он взглянул на Хивела и целенаправленно стал отвечать на его весьма искусную речь:
- Очень хорошо, что ты напомнил о битве при Маг-Туиред, тан Хивел! О той битве, где "дети богини Дану" и арверны сражались против общего врага плечом к плечу, как братья! Я сам участвовал в том сражении, и хорошо помню все события. Почтенный тан Хивел, ты говорил, что арверны втянули "детей богини Дану" в ненужную им Окситанскую войну? Но я видел доблесть арвернов на нашей земле, когда они помогали нам отбивать нападение викингов. Даже если другие забыли или не помнят, то я на всю жизнь сохраню в памяти, как король Арвернии Хлодеберт V со своими отважными рыцарями бился против викингов на нашей земле, защищая "детей богини Дану". Те события, свидетелем и участником которых мне довелось стать, на всю жизнь примирили меня с арвернами. Если у них есть в Арморике права, восходящие к эпохе Завоевания, то имеются и обязанности перед вассальным народом, и до сих пор они исполняли их неукоснительно. Хитроумный тан Хивел говорил о налогах, обременительных для "детей богини Дану". Однако арверны брали налоги преимущественно скотом, а у нас всегда были большие стада, так что потеря лишнего приплода нас не разоряла. Налоги собирают и с законных подданных арвернского короля, и они вовсе не изобретены нарочно против нас. И расходуются налоги прежде всего на содержание войска. Могучая рыцарская конница, ее содержание и вооружение дорого стоят, и лишь богатому двору по силам содержать большое войско. Оно необходимо, чтобы защищать от любого врага не только земли самой Арвернии, но и ее вассалов. В том числе и Арморику! Ибо я видел, как храбрые рыцари Арвернии сражались с викингами на Равнине Столбов. Сам король вел их в бой. Кстати, он пал в другом сражении с викингами спустя всего несколько седьмиц. Так что можно сказать, что ради "детей богини Дану" погиб славный король Арвернии, Хлодеберт V. Настолько глубоко он чтил свой долг сюзерена. И не только король, но и много его рыцарей пали при Маг-Туиред, ибо противник был силен и искусен в бою и в военных хитростях. Не стыдно ли вам, благочестивые "дети богини Дану", порочить память тех, кто погиб ради вас?!
Морветен сделал паузу, переводя дыхание. При этом он переглядывался с Морвраном Оэнфером, Фергусом и другими вождями партии Лиры, что потеряли своих родичей в битве на Равнине Столбов. Но не только они, заведомо верные, согласились с братом королевы. Многие из сомневающихся также повернули к нему головы, внимательно прислушиваясь. Иные кивали, соглашаясь с Морветеном и, возможно, вспоминая семейные предания, а то и сами восстанавливали в памяти ту жестокую битву. Они вели себя гораздо сдержаннее, чем сторонники партии Меча. Однако похоже было, что речь Морветена помогла части сомневающихся сделать окончательный выбор.
А брат королевы продолжал дальше, складно и последовательно разрушая аргументы предыдущего оратора:
- Если бы арверны не пришли к нам на помощь во время нашествия викингов, Арморика сейчас была бы завоевана ярлом Рагнаром Сыном Ворона. Так викинги захватили Китовые Острова в Море Туманов, и ныне владеют ими и занимаются морским разбоем. Вы хотели бы, чтобы такая же судьба постигла и земли Арморики? Или думаете, что викинги стали бы более добрым сюзереном, чем арверны? Между тем, так и произошло бы, если бы арверны, которых вы мните только и исключительно злобными завоевателями, не пришли тогда защищать Арморику вместе с нами! В день Маг-Туиред были забыты старые распри; "дети богини Дану" и арверны сражались, как братья, и их кровь, одинаково алая и жаркая, смешивалась на поле боя.
Морветен глубоко вздохнул и продолжал говорить:
- Я надеялся, что эта битва, пережитая вместе, примирит народы, как подобает братьям по оружию! Увы - не прошло и тридцати лет, а сыновья героев Равнины Столбов, и даже иные из тех, кто сам сражался там, уже все позабыли! Надо вовсе не ведать чувства благодарности, чтобы поднять оружие против тех, кто спас вас от гораздо более жестокого завоевания! Не думал, что когда-нибудь имя "детей богини Дану" будет упоминаться вместе с именованием "неблагодарный народ"! Если вы не хотите прослыть вероломными клятвопреступниками, задумайтесь: не опорочит ли вас измена сюзерену, которому клялись на мече, благородные вожди кланов!
Брат королевы насмешливо кивнул тем, к кому обращался, и вернулся на место, рядом со своей царственной сестрой и Номиноэ Озерным.
Они тревожно переглянулись, а затем Гвиневера взглянула на брата блестящими глазами, исполненными благодарности. Морветен хорошо говорил, и королева заметила, что к его словам прислушались многие их участников Совета Кланов. Но расслабляться было рано.
- Будь осторожна, Гвиневера! - шепнул королеве ее отец, Риваллон Сто Воронов, сидевший в своем кресле поблизости от нее, рядом с пустым креслом королевы. - Того и гляди, партия Меча напомнит о трагедии на ристалище! Пролитая кровь Карломана стала причиной для созыва Совета Кланов, и она же побуждает многих к мести!
Ангарад Мудрая, сидевшая рядом с братом, сурово добавила:
- Даже если ты убедишь их, что Карломан будет жить, они могут все равно заявить, что это не оправдывает арвернского короля, и что кровь таниста взывает к мести... Так что держись, государыня!
Гвиневера кивнула отцу и тетке. Она и сама понимала, что так может статься. И тогда - только бы хватило сил ей, королеве Арморики,матери Карломана и Хранительнице, стоять на своем, вновь и вновь убеждать вспыльчивых вождей, уговаривать их, не имея права приказать. Она готовилась по сто раз приводить самые веские аргументы, опровергать ложные умозаключения, порой удивляясь изобретательности ловких ораторов. Они умудрялись представить в совершенно ином свете даже хорошо всем известные события, вывернуть наизнанку их значение, черное объявить белым, а белое - черным. И ей, чтобы одержать победу, привлечь на сторону Лиры большую часть вождей и друидов, предстояло говорить еще убедительнее, еще находчивее, чтобы достучаться до сердца каждого. И в то же время, говорить следовало исключительно вежливо, оказывая всем равное уважение, чтобы вожди кланов не перессорились между собой и не обратились против нее.
Все это было нелегкой задачей даже для Гвиневеры Армориканской, хоть она и тщательно подготовилась к Совету Кланов. К счастью, рядом с ней были лучшие соратники на свете! Жартилин и Морветен уже блестяще начали, произнеся прекрасные речи, и Гвиневера знала, что вправе полностью положиться на любого из вождей партии Лиры. Даже при том, что ее внук Дунстан вместе с Виомарком все еще не доставили на Совет Гвиона Рифмоплета... Королева постаралась отогнать неуместную мысль. Сейчас следовало думать не об этом.
Взгляд Номиноэ, ясный, как синева глубокого озера, пронизанная лучами колесницы Луга, задержался на королеве, делясь с ней спокойствием и хладнокровием, которые так были нужны ей сегодня. Гвиневера глубоко вдохнула, чувствуя за своей спиной поддержку близких, самых родных людей и бисклавре. Но все же она нахмурилась, как и стоявший рядом с ней брат. Потому что битва речей набирала обороты.
Ангарад тоже была напряжена. После речи Морветена о битве при Маг-Туиред, она догадывалась, кто выйдет от партии Меча, чтобы оспорить сказанное им.
Предчувствие не обмануло мудрую супругу Номиноэ. По знаку тана Конмаэла, в солнечный круг вошел Дунгарт Камнеголовый, огромный и грузный, как медведь. Его гулкие шаги эхом отдавались от каменных плит. В сравнении с потомком фоморов, даже Гурмаэлон Неистовый, сильнейший из оборотней, показался бы меньше, ибо, при исполинском росте и могучем сложении, был легче и гораздо подвижнее, как любой бисклавре. Дунгарт же выглядел как живая скала. Солнечный свет, падавший сквозь стеклянный купол, делал фигуру великана еще крупнее.
Приближаясь к центру зала, Дунгарт пристально взглянул на Морветена, вместе с которым когда-то бился при Маг-Туиред. Воспоминание о том сражении, что сделало его главой клана, всколыхнулось в душе могучего воина удушливой волной. Он готов был высказать своему бывшему военачальнику обо всем, что видел своими глазами, как ему запомнилась та страшная битва.
Пока Дунгарт шел к своему месту, Ангарад, кивнув в подтверждение своей догадки, перевела взгляд на своего бывшего зятя Теодеберта. Тот сидел неподвижно, как мраморное изваяние. Если речь зайдет о Маг-Туиред, то наверняка затронут и его отца, который был тогда коннетаблем Арвернии. И после этого - боги, помогите сыновьям Сигиберта стерпеть, как будут порочить их отца, и не ответить подобающим образом, чтобы Совет Кланов не превратился в ссору!..
А Дунгарт, поглядев на Морветена, хрипло пробасил:
- Я не очень-то речист, зато у меня слово не расходится с делом! И я тоже сражался при Маг-Туиред вместе с тобой, Морветен, и помню все! Еще бы не помнить - я тогда лишился почти всей родни! Мой дед, отец, дядя и кузены остались лежать, жутко изрубленные, также как множество воинов "детей богини Дану"! Там были и родные Морврана Оэнфера, и сыновья Кормака Сурового, которые ныне оступился только из жажды мести за погибших близких! - он бросил горящий взгляд сперва на Морврана, а затем на Фергуса, никак не называя последнего. - Они погибли в рядах отряда таниста Карломана, который и сам чудом пережил эту битву, получив страшные раны! Но как, почему пришлось танисту Арморики пожертвовать своими воинами и самим собой? Те, кто в самом деле бился на Равнине Столбов, помнят - он спасал своего отца, короля Арвернии! Тот, со всей своей хваленой рыцарской конницей, влип в ловушку, и барахтался, как муха в паутине. Ты ничего не сказал об этом, Морветен, но ты видел сам вместе со мной, как викинги окружили арвернов и едва не изрубили всех. И лишь самопожертвование таниста Карломана и его воинов - "детей богини Дану", - выручило ваших знаменитых рыцарей! Так чего они стоят? Какие из них защитники для Арморики, если нам же приходится спасать их, да еще жертвовать ради них цветом нашего племени? Я уверяю вас: мы победили бы викингов и сами, гораздо легче, если бы арверны не путались у нас под ногами! Эти крабы в железных панцирях умеют только грабить, но не сражаться - потому и прячутся за сплошными латами, а воюем за них мы!
Последний раскат голоса Дунгарта громыхнул, словно небесный глаз Тараниса Громовержца. Он старался держаться уважительно, блюдя честь Совета Кланов, и так и не перешел на личности, говоря о военных ошибках арвернов вообще. Но в остальном могучий воин не стеснялся, выразив все, что лежало у него на душе после Маг-Туиред. В этот миг он сам искренне верил, что все было так, как он говорил: что арверны виноваты в гибели его родных и других "детей богини Дану" в том сражении.
Закончил свою речь Дунгарт, обращаясь к сомневающимся вождям кланов:
- Если хотите, чтобы опять "детям богини Дану" достались раны, слезы да дым погребальных костров, а арвернам - почести, богатства и слава великих воинов, - вот тогда голосуйте за мир! И не жалуйтесь! - рявкнул он. - Хивел уже вспоминал Окситанскую войну. И, если арверны развяжут новую, опять же, нас позовут. Дураку ясно, что им без нас не обойтись! Если хотите, чтобы ваши сыновья гибли из-за проклятой вассальной присяги - голосуйте за мир! А я все сказал! - и Дунгарт вышел из солнечного круга, вернулся на свое место, рядом с Конмаэлом и Хивелом, вновь громко топая по каменным плитам, точно бык.
Со стороны партии Меча донеслись пока еще сдержанные рукоплескания. Речь Дунгарта произвела сильное впечатление на тех, кто уже склонялся к их выбору, и кто ненавидел арвернов. Но пожилые мужи и люди средних лет, многие из которых тоже сражались при Маг-Туиред, отнеслись к его словам недоверчиво. Они не могли, конечно, не заметить, что Дунгартом владело крайнее предубеждение против арвернов. И большинство людей вспоминали это жестокое сражение не совсем так. С другой стороны - Дунгарт говорил с такой несокрушимой убежденностью, что часть слушателей невольно увлекалась его истовой верой. Тем более, что репутация сильнейшего воина среди "детей богини Дану" и его слава привлекали тех, кто сам мечтал отличиться.
Что и говорить: тан Конмаэл Свирепый грамотно выбрал себе помощников! Битва слов разгоралась, страсти накалялись.
-
Ну, каждый верит, что ему теперь повезет больше, чем другим. Что они подготовлены лучше, чем их предки, а арверны сделались слабее.
Но на чём основаны эти надежды? Есть какие-то конкретные пункты, по которым они изменились в лучшую сторону или арверны в худшую? Подозреваю, что ни на чём.
Других возможных союзников можно найти, кроме Междугорья (хотя такие мысли и мне тоже приходили в голову). Есть ведь и другие королевства "детей богини Дану", на островах в Море Туманов. Дочь Гвиневеры, принцесса Гвенаэль - жена наследника местной Британии. Возможно, они могли бы помочь своим сородичам против арвернов.
А это вариант. Сородичи могут и не обидеть. И, в любом случае, даже если и эти союзники окажутся вовсе не бескорыстными, и одна зависимость просто обернётся другой, они, по крайнеё мере, не будут убивать друидов и точно не объявят священный поход против ши.
жители Арморики хотели бы справиться своими силами.
Своими силами, конечно, и почётней и безопасней от вероломства союзников, но только если эти силы есть. Повторять одно и то же, раз за разом получать один и тот же результат и надеяться, что а вот в этот раз результат будет другим - это уже что-то нездоровое.
Я уверяю вас: мы победили бы викингов и сами, гораздо легче, если бы арверны не путались у нас под ногами!
Легко так говорить, когда уже не проверишь и битву не переиграешь >:( На такое безапелляционное заявление и ответить-то нечего. Но вот понимает ли Дунгарт, называя арвернов слабаками, что выставляет ещё большими слабаками своих соотечественников, раз за разом проигрывавших арвернам?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Но на чём основаны эти надежды? Есть какие-то конкретные пункты, по которым они изменились в лучшую сторону или арверны в худшую? Подозреваю, что ни на чём.
В основном основано на национальном темпераменте "детей богини Дану". Они могут порой покоряться превосходящей силе врага, но не умеют подчиняться по-настоящему (даже собственным правителям - вот и Гвиневера вынуждена собирать Совет Кланов). Как только у них после нескольких поколений мирной жизни вырастет достаточно мужского населения, среди них начинаются и воинственные настроения. И они готовы начать все сначала - а вдруг посчастливится больше? А тут еще и такой великолепный повод для мести - пролитая кровь Карломана!
Отчасти они, правда, научились у арвернов новым обычаям войны. В одном из рассказов упоминается, что среди "детей богини Дану" появились даже одоспешенные рыцари. Но с теми, кто на арвернской службе, как Жартилин, как раз неизвестно, чью они сторону примут, и им восстание наверняка нежелательно.
А это вариант. Сородичи могут и не обидеть. И, в любом случае, даже если и эти союзники окажутся вовсе не бескорыстными, и одна зависимость просто обернётся другой, они, по крайнеё мере, не будут убивать друидов и точно не объявят священный поход против ши.
Да. Но пока армориканцы все же хотели бы справиться своими силами. Ведь это их месть и свобода их земли! Достойно уважения было бы справиться самим.
Своими силами, конечно, и почётней и безопасней от вероломства союзников, но только если эти силы есть. Повторять одно и то же, раз за разом получать один и тот же результат и надеяться, что а вот в этот раз результат будет другим - это уже что-то нездоровое.
И все же, такие случаи в истории бывали. Шотландия или Ирландия, к примеру. Сколько веков находились под властью англичан - и как часто бодались с ними, хоть и не могли справиться.
Легко так говорить, когда уже не проверишь и битву не переиграешь >:( На такое безапелляционное заявление и ответить-то нечего. Но вот понимает ли Дунгарт, называя арвернов слабаками, что выставляет ещё большими слабаками своих соотечественников, раз за разом проигрывавших арвернам?
По поводу этой битвы Гурмаэлон его убедил, смотрите дальше.
Дунгарт вряд ли привык настолько глубоко размышлять. А привычка порочить противника - не такое уж редкое явление, по-моему.
Глава 18. Совет Кланов (окончание)
Люди, принадлежавшие к двум различным партиям, были взволнованы. Они понимали, что происходят важные события, что исход Совета Кланов скажется на всей Арморике, и на судьбе каждого ее жителя. Не удивительно, что у них по коже пробегали мурашки, ибо страсти разгорались все сильнее.
И королева Гвиневера, и тан Конмаэл Свирепый пристальными взорами осматривали вождей кланов. За их-то сердца они и вели сегодня битву речей, ради них боролись и прилагали все ораторское умение, свое и своих вернейших соратников.
Королева и вождь партии Меча видели по движениям и выражению лиц слушателей, насколько повлияли на тех искусные речи предыдущих ораторов и их самих, вождей партий.
На лицах тех, кто предпочел Меч, горело жаркое воодушевлениею Только необходимость вести себя пристойно во время Совета Кланов удерживала их от более ярого выражения чувств. Они не смели подняться с места или кричать вне своей очереди. Но раскрасневшиеся лица, сверкающие глаза, неистово сжатые кулаки говорили сами за себя. Многие из вождей партии Меча сейчас готовы были уже вести в бой свои кланы против арвернов, лишь невольно тратя время на Совет.
В это время вожди партии Лиры выглядели также сильно взволнованными. Видно было, что взбалмошная речь Дунгарта Камнеголового им совсем не по вкусу. Морветен покачал головой, изумленный, как может все настолько перепутать соратник, участник всех событий. Нахмурился Морвран Оэнфер, интересовавшийся военной историей. Ему было что возразить Камнеголовому, но он сдерживался, пока ему не дали слова. Выжидали и другие сторонники королевы, ибо их делом было сохранять мир.
Но были еще те, кто не определился окончательно и колебался душой. То им думалось, что мир лучше войны для блага народа, то их увлекали призывы более воинственных собратьев.
И королева Гвиневера, и Конмаэл Свирепый озирали их пронзительными, как полет стрелы, взглядами, изучая: кто из них станет в будущем соратником?..
За них будет продолжаться битва слов, которая пока еще только начиналась!
Конмаэл Свирепый был исполнен надежд, и злобно усмехнулся, наблюдая за скрытым негодованием своих противников. Речь Дунгарта, хоть и простоватая, тоже сыграет свою роль в убеждении вождей кланов. И теперь оставалось ждать, чем ответит королева Гвиневера, кого позовет произнести ответную речь.
А Гвиневера встретилась с Конмаэлом невозмутимым взором, словно бы здесь решалось и не дело всей ее жизни! А между тем, она отлично видела, что речь потомка фоморов, безыскусная, но душевная, принесла партии Меча много сторонников. Особенно среди молодежи, что не видела своими глазами, как происходила битва на Равнине Столбов. Зато она была у всех на слуху, и молодое поколение в детстве играло в героев Маг-Туиред. Конечно, задорные мальчишки, все, как один, хотели играть Карломана и его дружину героев, а викингов изображали неохотно, по жребию. Арвернов же, хоть и чтили за то, что они помогли одержать победу, изображали чрезмерно самонадеянными, показывали, что им не справиться без помощи "детей богини Дану". Но все же, когда подростки играли короля Хлодеберта, Сигиберта или Дагоберта, они часто переиначивали события. Теперь в их играх Карломан или Морветен предупреждали о возможной ловушке, а самоуверенные арверны не слушали их. Конечно, взрослея, "дети богини Дану" осознавали, что все было не так, но в душе оставались жить впечатления юности. И вот, теперь они сказались в нужный час.
Все это хорошо понимала королева Гвиневера, стоя во главе партии Лиры, как искусный военачальник, ведущий войско. Она еще раз осматривала своих близких, выбирая: кому поручить говорить речь?..
Взгляд ее упал на Гурмаэлона Неистового. Тот кивнул и поднялся с кресла, - словно высокое статное дерево внезапно выросло над сидящими вождями.
Затем королева переглянулась с Номиноэ, и тот взглядом поддержал ее выбор. Ибо достойно ответить великому воину, каким был Дунгарт Камнеголовый, мог лишь равный ему, не менее почитаемый всем народом. А дать надлежащий ответ было необходимо! Ибо по речи Дунгарта было ясно, что часть "детей богини Дану" основательно запутались. Они могли принять неверное решение, как было с теми, кого друид-отступник опутал своей паутиной.
Гурмаэлон вошел в солнечный круг. Зрители проводили взором могучую фигуру барона-оборотня. Тот двигался стремительно, и одновременно - плавно и бесшумно, точно лесной зверь. Силой он не уступал Дунгарту Камнеголовому. Но при этом был куда искуснее и ловчее него в сражениях, и не только. Как и все ши, он был быстр умом не менее, чем телом, и умел произносить речь, способные убеждать людей.
Итак, войдя в солнечный круг, Гурмаэлон окинул вождей и друидов яростным взором синих горячих глаз. Самый воинственный из вождей партии Лиры готов был приложить все усилия, дабы сохранить мир.
Могучий черноволосый бисклавре, при взгляде на которого никто бы не решился сказать, что ему уже семьдесят лет, начал свою речь сильным, звучным голосом. Он намеревался на голову разгромить все аргументы Дунгарта Камнеголового.
- Приветствую вас, доблестные вожди и мудрые друиды! Я смогу ответить вам о том, что касается сражения при Маг-Туиред. Я тоже участвовал в войне с викингами, и готов поклясться на мече, которым бился тогда: арверны были нам достойными союзниками! Правда, меня не было при Маг-Туиред, потому что в это время я со своим отрядом сражался в другой части побережья. Впоследствии мне довелось сражаться рядом с арвернами в последнем бою, где погиб король Хлодеберт. И я могу поручиться, что ни он, ни другие арвернские военачальники не допустили просчета тогда. В те же дни и после я внимательно изучил битву на Равнине Столбов, беседуя со многими ее участниками. Грамотный военачальник сумеет разобраться в ходе сражения, даже если не видел своими глазами, - он насмешливо изогнул губы, поглядев на Дунгарта Камнеголового.
Сделавшись серьезным, барон-оборотень перевел взгляд на Киана Песнь Пшеницы, который тоже находился здесь, сопровождая одного из филидов. Как бы получив от него подтверждение, Гурмаэлон продолжал:
- Я могу заверить вас, великие вожди, что все решения арвернских полководцев в битве на Равнине Столбов были правильны и уместны в тех обстоятельствах! Никто из них не допустил роковых ошибок. Но никто и не мог предположить, что ярл Рагнар Сын Ворона решится на рискованный маневр, что мог скорее погубить, чем принести победу. Однако он решился - и почти победил, ибо это был достойный противник. Никто не смог бы предусмотреть военную хитрость викингов. И я не понял бы перед битвой, что будет, так же как не поняли арвернские военачальники. И ты, тан Дунгарт, если будешь честен с самим собой, признаешь, что не смог бы поступить иначе! Значит, принимай ты решение на месте короля Хлодеберта и его полководцев, ты не смог бы ничего изменить. И итог битвы был бы тем же самым.
Дунгарт Камнеголовый обвел взглядом единомышленников из партии Меча. Прежде он не задумывался, как поступил бы сам на месте арвернов. Но вот ему вспомнился порядок сражения, в котором участвовал. Ничто не забылось за без малого тридцать лет. И он нехотя кивнул, признавая правоту Гурмаэлона. Ибо, будучи опытным воином, не забывал о воинской чести. И она вынудила признать, какой великой ответственностью наделены те, кто ведет войско на защиту своей земли. Они не имели права на рискованные выходки, что скорее могли принести гибель, чем победу. Какой-нибудь разбойничий вожак, вроде ярла Рагнара, мог решиться на рискованный рывок. Но рассудительные военачальники не могли позволить самоубийственного риска. Они сражались по всем правилам военной науки, - а это многого стоило!
Дунгарт склонил свою огромную голову и ничем не возразил Гурмаэлону.
Конмаэл Свирепый взглянул на своего опрометчивого соратника. Он сжал кулаки, но больше ничем не проявил своего гнева. Теперь не время было для ссор.
Гурмаэлон же, чувствуя, что одержал победу, поглядел на королеву, ожидая от нее знака.
Сперва Гвиневера переглянулась с Номиноэ, а затем кивнула Гурмаэлону, указывая ему занять свое место. Хотя она предчувствовала, что Конмаэл Свирепый только сильнее разозлится после горячей речи Гурмаэлона, зятя Номиноэ. Теперь вождь партии Меча будет сражаться еще яростнее, чем прежде.
А Конмаэл с горечью взглянул на Киана Песнь Пшеницы, словно желая упрекнуть отступника. Сейчас бардовское красноречие Киана было бы как раз кстати, но тот переметнулся к партии Лиры!
Киан же ничем не ответил на взгляд своего бывшего вождя. В эти дни он многое переосмыслил в своих взглядах, и теперь горько сожалел, что позволил Майлгуну обмануть себя.
Но Конмаэл Свирепый не был готов оставить в покое перебежчика. Обращаясь к Киану, он насмешливо проговорил, самовольно войдя в солнечный круг:
- А что скажешь ты, Киан: ведь ты тоже присутствовал на Равнине Столбов! И не подвиг ли таниста Карломана призвал тебя бросить свою лиру и схватиться за меч? Не его ли самопожертвование ради народа Арморики увлекло тебя, как всех истинно чувствующих "детей богини Дану"?
- Это правда, - Киан побледнел, вспомнив тот день. - Тогда танист Карломан пролил свою кровь ради спасения родного отца, короля Арвернии!..
Но Конмаэл уже не слушал более. Яростный, разгоряченный, он провозгласил, едва дождавшись, когда договорит Киан:
- Вот-вот! Тогда кровь таниста Карломана пролилась ради короля Арвернии, а теперь другой король Арвернии пролил его кровь - кровь родного дяди и вернейшего советника! - будучи безумен. Такова цена вассальной преданности! - голос Конмаэла был исполнен горечи.
Луч солнца упал в этот миг на его смуглое лицо, и все разглядели на нем яростное воодушевление. Глаза у вождя партии Меча горели, почти как у оборотней, ноздри его хищно раздувались. Он готов был оспорить все аргументы партии Лиры. Сейчас пришло время напомнить всем, ради чего они, собственно, созвали Совет Кланов. Они, конечно, помнили о Карломане. Но достойное напоминание явно требовалось им, - так решил Конмаэл. Он знал, что все, о чем здесь говорилось раньше - только вступление к настоящему делу.
- До сих пор, почтенные вожди и великие друиды, "дети богини Дану", мы свято выполняли свой вассальный долг по отношению к Арвернии, хотя бы он и был возложен на нас силой. Со времен короля Ллевелина Коленопреклоненного и его сестры, королевы Игрэйны, мы были вернейшими слугами Арвернии! Однако скажите: что нам до сих пор приносило исполнение этого долга? Может, мы получаем за это уважение со стороны нашего сюзерена? Увы - нет! Даже величайший из нашего племени, знатностью рода и личными заслугами - танист Карломан получил смертельную рану от рук безумного короля Хильдеберта, собственного племянника! Так ли обязан сюзерен защищать своего вассала?!
Эти слова вождя партии Меча прозвучали, как раскат грома. Многие из слушателей напряглись, понимая, что теперь-то решится главное, ради чего созвали Совет Кланов. Большинство из вождей еще полагали, что Карломан обречен на смерть. Почти все "дети богини Дану" любили и почитали наследника королевы, и, умри он, это стало бы для всех тяжким ударом. А теперь, кроме того, всех волновало: зажжет ли пролитая кровь таниста всю Арморику огнем восстания или нет? И вожди невольно оглядывались на королеву, удивляясь про себя: как она может оставаться такой хладнокровной, когда ее единственный сын умирает?..
А у королевы Гвиневеры лишь глаза заблестели ярче, когда дошло до упоминания ее сына. Она знала, что здесь будут много говорить о том, что произошло с ним. И была готова дать достойный ответ.
Номиноэ нахмурился, зная, что сейчас начнутся самые поразительные события.
Когда тан Конмаэл вернулся на свое место, королева проговорила, указывая рукой на соратников, ожидавших только ее знака.
- Как королева Арморики, и как мать таниста Карломана, которому, увы, пришлось вновь рисковать жизнью ради мира на наших землях, - я прошу высказаться многих из вождей партии Лиры! Ибо им есть, что ответить. И первой я призываю мою сестру, герцогиню Беток из Бро-Виромандуи. Ибо ей довелось лишиться всех своих сыновей, кроме одного, который сейчас находится в Дурокортере. Думаю, что воинственным вождям "детей богини Дану" будет полезно послушать ее.
И королева сделала знак Беток, сидевшей рядом со своей внучкой. Участники Совета Кланов в волнении подались вперед, чтобы лучше видеть и слышать.
К этому времени Совет Кланов продолжался уже несколько часов, поскольку речи многих ораторов получились долгими. Но от этого напряжение только нарастало, и никто не уставал от происходящего. Напротив - все вожди казались окрыленными, всем не терпелось узнать, какой оборот примет Совет.
-
Ну, хоть одну претензию сняли. Думаю, окончательно. К сожалению, другие претензии куда более справедливы.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, хоть одну претензию сняли. Думаю, окончательно. К сожалению, другие претензии куда более справедливы.
Надеюсь, постепенно сумеют на каждую из них дать достойный ответ!
Глава 19. Битва за сердца (начало)
По знаку королевы, в солнечный круг вошла ее сестра, Беток Белокурая. Лучи небесной колесницы, падая сверху, озарили увядшее, но все еще красивое лицо пожилой женщины. Перед ней расступились стоявшие вожди партий. Остальные, сидя на своих местах, склонили головы, уважительно приветствуя ее. Потому что герцогиню Беток почитали большинство "детей богини Дану", не только как одну из знатнейших женщин Арморики, но и ради уважения к ее мужеству в пережитых семейных несчастьях. Перед ней даже Дунгарт Камнеголовый склонил голову в знак глубокого уважения. Ибо он, сам потерявший родных в одночасье, подумал сейчас: где находит силы эта хрупкая женщина, если даже у него, потомка фоморов, боль утраты точит сердце по сей день?..
Конмаэл Свирепый же, когда Беток прошла мимо него, сжал губы так сильно, что они превратились в тонкую полоску. Однако более ничем не выдал свой гнев. Ибо во время Совета Кланов даже самый вспыльчивый из вождей был обязан сдерживать свой гнев, как велят обычаи предков.
Беток пристально оглядела собравшихся вождей и друидов, сидевших по кругу, в несколько рядов. Те замерли, чувствуя невольный трепет перед одинокой Беток. Они ощущали то же, что и Дунгарт Камнеголовый. Бесстрашные воины могли позавидовать ее мужеству и стойкости.
Сама же герцогиня Земли Всадников несколько мгновений размышляла, что сказать им, чтобы достучаться до самых яростных и горячих сердец.
Сперва она заговорила тихо, но затем возвысила голос и ускорила ритм:
- Приветствую вас, доблестные вожди партии Меча! Я рада, что в вас продолжает жить доблесть древнего племени "детей богини Дану"! Еще не погасла горячая кровь в жилах нашего народа, еще есть вожди, что готовы повести сынов Арморики против гнета арвернов! Приветствую тебя, великий тан Конмаэл, вождь партии Меча! Ты способен своей доблестью возвеличить "детей богини Дану"! Приветствую и тебя, хитроумный тан Хивел! Твои пламенные речи и в самом холодном сердце высекут искры любви к родной земле! И тебя приветствую, доблестный тан Дунгарт! Твоя речь, исполненная несокрушимой веры в свой народ, тронула многих людей! Да и все вожди партии Меча - славные мужи, храбрые воины, достойные глубокого уважения!
Начало речи Беток изумило всех. Но вожди партии Меча, которых она прославляла, не обрадовались, а насторожились. Не могло быть и речи, чтобы вдовствующая герцогиня приняла их сторону! Значит, она готовилась ударить побольнее. так, чтобы сильнее потрясти основы, на которых стояла партия Меча. И Конмаэл Свирепый напрягся, готовясь к тяжкому удару.
Кивнув в ответ на слова сестры королевы, он украдкой бросил взгляд на Верховного Друида, который стоял со своими помощниками сбоку от солнечного круга. На непроницаемом лице Кинврайта ничего нельзя было прочесть, настолько хорошо он умел владеть собой. Но Конмаэл все же успокоился. Если друиды поддержат партию Меча, как обещал Кинврайт, никто, даже Беток, не сумеет переубедить народ. Ведь боги станут за них, и тут уж все, кто ныне сомневается, поверят!
Между тем, герцогиня Земли Всадников сделала краткую паузу, отдыхая. Она стояла в солнечном круге, озаренная лучами, падающими сквозь стеклянный купол. Солнце играло в ее волосах, давно совершенно поседевших, после одновременной гибели мужа и старших сыновей. И казалось, что причудливый венец, сразу золотой и серебряный, украшал ее голову.
Тихо вздохнув, Беток продолжала далее, столь же торжественным тоном:
- Я несказанно горжусь сынами "детей богини Дану", что готовы не посрамить деяний своих отцов, о которых здесь много говорилось. Подобно тем, кто пал на Равнине Столбов, защищая свою землю от викингов, вы все готовы пожертвовать жизнью теперь, ради свободы родной Арморики! Хвала вам! Хвала и тем матерям и отцам, что взрастили будущих воинов готовыми к подвигам! И тем женщинам, старикам, детям, что останутся работать, когда мужчины уйдут на войну - растить хлеб и скот, ковать оружие и ткать одежду, выполнять множество других забот, чтобы ни народ, ни войско в походе не голодали! Все они достойны глубокого уважения! И, как истая дочь Арморики, представляющая на Совете один из сильнейших ее кланов, я горжусь неиссякающей доблестью нашего гордого племени, "дети богини Дану"! Но, как мать, у которой жестокое море отняло разом мужа и сыновей, и лишь воля Ллира вернула впоследствии младшего из них, герцога Гворемора, я не вправе желать, чтобы кровь наших сыновей лилась рекой!
Она готовилась призвать вождей к миру, а между тем, ее речь, вначале мягкая, была подобна морской волне, что плавно накатывает, и столь же внезапно отступает, увлекая за собой. Трудно было понять, к чему она клонит. Непредсказуемой, как море, отнявшее у нее мужа и сыновей, была речь Беток Белокурой. Но она продолжала битву за сердца собравшихся.
- Здесь говорили о пролитой крови моего племянника, таниста Карломана, - скорбно проговорила Беток, и вдруг добавила тоном, исполненным жгучей иронии: - Должно быть, его кровь может быть смыта, только когда за него прольют кровь тысячи других "детей богини Дану"? Да, вы надеетесь смыть ее кровью арвернов, но не меньше прольется и нашей. Ибо арверны умеют сражаться, как доказал бесстрашный Гурмаэлон, и не смог отрицать ни один из вас! Такое жертвоприношение в честь таниста Карломана было бы явно чрезмерным, и его не пожелал бы ни он сам, ни его мать, королева Гвиневера! - Беток кивнула своей царственной сестре, глаза которой восхищенно заблестели. - Неужто для партии Меча горе тысяч семей не омрачит радости победы? Разумеется, если победу вообще удастся одержать! Уверены ли вы, что действительно сможете разгромить арвернов - не отдельные их отряды, но воинство самого короля, чтобы продиктовать ему условия мира? Но ведь гораздо больше шансов, что это восстание закончится так же, как все предыдущие - жестоким разгромом и поражением! И арверны, до сих пор обращавшиеся с нами сносно, теперь будут вправе возложить на непокорных вассалов гораздо более тяжкий гнет. Вот тогда мы вправду сможем познать на себе и бремя повышенных налогов, и разрушение наших святилищ, как в былые времена, о которых здесь вспоминали! Поля наши зарастут волчцами, дома обветшают, и некому будет вновь восстановить то, что было заброшено, потому что много мужчин погибнут! Народ наш будет обескровлен на много поколений, и обретение свободы только отодвинется на годы или на столетия. Дым погребальных костров окутает всю Арморику, и матери в каждом доме будут оплакивать погибших сыновей, - голос Беток зазвучал глухо, каждое слово причиняло ей страдание, и глаза ее выражали глубокую скорбь.
Тан Конмаэл Свирепый яростно кусал губы, слушая речь вдовствующей герцогини, которая разрушала в собравшихся веру в победу будущего восстания. А ведь, если народ и вожди разуверятся в успехе, с их замыслом придется проститься! И даже возразить ей прямо сейчас было нельзя, пока она стояла в солнечном круге. Для того его и обвели красным камнем в давние времена на полу Зала Советов, чтобы каждого, кто говорит, внимательно выслушали, и Совет Кланов не превращался бы в банальную склоку! Если бы Конмаэл перебил речь Беток, он только навлек бы на себя всеобщее презрение. И он слушал сестру королевы со все возрастающим беспокойством. И вместе с тем в нем росло уважение к ней. Не ожидал он от Беток такого сильного удара по партии Меча!
Гвиневера же глядела на сестру взором, исполненным благодарности. Никто лучше Беток не мог напомнить, какими несчастьями обернется война, ибо она была матерью, утратившей сыновей. Теперь уже королева Арморики восхищалась сестрой, что сумела переплавить свое материнское горе в заботу о людях.
Таинственно блестели мудрые глаза вещего Номиноэ. Быть может, он и знал уже, как завершится Совет Кланов, и какие отдаленные последствия потянет за собой. Однако не открывал их никому, чтобы не нарушилось веление Судеб.
Старый Риваллон с трудом скрыл горделивую улыбку, любуясь выступлением своей младшей дочери. Что может быть радостнее для родителя, чем наблюдать, как его дети помогают друг другу в трудный час?! Гвиневера, Морветен, Беток и их дети сегодня были воистину одной сплоченной семьей!
"Игрэйна! Шамара! Я верю, что и вы благословляете их сегодня!" - мысленно обратился старец к своим покойным женам.
Ангарад будто уловила мысли брата и, во время паузы в речи Беток, тихо обратилась к нему:
- Ты вырастил достойных детей, брат, и можешь гордиться ими! Да и наша семья, род Брохвайла, достойно представлена на этом Совете! Вот и Гвертан с нами, погляди. Жаль, что Ридвед прячется в своих лесах, как медведь.
Морветен, тронув за плечо своего сына Жартилина, горделиво улыбнулся:
- Молодец, сестричка Беток! Я удивлюсь, если после ее речи хоть кому-то захочется воевать.
Жартилин вздохнул:
- Хорошо, если бы так! Но я бы не стал недооценивать неугомонного Конмаэла и тех, что с ним.
Теодеберт прошептал стоявшей поблизости Гвиневере, зная, что она непременно услышит:
- Я восхищен вами обеими!
Королева Арморики лишь на мгновение обернулась к мужу, чтобы кивнуть вместо ответа. Ибо расслабляться было еще рано.
Юная Груох удивленно наблюдала за своей бабушкой. Она знала, как много той довелось пережить, и видела, что герцогиня Беток умеет распоряжаться так, чтобы ей повиновались. Но впервые почувствовала в ней истинную силу духа. Сама наделенная даром, девочка чувствовала, что ее бабушка не просто хотела испугать вождей кланов - она вещала о том, к чему приведет восстание, если оно все-таки случится. И вожди тоже ощущали исходящую от нее силу, поэтому притихли теперь, сосредоточенные, словно что-то переосмысливали про себя.
Бран, сидевший рядом со своим наставником среди друидов, восхитился речью герцогини Беток, которую прекрасно знал по рассказам своей подруги Груох. Тут же нашел взглядом саму девочку и моргнул глазами, чтобы видела она одна. "Вот видишь, все идет совсем неплохо!" - говорил его взгляд. Груох поймала его и чуть заметно, уголками губ, улыбнулась в ответ. Только у нее одной была такая улыбка - тихая, немного печальная, и в то же время исполненная тепла...
И Гвертан, старейший из друидов, чувствуя все время, как сила, которую принесли с собой ши, сила живого мира, заполняет Зал Советов, радовался про себя. Он видел, что эта сила касается всех, кто в сегодняшней бескровной битве за сердца встал за правое дело; вот и его племянницы Беток также коснулось сегодня вдохновение, посланное свыше. Старец радовался про себя, что все идет, как должно. Но и печалился, глядя на Кинврайта, главу друидического братства; ведь тот явно не почувствовал, какие силы на самом деле присутствуют здесь, и думал все повернуть по-своему!
А Верховный Друид в самом деле лишь нахмурился, воспринимая речь Беток Белокурой, как досадную помеху на пути к своей цели - торжеству друидов над королями. Видно, придется все же высказаться в поддержку партии Меча, напомнить всем о воле богов. Не сейчас, конечно - сейчас еще рано. Пусть сперва среди собравшихся накопится напряжение, пусть они почувствуют, как зыбко их положение, и как много зависит от решения Совета. Вот тогда вовремя сказанное веское слово в самом деле прозвучит Гласом Небесным!
Терпение богов, которых чтили "дети богини Дану", уже иссякло, и они готовились сделать свое родительское внушение через Хранителей живого мира. Но Кинврайт предпочел закрыть глаза и уши, стремясь к власти, а не к познанию тайного. И он не уловил тех веяний, которым с радостным трепетом внимали старый Гвертан и юный Бран, да еще кое-кто из друидов.
Так Хивел, чьим умом выразила восхищение Беток, глядел на нее, не скрывая досады. "Мы уже многого добились, кто просил ее расхолаживать вождей?" - думал он, сцепив зубы. И еще одна мысль холодной змеей вползала в сознание, хоть он и старался не допускать ее: "А вдруг она окажется права?"
Рядом с ним стоял Дунгарт Камнеголовый, чуть ссутулившись, сгорбив широченные плечи. Легче всего было бы назвать герцогиню Беток трусливой бабой, не понимающей путь воина. Но он чувствовал, что она совсем не такова. Робкая женщина не могла бы так говорить перед целым Советом Кланов, ей бы не удалось заставить горячих вождей усомниться в их правоте. И чего бояться ей, потерявшей разом мужа и сыновей? Но тогда, может быть, мудрость в самом деле гласит устами женщины-матери?
В конце концов, Дунгарт решил предоставить Совет Кланов самому себе. Он - воин, его дело - сражаться. Но он подчинится любому решению Совета, как уже обещал.
И еще многие из вождей кланов теперь ощущали себя растерявшимися. Мечтая сразиться за свободу, они отчего-то не задумывались о тех, кого станут оплакивать матери и другие родные.
А между тем, Беток Белокурая после долгой паузы проговорила опять, обращаясь к взволнованным вождям:
- Будущее нашей Арморики сейчас в руках каждого из вас, доблестные "дети богини Дану"! И только вам решать, стоит ли ради мечты о свободе бросаться жизнями тысяч людей. И так уже довольно льется крови нашего племени: тридцать лет назад - в битве на Равнине Столбов, совсем недавно - в Окситанской войне. Даже успешное восстание будет стоить множества жизней, и оскудевшей числом Арморике будет трудно отстоять обретенную свободу. И еще прошу учесть: если вы все-таки поведете людей на гибель, их погубит не стихия, чуждая человеку, как море погубило моего мужа и старших сыновей... - при этих словах Беток непроизвольно сжала ладони у груди, повторяя жест, которым некогда удерживала внутри неистово бьющееся сердце, когда ей сообщили... - Это вы направите их под мечи арвернов, ваша сознательная воля обречет матерей вновь оплакивать сыновей! Подумайте, прежде чем принять окончательное решение: не будет ли вам стыдно? Я прошу вас от имени ваших матерей, и от всех матерей Арморики! Вот и все, что хотелось сказать вам! Решайте теперь сами, доблестные вожди!.. - она склонила голову и направилась к своему месту.
Речь сильно утомила герцогиню, и она, проходя мимо сидящих вождей, выглядела уже обыкновенной стареющей женщиной, а не недавней вдохновенной пророчицей. Но слова ее обрели жизнь, продолжая звучать не только в ушах их, но и в сердцах.
-
Чем на это ответит партия меча? Наверное, им есть смысл напомнить снова про Окситанскую компанию, в которой тоже гибли "дети богини Дану", и в которой не пришлось бы участвовать, если бы не зависимость от Арвернии. Но это имеет смысл только, если освободиться вообще удастся. Но Беток правильно поставила вопрос: а вдруг нет. Так что теперь самое время выдвинуть аргументы о том, что же изменилось, и почему именно теперь шансы на победу появились. Если такие аргументы, конечно, есть.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Чем на это ответит партия меча? Наверное, им есть смысл напомнить снова про Окситанскую компанию, в которой тоже гибли "дети богини Дану", и в которой не пришлось бы участвовать, если бы не зависимость от Арвернии. Но это имеет смысл только, если освободиться вообще удастся. Но Беток правильно поставила вопрос: а вдруг нет. Так что теперь самое время выдвинуть аргументы о том, что же изменилось, и почему именно теперь шансы на победу появились. Если такие аргументы, конечно, есть.
Об Окситании уже говорили же.
Партия Меча призовет к религиозным чувствам людей. Недаром Верховный Друид - их сторонник. Вот только его ждет еще более непредвиденный сюрприз!
Если бы люди поверили, что боги желают, чтобы они начали восстание, они могли бы не беспокоиться, есть ли шанс.
Глава 19. Битва за сердца (продолжение)
Королева Гвиневера и прочие родные с восхищением глядели на Беток. Она тронула многие сердца, ибо иные из присутствующих в зале в разные времена тоже потеряли своих близких. И от них можно было ожидать, что они не пожелают другим людям пережить ту же боль, что довелось познать им самим.
Подойдя к своей внучке, Беток пристально взглянула на свою царственную сестру, ожидая ответа. Гвиневера тепло улыбнулась ей, и тут же стала вновь осматривать зал. Ибо битва за сердца только еще разгоралась, и приходилось ждать, чем им ответит партия Меча.
Конмаэл Свирепый тоже оглядывался по сторонам, чувствуя, что победа, того и гляди, уйдет из его рук! Озираясь, от встретился взглядом с Верховным Друидом.
Тот понял, что пришла пора. Ибо сестре королевы удалось основательно расшатать уверенность даже в сердцах убежденных сторонников восстания, а прочие сомневались еще больше. Голос и глаза матери побуждали их усомниться, ради чего они собираются идти в бой. Необходимо было сказать людям нечто такое, что имеет значение для всех, и что объединит их снова, ради общей цели. И только он, Верховный Друид, вправе был дать людям эту цель.
Кинврайт кивнул Конмаэлу в знак согласия. Это заметили присутствующие. У них больше не осталось сомнений, что Верховный Друид действует в тесном союзе с партией Меча, хотя ему следовало быть беспристрастным ко всем.
Кинврайт шагнул в солнечный круг, и большинство присутствующих изумленно переглянулись. На многих лицах отразилось нескрываемое удивление, а некоторые едва сдержали возглас непонимания. Ибо Верховному Друиду не подобало принимать на Совете Кланов сторону одной из партий. Он присутствовал здесь, как глас Небес, а не как один из вождей. Только чрезвычайные события могли заставить его вмешаться, когда Совет еще не закончен!
Ступив в солнечный круг, Кинврайт пристально поглядел на королеву Гвиневеру и на ее единомышленников. Он намеревался ответить Беток на ее превосходную речь.
Он поднял руку, и все прислушались, ожидая, что будет им сказано. Лучи солнца, падая сквозь стеклянный купол, высветили его высокую фигуру в священном церемониальном одеянии. Свет пронизывал его едва ли не насквозь, и облик Верховного Друида растворялся в ясном сиянии, так что лица его было не разглядеть.
Не подозревая, как его воспринимают со стороны, Кинврайт начал свою речь:
- Я знаю, все вы удивлены, что я счел необходимым вмешаться в Совет Кланов! Вы полагаете, что мой долг - стоять над схваткой двух партий. Это правда! Однако я не забыл о своем долге. Напротив - воля богов твердит мне вмешаться, пока не стало слишком поздно! Ибо в последние две седьмицы множество знамений указывают мне, что богам угодно восстание "детей богини Дану" против арвернов. Они указывают, что это восстание принесет нам свободу!
- Свободу от Арвернии или свободу от жизни? - глухо просипел Гвертан, старейший из друидов. Едва он уловил, к чему клонит Кинврайт, как по телу старца пробежала яростная дрожь, глаза его засверкали, и сам он воинственно воспрянул, желая бросить вызов своему начальнику. Но телесная оболочка мужественного старца была слабее его духа; у Гвертана перехватило дыхание, и он поник в своем кресле, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, и смог проговорить лишь несколько слов. Один только Бран, с тревогой склонившийся к своему наставнику, расслышал их. Он украдкой передал старцу яшмовый флакончик с отваром трав. Гвертан сделал глоток, и постепенно стал дышать легче. Но все же его не оставляло беспокойство, когда он прислушивался к речи Кинврайта. Хоть старейший из друидов и надеялся, что ши-Хранители повернут все к лучшему.
А Верховный Друид продолжал говорить столь проникновенно, и вместе с тем - с таким страстным волнением, что казалось - сейчас его устами действительно говорят сами боги:
- В эти дни я трижды видел, как гроза шла от нас в те земли, что раньше тоже принадлежали "детям богини Дану", а теперь захвачены арвернами! И заоблачный голос Тараниса гремел, призывая наш народ ополчиться и следовать за ним против завоевателей. Молнии могучего бога сверкали, как мечи, приглашая нас взяться за оружие. Внутренности жертвенных животных отмечены знаками, сулящими обретение свободы через борьбу! А сегодня на рассвете, когда я зажег огонь на алтаре в священном круге, он вспыхнул с такой силой, что я едва устоял на ногах. Пламя дохнуло мне в лицо, и я услышал в нем слова: "Ступай на Совет, Кинврайт, и убеди вождей кланов, что только война спасет Арморику! Ибо великие боги разгневаны пролитием крови таниста Карломана. Лишь одна клятва ныне действует - та, что связывает "детей богини Дану" с королевским родом. Если они не отомстят за сына своей королевы, то станут отверженным племенем! Светлый Авалон закроется перед ними, и боги с гневом и скорбью отвернут от них свой лик!" Так велел голос из пламени, и ужас и восторг пронзили меня, и я затрепетал...
Кинврайт давно готовился к этой речи, хоть и пришлось вмешаться раньше, чем он думал. Но все было спланировано заранее, и он не просто говорил, а вещал, как всегда, от имени Небесных Сил. При этом Верховный Друид убедил себя, что должно быть именно так, как он задумал. О том, что священный огонь на алтаре вспыхнул не сразу, он не сказал, но зато горячее дыхание пламени в лицо ощущал до сих пор. Ну а голос из пламени был некоторым преувеличением, необходимым, чтобы сильнее привлечь на свою сторону людей.
- Так велят нам великие боги, а нам надлежит быть покорными их воле, - продолжал Кинврайт, уже тоном ниже, ибо говорил теперь от себя, а не сообщал волю Высших Сил. - Ибо, благочестивые "дети богини Дану", последнее преступление арвернов расторгло все узы между нами, как и указывал голос из огня! Безумный король Арвернии нарушил свой долг сюзерена, и в помрачении нанес смертельную рану наследнику престола Арморики, танисту Карломану, который был его родичем и вернейшим советником! От века не случалось подобного! И вполне понятно, что боги, которых мы чтим под иными именами, чем арверны, но равно значимые, отвернулись от прогнившего рода завоевателей! Они призывают нас смело ополчиться против арвернов и не страшиться необходимых жертв, о которых напоминала благородная герцогиня Беток, - он почтительно кивнул в сторону сестры королевы. - Ибо, если мы ослушаемся воли богов, нам грозит нечто гораздо худшее, чем героическая гибель части воинов! Боги недвусмысленно высказали свою волю: они разгневаны пролитой кровью таниста Карломана! Ибо он тяжело ранен королем Арвернии, и сейчас лежит при смерти! И, если случится худшее...
Тут Кинврайт сделал паузу, позволяя каждому самостоятельно додумать, что станется с народом Арморики, если кровь таниста Карломана останется неотомщенной.
В зале повисло гнетущее молчание. Все были сильно взволнованы, ибо вожди кланов, как и прочие "дети богини Дану", любили и почитали Карломана. Трагедия на ристалище стала для них настоящим горем, и они готовы были поднять свои кланы против Арвернии. И лишь воля королевы Гвиневеры заставила их сперва собраться на Совет Кланов, поставив под вопрос необходимость мести. Но теперь, думалось им, и королева не сможет оспорить волю богов! Не может же она желать, чтобы ее народ погиб или сделался отвержен богами! И вот, теперь все глядели лишь на двоих - Верховного Друида и королеву, чье лицо побледнело, лицо застыло, как у мраморного изваяния. Кинврайт напомнил ей о трагедии с сыном, не щадя ее материнских чувств, и она заново пережила случившееся.
Но королева Арморики быстро пришла в себя. Прежде всего она была Хранительницей. И теперь взглянула на Верховного Друида, изумляясь, как служитель богов мог настолько утратить чуткость к истинным знамениям, которые просто кричали о себе на каждом углу, чтобы осмелиться смущать народ от имени богов. Кинврайт же думал, что мать Карломана смущена, что она теперь не знает, как ответить людям.
Даже те, кто знал всю правду, в этот миг с тревогой наблюдали за противостоянием королевы с Верховным Друидом, словно боялись, что все пойдет совсем не так. Они видели вождей партии Меча - те торжествовали, сейчас лишь порядок Совета Кланов мешал им потребовать сбора войск. И что сумеет теперь противопоставить королева их страстному стремлению?
Она первой нарушила напряженное молчание, со своего места обратившись к Верховному Друиду, лица которого было не рассмотреть сквозь солнце, светившее ему в глаза:
- Я не смею подвергать сомнению твою мудрость, о Кинврайт, столь горячо радеющий о свободе Арморики! - проговорила королева с такой степенью уважения, что уже граничила с тонкой насмешкой. - Но накануне произошло нечто, что опровергает прежние знамения или дает им новый смысл! Ибо мой сын, танист Карломан, будет жить!
При этих словах лицо королевы озарилось нежностью, в глазах ее отразился уже не былой воинственный блеск, но мягкий свет, с каким мать любуется своими детьми. При всей своей силе, Гвиневера все-таки была женщиной, и недавно вновь обрела почти уже потерянного сына.
Теодеберту она в этот миг живо напомнила дни далекой молодости, когда вернулась из Арвернии с двумя детьми в свое королевство - как раз вовремя, чтобы спасти его, потерявшего жену, от тоски...
А вот Верховному Друиду было совсем не до ностальгических воспоминаний! Слова Гвиневеры о Карломане ударили его, как ножом. Только привычное самообладание помогло ему не совершить в первый миг никакого опрометчивого поступка. Хотя ему так и хотелось, не выходя из солнечного круга, обвинить королеву во лжи! Ибо то, что она говорила, было слишком неправдоподобно.
Но лицо Гвиневеры, на мгновение поддавшейся материнской нежности при мысли о сыне, вновь стало твердым, а взор изумрудных глаз - бесстрашным, как у сокола. И Кинврайт понял, что это не ложь, не военная хитрость. Стоявшей перед ним женщине было нечего скрывать, и она не стала бы использовать имя своего сына ни в каких уловках. Значит, оставалось только поверить ей...
И вновь воцарилось молчание, но на сей раз благоговейное, в котором прорастали семена веры и надежды. Те, кто еще не видел ожившего дуба, с волнением ожидали, чем завершится противостояние между королевой и Верховным Друидом. Всем, даже вождям партии Меча, искренне хотелось, чтобы Карломан жил. И они с горячей надеждой следили взглядами за королевой Гвиневерой, стоявшей рядом с Номиноэ и Морветеном. И их вид, радостный и торжествующий, казалось, подтверждал ту невероятную весть, что сообщила им королева.
Сердца многих людей замерли на миг, ожидая подтверждения ее слов.
Выйдя из солнечного круга, Верховный Друид почтительно проговорил:
- Прости мое смятение, государыня: твое известие о том, что танист Карломан будет жить, принесет всем счастье, но его прежде нужно осознать! Слишком оно невероятно: ведь танист был смертельно ранен, и, как всем ведомо, находился уже в руках Морриган, - проговорил Кинврайт, нарочно выбирая слова, что смутят и королеву, и вождей. - Посему, прости нам недоверие, государыня, но Совету Кланов хотелось бы получить пояснения: о каких знаках, что боги в самом деле вернули таниста Карломана к жизни, ты говоришь? Было бы желательно получить неоспоримые доказательства, помимо твоих заверений, подтвержденные не менее почтенными устами, чем твои!
Следовало отдать должное Верховному Друиду: он не только владел собой, как подобало опытному политику, но и соображал достаточно быстро, чтобы сохранить достоинство, даже когда его величайший замысел шел прахом. А ведь никто на его месте не мог представить, что партия Лиры рассчитывает на возвращение Карломана к жизни!
Королева Гвиневера величественно кивнула, радуясь, что самое главное высказано. Вот теперь вождям кланов придется учесть, что ее сын останется жить!..
- Ты прав, почтенный Кинврайт, глашатай богов! - кивнула она, с чуть заметной иронией в последних словах. - Пусть вам расскажет обо всем барон Номиноэ Озерный, мудрейший советник в Арморике!
Она указала на стоявшего рядом с ней старца. Верховный Друид кивнул, взглянув на него:
- Мудрость Номиноэ Вещего известна всем "детям богини Дану"! Да поделится он ею с нами, поведает, каким образом танист Карломан был спасен!
Став между своими помощниками, Кинврайт стал ждать, скрестив руки на груди.
Номиноэ же вошел в солнечный круг. Теперь все внимание собравшихся, кто бы они ни были, обратилось к нему. Старейшего из оборотней действительно почитала вся Арморика. Хоть и не все ведали, кто он на самом деле, но давно уже ходили слухи, что он так или иначе связан с ши, ибо простой старец не мог в его годы быть так крепок и настолько мудр. Сам Номиноэ, слыша их догадки, обычно лишь многозначительно усмехался. Но самое главное - что его слово действительно много значило для всех.
И партия Меча, и партия Лиры не сводили глаз с величественного старца, вся высокая фигура которого, его длинные белоснежные волосы и борода сияли серебром в лучах, оторвавшихся от небесной колесницы Луга. Синие глаза Номиноэ в этот миг блестели еще ярче обычного. И каждому из присутствующих, где бы он не стоял или не сидел, показалось, что пронизывающий взор Номиноэ устремлен прямо на него.
-
Об Окситании уже говорили же.
Говорили, да, но она всё равно остаётся хорошим ответам на аргумент о жертвах. Больше ли жертв принесёт восстание, чем участие в войнах по приказу Арвернии? Правда, это работает только, если восстание победит.
Новость, что Карломан жив - это, конечно, удар под дых всей идеи мести. Думаю, это убедит не только колеблющихся, но и кого-то из сторонников партии меча. Но понятно, что не всех. Всё же главная причина для большинства - это застарелая нелюбовь к арвернам и освящённая веками традиция восстаний. Да и феноменальная живучесть Карломана никак не оправдывает поступок короля. Короля, правда, оправдывает то, что Карломан, вообще-то сам полез под меч, а король даже не видел, кого бьёт, но это тоже так себе оправдание, если вспомнить причину поступка Карломана. Но эта новость всё равно уменьшит страсти, а в спокойном состоянии хочется жить, а не умирать.
Я даже думаю, а понадобится ли Гвион Рифмоплёт? У партии меча, вроде, и аргументы-то кончились, а некоторые ши ещё даже не выступали.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Об Окситании уже говорили же.
Говорили, да, но она всё равно остаётся хорошим ответам на аргумент о жертвах. Больше ли жертв принесёт восстание, чем участие в войнах по приказу Арвернии? Правда, это работает только, если восстание победит.
Новость, что Карломан жив - это, конечно, удар под дых всей идеи мести. Думаю, это убедит не только колеблющихся, но и кого-то из сторонников партии меча. Но понятно, что не всех. Всё же главная причина для большинства - это застарелая нелюбовь к арвернам и освящённая веками традиция восстаний. Да и феноменальная живучесть Карломана никак не оправдывает поступок короля. Короля, правда, оправдывает то, что Карломан, вообще-то сам полез под меч, а король даже не видел, кого бьёт, но это тоже так себе оправдание, если вспомнить причину поступка Карломана. Но эта новость всё равно уменьшит страсти, а в спокойном состоянии хочется жить, а не умирать.
Я даже думаю, а понадобится ли Гвион Рифмоплёт? У партии меча, вроде, и аргументы-то кончились, а некоторые ши ещё даже не выступали.
Не все так просто! Конечно, известие о Карломане подействует на многих. Но вожди партии Меча упрямы, и им наверняка найдется что возразить. Вы и сами уже сказали о части их доводов: в том, что Карломан выжил, заслуги Хильдеберта нет, он все равно поднял руку на родного дядю.
"Дети богини Дану" - достаточно горячий и воинственный народ, не так-то легко они угомонятся. Предполагаю, что и Гвион, и ши не станут лишними.
Глава 19. Битва за сердца (продолжение)
Все внимание собравшихся обратилось к Номиноэ, величественно стоявшему в круге света.
И сторонники войны, и сторонники мира в этот миг замерли в благоговейном трепете, ожидая, что скажет им мудрый старец. Неужто в самом деле подтвердит, что танист Карломан, величайшая надежда и слава "детей богини Дану", останется жить?
Сердца множества людей на миг сдержали бег, замирая в томительном ожидании. Иные из вождей даже затаили дыхание, целиком сосредоточившись на том, что должно быть им объявлено.
Номиноэ глубоко вздохнул и начал говорить - негромко, спокойно, но с такой несокрушимой убежденностью, что никому и в голову не могло придти усомниться в его словах. Он намеревался сокрушить аргументы Верховного Друида, от имени богов призывавшего к мести за таниста Карломана. Если наследник королевы будет жить - то и месть не нужна никому! Так он думал.
Задача перед ним стояла трудная, ибо перед тем речь Кинврайта успела повлиять на многих. Месть - естественный для них закон жизни, - укоренилась в сердцах вождей кланов, а благочестие требовало почтить родных богов победой над арвернами. Они готовы были на все, лишь бы боги не отводили от них свой лик, как о том сказал им Верховный Друид. Сила Кинврайта была еще велика.
Королева Гвиневера выбрала верно: лишь Номиноэ мог поведать во всей красе о встрече возле королевского дуба, и лишь он способен был убедить и сомневавшихся, и тех, кто был настроен заведомо враждебно, и тех, кто просто не ждали такого поворота событий, и теперь растерялись. Мудрость и дар вещего старца вызывали уважение у каждого из собравшихся. Ведь даже старейший из друидов, Гвертан, порой обращался к Номиноэ за советом.
И теперь Номиноэ Озерный сделал все возможное, чтобы после Совета Кланов зазвучали нежные переливы струн лиры, а не железный лязг мечей.
Он начал с отдаленных времен, постепенно подводя ко дню нынешнему:
- Некогда я сам посадил в священной роще, что возле замка Чаор-на-Ри, два дубовых ростка, заговорив их на сыновей королевы Гвиневеры - Хлодиона и Карломана. С той поры два деревца разделяют их судьбу. Они росли вместе с сыновьями королевы, вместе с ними набирали силу, должны были плодоносить, когда их братья среди людей войдут в возраст деяний. Но любое неблагополучие сыновей королевы тотчас отразилось бы на их дубах. Так и произошло, ибо дуб Хлодиона рухнул в одночасье без видимых причин, когда погиб сам первенец королевы, - тут Номиноэ очень осторожно выбирал слова, чтобы не вызвать в вождях жажду мести еще и за давно погибшего Хлодиона. - Дуб же таниста Карломана укреплялся и становился краше год от года, его могучая крона поднималась к самому небу, величественный вид радовал все сердца. Но вот, танист Карломан был жестоко ранен, и его дуб стал чахнуть вместе с ним. Посреди цветущего лета он стал терять листву, его ветви засохли, и не было сомнений, что он должен того и гляди погибнуть и упасть.
Воины печально закивали головами. Как же, многие из них видели осыпающийся дуб! Но к чему, в таком случае, клонит Номиноэ?
- Возле королевского дуба молилась, приехав в Чаор-на-Ри, королева Гвиневера, ибо долг перед Арморикой заставил ее покинуть раненого сына, - продолжал оборотень, пронзительно глядя на вождей кланов: ведь это из-за них королеве пришлось покинуть последнего своего еще живого сына, чтобы усмирять свой народ!
Номиноэ продолжал живописать, как переживала королева Гвиневера и все остальные в последние дни:
- С тревогой и надеждой ожидала королева Гвиневера вестей из столицы о своем сыне, через воронов своего почтенного батюшки, - Номиноэ кивнул Риваллону. - И все вокруг ожидали известий о танисте Карломане. Но вместо этого в самой Арморике произошел чернейший ритуал, что должен был погубить таниста Карломана! - голос Номиноэ, по-прежнему негромкий, стал ледяным, яростно-пронзительным. - Тогда королевский дуб почти совсем засох, и был обречен погибнуть, вместе с тем, чья судьба связана с ним! И в этом уже не вина арвернов, но наша, о, "дети богини Дану"! Так-то мы чтим королевский род Арморики!
Голос Номиноэ, исполненный сурового упрека, заставил содрогнуться иных из присутствующих.
При этих словах Верховный Друид и Конмаэл Свирепый осенили себя солнечным кругом, показывая, что они не имеют отношения к ритуалу против Карломана. А Киан Песнь Пшеницы склонил голову, сожалея о своей причастности к заговору.
Тихая речь Номиноэ заставила задуматься каждого из присутствующих. Вожди кланов по-новому взглянули на сложившиеся обстоятельства. Задумались по-настоящему, что довелось пережить королеве Гвиневере, вынужденной покинуть сына, лежащего на смертном одре. Ибо для них, "детей богини Дану", она также была матерью, и не могла покинуть многих ради одного. Да, Гвиневера всегда поступала, как истинная мать народа Арморики! Но чем вознаградили ее дети? Попытались погубить таниста Карломана, поддавшись превратно понятому стремлению к свободе! Разумеется, те, кто собрались здесь, не были к этому причастны, виноваты лишь Майлгун и его сообщники. Но ведь кровь таниста Карломана, получается, лежала и на "детях богини Дану", а не только на арвернах! И все-таки, у королевы Гвиневеры и ее близких еще хватало сил убеждать людей со всевозможным терпением, как подобало матери своего народа...
А Номиноэ продолжал торжественным голосом:
- К счастью, боги, допуская твориться злу, посылают и средства исправить его! Черному ритуалу было не суждено исполниться до конца, а знающие Хранители сделали все, чтобы исцелить и последствия его, - при этих словах все без исключения склонили головы из уважения к ши, мудрым и знающим защитникам людей. - Благодаря этому, Воронья Госпожа предоставила танисту Карломану выбор, и он предпочел вернуться к жизни, где он столь необходим всем без исключения! Теперь он выздоравливает, и мы верим: скоро ворон принесет радостные вести из столицы Арвернии! В этом можно убедиться, ибо дуб, заговоренный на таниста Карломана, вновь ожил!
Кто-то из вождей кланов не сумел все-таки сдержать изумленного возгласа, и все без исключения воззрились широко распахнутыми глазами на королеву Гвиневеру.
Она прижала руки к груди, словно воочию пережила последнюю встречу с сыном, и кивнула. Тихая, как бы обращенная не к людям, а к самой себе улыбка мелькнула на ее губах и пропала. Ибо еще ничего не было решено, и ей не время было расслабляться.
- Это правда! Клянусь жизнями моих внуков: мой сын, танист Карломан, должен вернуться к жизни. Тому порукой королевский дуб; вы сами после Совета сможете увидеть. Он пышно зеленеет, как прежде! - проговорила Гвиневера, понизив голос.
О том, что сама беседовала с воскресшим сыном, она, впрочем, не сказала: ей, как и Номиноэ и Дунстану, не пристало во всеуслышание кричать о своем даре, а иначе скорее решили бы, что она помешалась от материнского горя.
Ее родные и союзники, вожди партии Лиры поспешили подтвердить слова королевы.
- Мы все видели королевский дуб! Он ожил буквально в одночасье, - заговорили они по очереди.
- Скоро и вы сами убедитесь! - повторила Гвиневера. - А пока слушайте еще, что поведает барон Номиноэ Озерный, мудрейший из советников!
И вновь все взоры обратились к старому оборотню. Уже все готовы были поверить в невероятную правду, все желали верить в нее, но им еще многое оставалось непонятным.
И Номиноэ продолжал, полностью завладев вниманием собравшихся:
- Милостивые боги рассудили по справедливости, и сами исправили причиненное зло, гораздо вернее, чем могли бы рассудить люди! Танист Карломан вернется к жизни. Вместе с ним Воронья Госпожа отправила в мир живых души фениев, погибших за Арморику при Маг-Туиред. Они явились в самом ужасном обличье, истерзанные войной, к заточенному друиду-отступнику. И он, смущавший людей их именем, сошел с ума от ужаса. Это избавляет коллегию друидов от необходимости судить своего заблудшего собрата! - Номиноэ выразительно поглядел на Кинврайта, который погладил бороду, делая вид, что не уловил намека. - Прочие же участники ритуала, встретив своих погибших родных, задумались, хочется верить: на какую судьбу они хотели обречь новое поколение "детей богини Дану"? Кроме суда своей совести, который может стать страшнее любого другого, им не избежать и земного суда, что, вероятно, приговорит их к изгнанию из Арморики. Такова будет судьба тех, кто, даже с благими побуждениями, толкает свой народ в неправедную войну! - голос Номиноэ стал суровым, яркие синие глаза, казалось, пронизывали насквозь каждого из собравшихся. И многим из них в этот миг стало не по себе.
- И ныне, и впредь правители Арморики будут вынуждены с родительской строгостью пресекать все попытки горячих голов поссорить "детей богини Дану" с их сюзереном - Арвернией! - назидательно продолжал старейший из оборотней. - Будь месть за таниста Карломана справедлива в глазах богов, Хранителей и людей - королева Гвиневера первой подняла бы восстание, ведь она - его мать. Однако она, напротив, всячески радеет за мир. Подумайте над этим, благородные вожди! Как бы вы взглянули в глаза танисту Карломану, объяснили, что ради него залили кровью всю Арморику? Вряд ли он остался бы благодарен тем, кто устроил этакое жертвоприношение в его честь! А сейчас поблагодарим богов за то, что они сохранили в живых наследника Арморики! Да будет танисту Карломану здоровье и вечная слава, всем нам - великая радость, а земле Арморики - мир!
Номиноэ поднял ладони, светящиеся в золотистых лучах, падающих сквозь стеклянный купол, к небесам. И королева Гвиневера последовала его примеру, одними губами произнося молитвы, которые легкокрылыми птицами исходили из ее сердца.
Верховный Друид размышлял всего мгновение. Он тут же поднял руки к небесам и звучно проговорил:
- Когда боги решают восстановить справедливость, они могут и изменить собственные знамения, посланные прежде! Возблагодарим же Владык Светлого Неба, что сохранили жизнь танисту Карломану, достойнейшему из "детей богини Дану"!
Затем Кинврайт стремительно переглянулся с Конмаэлом Свирепым. Оба чувствовали, как победа ускользает из их рук. Но не таковы были эти люди, чтобы отчаиваться!
"Совет Кланов еще не закончен, - думал вождь партии Меча, выразительно глядя на сообщника. - Многим из наших слишком крепко засела в голову мысль о восстании, чтобы вот так легко отказаться от нее. Ты с нами?"
Кинврайт не мог читать мыслей, как ши, но он верно истолковал значение последнего взгляда, и кивнул:
"С вами! Кровь таниста Карломана все равно пролита самим королем Арвернии, и его заслуги нет, если его родич останется жить. Он нарушил свой долг сюзерена, и значит, у нас развязаны руки. По закону "детей богини Дану", за ранение сородича, а тем паче вождя, его клан вправе мстить, как и за убийство. Когда пройдет первый восторг, кто-нибудь непременно об этом вспомнит. А сейчас - будем во всеуслышание радоваться, что боги сохранили в живых таниста Карломана!"
Между тем, вокруг них люди, позабыв на миг, к какой партии они принадлежали, вскакивали на ноги. Один за другим обращали руки и глаза к небу, что раскинулось высоко, над крышей Зала Советов. Целый круг в несколько рядов стоял теперь, окружая королеву, истово молившуюся о своем сыне. И сами они тоже от всей души благодарили богов, кто про себя, а кто и вслух! Один из филидов тут же сложил песнь, и другие стали подпевать ему:
- Хвала вам, Владыки Небес, устроители всего сущего на земле! Вы позволили вернуться к жизни танисту Карломану, ибо его жизнь драгоценна для народа Арморики! Пусть его спасение принесет счастье всем людям! Благодарим вас, создатели и защитники наши, что не оставляете свой народ!
Радость за возвращение Карломана, любимого всеми, на миг объединила "детей богини Дану". Каждый верил, что им всем принесет благо возвращение к жизни наследника королевы. Но в чем состоит это благо, они по-прежнему мыслили порознь. Кинврайт был прав: борьба двух партий не сгинула, как по мановению волшебной палочки. Битве за сердца предстояло продолжиться вновь, как только пройдет молитвенный экстаз, вызванный радостным изумлением.
Когда вожди немного успокоились, королева знаком руки указала им вновь сесть по местам. Затем она взглянула на Номиноэ, и тот еще раз обратился к собравшимся:
- Хочется верить, что возвращение таниста Карломана пробудит в вас не только радость, но и здравый смысл! Надеюсь, вы примете на Совете Кланов такое решение, которого не придется стыдиться, когда наследник королевы выздоровеет и предстанет перед вами! Вот и все, чего я могу вам пожелать.
С этими словами Номиноэ вышел из солнечного круга и вернулся на свое место, рядом с королевой.
-
Что ж, вот и партия лиры выложила свой главный аргумент. Однако Конмаэл и Кинврайт сдаваться не собираются, посмотрим, что они предпримут.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Что ж, вот и партия лиры выложила свой главный аргумент. Однако Конмаэл и Кинврайт сдаваться не собираются, посмотрим, что они предпримут.
Они непременно предпримут! Глядите дальше, встречайте нового пламенного оратора!
Глава 19. Битва за сердца (окончание)
Итак, Номиноэ стоял рядом с королевой, осматривая и оценивая обстановку.
На некоторое время в Совете Кланов наступил перерыв. Одни вожди переговаривались между собой, кто с великой радостью, а кто - и с тревогой о будущем. Другие продолжали благодарить богов, всей душой уйдя в молитвенный экстаз. После недавнего потрясения людям необходимо было время, чтобы придти в себя и снова быть готовыми слушать и размышлять о своем историческом выборе.
И королева Гвиневера, и Конмаэл Свирепый, вожди обеих партий, воспользовались перерывом, чтобы также подготовиться к продолжению споров. Ибо они знали, что битва за сердца еще не закончена. Несомненно, известие о спасении Карломана давало огромные преимущества партии Лиры, однако партия Меча еще не сдалась. Они готовились нанести следующий удар.
И Верховный Друид тоже размышлял про себя, что партия Меча должна достойно ответить партии Лиры. Пусть Карломан будет жить, это не должно было изменить их намерений! Наследник королевы, должно быть, не сразу встанет на ноги, чтобы действовать. А, если восстание начнется раньше, чем он выздоровеет, то и он не сумеет повернуть все назад, и ему придется вести свой народ против арвернов! Ибо король Арвернии, недостойный сюзерен, поднял руку на своего вассала, нарушив свой обет защищать. Теперь "дети богини Дану" ничем не были обязаны арвернам. По их древнему обычаю, кровь таниста, в любом случае, требовала отмщения.
Конмаэл Свирепый вновь пристально поглядел на Верховного Друида, ожидая от него поддержки. Он понимал, как много сейчас зависит от красноречия тех, кто будет еще выступать на Совете. И Верховный Друид еще мог склонить часть людей на сторону партии Меча, воззвав к ним от имени богов.
Кинврайт, стоявший, скрестив руки на груди, словно хотел скрыть свои потаенные мысли, вновь чуть заметно кивнул Конмаэлу, обещая поддержку.
Мало кто заметил их переглядывания и этот жест. Почти всем было не до того. Но Гвертан, старейший из друидов, внимательно следил за Кинврайтом. И тяжело вздохнул, тихо обратившись к юному Брану:
- Хорошенько гляди, мальчик мой! Битва за сердца людей еще не закончена! Слишком во многих вождях кланов горит огонь ярости, и его нелегко унять. Беда, случившаяся с танистом Карломаном, выбила почву из-под ног у многих людей. Одни ищут новую опору, и думают обрести ее в борьбе за свободу. Другие принимают свое шатание за готовность взлететь, и воображают, что им ныне все дозволено, и еще сильнее раскачивают землю. Трудно будет их унять!
Бран тяжело вздохнул. Ему уже ничему не приходилось удивляться, после того, что совершил Майлгун, его бывший наставник. Но все же, было очень жаль, что так получается. Став свидетелем важных исторических событий, ученик друидов не ощущал ни радости, ни сопричастности к великим событиям. Хотя без него, пожалуй, таниста Карломана не смогли бы спасти! Но мальчику было не до гордости собой. Он сожалел, что люди не могут жить в мире. Ведь наследник королевы жив - что может быть прекраснее?! Это значило, что можно жить как раньше, без заговоров и ужасов войны. Значило, что люди не станут гибнуть слишком рано и несправедливо, как его родители, растерзанные Ужасом Кемперра.
Он переглянулся с Груох, только что закончившей благодарить богов за спасение таниста Карломана, ее родича. Глаза девочки светились воодушевлением, к которому она была предрасположена. На какой-то миг Брану показалось, что она сейчас поднимется к небу на крыльях белоснежных птиц. Однако уже в следующий миг просветленное состояние его подруги минуло без следа, и она погрустнела, увидев, что происходит наяву. Она тоже тревожилась: неужели все усилия бабушки Беток, королевы Гвиневеры, мудрого Номиноэ и других, - все зря? Неужели вожди кланов могут их не послушаться? Но Груох верила, что вожди партии Лиры, ее родственники, сумеют сломить упрямство партии Меча. Она оглядела их взором, исполненным горячей надежды.
Следом за своей подругой, и Бран тоже поднял глаза на вождей партии Лиры, от души надеясь, что они знают, как действовать дальше.
Королева Гвиневера и ее единомышленники напряженно ждали, когда партия Меча сделает свой ход. Они понимали, что, чем сильнее речи их единомышленников, тем более сильный ответ дадут их соперники. Всех тревожило, кто выступит следующим.
И в этот миг Верховный Друид, не вступая в солнечный круг, сделал знак одному из своих помощников, Вортимеру. То был знающий друид, превосходно разбиравшийся в законах богов и людей. Он вошел в солнечный круг, и яркие блики света засияли на его торжественном белом облачении, переливаясь, как радуга, словно лучи распадались на одеянии посланца партии Меча.
При виде Вортимера, королева Гвиневера переглянулась с братом и бывшим наставником, вновь стоявшими рядом с ней. Они поняли, что партия Меча выставила против них лучшего из возможных противников. И сейчас приспешники Верховного Друида готовились вновь начать битву за людские сердца.
Старый Гвертан и еще некоторые прирожденные друиды наблюдали за Кинврайтом и Вортимером неодобрительно. Им не нравилось, что верхушка друидической коллегии так явно поддерживает одну из сторон, это было против обычая. И вдвойне печальным было, что друиды так сильно стремились втянуть Арморику в войну с Арвернией. Ибо они, казалось, не думали о судьбе народа "детей богини Дану", о том, сколько людей погибнет в случае восстания. Это не друиды - хранители мира в Арморике, не вдохновленные богами посредники, не ученики мудрых ши. Это - разрушители сложившегося порядка, те, кто слушал только себя, присвоив себе одним право определять, как надо действовать, думать, чувствовать "детям богини Дану". Если дать им волю, они не только поссорят свой народ с Арвернией, но и в своей безумной слепоте доведут до того, что ши-Хранители отвернутся о своих меньших братьев.
Старец и мальчик ощущали, как все сильнее волнуется таинственная сила, что ныне поднималась за спиной людей. Шум листьев сделался резким, свистящим, словно целый лес бушевал на сильном ветру. Мелодия реки грозно загрохотала, как водопад. Сомнений не было - ши уже встревожились по поводу речи Кинврайта, и еще сильнее разгневались, когда второй друид готов был нарушить хрупкое равновесие. Чего доброго, они решат все-таки сделать людям строгое внушение, если не те сумеют уладить свои распри сами!
Гвертан крепко сжал руку Брана, горячую и влажную от волнения. И они оба стали внимательно следить, что скажет Вортимер.
- Вместе со всеми собравшимися я возношу горячие молитвы в благодарность за спасение таниста Карломана! - начал тот прекрасно поставленным голосом. - Да хранят его боги и впредь, ради нашей возлюбленной Арморики! Однако я должен сказать, что спасение таниста не отменяет страшной вины короля Хильдеберта!
Он произнес это в полной тишине, и только эхо от каменных стен повторило его слова: "не отменяет!" Напряженному слуху собравшихся почудилось, что некое разгневанное божество подтверждает сказанное Вортимером.
- Тот, кто должен считаться нашим верховным сюзереном, все равно нарушил клятву, согласно которой арверны имеют не только право властвовать, но и обязанности перед вассалами, принятыми под защиту своей короны. Но где же эта защита в последнее время, если даже не говорить о более удаленных событиях? Арвернским королям мало того, что "дети богини Дану" сражаются за них и гибнут в войнах, которые им самим вовсе не нужны, как в Окситании! Теперь даже знатнейший и величайший из нас, танист Карломан, не может быть в безопасности среди арвернов! Ведь он получил жестокую рану, пытаясь образумить сумасшедшего короля, своего родственника по отцу. Куда уж дальше?! У нас бы человек, подобный Хильдеберту, вообще не мог править. Совет Кланов единогласно низложил бы безумца. А вот арверны терпят и заставляют нас мириться с клятвопреступником на троне, убийцей близкого родича! Ибо нынешний король, такой же безумный, как и Хильдеберт Разрушитель, ополчившийся против ши, вполне достоин именоваться убийцей! Не его заслуга, что боги сохранили жизнь танисту Карломану! По древним священным обычаям, пролитая кровь все равно вопиет к небу и требует отмщения! От века полагалось, чтобы за одного пострадавшего вставал весь его род! Были бы ничтожными трусами те, кто не решился поднять меч за кровь своего вождя, а тем более - за наследника королевы! - при этом слове друид задержал внимательный взор на лице Гвиневеры Армориканской, заметно побледневшей. - Я понимаю, что для высокочтимой государыни вассальная клятва свята настолько, что вынуждает поступиться даже материнскими чувствами. Это заслуживает глубокого уважения, ибо так и надлежит мыслить правительнице! - Вортимер поклонился королеве в пояс, отчего его белое одеяние еще заметнее заиграло под светящимся куполом радужными переливами. - Но клятвы, присяги святы лишь с теми, кто сам соблюдает их! Арвернский король же освободил "детей богини Дану", подняв меч на таниста Карломана, которому он, к тому же, столь многим обязан! Верховный служитель богов, угодный Небесам Кинврайт сообщил нам всем о знамениях, что посылали боги, недвусмысленно требуя отомстить за таниста Карломана. Я же возьму на себя смелость объявить, что знамения сохраняют силу и в том случае, если танист, как мы все от души желаем ему, вскоре исцелится от ран. Последнее из знамений - голос из пламени, побуждавший Верховного Друида поддержать партию Меча, - просто не может быть понято иначе! Боги призывают нас поднять восстание и не страшиться ничего, ибо эта война - святая, и нам будет сопутствовать благословение Высших Сил! К тому времени, как кланы соберутся, танист Карломан вернется домой. Ибо ему предстоит стать королем независимой Арморики, гораздо более великой державы, нежели Арверния!
Вортимер молитвенно сложил ладони перед грудью, сжимая оберег, висевший у него на шее. И проговорил горячим, проникновенным голосом:
- Не бойтесь потерпеть поражение, доблестные "дети богини Дану", ибо боги поведут вперед тех, кто будет верен! Если вы не усомнитесь, они помогут не только освободить Арморику, но и оттеснить арвернов из наших исконных владений! Не бойтесь, что много людей сложат головы за нашу свободу! Ибо нет большей чести, чем отдать жизнь за свою родину! Погибшие с величайшим почетом войдут на сияющий Авалон, где круглый год цветут цветы и зреют яблоки. А те, кто выживет, образуют новую породу свободных людей, краше и сильнее прежних! Таково будущее, что сулят нам боги! И ныне нам грозит лишь одно: что мы, имея в руках верную победу, не решимся протянуть руку и взять свободу, принадлежащую нам по праву! Тогда боги отвернутся от нас. И будущие поколения остальных народов, взглянув на наших униженных потомков, доживающих век в рабстве у арвернов, станут показывать пальцем: "Это они были когда-то "детьми богини Дану". Вот какая участь страшит меня, и, я верю, каждого из вас, братья и сестры! О том, как обрести жизнь, а не смерть, славу, а не позор, нам уместно решить сегодня на Совете Кланов!
И Вортимер умолк и склонил голову, в знак окончания своей поистине пламенной речи. Помедлил еще мгновение, любуясь, какое впечатление сказанное им произведет на вождей кланов. Затем, ступая почти неслышно, как кот, он покинул солнечный круг и вернулся на свое место, став рядом и на полшага позади Верховного Друида.
А речь красноречивого друида и вправду произвела огромное впечатление на вождей кланов! Растерявшиеся приободрились, обретя твердую опору - веру в поддержку и помощь богов. Те, кто стремился поднять восстание, были прежде сбиты с толку известием об исцелении Карломана и речью Номиноэ, что призывал их к миру. Но теперь, когда Вортимер столь определенно разъяснил им все, воинственные вожди убедились, что их дело правое. Как им было не поверить, что боги родной земли на их стороне, когда так сильно хотелось верить! И вот, им уже виделось, как они ведут в бой свои кланы, как теснят железные ряды арвернских рыцарей...
Вожди партии Лиры, напротив, чувствовали себя запутавшимися. Они поверить не могли, что друиды столь нагло присваивают себе право говорить от имени богов. А те, кому меньше было известно о последних тревожных событиях, невольно засомневались: а вдруг в самом деле Вортимер вещал то, что ему поведали боги? Неужто восстание - в самом деле единственное спасение для "детей богини Дану"? Ибо Вортимер держался и говорил, как истинный глашатай Небес...
Видя, что Совет Кланов вновь раскололся, королева Гвиневера тревожно переглянулась с Номиноэ. Оба они размышляли, кто сможет опровергнуть доводы Вортимера.
-
Король, конечно, всё равно виноват, но мстить за живого - это не то же самое, что за мёртвого. Разве живой не вправе мстить за себя сам? И прощать за себя тоже сам? Если у них в обычае мстить за живого, не спросив его мнения, то это очень странный обычай.
Кстати, может выживание Карломана и не снимает вины с арвернов, но уж точно её уменьшает. Хотя бы потому, что Альпаида арвернка, а без неё ничего бы не получилось. А ещё есть арвернские жрецы, которые боролись за его жизнь. А ещё многие в Арвернии молились, включая короля, что в мире, где боги существуют тоже имеет значение.
И ещё кстати. Если уж Карломан - дядя короля, значит это произошло внутри одной семьи, так почему в семейное дело норовят влезть куда более дальние родственники?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Король, конечно, всё равно виноват, но мстить за живого - это не то же самое, что за мёртвого. Разве живой не вправе мстить за себя сам? И прощать за себя тоже сам? Если у них в обычае мстить за живого, не спросив его мнения, то это очень странный обычай.
Кстати, может выживание Карломана и не снимает вины с арвернов, но уж точно её уменьшает. Хотя бы потому, что Альпаида арвернка, а без неё ничего бы не получилось. А ещё есть арвернские жрецы, которые боролись за его жизнь. А ещё многие в Арвернии молились, включая короля, что в мире, где боги существуют тоже имеет значение.
И ещё кстати. Если уж Карломан - дядя короля, значит это произошло внутри одной семьи, так почему в семейное дело норовят влезть куда более дальние родственники?
У "детей богини Дану" Совет Кланов имеет право принимать ключевые решения, которых не вправе оспаривать даже короли и их наследники. Более того, они сами обязаны повиноваться решениям Совета Кланов. А, если решение будет принято, пока Карломан еще не может действовать, то и ему придется подчиниться, когда выздоровеет. То есть, его могут и поставить перед свершившимся фактом, именно потому что он бы не позволил восстания, если бы его спросили.
Раненый вождь, конечно, может решить сам, мстить или нет. Но клан должен хотя бы показать, что готов отомстить. Иначе получается, что вождь им не так уж и нужен, что ли?
Высказанные Вами доводы в пользу арвернов могут быть выдвинуты партией Лиры. Но я сомневаюсь, что партия Меча захочет их сейчас выслушивать. Им мириться с арвернами вовсе не хочется, особенно сейчас.
А родство Карломана с арвернами радикальные патриоты в Арморике, похоже, стараются не учитывать. Все в курсе, конечно, что его отцом был один из арвернских королей, но это предпочитают выносить за скобки и видеть в нем лишь наследника королевского рода Арморики. Хотя сам он равно принадлежит арвернам, "детям богини Дану" и бисклавре.
Глава 20. Рифмоплёт (начало)
Итак, речь Вортимера взбудоражила весь Совет Кланов. Вожди партии Меча, воодушевленные, поверили, что их цель свята, и были готовы собирать войска. Они начали негромко переговариваться между собой, обсуждая меры, которые следовало принять. Соблюдая порядок Совета Кланов, они еще не смели говорить вне очереди. Однако иные из них смотрели нагло, с вызовом.
Конмаэл Свирепый был благодарен друидам за помощь. В этот миг он поверил, что еще может одержать победу на Совете, что восстанию быть! И он, стоя вне солнечного круга, почтительно поклонился Верховному Друиду и его помощникам, и проговорил горячо, бархатным голосом:
- Хвала владыкам Небес, что призывают нас к святой войне! Да сделает каждый из нас все возможное ради будущей победы! Со своей стороны я готов, если потребуется, отдать свою жизнь и жизни моих сыновей ради свободы Арморики и нашего народа! Для меня будет великой честью исполнить волю богов!
Вся партия Меча, как один человек, поднялась на ноги. Они, как и все, были безоружны, однако в великом воодушевлении, и казалось, будто в их руках победно вскинуты мечи. Это было великолепное собрание, исполненное решимости.
Королева Гвиневера, в глазах которой, словно подернувшихся льдом, застыла печаль, укоризненно взглянула на Верховного Друида. Лишь теперь она поняла вполне, как много в его душе коварства и жажды власти, вовсе не приличествующих жрецу. И его ближайшая клика состояла из таких же людей, использующих свою мнимую близость к богам, чтобы успешнее влиять на людей.
Уловив взгляд королевы, Кинврайт нехотя сделал знак, успокаивая своих единомышленников, и те уселись на место. Он понимал, что еще рано торжествовать победу. Совет Кланов еще продолжался, и за партией Лиры был следующий ход.
Но Конмаэл Свирепый не мог сдержать торжества, обратившись со своего места к побледневшей, как мел, королеве:
- Какое бы решение не принял, в итоге, Совет Кланов, оно обязательно к исполнению для каждого из нас! Ибо выбор народа выше даже твоей воли, государыня! Достаточно ли ты чтишь долг, чтобы покориться решению Совета Кланов?
При этом вопросе, который в другом обществе, кроме "детей богини Дану", был бы неслыханным оскорблением, королева едва не пошатнулась. Но все же совладала с собой. Бледная, с горящими зелеными глазами, она отрывисто проговорила:
- Думаю, что я достаточно доказала почтение к своему долгу тем, что покинула тяжелораненым своего последнего оставшегося сына, и приехала в Чаор-на-Ри, к своему народу! Я собрала Совет Кланов, согласно обычаю и закону. И я помню, что долг обязывает меня повиноваться решению Совета Кланов, каким бы оно ни оказалось!
Проговорив так, Гвиневера застыла на месте, в тяжком раздумье переглядываясь со своими соратниками. Наступал решающий миг. Они видели, что часть вождей под влиянием Вортимера дошли до полного фанатизма. Трудно справиться с теми, кто верит, что боги за них! И кто в состоянии опровергнуть слова друидов, вещающих от имени Высших Сил?
Верховный Друид улыбнулся, видя, как бледна королева, и как ее сподвижники растерянно переглядывались между собой. У них уже был вид побежденных, хоть они и продолжали напряженно искать выход.
И Конмаэл Свирепый удовлетворенно кивнул в ответ на обещание королевы. Он с невольным уважением отметил, что она держится с достоинством, подобающим ее званию. Но от его зоркого глаза тоже не укрылось, что партия Лиры пала духом, тогда как его сторонники воспарили, как на крыльях. И вождь партии Меча уже радовался победе, которая казалась ему близкой. Если бы вожди кланов голосовали уже в эту минуту, сторонники восстания, несомненно, победили бы, и со значительным перевесом. Конмаэл знал это и не жалел проигравших. На войне - как на войне.
А королева Гвиневера в этот миг думала с тревогой: где же ее внук Дунстан, почему он не доставил Гвиона Рифмоплета на Совет вовремя? Лишь тяжкие препятствия могли помешать молодым бисклавре выполнить поручение чрезвычайной важности! А сейчас присутствие Гвиона было бы как нельзя кстати на Совете Кланов, чтобы укротить бурные страсти! Только вдохновленный богами певец мог опровергнуть заверения друидов, только его стали бы слушать все без исключения. Но где же он?!
***
А Гвион Рифмоплет в этот миг приник к спине мчавшегося во всю прыть черного зеленоглазого волка - Дунстана. Тот уносил всадника к границе владений Ридведа Лесного. Рядом с ним бежал второй волк, серебристо-серый, с синими глазами - Виомарк, сын Вароха. Он нес на своей спине мальчика-слугу и Кевлина, беглого правнука Ридведа. Между тем, за их спиной, все ближе, слышались многоголосые завывания. Здешние хозяева, стая потомков Ридведа, во главе с его сыном Кринаном, преследовала их по пятам, не желая отпускать "почетных гостей". Ибо им было важно, чтобы те не успели на Совет Кланов вовремя.
Теперь весь вопрос состоял в том, успеют ли беглецы пересечь границу владений Ридведа, за которой, как надеялись, их уже не посмеют преследовать, или же их настигнут раньше. И Дунстан с Виомарком, и местные оборотни прилагали все силы в этом отчаянном состязании. И все же, если бы не Кевлин, знающий в лесу каждую тропинку и каждый куст не хуже своих родичей, вряд ли им удалось бы убежать так далеко. Он, сидя на спине Виомарка, указывал оборотням направление, советовал, где можно свернуть, где удобно срезать крюк, чтобы хоть на прыжок-другой, но оторваться от преследователей.
И все-таки, те нагоняли! Им не пришлось в последние дни бежать столько, сколько Дунстану с Виомарком, они не чувствовали усталости и бежали налегке, без груза всадников. Все ближе доносился громовой, как боевая труба, голос Кринана и более тонкие подвывания молодых оборотней.
Мальчик-слуга, сидевший на спине Виомарка, цепляясь за талию сидевшего впереди Кевлина, дрожал от страха, его ладони вспотели.
- Если нас догонят, то убьют? - прошептал он, стискивая зубы, что так и стучали в ужасе.
Кевлин повернул к нему голову.
- Не бойся, - заверил он. - Дунстан с Виомарком все же родичи Ридведа, а тебя с твоим господином охраняют обычаи гостеприимства. Нас постараются вернуть в логово, чтобы задержать на время, но вряд ли причинят большой вред.
Мальчик немного приободрился, но все равно вздрагивал, как осенний лист, слушая за спиной, как воет гнавшаяся за ними стая бисклавре. Да и каждому стало бы не по себе, услышь он за своей спиной дикий, древний, как ночь, охотничий призыв.
Кевлин же подумал про себя, что, если их догонят, ему может не поздоровиться больше, чем другим. За ослушание воли старших его могли, если не убить, то, по крайней мере, задать хорошую трепку. Разве что старший брат, может быть, сумеет заступиться перед родными? И, если его силой вернут в логово, он для всех будет предателем. Нет, единственной надеждой Кевлина было, что им удастся уйти от погони!
Он вновь указал рукой, и Дунстан с Виомарком стремительно ворвались в перелесок, за которым светлело открытое пространство. Там, знали все, лежал валун, принесенный ледником, что отмечал границу владений Ридведа. Но до него было еще страшно далеко! А погоня все приближалась. Вой доносился слева, позади, справа, - значит, подкова готовилась сомкнуться вокруг беглецов в тесное кольцо.
Гвион Рифмоплет прижался к мощной шее волка-Дунстана, произнес на ухо:
- Быть может, следует задержать их?..
Дунстан не сразу ответил, и лишь помчался еще быстрее, чувствуя лапами дрожь земли всего в нескольких шагах позади. Заодно он оценил расстояние, что еще оставалось преодолеть. На бегу молодой оборотень сосредоточенно размышлял, что стал бы делать его великий отец на его месте. Убегать от собственных сородичей? Или вызвать их на бой, если нет другого выхода, чтобы спасти своих спутников? Или попытаться договориться? Мысли проносились в голове юноши, пока сам он мчался все дальше по редеющему редколесью. Кусты и деревья мелькали перед глазами в мгновение ока. Сам же Дунстан, повернув голову к Гвиону, сказал, не сбавляя ходу, так что слова его унес ветер:
- Да, похоже, придется задержать их!..
В это время местные бисклавре были уже рядом. Не только земля, но и собственные уши Дунстана и Виомарка улавливали тихий, но отчетливый топот волчьих лап. На бегу Кринан перекликался со стаей.
- Наддай! Гони! - завывал он яростно.
- Вперед! Вперед! Окружаем! - голосили самые быстрые из стаи, мчась через лесную опушку.
Выскочив из-за поворота, Кринан бурей ворвался в перелесок, который пару мгновений назад проскочили беглецы. Их горячие следы еще прекрасно были видны на листьях подорожника, примятых и еще не успевших выпрямиться. Сын Ридведа торжествующе взвыл. Теперь им не уйти!
За ним на открытое место выскочила и вся стая - дюжина крепких, ясноглазых, белозубых оборотней. Среди них был и Геррин, старший внук и отныне правая рука и лапа Кринана. Он без всякой охоты принял участие в погоне за беглецами, среди которых находился и его младший брат. Но выбора не оставалось, и старший сын Керетика следовал за дедом, надеясь, что, может быть, сможет как-то повлиять на него, если они настигнут недавних "почетных гостей".
И вот, этот миг, казалось, настал. Мчавшийся широкой рысью Кринан выскочил из-за поворота, примерно в пятиста шагах от межевого камня. Этого расстояния он уже не даст пробежать тем, кто с такой ловкостью и изобретательностью почти уже ускользнули от него...
Но, подняв глаза, Кринан вдруг увидел в паре шагов от себя стоявшего в человеческом обличье Дунстана вместе с державшимся за его руку Гвионом Рифмоплетом. Остальных беглецов не было видно.
Коротко взвыв от удивления, Кринан перекувыркнулся через голову и поднялся на ноги уже в человеческом обличье. Сердито взглянул на "почетных гостей", за которыми пришлось гнаться через весь лес. И молча остался стоять.
Другие оборотни собрались за спиной вожака, не меняя облика, однако не бросились искать остальных. Им было важно поймать прежде всего тех, кто стоял сейчас перед ними, пронзительно глядя.
Сын Карломана выглядел спокойным, задумчивым, но исполненным непреклонной решимости. Он был готов на все, чтобы покинуть владения Ридведа вовремя. Надеялся всей душой, что удастся договориться. Для того старый филид и остался здесь рядом с ним, надеясь, что его дар убеждения поможет еще до Совета Кланов. Но, если здешние бисклавре не станут слушать, Дунстан не исключал, что ему придется дать бой - одному против многих, задержать стаю, чтобы Виомарк спас Гвиона и остальных. Разумеется, силы были неравны, но самым главным было исполнить приказ королевы Гвиневеры.
Мысли Дунстана ускорились, как всегда бывает в опасных ситуациях, и в то же время раздвоились. Он думал о том, что скажет Кринану, какие слова нашел бы отец на его месте. Но одновременно сын Карломана, мгновенным взором оценив примчавшуюся стаю бисклавре, думал, кого и как повалить первым, чтобы выиграть время для своих спутников. Если потребуется, он готов был драться, не щадя себя, также как поступил бы отец на его месте. Самое главное сейчас - чтобы Гвиона доставили на Совет Кланов вовремя! Ибо, во время всех непредвиденных приключений во владениях Ридведа, Дунстан ни на миг не забывал о том, что происходит сейчас в Чаор-на-Ри. Как раз в этот миг его царственная бабушка боролась с упрямыми вождями партии Меча, быть может - изнемогала под давлением воинственных соплеменников. И вдохновленный богами филид мог бы укротить страсти, если бы его не задержали в пути!
Сам же Гвион Рифмоплет, бледный, но невозмутимый, стоял, опираясь на руку Дунстана, перед целой стаей огромных волков с человеческими глазами, но зубастыми пастями. Он не боялся - долгая жизнь и многолетние странствия приучили филида и не к таким опасным приключениям, хотя его дар певца все же помогал благополучно выбраться почти всегда. Но он тоже думал о Совете Кланов. Ведь дело было очень важным для всех "детей богини Дану", если принцесса Гвенаэль послала его в Арморику, на помощь своей царственной матери через Море Туманов! И еще, Гвион от души молился в этот миг, чтобы храброму юноше, стоявшему рядом с ним, не пришлось принимать неравный бой, чтобы родичи не сражались между собой. Губы его были плотно сомкнуты, но мысленно он истово обращался к небесам.
-
Только вдохновленный богами певец мог опровергнуть заверения друидов, только его стали бы слушать все без исключения.
А вот тут я что-то не понимаю. Почему филида стали бы слушать, это понятно, но как певец может опровергнуть слова друидов? Друиды, как они утверждают, выразили волю богов. Певец может песней заставить людей хотеть мира, но толку-то, если люди уверены, что боги хотят войны. Не будет же Гвион утверждать, что знает волю богов лучше, чем те, кто служит им всю жизнь. Честно говоря, я думала, что сейчас самое время выступать приехавшим на собрание ши. Вот они, действительно, могут поспорить с друидами - они всё-таки ближе к богам, чем люди.
Тем более, что у Гвиона, похоже, намечается внеочередное выступление, и на Совет Кланов он попадёт ещё не скоро. Если, вообще, попадёт.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Только вдохновленный богами певец мог опровергнуть заверения друидов, только его стали бы слушать все без исключения.
А вот тут я что-то не понимаю. Почему филида стали бы слушать, это понятно, но как певец может опровергнуть слова друидов? Друиды, как они утверждают, выразили волю богов. Певец может песней заставить людей хотеть мира, но толку-то, если люди уверены, что боги хотят войны. Не будет же Гвион утверждать, что знает волю богов лучше, чем те, кто служит им всю жизнь. Честно говоря, я думала, что сейчас самое время выступать приехавшим на собрание ши. Вот они, действительно, могут поспорить с друидами - они всё-таки ближе к богам, чем люди.
Тем более, что у Гвиона, похоже, намечается внеочередное выступление, и на Совет Кланов он попадёт ещё не скоро. Если, вообще, попадёт.
Гвион - филид, это тоже священный сан, только связанный еще с музыкальным искусством. Одаренные филиды могли толковать знамения и указывать друидам и королям, ибо со своим даром тоже считались близкими к богам. И Гвион благодаря своему дару вполне мог знать их волю лучше друидов.
Кстати, музыка и песни в древности считались не просто искусством, а магией, способной изменять мир. Вспомните хотя бы легенды об Орфее, который мог песней укрощать зверей, под музыку которого двигались камни и деревья. И даже разжалобил песней владык подземного мира. Вот насколько сильной представляли музыку! Так что стали бы слушать, еще как.
Ши выступят когда захотят и в том виде, в каком захотят. Призвать их и сказать: "Твоя очередь" не получится. Они - "не ручной лев", как в "Хрониках Нарнии". Вот как явят всем парочку знамений, которые трудно будет понять превратно...
Гвион попадет на Совет Кланов. Это авторы обещают.
Глава 20. Рифмоплёт (продолжение)
Нет, не ошибся Дунстан, думая в этот миг о своей царственной бабушке! Как раз сейчас королева Гвиневера, бледная, сдерживая жестокую тревогу, стойко держалась во главе партии Лиры. Она размышляла, кого призвать, чтобы дать достойный ответ гордецу, одержимому жаждой власти, что мнил себя глашатаем богов.
Она осматривала лица своих сторонников, выбирая, кто ответит на красноречивое выступление Вортимера.
Верховный Друид тоже готовился к продолжению Совета Кланов, хоть и считал победу почти верной. Он переглядывался со своими двумя советниками, Вортимером и Дубдхарой.
- Благодарю тебя, Вортимер! - горячо проговорил он. - Ты прекрасно вдохновил вождей кланов! Никто не посмеет пойти против воли богов!
Вортимер улыбнулся своему вождю. А Дубдхара с сомнением покачал головой.
- Важно еще, как истолковать эту волю...
Конмаэл Свирепый тоже переглядывался со своими советниками, таном Дунгертом и Хивелом. И в свою очередь переговаривался с ними, как и друиды.
- Королева Гвиневера - достойный противник! - говорил, усмехаясь, вождь партии Меча. - Она еще борется, и дух ее не сломлен! Она продолжает искать способ переубедить вождей кланов. И нам еще рано зевать...
В этот миг Гвертан, старейший из друидов, тяжело вздохнув, проговорил на ухо мальчику Брану:
- Нечестивые люди ослеплены своим мнимым величием! Они не задумываются, что разрушить мир гораздо легче, чем сохранить...
Гвиневера тоже тихо советовалась со своим братом Морветеном и бароном Номиноэ Озерным.
- Друид добился многого! Люди верят ему. Кто из нас сможет переубедить их, истово желающих верить, что сами боги стоят на их стороне?
Номиноэ надолго задумался. Морветен же тихо ответил сестре:
- Вопрос трудный!.. Ты сама видишь, государыня: нельзя нам промахнуться сейчас. Не сумеем дать верный ответ - партия Меча возьмет верх...
О том же беседовали, сидя на передних креслах, Риваллон Сто Воронов со своей сестрой, Ангарад Мудрой. Старуха проговорила, мрачно глядя на друидов:
- Я верю, что боги, именем которых прикрывается этот сладкоречивый хитрец, желают, чтобы мы изобличили их козни! Но кто сумеет дать достойный ответ?
Риваллон чуть помедлил, размышляя.
- Трудно опровергнуть слова друидов, которым наш народ верил всю жизнь, как самим богам! Разве что новое знамение станет ясно всем? Хотя, - отец королевы невесело усмехнулся, - Верховный Друид со своими приспешниками наверняка постараются и его истолковать в свою пользу!
Этот тихий разговор слышали, сидя рядом, Теодеберт со своим братом Хлодомером. И муж королевы Гвиневеры не мог больше сидеть спокойно, пока его жена боролась за будущее своего народа. Повинуясь зову сердца, он поднялся со своего места, подошел к королеве, перекинув через плечо и левую руку край своего пледа, как носили вожди на Совете.
Конмаэл Свирепый сжал кулаки, увидев, как Теодеберт приблизился к своей царственной супруге. Ему явно хотелось заявить, что арверн не вправе даже присутствовать на Совете Кланов "детей богини Дану", но он сдержался. Друиды же высокомерно отвернулись, словно вовсе не замечали мужа королевы.
Подойдя к Гвиневера, Теодеберт взял ее за руку и ласково взглянул в глаза, без слов говоря: "Понимаю, милая, как трудно тебе!" Гвиневера ответила ему взором, исполненным благодарности.
Затем Теодеберт Миротворец порывисто проговорил:
- Прошу тебя, моя возлюбленная государыня: позволь мне выступить с ответной речью! Во мне, как и в Карломане, течет кровь обоих наших народов, и я больше всех желаю, чтобы сохранился мир! И я знаю, как разбить некоторые из доводов Вортимера...
Гвиневера заколебалась, допустить ли Теодеберта говорить. Пока она размышляла, Морветен с тревогой обратился к сестре:
- Не думаю, что вожди партии Меча захотят сейчас слушать арверна, хоть его матерью и была принцесса Дарерка! Помолчи, Теодеберт, не дразни быков!
Однако Номиноэ высказался в пользу мужа королевы:
- Боги дали тебе проницательный ум и легкую речь, Теодеберт! Быть может, они объявят сегодня твоими устами правду, которую будет полезно выслушать нашим вождям!
Королева Гвиневера устало слушала их спор, не зная, на что решиться, ибо на кону стоял результат Совета Кланов, и, как следствие, - судьба всей Арморики. Сейчас здесь был бы так необходим Гвион Рифмоплет, одаренный богами певец, что знал волю Высших Сил, пожалуй, лучше, чем друиды! Но, увы, - время шло, а он все не появлялся. Приходилось рассчитывать на самое худшее - что филид вовсе не приедет или опоздает на Совет. И королева, как искусный полководец, оценивала преимущества имеющихся в наличии сил, размышляя, кого двинуть вперед.
***
А Гвион Рифмоплет в этот миг стоял об руку с Дунстаном в окружении оборотней, отрезавших им путь к границе владений Ридведа. Виомарка с Кевлином и мальчиком нигде не было видно - они, наверное, уже пересекли межевой камень.
Кринан, по-прежнему суровый, как заиндевевший на морозе клинок, с упреком обратился к Дунстану:
- Зачем ты, сын высокочтимого таниста Карломана, пренебрег нашим гостеприимством и бежал из логова моего отца тайно, будто вор?
Дунстан ничего не ответил в ответ на это оскорбление. Он чувствовал, что его спутник, вещий филид, в эту минуту плетет чары, чтобы с помощью песни силы усмирить Кринана с его стаей, что в это самое время полукругом окружила беглецов. И сейчас надо было еще немного потянуть драгоценное время.
Кринан же решил, что сын Карломана смущен. И он взглянул на небо, проверяя, как далеко успела продвинуться сияющая колесница Луга.
- Прошу тебя, благородный Дунстан, вместе с твоим почтенным спутником вернуться с нами в логово! Даю слово, что вам не причинят никакого вреда. Вы останетесь почетными гостями во владениях моего отца, как и подобает. Негоже уходить, не простившись!
Дунстан тоже определил время по солнцу и ответил учтиво, но твердо:
- Мы обещали задержаться в ваших владениях на час с небольшим, а это время истекло. Наш долг, как я уже говорил - прибыть в Чаор-на-Ри вовремя. Отпусти нас, Кринан, позволь следовать своей дорогой!
В разговоре участвовал один лишь Дунстан, отвлекая внимание от своего почтенного спутника. Между тем, стоявший с отрешенным видом Гвион искал среди множества заклинательных песен ту, что усмирит целую стаю оборотней, а при необходимости и погрузит их в сон вместе с их вожаком. Ибо, пока Кринан беседовал с Дунстаном в человеческом обличье, его стая, зашла в тыл к беглецам, и подкова превратилась в обруч, так что Дунстан с Гвионом сделались пленниками.
Все это видел и сам сын Карломана. Но не подал виду, а, продолжая отвлекать на себя внимание, проговорил со спокойным упреком:
- Зачем ты, Кринан, сын Ридведа, вместе со своим почтенным отцом придумал хитростью заманить нас в ваше логово, помешал нам исполнить важнейшее поручение? Никто не вправе лишить бисклавре свободы! Вы даже не подумали о том, что мы исполняем поручение королевы Гвиневеры, важное для всех жителей Арморики! Признаться, я не ожидал от родственников честного и благородного Керетика такого коварства!
При этом упреке лицо Кринана выразило ярость, в человеческом голосе послышался волчий рык:
- Мы одарили вас своим гостеприимством! А вы оскорбили нас, сбежав без спроса! Это вы проявили коварство, что впору одним лишь детям Миля! - в устах Кринана обозначение людей прозвучало как грубейшее ругательство.
Пока они беседовали, круг оборотней все сужался, готовясь захватить "почетных гостей" снова в плен. Видя их, Дунстан насмешливо скривил губы и проговорил с суровым упреком:
- Вот как во владениях Ридведа Лесного обращаются с почетными гостями! Разве так принимали вас в Чаор-на-Ри? Такого ли гостеприимства удостоились твой батюшка и твой сын Керетик этой весной?
При упоминании погибшего сына, Кринан ожесточился еще сильнее. Лицо его исказилось, словно он готов был прямо сейчас превратиться в разъяренного волка.
- Моему Керетику, как и отцу твоему Карломану, беда пришла от людей! У них одна судьба. Люди вырастили Ужас Кемперра, и человек же поразил мечом Карломана. Все - за то, что слишком заботились о неблагодарных детях Миля. Не делай людям добра - не получишь от них зла!
Дунстан стоял перед ним, непреклонный, как никогда похожий на Карломана. Он проронил тихо, но убежденно:
- Мы - Хранители! Нас поставили боги посредниками между людьми и ши, подарили нам два облика и знание тайн жизни и смерти! Мы не можем отступить от своего предназначения.
Кринан глухо зарычал, и лицо его исказилось еще страшнее:
- Так говорил и мой сын Керетик, идя на смертную битву ради людей!
Сейчас в его интонациях, в выражении лица отражалась уже не ярость, а безумная, раздирающая душу боль. Глядя на него, Гвион Рифмоплет, мысленно подбирающие успокаивающее заклинание, подумал, что Кринан сейчас похож на раненого зверя, который безумствует, свирепея от боли. Если бы удалось исцелить его душу от боли о погибшем сыне, мог выйти совсем иной разговор. Однако лечить страдающие души бывает гораздо труднее, чем тела, особенно тех, кто заведомо предубежден против тебя. Кроме того, времени было слишком мало.
А тем временем, круг оборотней все сужался. Они уже выжидали в нескольких шагах от Дунстана с Гвионом, отрезая им путь к бегству...
***
Пользуясь тем, что внимание его грозного деда было целиком обращено к беглецам, старший внук Кринана, Геррин, украдкой отделился от стаи, обернулся человеком и пошел искать своего брата, скрывшегося вместе с Виомарком и мальчиком, слугой Гвиона.
Он нашел их, спрятавшихся в кустах, по ту сторону пограничного камня. Как и было условлено с Дунстаном, Виомарк спрятал Кевлина с мальчиком в кустах, а сам залег, приготовившись к прыжку и поводя четкими ушами. Если до него донесется шум битвы, он в два прыжка вернется за старым филидом, подхватит его на спину и увезет прочь. Ибо они ни за что не могли позволить, чтобы стая Ридведа захватила Гвиона или причинила ему вред! Хотя молодой оборотень все же надеялся, что удастся уйти всем вместе, без потерь. Мудрый старец потому и остался вместе с Дунстаном, что его дар здесь мог сделать больше, чем целое войско. Но все же, Виомарк напрягся до боли, будучи готов, что придется бежать или драться.
Он услышал, прижавшись к земле, легкие шаги обратившегося человеком бисклавре, всего одного. Сын Вароха готов был к борьбе, но тут заглянувший в кусты юноша тихо проговорил:
- Это я, Геррин! Я знаю, с вами мой брат.
Кевлин осторожно выглянул из кустов, поглядев в глаза старшему брату, пытаясь понять, с чем тот пришел.
- Я здесь, Геррин, с моими друзьями! Не проси меня, я не вернусь домой. Я хочу увидеть мир и быть полезным. Матушка благословила меня. Будь ей опорой и защитой за нас обоих! И, если ты желаешь своему брату добра, не позволяй дедушке поймать нас.
Геррин нахмурился и коснулся рукой груди.
- Я здесь один. Никому вас не выдам.
Виомарк-волк, лежащий в засаде, немного расслабился, выпрямил уши и опустил ощетиненный загривок.
- Если так - благодарю тебя, Геррин! Если доберемся до Чаор-на-Ри прежде, чем окончится Совет Кланов, будем считать, что обязаны этим тебе!
Первенец Керетика усмехнулся, совсем по-волчьи скаля белые зубы.
- Спасибо вам и на том! А тебе, Виомарк, я доверяю моего брата! Позаботься о нем в пути, прошу тебя!
Виомарк кивнул, обещая.
- Клянусь тебе именем Кернунаса, бога лесов!
- Ну, тогда я спокоен, - отозвался Геррин, и обратился к стоявшему перед ним брату: - Желаю тебе удачи на новом пути, братец! Про нас с матушкой не забывай. Боги приведут - свидимся еще. Будь умен и осторожен. Не зная броду, необдуманно не лезь вперед. Если тебя примут к королевскому двору в Чаор-на-Ри, будь полезен и служи верно. Ибо ты все же родился и вырос среди бисклавре. А для любого, в чьих жилах течет волчья кровь, стая, среди которой живет - то же, что родная семья, это часть тебя самого.
Кевлин улыбнулся: последнее замечание было вполне в духе прадедушки Ридведа или дедушки Кринана.
- Я обещаю тебе, брат: если для меня в Чаор-на-Ри найдется местечко, не посрамить нашу семью и память отца! А тебе желаю всего самого доброго! И поцелуй от меня нашу матушку, не один раз, а столько, чтобы она чаще улыбалась, чем плакала!.. Когда ты женишься, и дети пойдут, ей станет некогда думать обо мне. Так что позаботься о ней. И благодарю за все, брат!
Сыновья Керетика, бисклавре и человек, крепко обнялись на прощание, как, должно быть, им не доводилось еще за всю жизнь, прожитую рядом в лесном логове Ридведа. А Виомарк и прячущийся в кустах мальчик растроганно наблюдали за прощанием братьев.
-
Ши выступят когда захотят и в том виде, в каком захотят. Призвать их и сказать: "Твоя очередь" не получится. Они - "не ручной лев", как в "Хрониках Нарнии". Вот как явят всем парочку знамений, которые трудно будет понять превратно...
Вообщем-то, не важно, в каком виде они выступят: во плоти или в виде знамений. Главное, чтоб вовремя. И сейчас - самое подходящее время. Хотя никто ещё не придумал лучшего способа объяснить свою позицию, чем с помощью слов. А знамение, практически любое, при некотором воображении можно, хоть как, истолковать, как Риваллон и говорит. Разве что, кто-то из жрецов совершит ошибку и скажет: и пусть меня поразит молния, если боги не хотят этой войны. Вот тут, действительно, можно послать такое знамение, что не перетолкуешь! Правда, ши, наверное, не умеют молниями стрелять. А, с другой стороны, кто их знает?
Хотя, мне стало интересно. Что Теодеберт может в такой ситуации? Если он сам вызывается, значит, какие-то идеи у него есть. Но как может арверн опровергнуть слова друидов? Если такое возможно, то я хочу это увидеть!
Гвион попадет на Совет Кланов. Это авторы обещают.
Ну, и отлично :D
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ши выступят когда захотят и в том виде, в каком захотят. Призвать их и сказать: "Твоя очередь" не получится. Они - "не ручной лев", как в "Хрониках Нарнии". Вот как явят всем парочку знамений, которые трудно будет понять превратно...
Вообщем-то, не важно, в каком виде они выступят: во плоти или в виде знамений. Главное, чтоб вовремя. И сейчас - самое подходящее время. Хотя никто ещё не придумал лучшего способа объяснить свою позицию, чем с помощью слов. А знамение, практически любое, при некотором воображении можно, хоть как, истолковать, как Риваллон и говорит. Разве что, кто-то из жрецов совершит ошибку и скажет: и пусть меня поразит молния, если боги не хотят этой войны. Вот тут, действительно, можно послать такое знамение, что не перетолкуешь! Правда, ши, наверное, не умеют молниями стрелять. А, с другой стороны, кто их знает?
Хотя, мне стало интересно. Что Теодеберт может в такой ситуации? Если он сам вызывается, значит, какие-то идеи у него есть. Но как может арверн опровергнуть слова друидов? Если такое возможно, то я хочу это увидеть!
Гвион попадет на Совет Кланов. Это авторы обещают.
Ну, и отлично :D
Понять, какой момент тут действительно вовремя для необходимого действия - тоже очень важно. Что-то мне здесь вспоминается Засадный Полк на Журавлином Поле; Гвиневера здесь в роли Лютобора Яргородского, который сам обязан ждать точного момента и других сдерживать, когда они сходят с ума от беспокойства. Но это касается людей. А ши выступят, когда будет нужно.
Слова тоже можно при желании (а оно здесь у некоторых есть) истолковать неправильно.
Вряд ли ши владеют молниями. Обычно это привилегия высших и сильнейших среди богов. Донара/Тора/Тараниса/Зевса/Юпитера/Перуна/Перкунаса/Индры и других обличий. Но вряд ли здесь до такого дойдет.
Теодеберт выскажет вождям кланов некоторые из идей, которые и Вы здесь предлагали, в частности. :)
Он все-таки только по отцу арверн. А его мать была из королевского рода Арморики, это очень важно.
Он может напомнить им слушаться не только друидов, но и собственного здравого смысла.
Глава 20. Рифмоплёт (продолжение)
После долгих раздумий королева Гвиневера кивнула своему супругу, позволяя ему выступить на Совете Кланов.
Прежде чем войти в солнечный круг, Теодеберт почтительно поклонился в пояс своей царственной супруге. Она же ласково поправила плед на его плече, как носили «дети богини Дану». Те, кто наблюдал за ними сейчас, растрогались. Видно было, что перед ними глубоко любящая пара.
Теодеберт Миротворец вошел в залитый солнцем круг. Ясный луч скользнул сверху сквозь стеклянный купол, и осенил его седую голову огненным ореолом.
Противоположные партии по-разному расценили его выход в круг. Пожалуй, присутствие Теодеберта раскололо их, как ничто иное. Друиды держались нарочито равнодушно, словно не ждали ничего особенного от мужа королевы.
Вожди партии Меча глядели исподлобья, едва сдерживая гнев. Им бы хотелось остановить супруга королевы, не позволить ему выступить. Однако они не могли воспрепятствовать его речи. Ведь Теодеберт, хоть и арверн по отцу, все же пользовался уважением «детей богини Дану» за то, что королева избрала его в мужья, и как сын Дарерки, происходившей из королевского рода Арморики. Кроме того, Теодеберт вместе со своим отцом делал многое, чтобы их народу сносно жилось под властью арвернов; его не зря называли Миротворцем.
Но зато партия Лиры с воодушевлением ожидала его речи. Они не сводили глаз с Теодеберта, предвкушая, что он скажет.
Сам же он видел перед собой только бледное прекрасное лицо Гвиневеры, только ее сияющие глаза, устремленные на него. Она воодушевляла его, и он готов был помочь ей во что бы то ни стало.
Гвиневера сделала шаг к кругу, в котором теперь стоял ее супруг. Она горячим, взволнованным взором наблюдала за ним. И невольно королеве вспомнилось, как она точно так же смотрела, как ее доблестный сын встал напротив обезумевшего, размахивающего мечом короля Арвернии… Нет-нет, она надеялась, верила всей душой, что на сей раз все сложится совсем не так!
Теодеберт кивнул всем собравшимся, приветствуя их.
— Здравствуйте, благородные вожди кланов и мудрые друиды! Я счастлив обратиться к вам на Совете Кланов. Мы с вами хорошо знаем друг друга. Ибо я — сын Дарерки, происходящей из королевского рода «детей богини Дану», и обязуюсь чтить обычаи Совета Кланов!
Не все одобрили выступление мужа королевы. Конмаэл Свирепый во главе партии Меча отчужденно промолчал. Друиды старательно сохраняли равнодушный вид.
Теодеберт начал свою речь:
— Если все пойдет так, как желает партия Меча и вдохновляющие ее друиды, то вы соберетесь мстить за выжившего таниста Карломана, не спросив его самого. А ведь он вправе решить сам, нужно ли ему отмщение. Почему же вы не хотите дождаться его выздоровления, чтобы спросить у него самого, чего он желает? Уж не потому ли, что знаете: танист Карломан не захочет мстить королю Арвернии, своему племяннику, и не позволит вам поднять восстание? И потому вы стремитесь втянуть Арморику в войну, пока некому вас остановить, — голос Теодеберта стал очень мягок. — В таком случае вам, конечно, приходится спешить с Советом Кланов, чтобы успеть навязать всем свое решение! Но в неистовой спешке вы, по-моему, многого не учитываете. Например, посланных богами знамений, которые толкуете исключительно в свою пользу. Понятно, что вам куда как хочется верить, что боги на вашей стороне! Но что, если ваши наставники ошибутся в их толковании? То, что поведал нам Верховный Друид, может быть и предупреждением богов, как делать не подобает! Может ли поручиться почтенный Кинврайт, что не принимает желаемое за действительное? Непогрешимы лишь боги, а вовсе не их жрецы! Если Высшие Силы в самом деле поддержат «детей богини Дану» и поведут их к победе — тогда, конечно, лучшего не придется и желать тем, кто хочет сражаться! Но вдруг все сложится не так, как вы верите, полагаясь на еще не сбывшиеся знамения? В таком случае, лучшие сыны «детей богини Дану» погибнут зря, не завоевав свободы! И положение народа Арморики только ухудшится, если вы покажете себя непокорными вассалами. Одной лишь яростью не выигрывают сражения, горячее желание добиться свободы не рассеет мановением волшебной палочки рыцарские полки, которые, поверьте, не разучились сражаться! Тот, кто этого не понимает — просто легкомысленное дитя, которое и вправду еще не доросло до независимости. Но я не вижу здесь детей, я вижу разумных и мудрых вождей кланов, способных дать себе отчет в своих поступках. Вы можете верить доводам друидов, однако вести войска в бой все равно придется вам. Так что решайте, милостивые господа, нужно ли вам поднимать восстание! На помощь богов при этом надейтесь, но на себя — рассчитывайте!
Это была, пожалуй, лучшая речь Теодеберта Миротворца за всю жизнь, ибо он истово стремился примирить «детей богини Дану» с арвернами. Многие из вождей, слушая его, призадумались, и, кажется, ему удалось отчасти поколебать доводы друидов. Другие же, убежденные сторонники Лиры, вскочили на ноги и горячо захлопали в ладоши. Но на них неодобрительно косились противники: овации красноречивым ораторам — обычай, заимствованный у арвернов.
Гвиневера не сводила со своего мужа глаз, и взор ее был полон надежды.
Морветен, заслушавшись его речью, воскликнул, не сдержавшись:
— Хорошо говоришь, брат! Знамения знамениями, а сперва нужно подумать, под силу ли выиграть войну.
Номиноэ взглянул на брата королевы, сдерживая его пыл, но и сам проговорил, одобряя сказанное Теодебертом:
— То верно: знамения посылают боги, они не лукавят, да люди не всегда их толкуют верно! Надеюсь, нашим вождям хватит здравого смысла, чтобы все взвесить.
Речь Теодеберта успокоила также Хлодомера и Жартилина, что сидели, не сводя с него глаз. Хотя у Хлодомера даже сердце замерло от напряжения: что принесет им всем речь его мудрого и красноречивого брата?..
Но Теодеберт сейчас вряд ли замечал своих родных. И уж вовсе не видел, как грозно хмурились вожди партии Меча. Потому что в этот миг он видел перед собой только свою царственную супругу, что глядела на него с безграничной любовью и благодарностью. Он был рад, что чело королевы хоть немного прояснилось; стало быть, он смог отчасти помочь ей.
И, воодушевленный смотревшей на него Гвиневерой, Теодеберт завершил свою речь следующими словами:
— Все мы, говорящие на Совете Кланов, вправе лишь давать советы; решать же вам, досточтимые вожди! Но все же я позволяю себе выразить надежду, что вы примете окончательное решение, не иначе как взвесив основательно, чего не хватало в прежних восстаниях ваших прародителей, почему они не могли одержать победу над арвернами. Дождитесь также других знамений, более ясных. Если их вправду посылают боги, они не оставят «детей богини Дану» без ответов. И еще, я бы советовал вам дождаться выздоровления таниста Карломана, узнать, что он думает о таком жертвоприношении в свою честь. Да пошлют вам боги верное решение!
Сказав так, Теодеберт покинул солнечный круг. Подойдя к Гвиневере, ласково взял ее за руку и остался так стоять. Стоя, дослушали его речь и многие сторонники, пока королева не сделала им жест садиться. У всех стало легче на душе.
Но партия Меча не уступала им победы. По знаку Верховного Друида, в солнечный круг тотчас же, едва разминувшись с Теодебертом, вошел Дубдхара. Яркий свет над его головой неистово полыхнул, озаряя фигуру друида, стремившегося во что бы то ни стало разжечь в людях желание сражаться.
— Я призван ответить на полные сомнения вопросы, высказанные благородным супругом королевы, — проговорил он. — Разумеется, в чисто военных замыслах вожди кланов разберутся лучше! Но что касается знамений, то они продолжают появляться каждый час, и предвещают благоприятный для «детей богини Дану» исход восстания. Все вы видели, должно быть, мириады водяных лилий на реке, покрывших ее воды белоснежным покрывалом. Они означают, что столь же незапятнанно воссияет свобода Арморики, а нашим врагам сулят множество погребальных саванов, белых, как лепестки лилий. Не бойтесь никаких знамений: все они сулят победу!
Все это время Теодеберт стоял рядом с Гвиневерой, держа ее под руку. Сама же королева, согретая вниманием мужа, стойко выдерживала очередной удар. Ведь она понимала, что многие из ее соплеменников рады обманываться, ибо не видят того, что прекрасно осознавала она сама и еще немногие среди собравшихся.
— Слепцы! — простонал престарелый Гвертан, сжимая костлявыми пальцами плечо юного Брана. — Во главе друидов стоят слепцы, видящие только себя! Пожалуй, придется владыкам ши изъявить свою волю наглядно, так, чтобы уже никто не мог усомниться… Что ж, каждый получает то, что заслужил, но не каждый бывает этому рад…
Бран молча поглядел в сторону дверей, и отвел глаза, не смея надолго задерживать взор, хотя его тянуло внимательно разглядеть стоявших там. Они приняли облик людей, но по едва уловимым приметам можно было понять, что это — ши, олицетворение стихий. Келин — зрелый муж, одетый в зеленое шумящее одеяние, могучий, как дуб с корнями, и Алау — стройная дева с роскошными белокурыми волосами, в венке из лилий, вся серебрившаяся в наряде из светлых речных струй. Они были выше ростом и величественнее людей, но самое главное отличие — их глаза. Древние и мудрые, бездонно-глубокие, у Пастыря Деревьев густо-зеленые, как мрак лесных чащ, а у Дочери Реки — голубые, как речная гладь в ясный день, таких ярких оттенков, каких у людей не бывает. Вся мощь стихий сияла в их глазах. Если бы Бран увидел лишь их, он и то в первый же миг понял бы, что это — глаза могущественных ши.
Но ученик друида сразу же понял, что лишь немногие из собравшихся видят их воочию. Он и его наставник Гвертан, королева Гвиневера, Номиноэ Вещий и, пожалуй, еще Гурмаэлон Неистовый, не отводивший от владык горящего взора. Всем остальным ши просто оставались невидимы.
Королева переглянулась со стоявшим рядом Номиноэ, беседуя без слов.
«Не пора ли воззвать к владыкам ши, чтобы они разъяснили смысл знамений?» — спросил Номиноэ, тихо вздохнув, когда услышал, как очередной друид толкует знамения по собственному усмотрению.
«Нет, еще рано. К ним я обращусь, только если не останется надежды справиться человеческими силами, — ответила Гвиневера, блеснув зелеными глазами. — Сперва постараемся уладить все так, чтобы арверны не могли нас обвинить, будто мы опираемся на волшебную силу. Да помогут нам боги совладать без помощи владык ши! Если бы Гвион Рифмоплет был среди нас…»
Королева и ее советник смолкли, сожалея, что знаменитый филид не успел на Совет вовремя, чтобы помочь им разрушить козни друидов и партии Меча. И теперь было непонятно, успеет ли он вообще, чтобы повлиять хотя бы на окончательное решение вождей кланов.
***
А Гвион Рифмоплет в это время вместе с Дунстаном стоял во все сужающемся кольце оборотней, слушая беседу своего спутника с Кринаном, сыном Ридведа Лесного.
Впрочем, слушал Гвион не слишком внимательно. Главное задачей его было совсем другое. Найдя нужные слова, он сперва вполголоса, затем все яснее и звучнее завел все еще чистым, совсем не старческим голосом песню, что должна была успокоить оборотней.
— Свой закон у дня и у ночи, и всему приходит свой срок. После целого дня забот всему живому нужен отдых. Он расслабляет натруженное тело и развеивает напряжение мысли. Блаженных часов отдыха ожидают и пахарь, уставший от работ, и воин в походе. Спит, закрыв глаза, олень, и волк во сне не поведет чутким ухом. Даже сама земля отдыхает всю зиму, укутавшись снежным покрывалом. Так и вы, потомки Ридведа Лесного, засните крепко, пока Луг на сияющей колеснице, в свой черед, не уйдет отдыхать, ибо и он знает ночной отдых. Вы же пробудитесь к ночи, дети полной луны! А до тех пор пусть снятся вам легкие, приятные сны. Сон подобен прохладной тени в жаркий день, он очищает душу и дарит покой.
Пока Гвион пел, оборотни из стаи Кринана один за другим начали клевать носом, почти тыкаясь в землю. Они боролись со сном, но веки закрывались сами собой, лапы подкашивались, зубастые волчьи пасти разевались в душераздирающих зевках. Прошло несколько мгновений — и бисклавре повалились спать там, где стояли. Сейчас их можно было таскать за хвост — ни один не проснулся бы до вечера.
Кринан один не поддался сонным чарам, ибо он был крепче и устойчивее молодых оборотней. Но он не успел ничего сказать, оставшись наедине с Дунстаном и Гвионом. Потому что старый филтд изменил ритм своей песни, и ее смысл пролился в душу оборотню, как целительный бальзам на рану.
- Да снизойдет покой в душу того, кто желает его! Покой - величайшее сокровище на свете, и каждый достаточно богат, чтобы обрести его. Он нисходит в сырую темницу узника. Смежает усталые глаза больного, измученного страданиями. Утешает содрогающихся в плаче сирот, лишившихся матери. Покой проливается и в душу родителя, пережившего милого сына. Ибо смерти нет, и ни одна разлука не длится вечно! Загадочна и потаенная Сумеречная Тропа, что ведет среди звезд и сквозь глухие леса. Но она соединяет миры и скрещивает пути для тех, кто не теряет надежды!
И, пока они слушали чарующую, глубокую, как море, песню Гвиона, Дунстан видел перед собой отца, Кринан же - своего сына Керетика. Когда филид допел до конца, пожилой оборотень почувствовал, что перед глазами его стали как-то странно расплываться фигуры стоявших рядом и очертания окружающих предметов. Украдкой провел рукой по глазам и удивился, почувствовав мокрое. Задумался снова о своем погибшем сыне, но не ощущал уже былой ярости. Тоску, которая будет жить в его сердце до конца дней - да, безусловно. Но сейчас Кринану стало ясно то, что, впрочем, он чувствовал и раньше: если бы они с отцом добились своего, и люди уничтожали бы друг друга, это не утешило бы родных Керетика. Месть не дает ничего.
Кринан взглянул на Гвиона уже не таким суровым взглядом, как прежде. По природе своей он не был жестоким, или даже непреклонным. Песнь Гвиона, смягчив его боль о погибшем сыне, помогла переосмыслить последние события. И он взглянул с другой стороны на то, что замыслили они с отцом, задерживая почетных гостей.
- Ты и впрямь чародей! Помог мне заглянуть в свою душу. Теперь мне будет, о чем задуматься... Что ж, вы победили! Как мне преследовать вас одному, тем более что дальше уже не наши владения? Ваш путь свободен, - проговорил он нехотя.
Но Дунстан попытался увещевать своего родича:
- Мы надеемся проститься с тобой, как подобает родным, Кринан! И, мне кажется, есть еще некоторые, кому очень важно помириться с тобой.
При этих словах из кустов вышли Виомарк и Геррин, оба в человеческом обличье. Последний невольно присвистнул, увидев своих родичей, спящих, как медведи в берлоге.
Кринан нахмурился, взглянув на старшего внука.
- Я вижу, что и для тебя мой приказ ничего не значит? - в его голосе ожил былой металл, но уже в следующий миг он махнул рукой. - Великий Кернунас, наш прародитель, решит, кто из нас прав! По крайней мере, сегодня у тебя были добрые намерения, первенец моего сына Керетика, хоть они и привели к ослушанию.
Геррин подошел к деду, и тот, смягчившись, положил руку ему на плечо. Юноша тихо проговорил:
- Я прошу тебя, дедушка: отпусти наших гостей с чистым сердцем! Ведь они выполняют волю королевы Гвиневеры, и даже прадедушка Ридвед обязан чтить ее. Мы сделались бы мятежниками, помешав им попасть вовремя на Совет Кланов.
Кринан кивнул и усмехнулся:
- Постараемся так и объяснить нашему вожаку, а, Геррин? - и, обернувшись к "почетным гостям", проговорил: - Граница открыта перед вами! Теперь я искренне желаю вам придти вовремя, чтобы выполнить приказ королевы.
Дунстан с Виомарком почтительно поклонились, но не тронулись с места. Затем сын Карломана произнес:
- Благодарю тебя, почтенный Кринан, за то, что мы можем расстаться друзьями! Но нам хотелось бы, прежде чем уйти, чтобы ты простил еще кое-кого...
- Это Кевлин? - переспросил Кринан и, переведя взор на старшего внука, проговорил: - Я так и подумал, что ты встретишься со своим беспутным братцем! Ну, где же он?
Кевлин, немного смущенный, вышел из кустов. Геррин взял брата под руку и подвел к их грозному деду.
- Прости, дедушка! - тихо проговорил юноша. - Не отступник я, не предавал вас. Просто я должен был помочь нашим гостям. Так велит чистая душа моего отца! Если ты простишь меня, дедушка, благослови в путь! Я хочу служить при дворе королевы Гвиневеры, в Чаор-на-Ри.
В прежние времена Кринан обругал бы внука, стал бы грозить праотеческим проклятьем. Но песня Гвиона помогла ему оттаять, и он только хлопнул по плечу младшего внука, глядя строго, но втайне сожалея, что тот уходит. И осенил его солнечным кругом.
- Ступай, Кевлин, сын моего сына Керетика! Будь достоин своей благородной крови, чтобы твоей новой стае никогда не пришлось пожалеть, что приняла тебя!
- Я постараюсь, дедушка, - взволнованно сглотнул Кевлин.
Дальше терять времени не следовало. Дунстан и Виомарк перекувыркнулись и, став волками, коротко взвыли, призывая своих наездников. В тот же миг Гвион Рифмоплет и Кевлин с мальчиком сели им на спины. Оба бисклавре прянули вперед и пустились бежать, стремительнее полета стрелы.
Вдогонку им донеслось двухголосое: "Счастливого пути!" Миг - и путники скрылись из виду. А Кринан со старшим внуком остались на опушке леса, среди своих спящих родичей.
-
Глава 20. Рифмоплёт (продолжение)
Совет Кланов продолжался. Когда Дубдхара покинул солнечный круг, к королеве обратился Кеннетиг Дивный, муж ее сестры Гуладис. Поправил свои жесткие тюленьи усы, всем видом показывая готовность действовать.
- Позволь мне, государыня!
Гвиневера кивнула зятю.
- Ступай, Кеннетиг! Они знают, кто ты, и признают, что ты вправе толковать знамения Небес.
Кеннетиг Дивный, сын женщины-селки, оборотницы-тюленя, вошел в солнечный круг, нырнув в свет, словно в плотную воду, и тот заблестел на его круглой голове и широких плечах.
- Здравствуйте, благородные вожди кланов! - произнес он. - Услышав ваш спор о знамениях, я счел необходимым высказаться. Знамения сбываются так или иначе, они святы всегда. Но их смысл порой становится ясен, лишь когда уже ничего не исправить. Так и лилии, покрывшие гладь Леджии, могут означать равным образом, что так же цветы покроют курганы "детей богини Дану", павших в неудачном восстании! Пока знамение не заявило о себе само, сбывшись самым наглядным образом, все зависит от толкования. Советую призвать вещих филидов, чтобы они, одаренные свыше, помогли понять волю богов!
Проговорив так, Кеннетиг вернулся на свое место среди вождей партии Лиры.
Никто не стал возражать ему. Королева Гвиневера кивнула в знак согласия. Конмаэл Свирепый промолчал. А Верховный Друид звучно проговорил:
- Пусть будет так! Да соберутся собратья наши, почтенные филиды, одаренные свыше! Их великий дар, что объемлет мир, поможет дать верное истолкование знамениям.
Совет Кланов притих. Все с любопытством наблюдали, как собираются филиды, - посвященные жрецы, обладающие даром песни. По всем владениям "детей богини Дану" выискивали музыкально одаренных мальчиков, воспитывали их и обучали в жреческих школах. И учили не только игре на музыкальных инструментах, не только слагать и петь священные гимны и заклинательные песни, но развивали их дар до настоящего волшебства. Ибо одаренный богами певец мог воздействовать на окружающий мир, становясь сотворцом Высших Сил. Самые одаренные филиды могли как примирить песней злейших врагов, так и вдохновить целое войско идти в бой. Заклинательные песни филидов могли сдвинуть с места деревья и камни или усмирить разбушевавшуюся стихию. Сами тайны жизни и смерти были во власти лучших из знаменитых филидов, таких, как Гвион Рифмоплет! Вот почему их призвали истолковать знамения.
Филиды, одетые в священные одеяния, вышитые священными знаками, стали совещаться, сидя в своих креслах наособицу от всех остальных. Они беседовали очень тихо, чтобы никто не услышал их прежде времени. Ибо все и так было слишком запутано, чтобы позволять людям новые ложные толкования. Хватало и того, что даже такой одаренный бард, как Киан Песнь Пшеницы, что сам мог бы сделаться филидом, если бы не нарушил свой обет на Равнине Столбов, поддался обману. И он сделался сторонником партии Меча, и даже участвовал в нечестивом ритуале, устроенном Майлгуном. Выбор Киана весьма печалил филидов, знавших его много лет.
Кстати, Киан тоже присутствовал здесь. Он сопровождал на Совет Кланов одного из самых почтенных филидов. Тот некогда был наставником Киана, учил его слагать первые заклинательные песни, что усиливали рост колосьев на полях. Филид по-прежнему любил бывшего ученика, и сожалел, что столь одаренный бард не сумел в полной мере проявить свои способности.
Теперь Киан сидел рядом с бывшим наставником, Дэйром, которого называли Соловьиным Братом, ибо его голос был подобен песне соловья - филида среди птиц.
Теперь Дэйр был уже очень стар, лишь немногим моложе Гвиона Рифмоплета, которого хорошо знал и дружил с ним с юности, когда еще они сами постигали тайны заклинательных песен. И к их дружбе никогда не примешивалось соперничество, хотя уже в юности Дэйр понял, что уступает своему другу, если не во владении музыкой и словом, то в волшебном умении воздействовать с их помощью на все сущее.
До сих пор он, как и все филиды, хранил молчание во время Совета Кланов. Их сообщество не принимало ни одну из сторон, как велел обычай. Достаточно было того, что друиды вдохновляли партию Меча, хотя им полагалось стоять над схваткой.
Дэйр чувствовал, что готовится нечто необыкновенное, и догадывался, что Совет Кланов не решится одной лишь волей людей. Не в пример друидической верхушке, старый филид был тонко чувствующим человеком. Он слышал, как звучит, все приближаясь, сладкозвучная лира Гвиона Рифмоплета, и радовался, что старый друг скоро будет здесь. И не только ради желания повидаться. Как и королева Гвиневера, Дэйр ждал Гвиона, ибо лишь он один в силах был своим даром воздействовать на людские сердца, открыть глаза слепцам, жаждущим крови - партии Меча.
Также Дэйр ощущал присутствие ши, и взволнованно ожидал, что произойдет. Он не видел стоявших у дверей Келина и Алау, но ему и не требовалось сейчас их видеть, дабы понять, что происходит. Ему достаточно было знать, что верхушка друидов завралась и зарвалась, и не заслуживала доверия.
Не сомневаясь в смысле знамений, Дэйр встал со своего кресла и отошел в сторону от собратьев, вместе с Кианом. Тихо обратился к нему с болью в душе:
- Они не образумятся сами, - он кивнул в сторону одного из вождей партии Меча, что вышел говорить в солнечном круге. - Но сейчас Гвион Рифмоплет, величайший из наших собратьев, спешит сюда! Мы должны выиграть время до его прихода.
Киан понимающе кивнул. Затем поглядел на Фергуса, восстановленного во главе своего клана. Знаком показал ему на солнечный круг, из которого только что вышел один из вождей партии Меча, старавшийся доказать, что "дети богини Дану" в силах одержать военную победу над арвернами.
Фергус поднялся с кресла и понял, что его час настал, как они договаривались с Кианом перед Советом.
В то время, когда филиды обсуждали знамения, вожди партий тоже советовались со своим окружением. Королева Гвиневера беседовала со стоявшими подле нее Морветеном, Номиноэ и Теодебертом. Уловив боковым зрением движение Фергуса, королева обернулась и кивнула, соглашаясь дать ему слово.
В это самое время Конмаэл Свирепый обсуждал с Верховным Друидом, как еще лучше развить достигнутый успех, чтобы на Совете проголосовали за восстание.
Таким образом, воцарился перерыв, когда солнечный круг пустовал. Вожди кланов в это время сосредоточенно размышляли надо всем, что услышали, и каждый принимал решение за себя и за своих людей.
Лишь двое ши, стоявшие в тени, оставались невозмутимы, и не спешили открыть себя присутствующим. Но в действительности Келин Пастырь Деревьев и Алау Водяная Лилия пришли для того, чтобы способствовать делу мира и показать Детям Миля, что те ведут себя неразумно. Однако в знак уважения к Гвиневере, своей сестре по долгу Хранителя, они пока лишь наблюдали, не смеша вмешиваться.
Фергус приблизился к королеве, поклонился в знак почтения. За ним последовал Киан Песнь Пшеницы. Тоже поклонившись, он проговорил с глубокой горечью:
- Государыня, в последние дни я многое переосмыслил в своей жизни, и понял, что едва не совершил страшную ошибку. Нет, я не сожалею, что в сражении на Равнине Столбов сменил лиру на меч и сражался вместе с танистом Карломаном! Но моя большая вина состоит в том, что я позволил обмануть себя Майлгуну, который нашел ко мне подход, как и к другим. Я искренне сожалею о своем участии в черном ритуале, но рад, что удалось избежать более тяжких последствий. Я знаю, что меня ждет суд, и приму любое заслуженное наказание. Но мне хотелось бы до суда сделать хоть что-то, чтобы искупить свою вину.
У Гвиневеры не было сомнений в правдивости Киана. Переглянувшись с Дэйром, она кивнула бывшему барду.
- Ты уже искупил часть своей вины, остановив мятеж на площади. Другие не могут поставить себе в заслугу ничего. Говори, что ты хочешь предложить еще.
Тогда Киан обратился к королеве:
- Если ты позволишь мне дать совет, государыня: позволь выступить на Совете тану Фергусу, восстановленному тобой во главе своего клана. Он поможет тебе выиграть необходимое время. Я слышу песнь лиры Гвиона Рифмоплета; он спешит сюда, и очень быстро.
Гвиневера кивнула, соглашаясь.
- Ступай, Фергус! А мы подождем...
Теперь она и сама слышала приближение знаменитого филида, и с замиранием сердца ожидала его.
Фергус поклонился на три стороны сидевшим вождям и жрецам, и вошел в солнечный круг. Свет, падающий сквозь стеклянный купол, обдал его теплом, и он почувствовал себя сильнее прежнего, и твердо знал, что говорить.
Все внимание обратилось к молодому тану, только что восстановленному в правах. И вожди партии Лиры ждали, что скажет им Фергус, с одобрением. Партия Меча же презрительно взирала на внука Кормака Сурового, что был в их глазах предателем.
А Фергус, стоя под жарким светом в солнечном круге, начал свою речь:
- Я был воспитан с детства на памяти героев битвы при Маг-Туиред, где погибли мой отец и дяди! Меня учили быть достойным их памяти, и я старался всю жизнь поступать так, как сделал бы мой отец и другие родичи. И я готов, если потребуется, отдать жизнь, защищая свою родину от внешнего врага. Но во времена Маг-Туиред враг был очевиден, и все знали, что надо сражаться, ибо викинги вторглись на нашу землю. Сейчас гораздо труднее разобраться, что происходит, ибо у нас нет очевидного врага! Как известно вам всем, я был лишен наследства и изгнан своим дедом за то, что не желал способствовать новому восстанию, как желал тан Кормак Суровый. За это время я много пушествоввал по Арморике и по Арвернии, кое-что повидал и много передумал с тех пор. В том числе я бывал в Кенабуме, где население из "детей богини Дану" давно смешалось с арвернами. Памятником союза наших народов стоит святилище в Кенабуме, воздвигнутое Гродланом Вещим и Карломаном Великим, равно чтимое обоими народами. За восемьсот лет, прошедших от рождения Карломана Великого, арверны и "дети богини Дану" многому научились друг от друга. Теперь уже трудно разобраться, кто сильнее повлиял на своих соседей. И мы, и арверны сильно изменились с тех пор.
Слушая речь Фергуса, многие вожди партии Меча гневно кривились или вовсе отворачивались от внука своего единомышленника. Они считали его предателем, едва ли достойным говорить на Совете Кланов. Однако обычай вынуждал их слушать любого, кто говорил из солнечного круга.
Друиды же слушали равнодушно. Они не тревожились, ибо верили, что победа уже в руках сторонников восстания. Кинврайт и его приспешники полагали, что речь Фергуса - всего лишь попытка отчаявшейся королевы хоть как-то спасти положение. Они не чувствовали приближения Гвиона, как и присутствия ши. Но зато Бран и его наставник, старейший из друидов, услышали приближающуюся песнь сладкозвучной лиры. И, переглянувшись, приободрились.
А Фергус тем временем переглянулся с Кианом, который коротко улыбнулся ему. И вновь продолжил речь:
- Я понимаю тех, кому хочется верить, что боги полностью на нашей стороне, и что все знамения сулят победу "детям богини Дану". Однако знамения бывают двусмысленны, понять их зачастую совсем не просто. Вспомните судьбу Эгинхарта, великого певца из Шварцвальда! Предсказатель обещал ему долгую жизнь, а он вскоре погиб совсем молодым. Но зато его песни продолжают жить, ибо их до сих пор поют во многих краях, в том числе и в Арвернии. Таким образом, Эгинхарт продолжает жить в своих творениях. Задумайтесь всерьез: не столкнемся ли мы с неправильно понятым знамением?
Услышав его, Конмаэл Свирепый содрогнулся в ярости, и, казалось, готов был прыгнуть вперед, чтобы возразить Фергусу тут же. Верховный Друид молча скрестил руки на груди, удивляясь про себя находчивости молодого тана.
Королева Гвиневера переглянулась с Номиноэ. Яркие глаза оборотней озарились неподдельным теплом. На таких, как Фергус - молодых, здравомыслящих, верящих, что мир лучше войны, - была надежда в будущем.
Слушая его, юный Бран спросил у Гвертана с надеждой:
- Наставник, ты думаешь, вожди кланов задумаются над словами Фергуса?
Старейший из друидов вполголоса отвечал:
- Кто-то задумается, для других он выиграет время... Продолжай, продолжай, Фергус! Лира Гвиона звучит все ближе.
И Фергус, будто услышав его, продолжал:
- Прошу вас, доблестные вожди кланов, как уже не раз просили сегодня до меня: обдумайте всесторонне свое решение, прежде чем проголосовать! Подумайте, что принесет нам восстание, и смогут ли "дети богини Дану" одержать победу! И не забудьте спросить у самого таниста Карломана, когда он будет здоров, желает ли он мстить за себя! Ведь по закону, выживший танист вправе сам спросить с арвернов, если сочтет нужным. Кроме того, после черного ритуала оказались виновны сами "дети богини Дану", наши сородичи. Может быть, танист Карломан вправе спросить с нас самих?
При этих словах Фергуса на лицах вождей партии Меча отразилась ярость, а вместе с ней - растерянность. Они стыдились недавнего черного ритуала, устроенного, как-никак, их единомышленниками. Королева Гвиневера и ее близкие переглянулись, с болью в душе вспоминая о том, что, к счастью, минуло, чудом не принеся их семье и всей Арморике еще худшего горя.
А Фергус продолжал речь:
- Королева Гвиневера вправе потребовать с арвернов виру за пролитую кровь своего сына и наследника. Если Совет Кланов потребует от королевы сделать это, никто не сможет упрекнуть нас. Но, поскольку арверны уже долгие годы ведут себя с "детьми богини Дану" мирно, они вовсе не похожи на завоевателей-викингов. Стало быть, и мы с вами вправе оставаться верными вассалами Арвернии, не посрамив чести "детей богини Дану". Ибо, если танист Карломан останется жить, то и знамения можно понимать как знак будущего мира. Лилии на воде могут означать, что молитвы народа услышаны, и вскоре исцелившийся танист Карломан вернется к нам. Решать предстоит одним лишь вам, доблестные вожди кланов! Судьба Арморики и народа "детей богини Дану" в ваших руках!
Такую речь произнес Фергус, растягивая время, сколько мог. Затем, поклонившись, покинул солнечный круг.
Верховный Друид яростно огляделся по сторонам и задержал взгляд на филиде Дэйре, видя и в нем сопротивление своей воле. В ответ Дэйр Соловьиный Брат подозвал к себе Киана и по-отечески положил руку ему на плечо. Киан склонил голову от смущения: ведь этот жест обещал ему прощение.
Видя, что Совет Кланов близится к концу, Конмаэл Свирепый вновь стремительно, будто в битву, вошел в солнечный круг, желая подвести итог со своей стороны.
- Вновь приветствую всех вас, доблестные вожди кланов! Ваши мнения о том, быть войне или миру, разделились, но это вполне понятно. Каждый сам делает выбор. Мы же, чтобы не совершить роковой ошибки, обратимся вновь к Высшим Силам! Пусть они пощлют нам еще одно знамение, укажут в присутствии всех вождей и жрецов, войны или мира желают от нас! Согласна ли ты, государыня Гвиневера, вопросить воли богов? Если боги призывают "детей богини Дану" к войне, пусть копье упадет с неба сквозь крышу Зала Советов!
Гвиневера кивнула, спокойно и без всякого удивления. И ответила звонким молодым голосом:
- Если боги желают мира, пусть стены Зала Советов обовьет плющ и цветы!
При этих словах королева улыбнулась. Ибо в дверях стоял Гвион Рифмоплет, которому мальчик-слуга передал его лиру. Рядом с ним стояли Дунстан, Виомарк и незнакомый юноша. На их лицах сияла бесконечная радость, что они успели на Совет Кланов вовремя.
-
Гвион успел. Ура.
Похоже, Конмаэл всерьёз уверен, что боги очень хотят этой войны, раз такое условие поставил. Откуда на небе возьмётся копьё, чтобы оттуда упасть, если только боги его специально не сотворят для такой цели? Случайно это случиться никак не может. Разве что, у него где-то огромный арбалет заготовлен ;D Гвиневера-то, видимо, надеется, что Келин Пастырь деревьев поможет.
Вот ищут-ищут знамения, а настоящего знамения в упор не видят. Майлгун - чем им не знамение? Куда уж очевиднее, что боги думают о подобных призывах!
Вот интересно, что подумают люди, если наткнутся на стаю спящих бисклавре, улёгшихся кругом? :o Или Кринан будет до ночи сидеть рядом и их охранять? Наверное, а то вдруг что-нибудь случится.
-
Может, Конмаэл что-то и заготовил. Или же у него или главных друидов заготовлено объяснение отсутствию копья. Интересно, а если у партии меча действительно есть домашняя заготовка, и копьё таки упадёт, но и стены зала украсятся плющом и цветами (уже божественной волей)? Или боги, выражая свою волю, не позволят копью упасть? Совет приближается к своей кульминации. Гвион появился вовремя.
-
Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Почаще бы нам так! :)
Гвион успел. Ура.
Похоже, Конмаэл всерьёз уверен, что боги очень хотят этой войны, раз такое условие поставил. Откуда на небе возьмётся копьё, чтобы оттуда упасть, если только боги его специально не сотворят для такой цели? Случайно это случиться никак не может. Разве что, у него где-то огромный арбалет заготовлен ;D Гвиневера-то, видимо, надеется, что Келин Пастырь деревьев поможет.
Вот ищут-ищут знамения, а настоящего знамения в упор не видят. Майлгун - чем им не знамение? Куда уж очевиднее, что боги думают о подобных призывах!
Вот интересно, что подумают люди, если наткнутся на стаю спящих бисклавре, улёгшихся кругом? :o Или Кринан будет до ночи сидеть рядом и их охранять? Наверное, а то вдруг что-нибудь случится.
Как - откуда возьмется на небе копье? По воле богов, если она на то будет. Это даже не фэнтезийный мир - мифологический. Они просят знамения свыше, и для них реально его получить. Зависит лишь от того, что решат Высшие Силы. Ни о каких подделках смертных речи не идет. Если бы нужна была война, копье пролетело бы сквозь крышу Зала Советов, не повредив ее.
Келин и Алау помогут Гвиневере, но и они тоже творят волю Высших Сил, пославших их.
Майлгун наказан за черное колдовство, которое слишком по меркам обеих партий. Для партии Меча он такой же отщепенец, как и для остальных. Он получил за свои проступки, остальным его судьба не доказательство: Конмаэл и другие собирались честно развязать войну, без гнусных провокаций.
Бисклавре спят во владениях Ридведа, им бояться нечего. Кринан и Геррин побудут с ними, а когда те проснутся, вернутся домой.
Может, Конмаэл что-то и заготовил. Или же у него или главных друидов заготовлено объяснение отсутствию копья. Интересно, а если у партии меча действительно есть домашняя заготовка, и копьё таки упадёт, но и стены зала украсятся плющом и цветами (уже божественной волей)? Или боги, выражая свою волю, не позволят копью упасть? Совет приближается к своей кульминации. Гвион появился вовремя.
Нет-нет, они рассчитывали на настоящее небесное знамение, на волю богов!
И сбыться оба знамения сразу не могут. Либо одно, либо другое.
Глава 20. Рифмоплёт (окончание)
Войдя в Зал Советов, Гвион Рифмоплет оглядел всех присутствующих. Он почтительно поклонился королеве и вошел в солнечный круг. Падающий сверху свет охватил фигуру старца, окружил высоким светящимся столбом. Затем ослепительное сияние опало, и сквозь него вновь проявилась фигура Гвиона, пронизанная светом. Теперь сквозь него видно было все черты старца, в которых отражался глубокий внутренний свет. А затем из сияющего круга донесся звучный, исполненный значения голос великого филида и песнь его чарующей лиры.
- Славься, великий народ "детей богини Дану"! Славьтесь, доблестные вожди кланов, собравшиеся на Совет! Славьтесь, мудрые друиды и сладкозвучные филиды! Славься, королева Гвиневера, мать "детей богини Дану"! Тяжкие испытания довелось тебе выдержать, но они остались позади, и ты скоро обнимешь милого сына, ибо танист Карломан вернется к своему народу!
Славьтесь, люди и Хранители Арморики, исполняющие волю Высших Сил! Славьтесь, всемогущие боги! Дайте нам добрый совет, которому последует ваш народ! Явите свою волю, о, Владыки Небес! А мы охотно подчинимся вашему слову, будь то мир или война. Пошлите знамение - смогут ли "дети богини Дану" сеять в землю новый урожай и целовать своих жен. Или же множество мужчин покинут свой дом и уйдут на кровавое поле, не зная, кто вернется обратно? Пошлите нам знак, о, великие боги!
И, пока Гвион пел, ши, стоявшие у дверей, переглянулись, и глаза их засияли еще ярче.
А Гвион Рифмоплет продолжал петь, извлекая из струн лиры чудесные звуки. То они рокотали, как будто мчалась в атаку рыцарская конница, и слышался звон мечей и свист стрел, и яростные боевые кличи. А то разливались праздничными трелями, исполненными радости. Казалось невероятным, что все эти мелодии извлекают всего лишь пять пальцев одной руки (другой рукой старец придерживал лиру, пристроив на сгибе локтя), всего лишь на семи струнах. И голос великого филида вновь наполнил весь зал:
- Да будет ваша воля, о, великие боги, тверда и несокрушима вовек! Дайте же нам знак, как быть! Если желаете вы напоить многоплодную землю кровью, насытить взор пиршеством брани - метните копье с неба! Если любы вам мирные радости домашнего очага, да зелень полей, да радостный смех детей, - пусть цветущий плющ оплетет Зал Советов, и да свершится воля Небес!
И, только Гвион Рифмоплет произнес эти слова, Келин и Алау подняли руки, озарившиеся ярким светом, и по всему залу с волшебной быстротой заструились зеленые побеги плюща. Они ускорили свой рост во много раз, и теперь густо оплетали все стены, на глазах у ошеломленных людей пускали новые побеги, раскидывали широкие резные листья. Лианы обвили солнечный круг, в которой стоял Гвион, образовав венок, но ни одна не пересекла его. Их плети уже взбирались по спинкам кресел, и вскоре Совет Кланов восседал как будто в густом лесу.
"Дети богини Дану" заслушались Гвиона, о котором все были наслышаны с детства, а некоторые и знали его лично. Вскоре весь зал не сводил с него глаз, словно в самом деле зачарованный сладкозвучной музыкой. Они видели, как вокруг них начало сбываться знамение. И уже не удивлялись ничему. И партия Лиры, и партия Меча доверяли знаменитому филиду, и готовы были подчиниться любому из знамений, что появятся по его слову.
- Славьтесь вовеки, могучие боги, защитники Арморики и ее народа! Всем сердцем благодарим вас за знамение, посланное на счастье "детям богини Дану"! Пусть примет его наш народ, как волю Небес, и будет вовек послушен ей, как послушны дети своим родителям! Да будет так! - последние слова Гвион пропел, поставив свою лиру на пол и воздев обе руки к небу, так что они купались в потоке света.
И, как только он завершил свою песню, на ветвях плюща, заполонивших весь зал, раскрылись крупные белоснежные цветы, источавший сладкий аромат. Этот аромат и звучавшая внутри у каждого сладкозвучная песнь дарили покой неистовой партии Меча, а партии Лиры - надежду и веру в лучшее.
Выйдя из солнечного круга, филид подошел к королеве Гвиневере. Он отдал много сил этой песне, да еще сразу после трудного путешествия. Но в этот миг его старое тело налилось новой силой, и он совершенно не чувствовал усталости, радуясь, что ему удалось сохранить мир.
Королева кивнула ему, исполненная великой благодарности. Но не успела ничего сказать, ибо в следующий миг люди стали вставать на ноги, сбросив минутное оцепенение. Они озирались по сторонам, видя, что знамение сбылось, что оно сулит мир между народами.
Нельзя было терять ни минуты, и Гвиневера воскликнула во всеуслышание чистым, звонким голосом:
- Хвала богам, ответившим на нашу молитву! Они послали знамение не партии Меча, а партии Лиры, сотворили знак мира. Не так ли? - последние слова она адресовала своим противникам, не теряя времени даром.
Конмаэл Свирепый был ее горячим и непримиримым противником, однако был честен. Поклонившись, сурово проговорил:
- Я чту обычаи Арморики! Мы взывали к богам, и они послали знак мира. Я должен принять его.
Иное дело - Верховный Друид! Он изо всех сил старался принять невозмутимый вид, как ему подобало, однако трудно было ему смириться с поражением. Лишь спустя некоторое время, он, тяжело вздохнув, обратился к королеве:
- Так, государыня; знамение указывает правоту партии Лиры! Но осталось еще провести голосование!
К этому времени весь зал пришел в движение. Присутствующие встали со своих мест, стараясь не наступать на цветущие лианы, наполнявшие зал сладким благоуханием. Вожди партии Лиры, а также Дэйр и Киан приблизились к королеве, а многие из сомневавшихся до сих пор, получив убедительное доказательство, что богам угоден мир, поспешили присоединиться к ним. Ряды партии Меча таяли с каждым мгновением. Все больше людей протискивались вперед, чтобы поближе поглядеть на Гвиона Рифмоплета, песнь которого продолжала звучать в каждом сердце.
И только Верховный Друид не радовался, хоть и признал волю богов, выражавшуюся в буйстве зелени и цветов, затянувших весь зал. Он пронзительно и недобро взглянул на Дэйра, будто подозревал, что он способствовал победе партии Лиры.
Этот взгляд заметили старейший из друидов и его ученик Бран. Гвертан нахмурился:
- За Кинврайтом нужен глаз да глаз! С него станется затеять недоброе.
Бран, разглядывающий свисавшую с кресла лиану, грустно вздохнул.
- Значит, еще ничего не закончилось... - но тут же, повеселев, воскликнул: - А все-таки, быть миру, не войне! И танист Карломан жив!
Но наставник умерил его ликование, взяв под руку.
- Погоди, Бран: вожди еще не проголосовали!
Помнили об этом и остальные, хотя после песни Гвиона и знамения всем нужна была краткая передышка.
В это время королева тепло приветствовала знаменитого филида.
- Благодарю тебя, великий Гвион! Сегодня ты совершил, быть может, величайшее свое деяние!
Она улыбнулась, встретив взглядом своего внука Дунстана, Виомарка и юношу рядом с ними, неуловимо напоминавшего кого-то из дальних родичей. К сожалению, некогда было расспросить их о поездке. Самое главное, что они успели вовремя!
Рядом уже стоял Номиноэ Озерный, обратившись к филиду, которого тоже отлично знал:
- Великое благо для нас всех, что ты успел на Совет Кланов, Гвион!
Тот отшутился:
- Думаю, вы здесь сделали для победы все возможное!
Приблизился к Гвиону и Дэйр Соловьиный Брат, приветствуя старого друга.
- Ты в самом деле король филидов, Гвион! Только тебе могло удасться так повернуть души людей! Ну а я рад, что этот Совет Кланов помог нам свидеться еще раз!
- И я рад! В наши годы каждая встреча дороже золота! - смеясь, проговорил Гвион, обнимаясь с другом.
Тут же, среди плетущихся по полу лиан и крупных, источающих благоухание цветов, собрались и другие. Теодеберт и Морветен, Риваллон и Ангарад, Хлодомер и Жартилин, Кеннетиг и Морвран Оэнфер с Шамарой, Беток Белокурая и ее внучка Груох, - все собрались рядом, разделяя общую радость, что боги обещают мир.
Иначе держались вожди партии Меча и их союзники-друиды. Они заметно насторожились, видя, что их надеждам, кажется, не суждено сбыться. Другие перешептывались, напряженно думая, что еще можно сделать.
Королева Гвиневера оглядела всех по очереди оживленно блестящими глазами.
- Будем благодарны богам, что послали знамение к нашему благу! Пусть же теперь благородные вожди кланов проголосуют, как велит им сердце. И да будет решение большинства священно для всех!
В тот же миг Гвиневера и Номиноэ переглянулись с ши, стоявшими у дверей, и благодарно кивнули им. Келин и Алау были их братом и сестрой по священному долгу Хранителей, который и выполнили сегодня здесь. В тот же миг Пастырь Деревьев и Дочь Реки исчезли так же незаметно, как и появились. В отличие от оборотней, духи стихий неохотно задерживались среди людей. Но плющ и цветы, созданные ими, остались.
Теперь можно было начать голосование, которое определит - миру быть или войне.
Возле дальней стены, сплошь оплетенной, как живым ковром, цветущим плющом, на высоком столе стояла большая бронзовая ваза, широкая сверху, а снизу сужавшаяся настолько, чтобы можно было просунуть в нее руку. Возле нее лежали два блюда, на одном из них ровной горкой покоились белые камни, на другом - черные.
Подойдя к вазе, королева Гвиневера провозгласила:
- Отдадим голоса сперва мы, предводители партии Лиры и партии Меча. А затем пусть пройдут все вожди кланов по старшинству, чтобы бросить в эту вазу один из камней. Белый камень - в знак мира, черный - голос отдан за войну. Решайте сами, господа! У вас было достаточно времени подумать. И да благословят боги окончательное решение, каким бы оно ни было!
С этими словами она взяла белый камень и бросила в вазу. Та гулко зазвенела.
За королевой, как вождь противоположной партии, подошел Конмаэл Свирепый. Бросил в вазу черный камень, так что звон отдавался от стен, но был заглушен живым зеленым ковром.
- Я буду за войну, даже если останусь один в Арморике! - провозгласил он.
Вслед за предводителями к вазе стали подходить вожди кланов, один за другим, в порядке старшинства. Каждый бросал один из камней, большей частью - молча. Бросившие отходили в сторону, уступая место следующим. Так постепенно проголосовали все, от великих герцогов - вледигов, роднившихся с независимыми правителями, как равные им, до вождей бедных кланов, владевших деревянным городком с окрестностями да стадом овец. Но на Совете Кланов все они были равны, и голос каждого мог определить судьбу всего народа.
По мере того, как голосовали вожди и друиды, все меньше становилась горка белых камней на блюде. Таяла, хоть и не так быстро, и черная. Нет, Конмаэл Свирепый остался далеко не единственным сторонником восстания, но все же, его приверженцы сильно уменьшились в числе.
Наконец, все отдали свои голоса. И тогда филиды перенесли вазу с камнями в солнечный круг и высыпали на пол черные и белые камни. Дэйр и остальные жрецы песнопений стали считать их. Но и без подсчетов видно было, что белых камней на добрую треть больше, чем черных. Победа партии Лиры была неоспорима.
- Большинство вождей кланов и посвященных жрецов проголосовали за мир! Да будет так! - провозгласил Дэйр, укладывая в кучу последний белый камень.
- Да будет так! - воскликнула королева Гвиневера, и, оглядев всех вокруг своими яркими глазами, проговорила с глубоким чувством: - Я благодарю вас всех, доблестные вожди, мудрые друиды и сладкозвучные филиды! Вы поведали мне волю народа моего "детей богини Дану", приняв истинное решение, одобренное богами! Я благодарю каждого из вас, какое бы решение он не принял! Теперь возвращайтесь к своим кланам и объявите им о решении Совета. И да хранят вас самые милостивые боги, да будут мир и благополучие в ваших домах! На этом Совет Кланов объявляется законченным! Все, кто желает, могут покинуть Зал Советов. Кроме тех, что пожелают остаться со мной, - добавила она, тепло обращаясь к своим сторонникам.
По знаку Гвиневеры, ее брат Морветен подошел к бронзовому гонгу, висевшему над дверями, и ударил по нему молоточком. Раздался звон, и тут же стоявшие снаружи стражи отворили двери.
- Партия Лиры победила! Быть миру между "детьми богини Дану" и арвернами! - провозгласил брат королевы.
Музыканты на площади заиграли светлую, радостную мелодию. Если бы победила партия Меча, прозвучал бы воинственный марш. Но теперь весь народ, собравшийся снаружи, во мгновение ока узнал, что Совет Кланов закончен, и вожди проголосовали за мир.
Конмаэл Свирепый первым кивнул королеве на прощание и, вместе со своими сторонниками, кто не переметнулся к Лире после знамения, вышел прочь.
Стали покидать Зал и вожди кланов, размышляя о событиях этого необычного дня. Отдельными группами уходили друиды и филиды. Вскоре осталась лишь королева со своими близкими, да Гвион Рифмоплет. И лишь тогда исчез цветущий плющ, заполонивший зал.
Королева Арморики вдруг поклонилась знаменитому филиду.
- Благодарю тебя, почтенный Гвион, что помог нам одержать победу! И я, и мой сын Карломан, и все "дети богини Дану" благодарят тебя, вдохновенный певец! Прошу тебя погостить у нас в Чаор-на-Ри, сколько захочешь! Расскажи нам о своих приключениях, спой новые песни!
- С великой радостью принимаю твое приглашение, государыня! - улыбнулся Гвион Рифмоплет, покидая Зал Советов вместе со свитой королевы. Они направились в покои дворца, чтобы отпраздновать победу на Совете Кланов.
-
Ну, и замечательно :D Всё хорошо, что хорошо кончается!
Во всяком случае, пока. Пока арверны новых глупостей не наделали.
А за Кинврайтом, да, нужно следить.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, и замечательно :D Всё хорошо, что хорошо кончается!
Во всяком случае, пока. Пока арверны новых глупостей не наделали.
А за Кинврайтом, да, нужно следить.
По крайней мере, "дети богини Дану" приняли верное решение на Совете Кланов!
А к арвернам мы как раз дальше возвращаемся. Увидим...
Насчет Кинврайта, думаю, что-то прояснится со временем.
Глава 21. Ночь решений (начало)
Черная ночь и черные думы... В то время, как теплая, звездная, ласковая летняя ночь объяла столицу Арвернии, позволяя ее жителям выспаться и отдохнуть от дневных тягот, не все могли спокойно закрыть глаза, чтобы собрать силы к завтрашнему дню. Возможно, что простые горожане в эту ночь спали спокойно в своих постелях, погасив огни в доме. Однако в высоком Дурокортерском замке иные среди сильных мира сего не ложились спать в эту ночь. Мрачные, тревожные размышления не позволяли расслабиться и наслаждаться сном.
В эту ночь королева-мать, Бересвинда Адуатукийская, расставшись со своим невенчанным супругом, чувствовала себя совершенно разбитой. Опустившись на колени в своих покоях, она горько, надрывно плакала. Никто не поверил бы, увидев ее сейчас. Всемогущая Паучиха, правительница Арвернии на протяжении многих лет, - о чем она могла плакать?! Она, похоронившая старших сыновей и внуков, хладнокровно посылавшая людей на смерть! Но вот, слезы потоком бежали по ее лицу. Ибо ее сердце было разбито, потому что она потеряла сегодня своего верного рыцаря.
Королева-мать стояла на коленях посреди комнаты, на черно-белой мраморной плитке. В канделябрах вдоль стен горели свечи. Тень Паучихи, черная, исполинская, металась по стене, и вокруг нее причудливо сплетались густые нити.
Бересвинда Адуатукийская рыдала, как не позволяла себе, может быть, ни разу в жизни. Слезы стекали по ее бледному лицу, и она не унимала их. В эту ночь страдающая женщина могла себе позволить выплакать свое горе. Ибо уже утром ей предстояло вновь стать великой королевой, быть всегда хладнокровной ради своего сына. Ей придется бороться, чтобы сохранить власть Хильдеберту.
Некогда, чтобы остаться во власти рядом со своими детьми и править Арвернией ради них, она была вынуждена пойти на страшнейшее для женщины преступление. В дни смерти своего старшего сына она забеременела от Хродеберга. Быть может, эта новая жизнь зародилась рядом со смертью в утешение ей. Однако она не вправе была принять этого утешения. Если бы окружающий мир был добрее, они теперь жили бы вместе, одной счастливой семьей. Но Бересвинда, похоронив своего первенца, понимала, что ее главнейшая обязанность - охранять власть, чтобы престол не пошатнулся под ее внуком, маленьким королем. И она приняла зелье, вызывающее выкидыш. Ее ребенку от любимого человека не суждено было родиться на свет. Никто даже не знал, что он мог бы быть. Даже всезнающий Карломан, ибо все делалось вдали от него. И сам Хродеберг не подозревал, что она могла бы одарить его отцовским счастьем. А узнал бы - возненавидел ее. И поделом...
События последующих лет показали Бересвинде, что это страшное решение было правильным. Сколько испытаний обрушилось с тех пор на Арвернию! Затяжная война в Окситании, Черный Год, смерть нескольких королей подряд, лишившая ее еще одного сына и всех внуков мужского пола... И вот опять - Арвернии угрожала война, а король, ее последний уцелевший сын своими руками погубил Карломана, величайшего из государственных мужей! Значит, ее долг королевы-матери - быть рядом с сыном и помогать ему вести государственный корабль сквозь бурное море. Только ее власть - залог ее жизни, а значит - и жизни ее царственного сына, и жизней множества арвернов, которые могут пострадать, если она отпустит штурвал. Ради столь великой цели допустимы любые жертвы. И она не раз успокаивала себя, что давнее страшное решение было оправдано...
Но почему же тогда так часто, и особенно по ночам, стоило ей остаться одной, приходила тоска, щемила сердце, напоминая о несбывшемся?..
Каким бы родился ее ребенок от Хродеберга? Мальчик то был бы или девочка? Сейчас ему шел бы десятый год. Он постигал бы науки и воспитывался бы для того, чтобы стать в будущем полезным арвернскому двору. Сын вырос бы полководцем, как его отец и дед, для чего с детства обучался бы ратному делу. А если дочь - получила бы воспитание, подобающее знатной даме. Но, в любом случае, этот ребенок принадлежал бы ей, матери, куда больше, чем ее старшие дети, сыны Арвернии и дочь-жрица. Она сама воспитывала бы его и учила, радовалась бы его успехам, наблюдала бы, как он развивается душой и телом. И Хродеберг был бы с ними, обретя, наконец, полноценную семью, и они были бы счастливы. Ее верный рыцарь заслуживал любящую его жену и прекрасных детей, он был бы хорошим отцом.
Но этому не суждено было сбыться, ибо она вытравила ребенка, чтобы остаться королевой. А теперь в некотором роде повторяла то страшное решение, расставшись с Хродебергом. С болью и кровью вырвала его из своего сердца, обрекая себя и любимого человека уже на вечное одиночество. Сколько таких темных пустых ночей, полных бесполезных сожалений, ожидали ее теперь, словно плата за власть над Арвернией?..
Сколько ни успокаивай себя, ни тверди, что ее жертва была необходима ради блага королевства, - сейчас страдающая женщина одержала в ней верх над королевой. И слезы лились по лицу Бересвинды, оплакивающей разрушенное своими руками счастье, словно у нее разрывалось сердце. Некий внутренний голос, ледяной и беспощадный, как вечные льды за Страной Велетов, пронизывал ее насквозь:
"Быть может, ты смогла бы сохранить и власть, и счастье? Если бы родила тогда дитя от Хродеберга, может быть, события повернулись бы таким образом, что править Арвернией стало бы легче? И теперь королевство не стояло бы вновь перед пропастью, а ты могла быть счастливой женой и матерью? А теперь - терзайся вечно в сознании своего преступления! Такое наказание назначили тебе справедливые боги!"
Текли тяжкие ночные мысли, порожденные бессоницей. Текли и слезы по лицу королевы Бересвинды.
Наконец, поток слез иссяк, и на смену ему пришло полное опустошение. Женщине, стоящей коленями на мраморном полу, стало на какое-то время все равно, что с ней будет дальше. Она застыла в такой позе, ничего не чувствуя. Что ей неудобство от стояния на холодном мраморном полу, когда холод и боль пронизывали ее насквозь?
Наконец, Бересвинда медленно, двигаясь с трудом, поднялась на ноги. Пламя свечи затрещало. По стене метнулась до самого потолка черная тень, похожая на колдунью-великаншу из легенд.
Пошатываясь от усталости, королева-мать зашла в свою спальню, где разобранная кровать осталась сегодня нетронутой. Рядом с ней на столе стоял серебряный тазик с водой, приготовленной фрейлинами для утреннего умывания королевы. Она умылась холодной водой с добавленным в нее розовым маслом. Несколько раз подряд повторила умывание, смывая потоки слез. Завтра утром ни у кого при дворе не должно возникнуть и подозрений, что королева-мать недавно... плакала, будто какая-то слабонервная простолюдинка. Пусть ее боятся, пусть втихомолку называют Паучихой, но не подозревают в ней обычных человеческих слабостей!
Умывшись и почувствовав, как холодная вода освежает лицо, Бересвинда вытерлась лежащим рядом полотенцем. Ясность мысли и ее извечная сила духа возвращались к королеве-матери. Все сомнения были наглухо заперты в самые глубокие тайники ее души. Но вместе с ними были подавлены и ее самые человеческие побуждения.
Умываясь и вытираясь, Бересвинда стала думать о будущем. Ибо в прошлом уже ничего не поправить, как и в настоящем. Что ж, женщина, мечтающая о личном счастье, умерла в ней этой ночью, расставшись со своим возлюбленным рыцарем. Но королева-мать должна жить, заботиться о благе своего царственного сына и королевства Арвернии! И теперь ей следовало подумать о том, чтобы власть ее сына не пошатнулась и после смерти Карломана. Последнее событие Паучиха, как и все при дворе, кто не был посвящен в тайну живой воды, считала трагической неизбежностью.
Чтобы помогать королю, она должна была сама сохранить влияние. К счастью, самый давний и последовательный ее противник, Дагоберт Старый Лис, скоро уйдет на покой, передав жезл коннетабля, как она надеялась, Хродебергу... При этой мысли внутри снова стало жестоко саднить. Если бы судьба сложилась иначе, у них с Хродебергом была бы настоящая семья, и даже Дагоберт не стремился бы свергнуть мать своего внука или внучки. Но сложилась иначе, и он многое сделал, чтобы повалить ее. Ну да не справиться Лису с Паучихой, силы уже не те! Пусть отдыхает от былых трудов и оплакивает погибшего Карломана.
Но теперь Бересвинду все больше тревожила Альпаида. Хоть графиня Кенабумская выглядела сейчас так, будто впору уложить ее в гроб вместе с ее любимым Карломаном, но не следовало ее недооценивать. Если она пожелает отомстить за кровь своего супруга - возьмутся и силы, и желание жить. А в том, что Альпаида, если у нее возникнет такое желание, сумеет отомстить, Бересвинда не сомневалась. Среди всех знатных дам при дурокортерском дворе Альпаида была единственной, кого королева-мать считала равной себе в политическом опыте, находчивости, в умении влиять на события через тончайшие нити взаимоотношений между людьми. Не Кримхильда - та покуда шла напролом, стараясь привлекать короля своей молодостью и красотой да женским очарованием. Для настоящей борьбы за власть ей еще многому предстояло научиться! Даже Матильда Окситанская, хоть умна и проницательна, основную силу черпала в покровительстве Карломана. И Альпаиды, кстати. Но супруга Карломана, дочь Дагоберта, все эти годы разбиралась в политике не хуже, чем ее отец и муж, и недооценивать ее было опасно. Самой Бересвинде пару раз доводилось терпеть от нее поражение и попадать в неловкие ситуации, когда Альпаида мешала ей разоблачить Кримхильду. Но то были всего лишь досадные моменты в сравнении с тем, на что станет способна овдовевшая жена Карломана, если горе не сломит ее сразу после потери мужа, и если месть за него станет целью ее жизни.
И Бересвинда стала размышлять о том, как поскорее доломать Альпаиду, чтобы не могла ни вздохнуть свободно, ни расправить плечи, и чтобы горе своей тяжестью скорее пригнуло ее к земле. Соболезнования, вроде тех, что она уже высказала, действовали превосходно. Паучиха видела, как Альпаида едва устояла на ногах. Что ж, это жестокая, но необходимая мера, ради покоя престола Арвернии! В дни, еще оставшиеся до того, как в руки умирающему Карломану вложат меч, и после, до похорон, не будет недостатка в трогательных соболезнованиях. И каждое из них лишь дополнительно усилит в сердце Альпаиды горечь потери, и способствует ее скорейшему воссоединению с супругом.
В помощники себе королева-мать решила взять Герберта. Он, как новый Жрец-Законоговоритель, будет принимать большое участие в предстоящих церемониях. И, от души ненавидя своих отца и сестру, он будет рад повернуть нож в их ранах. Можно будет, скажем, пригласить графиню Кенабумскую, под предлогом заботы о ее здоровье, прогуляться по саду, ибо в эти дни ей все равно запрещено бывать в покоях умирающего мужа. А на прогулке Бересвинда рассчитывала либо сама продолжить изводить Альпаиду выражениями видимого сочувствия, либо подослать к ней с этой целью Герберта. Пусть Альпаида, если и выживет, оплакивает Карломана, а не вмешивается в политику!
Ну а после того, как графиня Кенабумская не в силах будет повредить ей, Бересвинда рассчитывала справиться и со своей невесткой Кримхильдой. Без подсказок Карломана и Альпаиды та наверняка быстро наделает ошибок. А она, королева-мать, ухватит эту Нибелунгскую Валькирию за ее белокурые косы и заставит валяться в ногах у Хильдеберта! И тогда ни у кого не останется сомнений, кто достоин вместе с королем править Арвернией - его мать или его жена! Тем временем Хродеберг победит междугорцев. Ее царственный сын вместе с Ги Верденнским объединят народ вокруг нового Священного Похода против альвов. А Гуго де Кампани, сделавшись майордомом, будет выполнять ее, королевы-матери, волю в Королевском Совете, - тому порукой судьба его дочери, Матильды Окситанской. И при арвернском дворе воцарится единая власть, единая воля, исключающая возможность смут.
Размышляя так во время умывания, королева Бересвинда постепенно убеждала себя, что все будет так, как она задумала. Ведь она - мать, защищающая престол своего сына, и ничьи права не могли быть более святы, чем у нее. Ибо перед волей матери склоняются даже боги.
Успокоившись и приведя себя в порядок, королева-мать вскоре уже была исполнена сил и готова к будущим свершениям во благо короля и Арвернии. Недавних печальных, но трогательных размышлений как не бывало. Загляни кто в этот миг в душу Бересвинды - решил бы, что она отродясь знала лишь коварные замыслы, недоступная человеческим чувствам.
Едва королева-мать, вытерев лицо после умывания, полностью пришла в себя, в двери ее покоев постучали.
-
О! Вот, наконец, и столица. По обитателям Дурокортера я уже давно скучаю. Правда, вот, по Бересвинде в меньшей степени, но ведь скоро и другие появятся.
Эх, ну что же она делает! И сама страдает, и другие из-за неё страдают. Хорошо, хоть, все её планы скоро полетят в мусорную корзину. Но кое-что меня беспокоит. Ведь рано или поздно, причём не то, чтобы сильно поздно, Карломану предстоит знакомство с племянником, и чем оно закончится, уже известно. И Бересвинда, насколько я понимаю, ещё будет вполне жива. Тогда все эти планы могут снова стать актуальны. Поэтому очень надо, чтобы Карломан успел качественно отстранить её от власти, пока жив.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
О! Вот, наконец, и столица. По обитателям Дурокортера я уже давно скучаю. Правда, вот, по Бересвинде в меньшей степени, но ведь скоро и другие появятся.
Эх, ну что же она делает! И сама страдает, и другие из-за неё страдают. Хорошо, хоть, все её планы скоро полетят в мусорную корзину. Но кое-что меня беспокоит. Ведь рано или поздно, причём не то, чтобы сильно поздно, Карломану предстоит знакомство с племянником, и чем оно закончится, уже известно. И Бересвинда, насколько я понимаю, ещё будет вполне жива. Тогда все эти планы могут снова стать актуальны. Поэтому очень надо, чтобы Карломан успел качественно отстранить её от власти, пока жив.
Не Вы одна соскучились по арвернам - мы с эрэа Менестрель тоже! :)
Но в этой части у нас каждая сюжетная линия сгруппирована отдельно. Капет вместе с бродячим балаганом и деревенскими жителями - отдельно, в своем подцикле глав. "Дети богини Дану" отдельно, и Арверния - отдельно.
Вот, дальше уже кое-кто появится. :)
Увы, у Бересвинды, как помним, судьба такая - портить всем жизнь, даже когда она к этому не стремится.
Все может статься! Возможно, что, когда не станет Карломана, она и возвратит себе пошатнувшееся было влияние. Ну да не будем забегать вперед.
Глава 21. Ночь решений (продолжение)
Услышав стук в дверь, Бересвинда насторожилась. В такой час ее мог побеспокоить лишь сам король или кто-то из высшей знати, и по очень важному делу.
Она направилась к двери, сдерживая тревогу. За дверью послышался голос дежурной фрейлины:
- Государь, Ее Величество, верно, уже спит!
- Ты узнай! - донесся требовательный голос короля. - Если матушка не спит, то мне необходимо срочно побеседовать с ней, прямо сейчас!
Королева-мать весьма удивилась столь позднему визиту своего царственного сына. И открыла дверь.
Она увидела двух фрейлин, застывших с испуганными лицами перед королем. Хильдеберт стоял напротив них у самых дверей в покои своей матери. Позади же Бересвинда не сразу, но разглядела в слабом освещении бледное лицо своего верного рыцаря Хродеберга и тонкое, умное лицо Ангеррана.
- Здравствуй, государь сын мой! - проговорила королева-мать, приветствуя короля реверансом.
Хильдеберт с виноватым видом склонил голову.
- Прости, матушка, что пришлось побеспокоить тебя столь поздно! Но мы пришли к тебе спросить совета по государственному делу. Дозволь ли посетить твои покои в сей неурочный час?
Бересвинда Адуатукийская совладала со своим удивлением. Она никак не ожидала, что ее царственный сын явится к ней в сопровождении Хродеберга. Как и где им довелось встретиться?!
Скрыв удивление, она распахнула двери перед вошедшими.
- Конечно же, я всегда готова побеседовать с тобой, государь, и с твоими сопровождающими!
И она проводила ночных гостей в покои. Те самые, где совсем недавно объяснялась со своим верным рыцарем.
Паучиха остановилась возле своего знаменитого комода. Король стоял в паре шагов от нее. Ангерран и его дядя - поодаль.
В канделябрах, стоявших по углам покоев королевы, горели свечи. В их свете люди могли разглядеть лица друг друга, но в покоях все равно оставалось сумрачно. Хродеберг, стоявший в тени, казался особенно бледным, от освещения ли, или же от глубоких переживаний. Ангерран яркими глазами рассматривал присутствующих. Черное платье вдовствующей королевы таяло в глубинных сумерках, почти сливаясь с ночной темнотой. Король же взирал растерянными, затуманенными глазами на свою матушку, с которой хотел посоветоваться по поводу назначения нового коннетабля.
Королева-мать была исполнена напряжения, но не показывала виду. Лишь задержала на Хродоберге взгляд чуть дольше, чем требовалось. Она все еще любила его, любила еще сильнее, заново вспыхнувшей горячей и мучительной любовью, исполненной чувства вины.
И Хродеберг, и Ангерран уловили взгляд Бересвинды. Но король, хвала Небесам, ничего не заметил.
Ангерран переглянулся с дядей. Хродеберг был тверд, и не собирался более поддаваться чарам женщины, которой был поглощен всю жизнь.
Тем временем, король Хильдеберт обратился к матери, начав издалека:
- Ты знаешь, матушка, что трон и корона - величайшая ответственность перед богами и перед моим народом! Ныне мой дядя и мудрейший советник, граф Карломан Кенабумский, лежит при смерти. Поэтому теперь я могу спросить доброго совета лишь у тебя, матушка! Ибо нам грозит война, и необходимо встретить ее во всеоружии, позаботиться, чтобы у Арвернии был надежный главнокомандующий!
Королева Бересвинда кивнула, одобряя слова сына. А тот продолжал сумрачным тоном:
- Коннетабль Дагоберт уже стар и нездоров. Кроме того, для него станет тяжким ударом смерть его зятя, графа Кенабумского, что ныне неминуема, - невольный убийца с тоской опустил голову. - Для Дагоберта лучше уйти на покой. Но надо позаботиться, чтобы наши войска возглавил лучший из военачальников, какими располагает Арверния! Матушка, прежде ты советовала мне назначить коннетаблем Хродеберга, маршала запада...
Королева-мать не сразу собралась с силами, чтобы ответить сыну. Она сжала руки, ухватившись за складки на платье, едва услышала имя Хродеберга. Его присутствие вызывало у нее боль и опасение за него, ибо она знала, что ее царственный сын не любит Хродеберга. Лишь присутствие Ангеррана немного успокаивало.
Король обратился к матери напряженным голосом, выдающим сильное волнение:
- Дай мне совет, матушка! Все же я еще колеблюсь, передать ли жезл коннетабля маршалу Хродебергу или же Магнахару, маршалу востока. Мы с кузеном Ангерраном целый час обсуждали, кто из них будет полезнее в предстоящей войне с Междугорьем и Тюрингией. И я решил на всякий случай сперва посоветоваться с тобой, кто из наших полководцев достойнее. Извини за вторжение среди ночи, матушка; но ведь в трудные времена каждый час на счету.
Бересвинда внимательно слушала, что ей поведает сын. А Хродеберг, стоя в тени, поднимал глаза на ту, кто была дамой его сердца, не чаще, чем это позволял обычай. Но он все равно видел ее перед собой - настоящую, а не образ прекрасной дамы, созданный много лет назад. Чем больше задерживался его взгляд на ней, тем больше у него открывались глаза на нее. Он вновь видел и слышал, как она с лицемерной заботой изводила Альпаиду своими лживыми соболезнованиями. Теперь он вполне убедился, что блеск и очарование ее царственной красоты обманули его. Прекрасная дама оказалась злой колдуньей...
Рядом с дядей стоял Ангерран, в это время сосредоточенно размышляющий. Среди присутствующих, пожалуй, он один вполне понимал, какие тайные мотивы руководят каждым из них. И теперь чутко наблюдал за всем, как в свое время учил его отец.
Король же, изложив суть дела, горячо проговорил:
- Посоветуй мне, матушка: кому вручить жезл коннетабля - Хродебергу или Магнахару? Они оба вполне достойны высшей военной должности в королевстве, но нельзя же вручить жезл сразу двоим. Кого ты назовешь лучшим из них?
Узнав, что дело всего лишь в назначении нового коннетабля, Бересвинда вздохнула с облегчением. И ответила королю, как обещала Хродебергу, в его пользу, изо всех сил стараясь не поднимать глаза на своего верного рыцаря. И все же, ей было очень больно, что отныне он потерян для нее навсегда!
- Безусловно, маршал Магнахар - превосходный воин и храбрый, распорядительный военачальник! Но все же - если в военных вопросах имеет значение слово женщины, мало понимающей в войне, - я осмелюсь предложить маршала Хродеберга. Он настолько рассудителен и хладнокровен, что не дастся в обман никакому врагу, и сам использует любые преимущества, чтобы одержать победу над самым коварным врагом.
Король выслушал мать. Впрочем, другого ответа он от нее и не ждал. Разумеется, она желала отдать жезл коннетабля своему любовнику, хоть и клялась, что рассталась с ним! Впрочем, Хильдеберт проследил направление взора матушки, и убедился, что она старательно не поднимала глаз на того, кого намеревалась осчастливить. Вправду ли это значило, что все закончено, или она нарочно избегала его? Король нахмурился, размышляя, чье имя назвать.
Хродеберг же склонил голову, не поднимая глаз, с видом полной покорности любой воле короля. Он смотрел куда угодно, только не на ту, кого прежде любил всем сердцем. Ибо она причинила слишком много боли невинным людям. Теперь воспоминания о ней причиняли и ему боль. Былое колдовское наваждение развеялось навсегда.
Ангерран по-прежнему внимательно вглядывался в бледные лица короля, его матери и своего дяди, улавливал самые незаметные их жесты, выражения лиц. Одновременно он чутко улавливал не только каждое слово, но и интонации говоривших, и был готов тонко вмешаться, если что-то пойдет не так. Но самое главное - он учился разбираться в людях. Ибо понимал, что ему предстоит еще многое узнать, чтобы понимать их так же хорошо, как его отец. Эти две седьмицы, пока ему пришлось замещать майордома, показали виконту, насколько он еще не готов к величайшей ответственности, с какой его отец справлялся словно бы легко. А ведь, даже когда он придет в себя, далеко не сразу сможет вернуться к делам, и все это время он, Ангерран, должен будет действовать, как подобает наследнику Карломана Кенабумского.
Кроме того, он думал с тревогой о матушке, которой так тяжко пришлось в последнее время. Ее состояние весьма беспокоило старшего сына. Он видел, как страдает его мать, даже сейчас, когда она знала, что ее возлюбленный супруг будет жить. Сегодняшние "сочувствия" королевы-матери сильно подкосили графину Кенабумскую. И Ангерран опасался, что на том дело не закончится. А ведь силы его матери не бесконечны.
Однако надежда Ангеррана состояла в том, что скоро его отец придет в себя. Тогда все, кто сейчас готовились похоронить его, раскроют рты от удивления, и во всей Арвернии наступит праздник! А исцеление отца, он знал, восстановит и здоровье матушки, радость вмиг вернет ей силы. И они вновь соберутся всей семьей, будут радоваться, что вновь обрели друг друга. Об этом Ангерран мечтал с того мгновения, как узнал, что есть на свете средство, способное спасти его отца. Горячая надежда поддерживала виконта, помогала справляться со всеми многотрудными обязанностями. И старший сын Карломана старался быть достойным своего знаменитого отца, чтобы тот заслуженно гордился им, когда узнает, как первенец заменял его.
Пока Ангерран размышлял, в не менее тяжкие думы был погружен и его царственный кузен. Он решал все тот же вопрос, который и привел его среди ночь к матушке за советом: кому передать жезл коннетабля - Хродебергу или Магнахару? Матушка уверенно советовала ему, и он был ей благодарен. Но, с другой стороне, не мог ручаться, что она говорит в интересах Арвернии, которые обещала ему блюсти, а не в интересах своего любовника.
Мысли Хильдеберта, сделав круг, вновь вернулись к тому вопросу, что и сподвиг его попросить совета у матушки. Он вспомнил, что и Ангерран, взвешивая преимущества Магнахара и Хродеберга, ставил выше последнего, и ручался, что такой ответ дал бы и его отец. Ангеррана уж никак нельзя было заподозрить в сговоре с королевой-матерью! Если оба они отдают предпочтение Хродебергу, значит, он и вправду достоин звания коннетабля. Да и сам король это понимал, но ему трудно было преодолеть в своей душе неприязнь к верному рыцарю матушки.
Он пристально взглянул на Хродеберга, испытывая, как тот держится. Радуется ли предстоящему возвышению? Благодарит ли за него королеву Бересвинду, как свою добрую фею?
Но, вопреки ожидаемому, король увидел, что Хродеберг стоял на своем месте тихо, скромно, не поднимая глаз, со спокойно-задумчивым лицом, словно речь шла не о нем. Он совсем не выглядел честолюбцем, возвысившимся благодарю благоволению женщины.
Хильдеберт заметил, что маршал не поднимал глаз на его мать, даже когда та, будто невзначай, бросала на него мимолетные взоры. Неожиданно его твердость понравилась королю. Он готов был признать, что своими воинскими достижениями Хродеберг и впрямь достоин жезла коннетабля. Лишь застарелая неприязнь до сих пор мешала Хильдеберту это признать.
Но сейчас он вновь подумал, что во всем виновата матушка, а не Хродеберг. Верно, это она, овдовев, склонила сына Дагоберта к любовной связи! А теперь он стоял перед ним, королем, стыдясь глядеть ему в глаза. Что ж, подумал Хильдеберт: если с этой связью покончено, то и повод к раздражению против Хродеберга пропал сам собой. И тогда его королевский долг - рассудить по справедливости и отдать должное своему полководцу. Нынче Хродеберг был верным рыцарем уже не королевы-матери, но Арвернии, за счастье которой готов был по-прежнему сражаться с мечом в руках, как сражался много раз и до сих пор. Никакая неприязнь не мешала Хильдеберту признать: он мог доверить Хродебергу, сыну Дагоберта, верховное командование войсками, что скоро выдвинутся на восточную границу - отражать предполагаемое нападение междугорцев и тюрингенцев. С другой стороны, он вправе доверить эту важную миссию и Магнахару. Но все вокруг твердили, что Хродеберг справится с ней лучше.
И все же, королю еще требовалось время, чтобы окончательно перебороть все сомнения. Что-то пока еще мешало ему принять окончательное решение.
-
Ну, что ему ещё не так? Вроде, все препятствия устранены.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, что ему ещё не так? Вроде, все препятствия устранены.
Осталось проверить еще кое-что. Но все-таки, король назначит Хродеберга коннетаблем.
Глава 21. Ночь решений (окончание)
Итак, всем, кто собрались сегодня в покоях королевы-матери, предстояло принять важные решения.
Бересвинда Адуатукийская решила предпочесть власть любви и сделать своего верного рыцаря коннетаблем.
Король выбирал, кто из маршалов Арвернии больше достоин быть коннетаблем - Хродеберг или Магнахар.
Хродеберг уже сделал выбор, приняв сторону своих отца и сестры. И вполне осознал, что его любовь к Бересвинде умерла навсегда.
Ангерран внимательно наблюдал за всеми присутствующими и старался быть достойным сыном Карломана и Альпаиды.
Убедив себя, что в отношениях его матушки с Хродебергом виновата она одна, король решил обращаться с маршалом запада, как с человеком чести, каким тот и был. И потому, вновь взглянув на него, Хильдеберт решил поступить, как много раз на его глазах поступал дядя Карломан. Прямо обратился к Хродебергу:
- Что ты сам, доблестный маршал запада, думаешь о восточной угрозе? Как ты поступил бы, если бы тебе довелось стать во главе всех наших войск? Ибо твой почтенный отец стар, и ему будет трудно сражаться с Междугорьем. На место коннетабля есть два достойных кандидата - Магнахар и ты. Кого ты сам сочтешь более достойным?
В этот миг все присутствующие поглядели на Хродеберга. Королева-мать - с горячей надеждой и тоской по утраченной навсегда любви. Ангерран - со спокойной уверенность, ибо все шло, как рассчитывали они с дедом и дядей. Король же глядел то на Хродеберга, то на Ангеррана, сдерживая тайное волнение.
Маршал запада учтиво поклонился королю, приложив руки к груди в знак искренности. И ответил, глядя прямо на него и избегая взглядов Бересвинды.
- Государь, я с величайшей благодарностью приму любое назначение и постараюсь оправдать твое доверие! Хотя, как известно, чем выше пост, тем больше ответственность. Но с тех пор, как прошла весть об угрозе со стороны Междугорья и Тюрингии, я много думал о предстоящей войне и обсуждал ее возможный ход с моим почтенным отцом и с кузеном Магнахаром. Смею сказать, что у меня есть замыслы ведения будущей войны, с учетом местности и при наличии собственных арвернских войск и союзников. Если ты позволишь, государь, я выскожу, как достойно встретить врага на восточной границе.
Король был поражен ответом Хродеберга. Видно было, что тот вправду готовился к будущей войне. Не приходилось больше сомневаться, что маршал запада достоин жезла коннетабля. Король выразительно взглянул на Ангеррана и, наконец, торжественно проговорил:
- Хродеберг! Я назначаю тебя коннетаблем Арвернии! Будь же всегда достоин славы своего отца и уважай маршала востока, Магнахара. Всегда будь храбр, умен и распорядителен, как подобает главнокомандующему всех войск Арвернии.
Вновь назначенный почтительно поклонился королю, затем произнес с благодарностью, но сдержанно, как подобало сыну Дагоберта:
- Да хранят тебя боги, государь, и вознаградят, как ты щедро награждаешь верных воинов! Клянусь своим мечом оправдать твое высочайшее доверие, быть достойным жезла коннетабля! Я верю, что моему отцу не придется стыдиться меня. А Магнахар, маршал востока, по-прежнему будет мне братом.
И такого благородства были исполнены эти слова, что Хильдеберт не усомнился: вновь назначенный коннетабль, Хродеберг, сын Дагоберта, будет именно тем главнокомандующим, какой и нужен Арвернии в предстоящей войне. И самому королю стало легче на душе, как всегда бывает, когда принято важное решение.
Услышав слова короля, Бересвинда Адуатукийская снова взглянула на бывшего возлюбленного, чувствуя одновременно радость и глубокую тоску. Она ликовала, что Хродеберг достиг высшего военного поста, коего он был вполне достоин, и что ему суждено привести Арвернию к победе. А боль и тоска сжимали ее сердце, ибо он, все еще желанный и любимый, даже сильнее, чем прежде, был навсегда потерян для нее.
Ангерран, от души радуясь за дядю, обратился сперва к своему царственному кузену:
- С твоего позволения, государь, я поздравляю маршала Хродеберга с будущим назначением! Рад за него, не для гордости высоким званием, но для того, чтобы он мог в трудный час приложить все свои дарования ради спасения Арвернии!
Король кивнул, позволяя кузену высказаться. Затем проговорил:
- Итак, все решено! Мы проведем церемонию твоего возведения в должность коннетабля, Хродеберг. К сожалению, без торжества в твою честь, ибо, сам понимаешь, для него сейчас не время! Завтра после завтрака я желаю побеседовать с тобой и с Ангерраном, дабы обсудить предстоящую войну. Там и выскажешь свои замыслы. А сейчас ступайте, оба! Мне еще надо поговорить с матушкой.
Ангерран и Хродеберг поклонились королю и его матери на прощание.
- Благодарим тебя, государь, за решение, принятое на благо Арвернии, а твою мудрую матушку - за совет, который помог принятию этого решения! - проговорил сын Карломана.
Он вместе с дядей вышел из покоев королевы-матери, и дежурные фрейлины закрыли за ними двери.
Когда они остались в коридоре наедине, если не считать развешенных на стенах портретов, Хродеберг проговорил, глубоко вздохнув, словно он только что вынырнул из бурной воды, и теперь никак не мог отдышаться:
- Признаюсь тебе, племянник: я прежде мечтал принять из рук своего отца жезл коннетабля, чтобы быть таким же достойным полководцем, как он. И вот, моя мечта сбылась, но теперь я готов возненавидеть это звание! Ибо королева-мать убеждена, что это она доставила мне жезл коннетабля, и теперь я обязан быть ее союзником...
Ангерран успокаивающим жестом взял дядю под руку:
- Потерпи немного! Скоро мы отстраним королеву-мать от власти, и она не сможет больше вмешиваться в политику.
Разговаривая так, ни Ангерран, ни Хродеберг не заметили, как в глазницах одного из портретов, висевших на стене, мелькнули вполне настоящие, живые глаза, смотревшие на них. Ибо средства для шпионажа были отлажены в Дурокортерском замке давным-давно. И даже знающие государственные мужи не заподозрили в этот миг, что за ними наблюдают.
***
А король в этот миг проговорил, ненадолго задержавшись в покоях своей матери:
- Я благодарю тебя, матушка, за добрый совет! Но прошу тебя: выполняй наш договор в отношении коннетабля Хродеберга и чти свое траурное платье! Не то, если ты опять забудешь долг вдовствующей королевы, твой любовник останется при дворе и не получит командования войсками! У меня же, хвала Вотану, найдутся и другие знающие советники, более верные, заслуживающие доверия!
Хильдеберт произнес эти слова сгоряча, не думая всерьез, у кого, если не у матери, сможет просить совета. Но он был не прочь продемонстрировать ей независимость.
Бересвинда побледнела, донельзя изумленная. Никогда еще ее царственный сын не смел говорить с ней в таком тоне! Кто бы это мог повлиять на него? И тут же растерянность сменилась холодным бешенством: Альпаида Кенабумская, вот кто! Несомненно, это она уже принялась мстить, не успел еще Карломан умереть. И теперь королеве-матери предстояло выдержать с ней упорную борьбу. Следовало завтра же поговорить с Гербертом, как скорее сломить дух его дражайшей сестрицы.
Думая так про себя, с виду Бересвинда Адуатукийская оставалась совершенно спокойна. Она ответила королю с глубокой задумчивой печалью:
- Не беспокойся, государь сын мой: все закончено навсегда. Для меня нет долга выше, чем перед тобой и Арвернией. А коннетабль Хродеберг не подаст тебе повода для гнева, поверь мне!
Хильдеберт успокоенно вздохнул и поцеловал руку матери.
- Если так - я благодарен тебе вдвойне, матушка! А сейчас пойду к себе и постараюсь хоть немного отдохнуть. И ты тоже усни, если сумеешь. В эту ночь мы уже все равно не сможем сделать ничего важного, после того, как приняли значимое решение.
И Хильдеберт вышел из покоев своей матери. Возвращаясь к себе, он подумал, что слишком долго занимался лишь охотой да турнирами, а в государственных делах полагался на советы матушки или же майордома. Пора уже ему самому принимать решения, как подобает королю. А, если и слушать советы других людей, то выбирать самому, к кому прислушиваться. И еще король подумал, что советы Кримхильды в последнее время были не менее полезны ему, чем советы матушки, и впредь стоит прислушиваться к жене. А, когда она станет пользоваться достойным королевы уважением при дворе, им будет легче сблизиться и в остальных отношениях.
Так думал король, возвращаясь к себе. Но он и не подозревал, насколько разгневана была его мать, которой он только что пожелал спокойной ночи. О спокойствии не могло быть и речь. Королева Бересвинда яростно хмурилась, качала голову вслед ушедшему сыну и стискивала пальцами шелковый поясок своего платья, словно мечтала, как он затянется на чьей-то шее. А, немного успокоившись, стала размышлять, что ей предпринять.
У нее не было сомнений, что Альпаида уже принялась сводить счеты. Недаром ее сыновья в последние дни не отходили от короля, и говорили ему, несомненно, то, чему учила их мать. Возвышение братства Циу вместе с братством Донара - лишь начало тому. Бересвинда не сомневалась, что графиня Кенабумская добивается отстранения ее, королевы-матери, от престола, желая отомстить за Карломана ей и ее царственному сыну. Дай ей волю - и король останется в руках взбалмошной нибелунгской девчонки Кримхильды, которая на самом деле была виновницей трагедии на ристалище. Нет уж, Бересвинда не собиралась позволить им пустить по ветру все плоды своих многолетних усилий!
И она вернулась мыслями к своему решению, которое обдумывала до прихода своего царственного сына. Необходимо было разрушить этот союз, пока он не ударил всерьез. И начать следовало с самой опасной - с Альпаиды. Лучшим для всех исходом было бы, если бы она не пережила надолго своего возлюбленного Карломана. Или, по крайней мере, не в силах была плести интриги, подрывая покой королевства.
Паучиха украдкой взглянула на свой знаменитый комод со множеством заветных ящичков, ключи от которых были у нее одной... Нет, сейчас можно обойтись и без хранящихся там средств. Альпаида нынче слаба, боль утраты терзает ее. Если напоминать ей об этом почаще, жена Карломана уверится вполне, что никакая месть не возвратит ей супруга. А тогда, лишившись цели и надежды на лучшее, Альпаида скоро догорит, как сгорает дотла свеча, плача горячими слезами. Это будет достойный конец для такой безупречно преданной супруги, какой всю жизнь была Альпаида. Так что в будущем менестрели, возможно, еще станут слагать о ней песни, повествуя о лучшей из жен.
И Бересвинда решила на завтра вызвать Герберта, а также Оду де Кампани. Им она собиралась поручить изводить Альпаиду с двух сторон, столь заботливо выражать сочувствие, чтобы графиня поскорее изнемогла под тяжестью своего горя. На них обоих Бересвинда всегда могла положиться, и знала, что языки у них ядовитее змеиного жала. Герберт на правах Жреца-Законоговорителя выскажет сестре соболезнование, что жребий Карломана сбылся столь рано, а Кродоар с елейным видом поинтересуется, заказала ли уже графиня для себя траурное платье, достойное вдовы майордома Арвернии... Никто даже не заподозрит неладного, если от таких пожеланий Альпаида вскоре пойдет вслед за Карломаном или же повредится в уме. Ибо все видели, как она таяла заживо со дня ранения Карломана. Даже ее сыновья в этом случае оплачут мать вслед за отцом, но не удивятся такой судьбе.
Королева-мать сознавала, что ее решение об Альпаиде жестоко, бесчеловечно. Но она верила, что ей необходимо сломить жену Карломана. Коль скоро та вступила в борьбу с ней, только одна из них могла выиграть, только одна имела право впредь влиять на судьбу королевства. И это должна быть она, Бересвинда, ибо она одна во всей Арвернии стремилась не к удовлетворению своих личных выгод, не к мести врагам, но единственно к счастью своего царственного сына. Ради того, чтобы Хильдеберт правил спокойно, она, королева-мать, сломит кого угодно. Ибо это ее право и ее долг. Любая мать поступила бы так же на ее месте. Но долг королевы-матери выше, и значим вдвойне. Ведь ее власть и жизнь сулят не только безопасность ее царственному сыну, но и всему народу, которым он правил. Так что любыми методами отстранить Альпаиду от борьбы за власть, с точки зрения Бересвинды, было необходимо ради блага Арвернии!
-
М-да... Маразм крепчал. Почему Альпаида?!! :o Как будто мало в Дурокортере желающих повлиять на короля. Она с королём и не говорит почти. Где тут, вообще, логика??? А, ну да, с королём говорят сыновья Альпаиды. А у них что, своих голов нет, они могут только за мамой повторять? Если уж Паучиха так уверена, что это месть за Карломана, так он, вообще-то, им отец. Нет, мы упрёмся в одну версию и будем на её основе строить планы. Бересвинда бы, хоть, подумала, что Альпаида не станет интриговать против собственного брата!
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
М-да... Маразм крепчал. Почему Альпаида?!! :o Как будто мало в Дурокортере желающих повлиять на короля. Она с королём и не говорит почти. Где тут, вообще, логика??? А, ну да, с королём говорят сыновья Альпаиды. А у них что, своих голов нет, они могут только за мамой повторять? Если уж Паучиха так уверена, что это месть за Карломана, так он, вообще-то, им отец. Нет, мы упрёмся в одну версию и будем на её основе строить планы. Бересвинда бы, хоть, подумала, что Альпаида не станет интриговать против собственного брата!
К сожалению, Бересвинда судит об Альпаиде по себе. :'( Она сама всю жизнь стремилась влиять на всех своих сыновей, и не сомневается, что сыновья Альпаиды тоже исполняют ее волю. Что они выросли самостоятельными личностями, в отличие от некоторых, не задумывается.
Отчасти основанием служит то, что Альпаида и Карломан действительно поддерживали Кримхильду. Но, разумеется, королева-мать сильно демонизирует их обеих - и свою невестку, и Альпаиду.
Глава 22. Отвергнутый сын (начало)
Утром следующего дня Герберт, новый Жрец-Законоговоритель, находился в своих покоях при храме. Он был уже облачен в одеяние, соответствующее его новому сану. Внимательно осматривался по сторонам, оглядывая покои, в которых не раз бывал и прежде, но лишь теперь вошел сюда хозяином.
По стенам жреческих покоев были развешаны гобелены с изображением девяти миров, стоявших на ветвях ясеня Иггдрасиля: небесный мир Асгард; Ванахейм - мир земных богов; мир светлых альвов; подземный мир темных альвов; Мидгард - Срединный Мир, где живут люди; Хель - мир мертвых; Йотунхейм - страна древних великанов; Мусспельхейм - край вечно пылающего пламени; Нифльхейм - край ледяных великанов, страна туманов и холода. Великолепные изображения на гобеленах завораживали взор, от них не хотелось отводить глаза.
Под гобеленами, висевшими на стенах, были начертаны золотом изречения основных законов мироздания. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и священными свитками, стоявшими в футлярах.
Сейчас Герберт находился в покоях, ожидая своего предшественника - Турольда, который должен был ввести его в курс дел.
Пока старец еще не пришел, Герберт приблизился к шкафу, наугад достал книгу в кожаном переплете, который был украшен эмалевым изображением Мирового Древа. Он открыл книгу на первой попавшейся странице. Ибо жрецы знали, что ничего случайного на свете не бывает; первое же услышанное или прочитанное слово будет знаком от богов.
Раскрыв книгу, Герберт прочел:
"Если предназначение ведет будущего жреца или жрицу к служению богам, никто не вправе препятствовать им. Даже если близкие родичи желают запретить ребенку, чувствующему душевную склонность к жреческому призванию, боги все равно приведут его к начертанной Норнами судьбе. Ибо, если некто предназначен быть жрецом или жрицей, и его путь ведет к служению Небесам, никто и ничто не в силах этому помешать."
Прочтя эти слова, Герберт злорадно усмехнулся. Его ли боги привели в храм любыми способами, не спросив собственного желания? В его судьбе все произошло вопреки сказанному в этой книге: никто не препятствовал ему получить жреческое звание... кроме него самого!
Но в следующий миг Герберт неосознанно кивнул, вспомнив своего умершего в детстве брата Норберта. Он в самом деле был предназначен служить богам. И, если бы он был жив, все пошло бы совсем иначе...
Герберт вспомнил своего покойного брата настолько ясно, будто все произошло совсем недавно. Норберт, хоть и был еще мал, всегда с большим удовольствием приглядывался, как жрецы исполняют свою службу. Жрец в домашнем святилище охотно позволял младшему сыну Дагоберта помогать им, а родители не препятствовали Норберту исполнять роль служки. Брат своим чистым, звонким детским голосом подпевал священные гимны и наизусть помнил саги о сотворении мира, о подвигах богов и героев, хоть они и были написаны древним, устаревшим слогом. И все хвалили его: и родители, и жрец, и наставники.
Думая о покойном Норберте, Герберт тяжело вздохнул. Он до сих пор сожалел о своем младшем брате, умершем более тридцати лет назад. Ибо они были дружны. Хоть сам он втайне завидовал вниманию старших, каких пользовался Норберт, но при этом любил его. А, кроме того, именно после смерти Норберта и его собственная жизнь изменилась до неузнаваемости. Как же жаль, что брату было суждено умереть от красной лихорадки так рано!
И Герберт, держа в руках книгу, смотрел поверх нее, уже не видя витиевато, убористо написанного текста. Перед ним воочию разворачивались картины прошлого, вспоминавшиеся столько раз, что оно уже не могло по-настоящему остаться позади него.
Поздней ночью малолетний Герберт, средний сын принца Дагоберта, проснулся в своей спальне от страшного сна. Он видел, будто они с младшим братцем Норбертом катались в лодке по пруду возле замка. Сперва было светло, светило солнце, и они весело смеялись. Но вдруг лодка стала бешено раскачиваться, вокруг вздыбились волны, как с море, и обоих братьев начало швырять от одного борта к другому. И вот, Норберта выбросило из лодки, и он, не вскрикнув, пошел ко дну. Герберт рванулся за ним, наклонив лодку, но успел увидеть лишь бледное лицо брата, уходившее в зеленую глубь воды, да мокрые пряди его волос, клубившиеся, как водоросли...
И Герберт проснулся с жутким воплем. Несколько мгновений у него еще бешено билось сердце, прежде чем он понял, что лежит по-прежнему в своей постели, что вокруг нет никакой воды и лодок, и брата тоже рядом нет.
Тем не менее, страх за Норберта никак не отступал. Ибо Герберт знал, что его брат тяжело болен. Всю последнюю седьмицу к нему в спальню не пускали ни его, ни Хродеберга с Альпаидой, а родители ходили мрачные, подавленные. Третьего дня Герберт все же заглянул в спальню к младшему брату, когда служанка принесла лекарство. Норберт лежал в постели, тяжело дыша, накрытый одеялом до самой шеи, и на его исхудавшем лице ярко горели красные пятна. Он метался на подушках и что-то неразборчиво шептал в бреду. Герберту было жутко глядеть, настолько болезнь изуродовала его брата, и тот не был похож на себя!
И вот, теперь этот кошмар, от которого стыла кровь в жилах... После него Герберт уже не мог спокойно заснуть, не мог и лежать в своей постели, будто ничего не случилось. Ему было жутко и тоскливо, хотелось развеять гложущую тревогу. Он решил разбудить старших брата или сестру, рассказать им свой сон, найти у них поддержку, что была ему так нужна.
И мальчик поднялся с постели, сунул ноги в мягкие замшевые сапожки, позволявшие ходить совсем бесшумно. Его знобило после пережитого ужаса и от холода, сменившего уют постели. И он накинул теплый плащ прямо поверх ночной сорочки, прежде чем незаметно, как тень, выскользнуть из своей спальни.
Коридор, где оказался Герберт, был ярко освещен масляными лампами, так что было светло, как днем. Он без труда добрался до спальни Хродеберга, постучал, сперва тихо, затем все сильнее. Никто не отозвался. Тогда он постучал в дверь спальни Альпаиды. И вновь никакого ответа! Да что же: они спали так крепко, что не слышали его, или их не было ночью в своих спальнях?..
- Хродеберг! Альпаида! - позвал Герберт. Но все бесполезно. Не только брат с сестрой не отозвались, но и никто другой не вышел к нему. А ведь его крик и стук должны были услышать хотя бы няньки, всегда ночевавшие поблизости от спален господских детей. Что же, все куда-то ушли, оставив его совсем одного? Как будто он уже никому не нужен в собственном доме?
Герберт тяжело вздохнул, чувствуя себя покинутым всеми. И он направился к себе в спальню. Но по пути заметил яркий свет, горевший на лестнице, ведущей к домашнему святилищу в замке принца Дагоберта. И, повинуясь безотчетному любопытству, мальчик направился в ту сторону.
Вскоре он услышал приглушенные голоса, говорившие что-то неразборчивым, но, несомненно, печальным тоном. И Герберт, бесшумно ступая в замшевых сапожках, вошел в приоткрытую дверь.
Над потолком висели ветви кипариса, целые гирлянды их было подвешены и над алтарем, и терпкий запах хвои смешивался с ароматами благовоний.
В святилище шла служба. Не успел Герберт удивиться, почему ее затеяли среди ночи, как увидел своих родителей. Принц Дагоберт, весь в черном, прямой и строгий, бережно поддерживал под руку принцессу Гербергу, тоже в черном траурном платье, склонившую голову, с дрожащими плечами. Возле них у стены стояли Альпаида и Хродеберг, и Герберт видел вполоборота их лица, бледные, исполненные печали. Они также облачились в траур.
Затем Герберт увидел жреца, служившего в их замке. Тот стоял в середине зала, тоже в траурном одеянии, и лицо его выражало глубочайшую скорбь.
Будь Герберт тогда немножко старше, он наверняка сразу понял бы, что здесь происходит. Но тогда он только смотрел во все глаза, пока не отвел взгляд от собравшихся людей и не взглянул на высокий мраморный помост в середине святилища. На помосте, в маленьком гробу, обитом черным бархатом, покоилось неживое, изглоданное безжалостной болезнью тело маленького Норберта.
Впрочем, в первый миг Герберт даже не понял, что это тело его брата. В гробу лежал предмет, изваяние, лишенное искры жизни. Так, верно, выглядели первые люди на свете до того, как Всеотец Вотан с братьями вдохнули в них душу.
Но затем мальчик осознал, что это его брат, и он мертв. У лежащей в гробу фигуры были черты его лица, застывшие навсегда, обезображенные красными волдырями, но все еще родные. Это был Норберт!
В этот миг домашний жрец, служивший в замке, начал речь над гробом мальчика. Его голос дрожал, ибо ему тоже было жаль Норберта, которого он сам учил грамоте и священным сагам.
- О, как рано исполнился твой жребий, невинный отрок Норберт, сын Дагоберта! Короток оказался срок, что определили тебе Вещие Сестры в белоснежных одеяниях! Оставив нас всех, и безутешных родных своих, ты в этот миг летишь в обиталище Хель, где тебя, дитя славного рода, проводят в селения добрых людей. Ибо ты покидаешь Срединный Мир, будучи телом и душой чист перед богами и перед людьми. Не жалуйся, что земная жизнь твоя была коротка - ибо дальнейшая будет вечной, пока стоят небо и земля! И даже после того, как рухнет ясень Иггдрасиль, и старые небо и земля сгорят в пламени Мусспельхейма, ты, невинное дитя, будешь среди тех, кого воскресший светлый бог Бальдр приведет к жизни на обновленной земле. Утешься осознанием своей судьбы, и пусть утешатся родные твои!
Герберт, застывший возле одной из колонн, смотрел и слушал, затаив дыхание. Не все было понятно ему в запутанных объяснениях жреца. Он сознавал лишь одно: Норберта, его всегда ласкового, любящего и любимого брата, больше нет!
И он почувствовал себя бесконечно одиноким, словно блуждал один в темном лесу. Стоя у колонны, мальчик дрожал от холода, как бы ни кутался в плащ, и молился, чтобы хоть кто-нибудь из родных обернулся к нему. Но никто его не заметил. Даже Хродеберг, обычно приглядывавший за младшими братьями, сегодня и не вспомнил, что среди их семьи кого-то не хватает. Он хотел было оглянуться ко входу в святилище, услышав шорох. Но в этот миг отец подвел матушку еще ближе к гробу для прощания с сыном. И Хродеберг, обнимая за плечи Альпаиду, последовал за ними, так и не заметив стоявшего в тени младшего брата.
И тот, словно впрямь превратившись в тень, молча стоял и слушал, как прощались родные с его братом, стараясь ни всхлипом, ни шорохом не выдать своего присутствия. Он ждал, что хоть кто-нибудь сам вспомнит о нем. Но родители не оглядывались, поглощенные своим горем, и он оставался совсем один - отвергнутый сын и брат. Только когда служба подошла к концу, он все так же тихо вернулся к себе в спальню, не замеченный никем.
На другой день Герберт слег в сильной лихорадке, на лице, а потом и на всем теле у него появилась такая же красная сыпь, что была и у несчастного Норберта. В бреду ему все время виделись кошмары, еще страшнее того сна с тонущим братом, и в этих видениях его мучило невыносимое одиночество. На него нападали чудовища, и никто из родных не приходил к нему на помощь. А, когда мальчик выздоровел, на него камнем с неба обрушилась весть, что родители отдали его в жрецы, ибо вымолили его жизнь на этом условии. Но Герберт уверен был, с той поры и на всю жизнь: он просто не нужен им, они были рады о нем позабыть!
Вернувшись в настоящее, новый Жрец-Законоговоритель положил раскрытую книгу на стол. Злорадная усмешка скользнула по его устам. Ничего, теперь он, отвергнутый в детстве сын, напомнит о себе всем - отцу, сестре, брату! Он высоко поднялся на храмовой службе, хоть и не лежала к ней душа, но он достиг всего сам, без помощи могущественных родичей. И теперь - он мог поклясться Мировым Древом! - заставит родных, вычеркнувших его из своей жизни, вспомнить о нем вновь.
Недаром же королева-мать заметила его и выдвинула на сей высокий пост! С ее помощью Герберт, отвергнутый сын, надеялся отомстить за себя.
-
Глава 22. Отвергнутый сын (продолжение)
В это время в покои вошел Турольд. Он кивнул, приветствуя своего преемника.
- Доброго дня тебе, Турольд! - произнес Герберт, обернувшись к старцу и пытаясь скрыть свои свои важные размышления. - Прошу тебя, поясни, что еще необходимо мне знать в моих новых обязанностях!
- Для того я и пришел, - отозвался Турольд, остановившись в паре шагов от молодого жреца, так что из разделял только стол. Но тон и выражение лица старца были холодны. Он не одобрял, что вместо него стал Жрецом-Законоговорителем именно Герберт. Ибо старец понимал, что тот примет сторону королевы-матери. И он проговорил, надеясь увещевать своего преемника:
- Помни в своем ответственном сане, что ты - прежде всего служитель богов, и только им будешь давать ответ за то, как исполнял их волю, но не земным правителям! Жрец обязан прежде всего чтить свое призвание и следить, чтобы исполнялись законы, созданные владыками небесного Асгарда. Ты не только вправе, но даже обязан оспаривать волю короля, если она противоречит законам Небес.
Герберт кивнул в ответ, не оспаривая слова Турольда, но и не соглашаясь. Для него не имело значения, что в действительности требует от него звание Жреца-Законоговорителя. Важно было лишь добраться до высшей власти, какую ему мог предоставить жреческий сан. А самое главное - показать отвергнувшей его семье, чего он смог добиться и без их поддержки!
Турольд понимал, что творится на душе у Герберта. Проговорил мягко, надеясь убедить его:
- Прошу тебя, посвященный Герберт: будь нынче снисходителен к своим родным, ибо они и так сейчас переживают тяжкое горе! Для твоего почтенного отца, принца Дагоберта, трагедия с его племянником и зятем, благородным Карломаном Кенабумским, стала тяжелейшим горем. Ибо нет для родителя несчастья страшнее, чем пережить своих детей!
Турольд старался всеми силами убедить Герберта, дабы тот не принял сторону королевы-матери в предстоящем противостоянии.
Но Герберт в ответ строптиво сверкнул глазами:
- Я по рождению сын Дагоберта, а не Карломан! Он сам отрекся от меня, и за это платится теперь.
Турольд глубоко вздохнул, понимая, насколько трудно будет достучаться до оскорбленного сердца Герберта.
- Пойми, благородный Герберт: твои родители отдали тебя в жрецы вовсе не потому, что не любили! Напротив, они желали спасти тебе жизнь, в минуту отчаяния дав обет посвятить тебя на службу богам! Быть может, ты живешь только благодаря тому, что твои родители исполнили свое обещание!
Герберт кивнул в ответ, не желая более открывать Турольду, что у него на душе, ибо понимал, что выглядит при этом уязвимым, как капризное дитя. В этот миг ему вспомнилось, как другие родители отдавали на службу в святилище таких же детей, каким некогда был он сам. Точно так же - и все-таки совсем иначе! Ибо те дети следовали своему призванию, о чем он недавно прочел в священной книге. Тогда и родители, и дети улыбались и плакали при прощании. Они радостно следовали своему высокому призванию, хоть и жаль было расставаться. Увы, участь Герберта была совсем иной - о нем просто забыли!
Вновь вспоминая прошлое, Герберт замкнулся в себе, не желая более жаловаться своему предшественнику. Он скрестил руки на груди, словно закрываясь, и лицо его заледенело.
Турольд тяжело вздохнул, видя, что переубедить Герберта невозможно. Разве что сама жизнь когда-нибудь откроет ему глаза. И да помогут боги, чтобы к тому времени не было слишком поздно!
В этот миг в дверь постучали. Вошел посланец королевы-матери с ее письмом.
- Ее Величество королева-мать Бересвинда Адуатукийская послала письмо Жрецу-Законоговорителю! - проговорил он, поклонившись Герберту и передав свиток, скрепленный печатью Паучихи.
Герберт сделал знак, отпуская посланца. Затем, сломав печать, прочел письмо. Многозначительно кивнул, как бы одобряя то, что прочел.
Увидев выражение его лица, Турольд вновь попытался увещевать своего молодого преемника:
- Прошу тебя, Герберт, угодный всемогущим богам! Твой долг - служить Небесным Владыкам, не вмешиваясь в распри власть имущих. Не забудь о чувствах родных Карломана Кенабумского, которые приходятся и тебе ближайшей родней!
Герберт задумчиво отозвался:
- Я помню свой долг, почтенный Турольд! Но мне пора идти. Королева-мать призывает меня!
Сказав так, новый Жрец-Законоговоритель свернул письмо и вышел из своих покоев.
Турольд, поглядев вслед своему преемнику, тяжело вздохнул. Его донельзя огорчало, что Жрецом-Законоговорителем сделался столь озлобленный человек, готовый служить не богам, а собственной мести. И вдобавок кому - ближайшим родственникам, по надуманному предлогу! Боги не могли одобрить такого.
***
И вот, новый Жрец-Законоговоритель стоял перед королевой-матерью. При этой встрече они рассчитывали получить пользу друг от друга. Вместе с тем, цели у них несколько различались. Герберт люто ненавидел своего отца, и охотно довел бы его до сердечного приступа. Но он не думал слишком много об Альпаиде, которая казалась ему сломленной горем. В то время как для Бересвинды Адуатукийской главным противником сейчас была Альпаида, поддерживающая Кримхильду. Дагоберт же, перестав быть коннетаблем, не был больше опасен. И Паучиха призвала к себе Герберта, рассчитывая, что он поможет ей изводить свою сестру.
Герберт вошел в покои королевы-матери, размышляя про себя. Все-таки отчасти слова Турольда дошли до его сердца. Он готов был сочувствовать брату, к которому никогда не испытывал настоящей неприязни, и сестре, которая и так жестоко страдала, оплакивая умирающего Карломана. Но для отца в его сердце по-прежнему не оставалось ни малейшего доброго чувства.
Бересвинда Адуатукийская пристально взглянула своими черными глазами на нового Жреца-Законоговорителя, своего ставленника.
- Приветствую тебя, благородный Герберт! - поздоровалась она.
Он склонил голову в знак почтения.
- Здоровья и долгой жизни тебе, благословенная богами правительница Арвернии, мудрая королева Бересвинда!
Королева-мать тонко улыбнулась, чувствуя все же себя несколько польщенной.
- Чтобы править Арвернией, необходимо быть ежеминутно готовым к трудной борьбе, преодолевать опасные интриги врагов! - многозначительно проговорила она. - И в таких условиях каждый разумный правитель должен полагаться на преданных людей. Когда ты возвышаешь человека, то вправе ожидать, что он будет оказывать тебе важные услуги!
Герберт кивнул, уловив ее намек.
- Государыня, я готов сделать все возможное, чтобы сломить принца Дагоберта!
Но, к его удивлению, королева-мать сделала отвергающий жест.
- Твой отец, принц Дагоберт больше не опасен для покоя Арвернии, а стало быть, не в силах помешать мне! Сейчас я прошу тебя помочь мне побороть твою дражайшую сестрицу Альпаиду. Ибо она, несомненно, поддерживает мою невестку Кримхильду. Без помощи Альпаиды эта белокурая девчонка ни дня не выстояла бы против меня! Я жду, что ты поможешь мне сломить навсегда графиню Кенабумскую!
Королева-мать, говоря все это, не сводила с Герберта пристального взора, ожидая от него полной покорности.
Однако Герберт, внимательно слушавший ее, про себя был весьма изумлен. Он прежде не сомневался, что главный враг Паучихи - его отец, коннетабль Дагоберт. Что до Альпаиды, то, увидев ее недавно, похожую на живую покойницу, он не мог представить, чем она может казаться королеве-матери опасной.
И, чем дальше он слушал речь Бересвинды, тем яснее вспоминались ему слова Турольда. Ведь тот просил его быть милостивее со своими родственниками. Герберту было жаль сестру, ибо она и так казалась совершенно сломленной трагедией с Карломаном.
Правда, он и радовался падению Альпаиды, которая отняла у него наследство отца. Но считал, что она уже достаточно наказана, потеряв своего возлюбленного мужа. Ибо у Альпаиды всю жизнь была сильнейшая внутренняя связь с ее любимым Карломаном. И никто не удивился бы, если после его смерти скоро скончалась бы и она.
Герберту вспомнилось лето 808 года, когда граф Кенабумский был тяжело ранен на войне в Окситании. Тревожная весть за сутки облетела весь Дурокортер. И знатные люди, и простые горожане тревожились за майордома Арвернии, пожалуй, куда сильнее, чем если бы кому-то из королевского рода сейчас угрожала опасность. В главном храме столицы сейчас толпы людей молили богов о спасении майордома, приносили жертвы за него.
В тот день Герберт сопровождал Турольда, Жреца-Законоговорителя, к Альпаиде, чтобы успокоить ее, как подобало.
Графиня Кенабумская сидела на скамье в своих покоях, застывшая и бледная, как мраморная статуя, сжимая платок судорожно стиснутыми пальцами. Рядом с ней сидели Хродеберг и Ангерран, время от времени прикасаясь к ней, разделяя ее боль. Напротив них остановились Турольд и Герберт. Жрец-Законоговоритель старался утешить графиню:
- Благородная Альпаида, поверь мне! Рана, полученная майордомом, достаточно серьезна, но вестник, посланный принцем Дагобертом, заверил, что его жизнь вне опасности. Граф Кенабумский спасен, и его раной занимаются самые лучшие лекари!
Вид Альпаиды был красноречивее всех слов. Она взглянула на старого жреца покрасневшими от слез и бессоницы глазами, как бы убеждая себя, что он говорит правду.
- Благодарю тебя, почтенный Турольд! - проговорила она слегка дрожащим голосом. - Я верю: если бы мой муж ушел навсегда, я почувствовала бы сразу...
При этих словах Ангерран взял ледяные руки матери в свои ладони, а Хродеберг обнял сестру за плечи, успокаивая.
- Поверь, все будет хорошо! - проговорил он.
- Как только батюшка поправится немножко, его привезут в Кенабум для излечения, и мы поедем к нему: ты, я, Аледрам с Аделардом, - ласково убеждал Ангерран.
Из груди Альпаиды вырвался глубокий вздох.
- Да пошлют боги, чтобы это все сбылось!.. Ах, Карломан, я никогда не смогу привыкнуть к тому, как ты рискуешь жизнью, даже если это необходимо!..
Герберт молчал, но переглянулся с Хродебергом, сочувственно обнимавшим Альпаиду. Жреца тронула и глубокая внутренняя связь сестры с ее мужем, и заодно родственная забота Хродеберга. Они были по-настоящему близкими людьми, что поддерживали друг друга в несчастье. Герберт, отвергнутый сын, со странными чувствами убеждался, насколько сплоченная семья у тех, к кому он сам должен был принадлежать по рождению. Но вместе с тем он еще сильнее убедился, что стал им совершенно чужд. Отрезанный ломоть от семейного каравая принца Дагоберта. И ощутил жестокую ревность к тем, кто даже в несчастье держались вместе.
Так было шесть лет назад. И вот, ныне вновь Карломан получил рану, на сей раз смертельную, и сломленная горем Альпаида в настоящий момент даже не имела возможности плакать над ним у его постели. На сей раз ей не приходилось надеяться на лучшее. И Герберта удивило, за что королева-мать собирается мстить его сестре.
Обратившись к своей царственной собеседнице, Герберт постарался ее убедить:
- Государыня, в Альпаиде ли все дело? Ведь у нее нет никакой власти. Твоим самым опасным врагом всегда был коннетабль, принц Дагоберт. Начни сперва с него!
В ответ Паучиха обожгла жреца таким яростным взором, что тот едва не попятился от нее. Она проговорила надменным тоном:
- Выполняй то, ради чего я даровала тебе звание Жреца-Законоговорителя, Герберт! Начни подготовку к грядущим похоронам Карломана, и при этом наноси удары посильнее по Альпаиде. Напоминай ей как можно чаще о неотвратимости ее утраты.
Герберт начал понимать, что ввязался в весьма неприятное дело. При всей своей нелюбви к старшей сестре, он понимал, что Хродеберг ему не простит, если по его вине с ней что-то случится.
Все еще отчаянно пытаясь выкрутиться, жрец настойчиво обратился к королеве-матери:
- Все же я осмелюсь напомнить тебе, государыня, что принц Дагоберт до сих пор был главным врагом и тебе, и мне! Он сделал все возможное, чтобы король перестал чтить тебя так, как чтил до сих пор. Он гораздо опаснее едва живой Альпаиды!
Бересвинда сумрачно нахмурилась в ответ, давая понять, что не желает, чтобы ее собственный ставленник давал ей непрошеные советы.
Обоим почтенным союзникам оказалось не так-то просто договориться...
-
Пошли первые разногласия. Интересно, что же Герберт, в итоге, выберет?
И, между прочим, он прав. Альпаиде до Бересвинды особого дела нет, это Дагоберт мечтает её свергнуть. Понятно, что Герберт не о королеве-матери заботится, а для своей пользы пытается её переубедить, но ей точно стоит прислушаться. Хотя, это трудно, когда считаешь себя самой умной.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Пошли первые разногласия. Интересно, что же Герберт, в итоге, выберет?
И, между прочим, он прав. Альпаиде до Бересвинды особого дела нет, это Дагоберт мечтает её свергнуть. Понятно, что Герберт не о королеве-матери заботится, а для своей пользы пытается её переубедить, но ей точно стоит прислушаться. Хотя, это трудно, когда считаешь себя самой умной.
Про выбор Герберта смотрите дальше. ;)
Справедливости ради, Герберт не знает, что Дагоберт уже не при власти. Впрочем, принцем крови-то он остается, да и Хродеберг, если надо, его послушает (но этого уже не знает сама Бересвинда).
Да, возможно, ей бы стоило прислушаться к Герберту. Но она не станет.
Глава 22. Отвергнутый сын (окончание)
И Герберт понял, что выбора у него нет. Он обязан служить королеве-матери, как последний из ее слуг, ибо для этого его возвели в сан Жреца-Законоговорителя. Хотя он и не мог понять, за что королева Бересвинда так взъелась на несчастную Альпаиду. Однако он осознал, глядя в грозное лицо вдовствующей королевы, что переубеждать ее бесполезно.
И он проговорил мягким, обволакивающим голосом, тщательно подбирая слова, чтобы их можно было истолковать как угодно:
- Хорошо, государыня! Я исполню твою волю, как ты велишь! Как подобает Жрецу-Законоговорителю, начну подготовку к будущему погребению Карломана Кенабумского. Чтобы достойно проводить столь знаменитого человека, необходимы множество церемоний. И с кем же я могу обсудить их ход, как не со скорбящей вдовой? Я непременно поинтересуюсь, высказывал ли Карломан когда-либо, каких похорон он желал бы для себя, и чего желает она. Как бы трудно ни было Альпаиде, ей придется принять участие в подготовке похорон. И мой долг, как родственника и как Жреца-Законоговорителя, будет находиться рядом со страдающей сестрой и утешать ее...
Как бы хорошо ни владела собой Бересвинда Адуатукийская, тут в ее глазах мелькнули мрачные, яростные огоньки.
- Я рассчитываю на тебя, Герберт, что ты устроишь надлежащим образом погребение майордома! И поддержишь свою дражайшую сестру, графиню Кенабумскую, как подобает жрецу и брату! - многозначительно произнесла она.
Даже Герберту стало не по себе от злорадных интонаций в голосе королевы-матери, от требовательного блеска ее глаз. Хотя сам он пообещал своим отцу и сестре враждовать с ними вечно, но собственное поведение кажется большинству людей единственно верным и оправданным жизненными обстоятельствами. Тогда как, глядя на другого человека, как в зеркало, не каждый способен узнать в нем себя.
Не подозревая, какими сомнениями терзался в эту минуту поставленный ею Жрец-Законоговоритель, Бересвинда Адуатукийская доверительно проговорила ему, чуть понизив голос:
- Верно, для Альпаиды будет невыносимо пережить своего возлюбленного супруга Карломана! Всем известно, какой трогательный пример супружеской любви они являли всю жизнь, на радость всем близким. Не могу представить, что станет с ней без него! Быть может, лучше было бы Альпаиде упокоиться в Кенабумском святилище вместе со своим доблестным супругом! Ибо я и другие знающие люди с тревогой замечаем, что рассудок Альпаиды помрачился от горя, и она использует свое влияние на сыновей и близких ее семье людей, чтобы отомстить за Карломана. Отомстить королю, а стало быть - всей Арвернии, покой которой мы призваны беречь!
Голос королевы-матери прозвучал столь требовательно, что Герберт мгновенно понял, что она желает исполнения своей воли во что бы то ни стало, хоть и высказала ее смягченно, иносказательно. И выбора у него не было. Теперь новый Жрец-Законоговоритель осознал, что ему придется и впредь выполнять ее приказы, если он хочет жить и пользоваться благами своего высокого звания.
"Паучиха, вот уж истинная Паучиха! Не успеешь оглянуться, как тебя оплетут сетью, а затем высосут все соки!" - с затаенным, все возрастающим раздражением подумал Герберт, начиная теперь понимать, что сулит ему договор с королевой-матерью. К тому же, этот договор оказывался бесполезен для него, ибо он не получал желаемого, если Бересвинда решила оставить в покое самого опасного врага, коннетабля Дагоберта. А между тем, Герберт был убежден, что от его отца исходила опасность гораздо сильнее, чем от Альпаиды. И, если она в самом деле последует вскоре за Карломаном, и отец, и Хродеберг поймут, кто ее довел до могилы, даже если ее смерть будет совершенно естественна. И вот тогда уже точно следует ожидать быстрой, решительной и беспощадной мести виновным!
Но Герберт не стал предупреждать королеву-мать. Ибо что толку говорить, когда тебя не слышат? Кроме того, жрец не возражал теперь, чтобы она пала под гнетом собственных ошибок. Заботился лишь о том, как бы при этом ему самому не рухнуть с высоты вместе со своей царственной покровительницей.
Королева-мать, в свою очередь, не сказала своему ставленнику, что Дагоберт уходит на покой, и коннетаблем становится Хродеберг. Пусть узнает вместе со всеми, не воображает, будто она общается с ним доверительнее, чем с другими!
Вместо того она многозначительно повторила свой приказ:
- Итак, Герберт, тебе поручаю подготовку погребальных церемоний в честь графа Кенабумского... И состояние Альпаиды, здоровье которой внушает нам всем большие опасения!
Он кивнул, и в ушах его вновь прозвучал отзвук слов Турольда: "Будь нынче снисходителен к твоим родственникам!" Но до милосердия ли ему, когда он сам обязан слепо повиноваться Паучихе, и вряд ли она уступит ему, если бы он вдруг решился противоборствовать ей, как учит Турольд. Сам-то он ничего не добился, противореча королевской воле, лишь получил отставку! А что боги явят свою волю перед всеми и поддержат своего верного слугу, Герберт не особенно надеялся. Он сознавал, что служит прежде всего не Владыкам Асгарда, но своим собственным земным интересам. А стало быть, если боги и защищают своих истинных служителей, то он им, верно, ни к чему. Приходилось рассчитывать на себя одного.
Вслух же Герберт проговорил:
- Я выполню твою волю, государыня, и пусть вороны Вотана увидят то, что произойдет!
Бересвинда Адуатукийская, казалось, немного расслабилась, надеясь, что проблема Альпаиды скоро будет решена. Все-таки, жена Карломана была сейчас очень слаба, и можно было надеяться, что скорбь о муже, особенно если ее все время подогревать, сломит в ней даже жажду мести.
Прежнее хищное, яростное выражение ее лица, напряженные движения, горячий блеск глаз, втайне пугавший Герберта, исчез. Перед новым Жрецом-Законоговорителем вновь стояла правительница Арвернии, заботившаяся лишь о благе своего царственного сына и земли, доставшейся ему от предков.
- Мне нужно от тебя кое-что еще, Герберт! - проговорила она значительно более мягким тоном, чем до того.
Жрец сразу насторожился и затаил дыхание, ожидая, что она сообщит ему.
- Я рассчитываю, что ты, как Жрец-Законоговоритель, поддержишь в скором времени новый Священный Поход, что намерен устроить король вместе с бароном Ги Верденнским! Будь с ними рядом, когда начнется подготовка, найди примеры из священных саг и книг, свидетельствующие, что истребление вредоносных альвов угодно богам! Покажи, что все жречество Арвернии, а не только донарианцы, поддерживают будущий Священный Поход. Убеди как можно больше людей в его необходимости. Будь возле моего царственного сына и заверь его, что он исполняет предназначение, данное ему богами, и что истребление альвов очистит его от невольно пролитой крови Карломана. Вскоре после его погребения мы и начнем готовиться к Священному Походу!
Герберт, как от него и ожидала королева-мать, почтительно кивнул, однако на сей раз мудро промолчал, не давая никаких обещаний. Ибо в священных книгах можно, конечно, было найти обоснования для Священного Похода, но вообще-то, в них далеко не всех альвов описывали врагами всего живого. Лишь некоторые - например, потомки Имира, каменные и ледяные великаны севера, - были такими. В священных книгах говорилось, что многие из альвов, напротив, помогали богам и людям.
Что ж, Турольд так и заявил бы в лицо королеве-матери, и самому королю, и Ги Верденнскому. Ибо он служил властителям Асгарда, а не Мидгарда. Но Турольд уже стар, ему нечего терять. А он, Герберт, еще рассчитывал насладиться местью отцу, отвергнувшему его, еще надеялся пожить в почете, что предоставлял ему сан Жреца-Законоговорителя. Он радовался, когда люди внимали исходящим из его уст священным изречениям и толкованию знамений, и казалось, будто они верят ему, как богу. А, чтобы сберечь все, к чему стремился с юности, он рассчитывал угодить и небесным владыкам, и земным. Не так, как на его месте поступил бы Турольд.
Но все-таки, то, что слова его предшественника то и дело вспоминались Герберту во время разговора с королевой-матерью, означало, что они проникли в его душу гораздо глубже, чем он сам думал. И теперь новый Жрец-Законоговоритель подсознательно старался, блюдя свою выгоду и выполняя поручения вдовствующей королевы, хоть отчасти соответствовать своему долгу, как его просил предшественник.
Его царственную собеседницу, по-видимому, удовлетворило молчаливое согласие жреца. Она уважительно кивнула ему:
- Если ты выполнишь мои просьбы, Герберт, тебя и впредь ждет великая честь и почет от самых могущественных людей Арвернии! А теперь ступай. Займись своими обязанностями.
Герберт изящно, как подобало политику, а не служителю богов, склонился перед королевой-матерью.
- Пусть Всеотец Вотан и Госпожа Фригг неустанно оберегают твою власть, государыня Бересвинда! Ибо на тебе держится благополучие Арвернии! - проникновенным голосом проговорил он.
- Да пребудут всемогущие боги и с тобой, Жрец-Законоговоритель! - пожелала Бересвинда на прощание. - Ибо ты стоишь на страже интересов Арвернии, благословенной богами. Следовательно, все, что ты сделаешь на благо королевства, будет угодно им!
Герберт, покидая приемный покой, подивился изворотливому уму Паучихи: приведенный ею аргумент сделал бы честь любому выпускнику жреческих школ. Про себя же он думал, что нынешняя его служба скорее под стать коварному Лодуру, сыну Лаувейи, нежели небесным богам!
Однако выбирать не приходилось. Королева-мать не из тех, чьей волей можно пренебречь или выполнить ее наполовину.
Но Герберт решил, прежде чем приступить к выполнению приказа, сходить к Хродебергу и посоветоваться с ним. Старший брат был единственным из всей семьи, кого он не винил ни в чем, и между ними всегда сохранялись дружеские отношения. Так что Хродеберг выслушает его и даст совет. А самое главное - его брат был близок к королеве-матери. Быть может, он убедит ее оставить Альпаиду в покое? Говорили, что Хродеберг - единственный, перед кем смягчается королева Бересвинда, эта железная женщина с сердцем хищного зверя. Герберт с трудом представлял, как может его брат делать ее покорной. Но, если ему это удается, то, по мнению Герберта, сейчас было самое время вмешаться.
И он незаметно для себя направился в сторону покоев Хродеберга, надеясь, что в сей ранний час маршал запада еще у себя. Тогда он скажет ему об опасности для Альпаиды. Такое предупреждение - самое большее, что мог сделать для своих родных Герберт, отвергнутый сын. Он спасет от гнева королевы-матери свою сестру, которая вместе с мужем и детьми отняла у него наследство отца! Такая услуга с его стороны виделась Герберту огромной, ибо он всю жизнь убеждал себя, что, угрожай опасность ему, никто из родных, кроме, может быть, Хродеберга, не придет на помощь. Ни отец не откликнется на призыв сына, ни сестра не поможет брату, которого позабыла. А вот он убережет ее от опасности, - это ли не милосердие, о котором говорил ему Турольд? Пусть Альпаида живет дальше, пусть и без своего Карломана, пусть привыкает к одиночеству. Он, ее брат, живет в одиночестве с самого детства. А у нее все-таки останутся ее сыновья и их семьи, отец и Хродеберг.
Но, распаляя себя так, Герберт все же направлялся к Хродебергу, чтобы попросить его оберегать Альпаиду. Ибо в нем, как выяснилось, не до конца погасли родственные чувства к тем, кто отрекся от него. В обычное время он мог сколько угодно ненавидеть родных. Но сейчас его сестра была в опасности и в тяжком горе, и внезапно стала ближе ему. Кроме того, помогая Альпаиде, Герберт рассчитывал сохранить отношения и с единственным из семьи, кого вовсе не желал видеть своим врагом - с Хродебергом. И он надеялся, что задуманное им дело угодно Высшим Силам.
-
Бересвинда в своём репертуаре. Правда, мне тоже непонятно её стремление отомстить Альпаиде. Неужели она не понимает, что месть Альпаиде, буде она свершится, лишь усилит у живых родственников графини Кенабумской ненависть к самой Бересвинде и заставит с удвоенной силой искать возможность ограничить власть королевы-матери? Такого в своих рассуждениях накрутила... словно Альпаида - Паучиха № 2.
Мне почему-то кажется, что Герберт когда-нибудь раскается в своей ненависти к родственникам и в душе примирится с ними.
-
Герберт, конечно, товарищ своеобразный, но Альпаиду трогать не хочет. По крайней мере, пока. Пока она в таком состоянии. Правда, и Бересвинду злить не хочет тоже. Хорошо бы ему найти какой-нибудь выход из разряда: формально делаешь, что тебе сказали, а результат выходит совсем другим (а на все обвинения удивлённо хлопаешь глазками: я же всё точно сделал, как вы и сказали). Ну, или, может, Хродеберг ему какой-нибудь выход подскажет.
-
Благодарю, эрэа Карса, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Бересвинда в своём репертуаре. Правда, мне тоже непонятно её стремление отомстить Альпаиде. Неужели она не понимает, что месть Альпаиде, буде она свершится, лишь усилит у живых родственников графини Кенабумской ненависть к самой Бересвинде и заставит с удвоенной силой искать возможность ограничить власть королевы-матери? Такого в своих рассуждениях накрутила... словно Альпаида - Паучиха № 2.
Мне почему-то кажется, что Герберт когда-нибудь раскается в своей ненависти к родственникам и в душе примирится с ними.
Бересвинда считает, что Дагоберт вполне безопасен, и, если его дочь погибнет, и он долго не протянет, а Хродеберг будет верен ей, даже когда они расстались. Ангерран еще не настолько опытен в политике, его братья - подавно.
И да, она именно что судит об Альпаиде по себе, и ждет от нее аналогичного поведения.
Насчет Герберта хочется верить в лучшее. Но вот как и когда это будет?
Герберт, конечно, товарищ своеобразный, но Альпаиду трогать не хочет. По крайней мере, пока. Пока она в таком состоянии. Правда, и Бересвинду злить не хочет тоже. Хорошо бы ему найти какой-нибудь выход из разряда: формально делаешь, что тебе сказали, а результат выходит совсем другим (а на все обвинения удивлённо хлопаешь глазками: я же всё точно сделал, как вы и сказали). Ну, или, может, Хродеберг ему какой-нибудь выход подскажет.
Да, к счастью, он не захотел совершать подлость. :)
К тому же, он-то, в отличие от Бересвинды, верно оценивает своих родственников: что они отомстят за Альпаиду, если с ней что-то случится.
Он неглуп, что-нибудь придумает! Если уж Ода пообещала дочери участвовать в изведении Альпаиды только наполовину, то Герберт наверняка сумеет выкрутиться.
Глава 23. Близкие люди (начало)
Ранним утром того же дня, маршал Хродеберг навестил своего отца, чтобы поведать о своем назначении на пост коннетабля.
Дагоберт Старый Лис сегодня чувствовал себя получше, чем накануне, но все же выглядел не совсем здоровым. Несмотря на ранний час, был уже в парадных одеждах, собираясь куда-то пойти. Но сразу предупредил, что время у них еще есть. И теперь, сидя в кресле напротив сына, он внимательно наблюдал за ним, слушая его с усиливающейся гордостью.
- Мы своего добились, батюшка! - горячо, увлеченно произнес Хродеберг. - Король выбрал меня твоим преемником, и я постараюсь, командуя войсками Арвернии, действовать, как поступил бы ты на моем месте. А для меня большая честь следовать твоему примеру!
Дагоберт улыбнулся, в уголках его тонких губ появились морщинки. Он растроганно взглянул на сидевшего рядом сына, и протянул ему руку.
- Я горжусь тобой, Хродеберг, мальчик мой! Верю, что ты справишься на предстоящей войне с междугорцами.
Хродеберг глубоко вздохнул.
- Спасибо тебе, батюшка!
- Но мне хотелось бы знать, - проговорил старик, пристально глядя в глаза сыну. - Стало ли спокойнее у тебя на душе?
Хродеберг понял, о чем говорит отец, и чуть помрачнел. Все-таки трудно смириться, что женщина, которую он любил столько лет, не была достойна его преданности!
- На душе у меня спокойно, батюшка, - тихо, но твердо проговорил он. - Правда, рана еще не зажила, но я сделал окончательный выбор, и сжег за собой все мосты.
Бывший коннетабль уважительно, как равному себе, взглянул в глаза своему старшему сыну.
- Ты одержал величайшую победу, сын - победил самого себя! Теперь ты сможешь победить и междугорцев!
Хродеберг польщенно улыбнулся отцу.
- Благодарю тебя, батюшка! Я постараюсь не обмануть твоих надежд. Сегодня на девять часов утра меня с Ангерраном пригласил король, и мы поведаем ему о замыслах будущей войны, что разрабатывали вместе с тобой и с Магнахаром.
Старик кивнул, одобряя, что его сын готов решительно приступить к новым обязанностям.
- Мне тоже пришло приглашение от короля, только на половину девятого! Видимо, король желает уведомить меня о назначении нового коннетабля. Что ж, зная, что им будешь ты, я могу пойти к королю со спокойным сердцем! Ну а ты возьми с собой к королю чертеж междугорской границы, где отмечены важные крепости, охраняющие переходы с нашей стороны, места, где удобно будет встретить врага крупными силами, с указаниями, сколько потребуется войск для защиты этих участков, и подсчеты, как быстро они смогут собраться. Не зря я поручил тебе составить этот чертеж!
Новый коннетабль Арвернии склонил голову перед предусмотрительностью своего отца.
- Если я смогу быть достойным главнокомандующим, батюшка, я всегда буду помнить, что меня всему научил ты! - в этих словах была величайшая благодарность, какую только он мог выразить отцу.
Дагоберт с гордостью поглядел на своего старшего сына. Он знал, что Хродеберг достоин быть полководцем. И радовался про себя, что тот освободился от давнего наваждения. А теперь, да помогут всемогущие Асы, и у Альпаиды с Карломаном все будет хорошо!
***
Этим же ранним утром Альпаида тоже уже поднялась с постели. С ней вчера заночевали ее невестка Луитберга и Матильда Окситанская. Первая оставалась со свекровью всю ночь, а вторая ушла к себе после того, как Альпаида заснула. Но сегодня, едва рассвело, Матильда вновь навестила графиню Кенабумскую, готовая помогать ей и впредь выстоять в эти трудные дни. Ради Карломана, который был столь дорог им обеим.
- Как ты чувствуешь себя, благородная Альпаида? - осведомилась Матильда после обычных приветствий, поглядев в лицо графине. - Вижу, что сегодня тебе получше?
- Да, спасибо тебе, Матильда, и тебе, Луитберга, за вашу помощь! - ответила Альпаида окрепшим голосом.
Она была рада видеть молодую женщину, столько сделавшую для нее. Сама она уже была одета в простое темное, почти траурное платье. Обретя наконец-то надежду, графиня Кенабумская смогла расслабиться и спокойно проспала всю ночь, зная теперь, что ее муж скоро придет в себя и будет здоров, как прежде. Теперь она выглядела не такой изможденной, и вправду ощущала себя гораздо бодрее, чем прежде. И готова была лицом к лицу встретить все превратности жизни в королевском замке.
- Сегодня я пойду вместе с тобой к Малому Двору, к свите королевы Кримхильды, - решительно указала она Матильде.
Та, хоть и с восхищением взирала на старшую подругу и наставницу, в первый миг попыталась отговорить ее.
- Благородная Альпаида, не лучше ли тебе на сегодня еще остаться в своих покоях? Ведь королева Кримхильда отпустила тебя по состоянию здоровья! Если ты выйдешь, королева-мать вновь примется терзать тебя своими лицемерными соболезнованиями.
Но дочь принца Дагоберта, урожденная принцесса крови, была настроена решительно. Она взглянула на Матильду своими светлыми, лучистыми глазами. И герцогиня Окситанская с радостью отметила, что в них уже не плещется через край боль, что глаза ее, хоть и глядели из глубоких провалов, все же прояснились. В них даже мелькнула лукавая улыбка, хоть губы Альпаиды улыбнуться пока еще не смогли.
- Я не стану прятаться в своих покоях, как трусливая мышь! Если мои отец и брат сейчас противостоят королеве-матери, то и я должна быть достойной их, и встретить лицом к лицу любые испытания, что пошлет мне судьба!
Речь Альпаиды была исполнена внутреннего благородства, вовсе не всегда присущего благородному происхождению. И Матильда вновь признала про себя, что лишь графиня Кенабумская достойна любви лучшего из мужчин.
- Если ты так желаешь, я охотно составлю тебе общество при Малом Дворе, - заверила она. - Но все же прошу тебя, Альпаида, быть осторожной! Королева-мать не оставит тебя теперь в покое.
- Если не меня, то она примется изводить королеву Кримхильду. Без этого Бересвинда Адуатукийская не может, ей непременно нужно найти виновника всех несчастий и сорвать на нем злость. Так пусть уж лучше буду я.
Растерявшись вчера, когда Бересвинда сыпала соль на еще не зажившие раны, напоминая ей о трагедии с Карломаном, сегодня Альпаида готова была спокойно выдержать любые испытания. Ее поддерживали видения в пламени на алтаре, где Карломан, живой и здоровый, будет вновь рядом с ней. В этих видениях открывалось будущее, где они находились вместе, то вдвоем, то в окружении своих сыновей, родственников и ближайших друзей, всех близких людей, которые разделяли с ней горе, и скоро разделят вместе радость спасения Карломана!
Луитберга, глядевшая на свекровь с не меньшим восхищением, чем Матильда, осторожно проговорила:
- Все-таки берегись, матушка! Ведь только вчера тебе было плохо.
- А сегодня хорошо! - прервала ее Альпаида не резко, но решительно. - Я все решила. Пойду к Малому Двору.
Тогда Матильда проговорила, понизив голос:
- Вероятно, сегодня моя мать примется, по приказу королевы Бересвинды, вновь растравлять твои раны под видом заботы. Но она пообещала мне бить по тебе вполсилы: чтобы не вызвать недовольства королевы-матери, но и не причинить тебе боли.
Альпаида признательно взглянула на Матильду, понимая, чем обязана ей. Несомненно, только она могла убедить свою мать, графиню де Кампани, до сих пор верно служившую Паучихе, сделать уступку!
- Благодарю тебя, моя дорогая Матильда! Одна лишь ты способна обезоружить свою матушку. Все-таки, наши родные - самые близкие люди, и даже долг перед королевством не отменяет любви к ним. Родных не выбирают, они такие, как есть. Но бывает, что их пути расходятся слишком далеко. И тогда, спохватившись, человек становится готов пожертвовать и жизнью, а не только королевской милостью, чтобы самые близкие не становились ему чужими. Вот и тебе с твоими родителями в этот трудный час довелось по-настоящему понять друг друга, - задумчиво произнесла Альпаида, думая не только о семействе графа де Кампани, и об отце и Герберте. Она-то знала, что сердце ее отца точит много лет подряд в том числе и враждебность младшего сына. И ей было очень жаль, что даже в это трудное время Герберт не сумел вновь сблизиться с семьей.
Матильда же кивнула ей в ответ.
- Человек, конечно, не может выбрать себе родных. Но зато в его власти выбрать по-настоящему близких людей, что порой дают ему не меньше, чем родные по крови!
Герцогиня Окситанская смолкла, словно устыдившись чересчур восторженных речей. Но Альпаида поняла ее и протянула обе руки, пожимая ладони той, кто вполне могла сделаться ее соперницей в борьбе за любовь Карломана, но кого она сумела сделать своей надежной подругой. И вот - пришел час, когда Матильда сторицей отплатила ей!
Обе женщины стояли в середине покоев графини Кенабумской, держась за руки, и глаза их улыбчиво сияли, хотя уста еще сковывало опасение навлечь беду.
Луитберга, сидевшая в кресле, всей душой стремилась радоваться вместе с ними. Она тоже почитала Карломана и Альпаиду, как своих родителей, и видела, как трудно ее мужу с тех пор, как он вынужден был заменить раненого отца. Она последние дни почти не видела Ангеррана. И она тоже искренне надеялась, что скоро ее свекр придет в себя, и скоро все это благополучно завершится.
- Когда Карломан очнется, я расскажу ему о тебе, Матильда, о том, как ты все эти жуткие дни заботилась обо мне, словно дочь или младшая сестра, - пообещала Альпаида. - И, если когда-нибудь тебе будет грозить опасность, и ты попросишь помощи, мы с Карломаном рады будем помочь тебе.
- И мы с Ангерраном тоже, ибо ты - его друг с детства, - присоединилась Луитберга.
Матильда кивнула, глядя сияющими глазами то на одну женщину, то на другую.
- Благодарю вас от всего сердца! Вы знаете, я отдала бы что угодно, чтобы граф Кенабумский вернулся к жизни, если бы это зависело от меня! Просто так, ничего не желая для себя. Лишь бы он жил на свете, выполнил все, к чему предназначен богами, и ты, Альпаида, была бы счастлива с ним. А я сочту за честь для себя быть другом для него и для тебя!
Бывшая королева Арвернии не лукавила при этих словах. Именно теперь она ощущала, что ей еще не хватает силы духа, как у Альпаиды, чтобы стойко выдержать любые несчастья. И теперь она будто вернулась в дни юности, когда Карломан и Альпаида по очереди или же вместе давали ей уроки истории, политики, иностранных языков и обычаев, философии, изящной словесности, - гораздо больше, чем давали ей наставники в детстве, а после - королевский двор. Что именно тогда так сильно манило ее почти каждый день в покои их четы? Только ли удовольствие видеть Карломана и надежда когда-нибудь завоевать его сердце? Да, конечно, и это тоже: она радовалась его присутствию, ловила его взгляды, слушала его голос с замиранием сердца, видела его во сне и грезила наяву. Но и сами по себе уроки быстро увлекли энергичную, честолюбивую и любознательную девушку. Ей понравилось изучать науки и узнавать людей. Однако и это было еще не все. Теперь-то Матильда сознавала, что Альпаида тогда сделала для нее не меньше, чем ее великолепный супруг. Глядя на нее в то время, юная Матильда убедилась, что лишь столь образованная, наделенная блестящим умом, разбирающаяся в политике, как государственный муж, и вместе с тем - настолько красивая, элегантная, обладающая природным вкусом и тактом женщина и может быть достойна любви Карломана. Альпаида поставила для нее высшую планку, и сама же доверилась порядочности Матильды, позволяя ей общаться с Карломаном. Только теперь герцогиня Окситанская смогла осознать, сколько мудрости проявила Альпаида, сделавшись ее наставницей. И она надеялась, что, поддерживая ее в дни несчастья, сможет хоть немного отблагодарить за все, чем была обязана ей и Карломану.
И с тех пор, как она это осознала, страстная, хоть и несбыточная, любовь Матильды к великолепному графу Кенабумскому переродилась в совсем другую любовь, не менее сильную, но ровную, как пламя, что горит всю ночь, даря свет и тепло, а не сжигая дотла. Для нее по-прежнему величайшим счастьем было вновь увидеть Карломана живым и здоровым, беседовать с ним, видеть радость в его искристых зеленых глазах, его тонкую и вместе с тем ясную улыбку. И рядом с ним вполне естественно было быть Альпаиде, что снова обретет супруга. Бывшая ее наставница как-то незаметно стала для Матильды столь же близкой, как и сам Карломан. Оба они сделали для нее никак не меньше, чем собственные родители, граф и графиня де Кампани. Если бы не родители ее друга Ангеррана, Матильда не только не узнала бы настоящей любви и дружбы, но и не развила бы свой ум и не смогла разобраться в политике, в которую пришлось окунуться с головой. И вместе с тем, не научилась бы, на примере Карломана и Альпаиды, как важно и в политике оставаться человеком. Как же могла она не испытывать благодарности к ним обоим?
Альпаида же, держа за руки Матильду, словно дочь, о которой некогда мечтала, вместе с ней радовалась, что скоро Карломан вернется к жизни, и все тревоги развеются навек. А пока она могла разделить с близкими людьми томительное ожидание. Поддержка Матильды и Луитберги сама по себе утешала ее и придавала сил.
Две женщины, объединенные любовью к одному человеку и настоящей дружбой, глядели друг на друга, делясь теплом своей души. И на сердце у них, впервые за время, казавшееся обеим бесконечно долгим, стало легче.
Луитберга сидела молча, не напоминая им о себе, но молча, благоговейно наблюдала за ними.
-
Радует, что Альпаида чувствует себя лучше. Силы ей, наверняка, ещё понадобятся.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Радует, что Альпаида чувствует себя лучше. Силы ей, наверняка, ещё понадобятся.
Вероятно, да! Пока еще Карломан придет в себя, нервов ей, должно быть, потреплют еще.
Глава 23. Близкие люди (продолжение)
Тем временем Дагоберт и Хродеберг, выйдя из покоев, направились по коридору. Бывший коннетабль собирался к королю, а его сын и преемник провожал отца. Сам же он был намерен зайти за Ангерраном, что в этот утренний час был, вероятно, в кабинете майордома. Под мышкой Хродеберг нес футляр, в котором лежал чертеж восточной границы, с отмеченными на нем военными объектами.
Идя по коридору, отец с сыном негромко беседовали.
- Союз Междугорья и Тюрингии - опасный противник, сын мой! - говорил Дагоберт. - Если не самый трудный за всю историю Арвернии, то, по крайней мере, при жизни последних поколений. Нет стыда признать, что в наше время ни у кого в бывшей империи Карломана Великого нет такого большого и столь превосходно обученного войска, как у них. Тебя ждет трудная задача, и большая честь, если ты победишь!
Хродеберг тихо улыбнулся отцу.
- Эта ноша тяжела, батюшка, но я понесу ее, как ты меня учил! Лучше скажи, что ты сам станешь делать на покое? Не заскучаешь ли?
Дагоберт многозначительно пожал плечами.
- Отдохну для начала, смогу проводить больше времени со своими родными. Я просто уже забыл, что такое свободное время! Но наблюдать за тем, что происходит при дворе, не перестану! - глаза старого воина резко сверкнули, когда он подумал о кознях Паучихи.
В этот миг из-за поворота послышались шаги. И навстречу своим отцу и брату вышел Герберт, неожиданно столкнувшись с ними лицом к лицу. Он направлялся в покои Хродеберга, но никак не ожидал встретить его вместе с отцом. И остановился напротив них, как вкопанный.
Они также остановились напротив, пристально взирая на родственника. Все трое склонили головы, учтиво приветствуя друг друга.
- Доброго дня тебе, близкий к богам Жрец-Законоговоритель, - Дагоберту очень хотелось обратиться к младшему сыну по имени, но он знал, что тот не обрадуется.
- Здравствуй, доблестный коннетабль, принц Дагоберт! - Герберт пронизывал отца яростным взглядом, в то время как на брата взглянул гораздо мягче. - И тебе доброго утра, маршал Хродеберг!
- Приветствую тебя, Герберт! - мягко проговорил старший брат, в противоположность исполненным напряжения интонациям отца и Герберта.
- Я не ожидал встретить вас здесь, - принужденно проговорил жрец, не зная, что сказать еще.
- Мы беседовали о семейных делах, как подобает близким людям, - проговорил Дагоберт нерешительным тоном.
Герберт молчал, сохраняя ледяное выражение лица.
Дагоберту стало трудно видеть перед собой младшего сына, отвергавшего все попытки к примирению. И он проговорил на прощание:
- Мне пора идти, ибо на этот час назначена аудиенция у короля, - с этими словами он ушел прочь. А его сыновья остались в коридоре одни. И оба направились в сторону покоев майордома, не глядя друг на друга.
Хродеберг проговорил, как бы невзначай:
- Батюшка сильно сдал сразу после трагедии на ристалище! И наша сестра очень сильно переживает то, что случилось с Карломаном...
Герберт живо подхватил разговор о сестре, ибо ради этого он и пришел. Речь об отце он пропустил мимо ушей. В его душе не было сочувствия к отцу, отдавшему его в жрецы. Идя вместе с братом по коридорам дворца, он спросил:
- Каково нынче здоровье Альпаиды?
Хродеберг не любил притворяться, и потому ответил чистую правду, которую можно было истолковать как угодно:
- Альпаида разделит судьбу своего супруга.
Герберт понял это так, что Альпаида умрет вслед за Карломаном. И убедился, что сестра безопасна в будущем. Опасаться следовало не ее, а отца.
Новому Жрецу-Законоговорителю было о чем призадуматься. Ибо, если Альпаида умрет, ему совсем не хотелось разрушить отношения с братом, навлечь на себя месть отца и своих племянников. Значит, ему следовало предупредить Хродеберга о том, что королева Бересвинда собирается извести Альпаиду, воображая, что та влияет на королеву Кримхильду.
Сам же Хродеберг заметил нерешительность брата. Но выжидал, что тот скажет.
- Трагедия на ристалище на многих повлияла, - тяжело вздохнул он.
Герберт понял, что речь об Альпаиде и об отце - им обоим несчастье с Карломаном сильно подорвало здоровье. О том, что Дагоберт - больше не коннетабль, он не знал, разве что на уровне слухов. Из опасений перед отцом, он решился все же предупредить брата:
- Твоя дама сердца, королева Бересвинда, видит в Альпаиде своего главного врага, и желает погубить ее! Быть может, ты сумеешь доказать ей, что этого нельзя делать?
Герберт не знал, что Хродеберг расстался с Бересвиндой и лишился возможности влиять на нее.
Хродеберг вздрогнул и убавил шаг, но продолжал идти рядом с Гербертом. Он ужаснулся замыслам королевы-матери, несмотря на то, что видел, на какую изощренную жестокость она бывает способна.
- Расскажи, Герберт, что просила тебя сделать королева Бересвинда! - произнес он напряженным голосом.
- По приказу короля и королевы-матери, надлежит начать подготовку к похоронам Карломана. А вдова и сыновья обязаны вместе со жрецами сделать все необходимое! Что почувствует Альпаида, когда ей станут постоянно напоминать о ее потере?
Хродеберг кивнул в ответ. Он сразу вспомнил, как королева Бересвинда прилюдно соболезновала Альпаиде, посыпая соль на ее раны.
- Благодарю тебя, Герберт! - с глубокой признательностью обратился он к брату, внимательно поглядев ему в глаза. - Прошу тебя, будь милосерден хотя бы к нашей сестре! Она и так слишком много выстрадала в последнее время, после ранения Карломана. Да и не виновата она перед тобой ни в чем. Ни она, ни Карломан не желали принимать твою долю наследства, и даже отказывались от нее.
Герберт кивнул и поспешно отвел глаза. Если они не хотели, значит, отец нарочно обошел его, потакая более любимым детям! Как можно простить такое отношение? Нет уж, того, что он сделал, предупредив об опасности для Альпаиды - чересчур для них! Слова Турольда о снисходительности к родным вновь всплыли в памяти нового Жреца-Законоговорителя, но он ожесточил свое сердце.
- Наша сестра и так сломана, ее можно и пожалеть, - буркнул он. - На месте королевы-матери, я бы сейчас куда больше опасался коннетабля.
Хродеберг лишь сдержанно кивнул в ответ на слова брата. И не открыл ему, что теперь коннетабль - он, и что между ним и Бересвиндой произошел разрыв. Про себя же решил, не теряя времени, рассказать отцу, Ангеррану и самой Альпаиде, что королева-мать желает извести ее. И тогда они вместе продумают защитные меры.
Ибо, хотя самого страшного, к счастью, не произошло, и Карломан останется жить, но Хродеберг понимал, что борьба при дворе только начинается. Если королева-мать поймет, что сломать Альпаиду не удалось, может придумать иной, еще более жестокий замысел. От того, сумеет ли их семья надежно отстранить Бересвинду Адуатукийскую от власти, зависели, быть может, много человеческих жизней.
Братья направились вместе, беседуя, к кабинету майордома.
- Каждый человек делает свой выбор, Герберт, и я тебя не упрекаю ни в чем; ты в своем праве, - произнес Хродеберг. - Но все же я очень рад, что ты не действуешь слепо в интересах королевы-матери, и не забыл, кто для тебя близкие люди! И наша семья, и сама Арверния зачтут тебе эту помощь!
Младший брат радовался про себя, что сумел выбраться из тенет Паучихи, и тому, что старший принял его так тепло. Только с одним человеком он не мог примириться - с отцом. Об этом и сказал Хродебергу:
- Я могу помочь в трудный час тебе и Альпаиде. Ибо не вы отвергли меня, желавшего лишь мирной жизни под отеческим кровом!.. Впрочем, я сделал, что мог. А дальше ты сам решай: повлияешь ли на свою возлюбленную королеву Бересвинду или вместе с Альпаидой решишь, как ей защищаться.
Хродеберг глубоко вздохнул, понимая с горечью, что Герберт ненавидит отца еще сильнее, чем прежде. Но все-таки его радовало, что брат не опустился до окончательной подлости. Значит, родственные чувства еще не угасли в нем, и старший сын Дагоберта надеялся восстановить отношения с младшим братом.
Так, пока каждый из братьев был погружен в свои напряженные размышления, они дошли до кабинета майордома. Здесь им следовало расстаться. И Хродеберг тепло обратился к брату:
- Доброго дня тебе, Герберт, и до скорой встречи! Я надеюсь встретиться с тобой, хотя бы сегодня вечером. Если ты не возражаешь, давай погуляем с тобой в саду!
Герберт же, услышав его предложение, остановился так резко, что едва не налетел на брата. Поднял на него изумленные глаза, но его изумление было радостным. Ибо он втайне всю жизнь завидовал тем, кто рос дома, в окружении любящих родственников. Хотя с Хродебергом, в отличие от остальной семьи, он никогда не враждовал, все же думал, что и старший брат давно считает его чужим. Проявление родственной приязни с его стороны тронуло жреца. И он, чуть помедлив, кивнул.
- Я буду рад прогуляться с тобой! Благодарю за приглашение, Хродеберг. Не забудь, что я тебя предупредил. И до встречи!
Герберт свернул в сторону, и скоро шаги его затихли в переходах Дурокортерского замка. А Хродеберг подошел к кабинету майордома, думая о том, что нужно предупредить родных о кознях королевы-матери против Альпаиды. И постучал в дверь кабинета, который сейчас занимал его племянник Ангерран.
***
В это время первенец Карломана и Альпаиды сидел за столом в кресле майордома. Напротив него расположился Варох, второй сенешаль. Ангерран рассказывал ему о последних перестановках при дворе.
- Итак, теперь дядя Хродеберг будет коннетаблем Арвернии! Король долго сопротивлялся, но все же признал, что он лучший среди нынешних военачальников.
Варох улыбнулся.
- Очень хорошо! Хродеберг в самом деле лучший коннетабль, что может у нас быть.
В этот миг в дверь постучали.
- Войдите! - крикнул Ангерран.
В кабинет майордома вошел тот, о ком они говорили, и тщательно закрыл за собой дверь.
- Здравствуй, дядя Хродеберг! - кивнул ему временный хозяин кабинета. - Проходи и садись! Как принял дедушка твое назначение?
- Мой почтенный отец сейчас у короля, полагаю, они обсуждают передачу жезла коннетабля, - ответил Хродеберг. - Он возлагает на меня большие надежды!
- И ты их оправдаешь, я верю! - ответил Варох. - Позволь поздравить тебя с новым назначением, о чем мы как раз только что говорили.
Ангерран кивнул в тот миг, как узнал, что его дед сейчас у короля. А Хродеберг сел на место коннетабля за большим столом. Лицо у него оставалось задумчивым, так что племянник, а тем более оборотень Варох, сразу поняли, что он пришел не только выслушать поздравления.
Хродеберг сообщил, не теряя времени:
- Тучи сгущаются над нашей семьей и с другой стороны! Только что меня встретил в коридоре мой брат Герберт, которому королева-мать выхлопотала сан Жреца-Законоговорителя. Он сообщил, что его царственная покровительница собирается продолжать изводить Альпаиду. Она рассчитывает, что Альпаида сломается под тяжестью своей потери!
При этих словах Варох напряженно вздрогнул, а лицо Ангеррана застыло и стало суровым.
- Значит, Паучиха хотела бы похоронить моих родителей поскорее, и уложить их вместе в одну могилу? - переспросил он. - Ну, она поторопилась! Мы еще поживем. И мой дед, и матушка сегодня же узнают об ее умыслах, и мы что-нибудь придумаем!
Варох улыбнулся при этих словах. Ему нравилось, что семья его друга и кузена Карломана встречает любую беду грудью и поддерживает друг друга, как сплоченная стая бисклавре.
Но больше всего Ангеррана удивило другое.
- Так значит, дядя Герберт сообщил тебе? Признаться, не ожидал от него помощи! Матильда смогла примириться со своими родителями, так что они станут служить королеве-матери лишь вполсилы. Но привлечь на нашу сторону Герберта гораздо труднее!
- Я сам приятно удивлен, но это так! - ответил Хродеберг. - Он искал меня, чтобы предупредить об опасности для Альпаиды. Отца он пока не в состоянии простить, но все же, он еще не забыл, что у него есть родные!
- Матушка и отец будут благодарны ему, когда узнают, - проговорил Ангерран. - А пока что, поблагодари дядю Герберта, когда увидишь, от моего имени! Быть может, он рано или поздно поймет, что все родные с великой радостью примут его в свой круг, если только он сам пожелает!
Варох при этих словах покачал головой, словно сомневаясь в родственных чувствах Герберта.
Здесь следует сказать несколько слов о том, какими были отношения у Герберта, обособившегося от всей родни, с Варохом и с Ангерраном. Сына своей сестры Герберт недолюбливал, видя в нем лишь того, к кому перейдет его доля наследства. При встрече оба держались с холодной вежливостью. Герберт разговаривал с племянником не так отчужденно, как с отцом, но гораздо холоднее, чем с братом. Ангерран же видел, что его дядя-жрец служить лишь собственному честолюбию, и не доверял ему. Видя, какую боль причиняет его родным, особенно деду, враждебность Герберта, он тоже не стремился общаться с ним, но, безусловно, хотел бы, чтобы тот когда-нибудь примирился с близкими людьми.
Что до Вароха, то он разве что здоровался с Гербертом, избегавшим друзей Карломана. Тот же, хоть и был жрецом, не подозревал, что муж сестры и его друг - оборотни, не имя понятия, как крепкие узы связывают бисклавре в одной стае, особенно если те сражались вместе. Но об их дружбе с детских лет Герберт хорошо знал, и втайне по-хорошему завидовал им. Ибо он помнил, как в детстве дружил сам с умершим братом Норбертом. И ему было бесконечно жаль, что и в этом Карломан щедро награжден богами, а он, Герберт, еще в детстве лишился единственного человека, что любил его.
Ощущая его чувства, Варох не доверял Герберту.
Но в этот раз никто не возражал предупредить Альпаиду об опасности.
-
Хродеберг, видимо, решил ещё раз попытаться переубедить Герберта, потому и пригласил прогуляться. Но вряд ли это ему удастся. Если получится убедить хоть в чём-то - уже будет достижение.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Хродеберг, видимо, решил ещё раз попытаться переубедить Герберта, потому и пригласил прогуляться. Но вряд ли это ему удастся. Если получится убедить хоть в чём-то - уже будет достижение.
Может, и надеется переубедить. Но и просто так, брат же все-таки.
Глава 23. Близкие люди (окончание)
Ангерран, Варох и Хродеберг оставались в кабинете майордома, беседуя о делах государства, но также и о близких людях.
Когда Ангерран высказал надежду, что Герберт еще вернется в лоно семьи, Хродеберг проговорил с надеждой:
- И мне тоже хочется верить, что мой брат еще не совсем потерян!
Но про себя он нахмурился, предчувствуя, что все будет не так просто. Слишком велика была обида Герберта на отца. И да позволят боги, чтобы, если он все же прозреет, к тому времени не было слишком поздно!..
Видя неловкость среди родных, Варох проговорил:
- По крайней мере, сейчас Герберт проявил куда больше благородства, чем можно было ожидать от ставленника королевы-матери!
- Скорее всего, сейчас Герберт предупредил нас не столько из братских чувств, но больше ради собственной выгоды, - печально заметил Хродеберг. - Отца он ненавидит по-прежнему... Но об этом нам нечего разговаривать! Давайте лучше обсудим, как нам действовать впредь!
И они принялись обсуждать насущные вопросы, касающиеся нынешних политических событий. При этом все трое чувствовали единство между собой, поддерживали друг друга и разделяли общие интересы.
Варох проговорил, блеснув яркими синими глазами:
- По крайней мере, у нас с вами есть и счастливые известия! Самое главное - Карломан будет жить. А это значит, что королева Гвиневера Армориканская сделает все мыслимое и немыслимое, чтобы Совет Кланов проголосовал за сохранение мира с арвернами!
Ангерран кивнул, сдерживая тревогу. Он тоже хорошо знал решительность своей царственной бабушки и возможности, какими она обладала. Хоть и тревожился, зная, насколько беспокойный народ "дети богини Дану". Как-никак, он осознавал в себе кровь обоих народов, и ему было больно, что подданные его бабушки стремятся поднять восстание против Арвернии. Он переглянулся с дядей Хродебергом, на лице которого тоже отразилось тревожное выражение.
- Я молю богов, чтобы мне не пришлось первым же приказом в звании коннетабля направить войска против мятежных "детей богини Дану"! - вздохнул он. - Да еще в такое время, когда с востока нам в спину дышат междугорцы!
Варох прикрыл глаза, словно пытаясь представить, что происходит в эти минуты в далеком Чаор-на-Ри. Увы - он не был ни Карломаном, ни своим дедом Номиноэ, чтобы уловить происходящее, тем более среди такой массы людей и ши.
- Сегодня вечером прилетит ворон с известием об исходе Совета Кланов. Вот тогда и узнаем. А конный гонец прибудет из Арморики лишь через несколько дней.
Ангерран и Хродеберг переглянулись с Варохом, сдерживая затаенную тревогу.
- Благодаря прадедушке Риваллону, мы узнаем правду, какой бы она ни была, несколькими днями раньше всех остальных обитателей королевского замка, - сдерживая напряжение, проговорил первенец Карломана. - По крайней мере, даже при худшем исходе у нас будет время, чтобы хоть как-то подготовить обстановку при дворе. Хотя, конечно, если начнется восстание, всем будет трудно!
Варох взглянул на молодого человека, так сильно похожего на своего отца, и попытался ободрить его:
- Я верю, если боги вернули Карломана к жизни, значит, не позволят "детям богини Дану" скатиться до безумия. Теперь все должно пойти к лучшему!
Ангерран печально улыбнулся ему.
- Я надеюсь, что твои предчувствия не подведут, дядя Варох!.. И вот еще что: когда мы получим с вороном послание, о чем бы там ни сообщалось, не следует никому говорить об этом! - он выразительно взглянул на обоих собеседников. - Для всех мы узнаем об исходе Совета Кланов, только когда приедет посланник королевы Гвиневеры. Лучше не разъяснять при Дурокортерском дворе, как приходят вести из Арморики!
Мысли у всех троих царили невеселые, но тут Варох и Хродеберг позволили себе иронические усмешки.
- Воронов почтенного Риваллона сочтут колдовскими птицами, ибо "дети богини Дану", как всем известно, водятся с альвами, - усмехнулся барон-оборотень.
- Нынче Ги Верденнский вновь готов поднять Священный Поход, - нахмурился Хродеберг. - Конечно, еще не дошло до такого, чтобы родственников короля, участников Королевского Совета объявляли вне закона богов и людей! Но все же, зачем нам лишнее внимание?
- Значит, мы будем готовиться, что бы ни ждало наши земли - мир или война. Но не подадим виду, что узнали обо всем раньше времени, - подытожил Ангерран. - А пока остается лишь молить богов, чтобы горячая кровь "детей богини Дану" сегодня отступила перед здравым смыслом! Если же вожди кланов большинством голосов решат воевать, то король ответит на их гнев собственным. И больше никто не сможет направлять события, точно разъяренную четверку коней!
Все помолчали, представляя, на что способен в ярости король Хильдеберт. Всем воочию послышался удар клинка, обрушившегося на Карломана. Все также знали и бешеную ярость "детей богини Дану", когда те мстили за старые и новые обиды. Трудно было представить, что королева Гвиневера - при всей своей мудрости, лишь старая женщина, чей сын лежал при смерти, - сможет удержать свой воинственный народ.
- Лишь тот, кто властвует над собой, способен по-настоящему править другими, - заметил Варох, как бы отвечая на общие сомнения.
Ангерран и Хродеберг тихо вздохнули. Каждый из них подумал, что было бы, будь король более сдержан; ведь его ярость послужила причиной всему. Однако сетовать было бесполезно, приходилось работать с тем, что есть.
- Если действовать осторожно и без суеты, мы можем многого добиться даже при неблагоприятном развитии событий, - заметил первенец Карломана. - Есть еще время переиграть тех, кто завладел вниманием короля в последнее время. Так или иначе, скоро все решится! И, надеюсь, когда отец придет в себя, он увидит, что мы не дали Арвернии пошатнуться в те дни, когда он не мог влиять на события.
Все трое внимательно переглянулись.
- Я думаю, даже моему отцу придется считаться с некоторыми перестановками в Королевском Совете, - задумчиво проговорил Ангерран. - Например, барон Верденнский. Отец, конечно, убедит короля, что не нужен Священный Поход против альвов. Но просто так, без причины, вернуть в забвение барона, отменить привилегии для донарианцев, восстановленные королем, не вправе даже майордом.
Варох сверкнул глазами при упоминании о донарианцах. Мысленно он сказал себе, что надо оповестить живущих в Арвернии ши, чтобы держались тихо, не привлекая внимания людей.
- Причина уже есть - они совершили самовольное убийство кельпи во владениях самого Карломана, без его ведома, и даже до того, как король вернул им привилегии времен Хильдеберта Строителя. Думаю, что Карломану это не понравится, - усмехнулся Варох.
Они помолчали несколько мгновений, размышляя каждый о своем: что еще необходимо учесть, чтобы не пошло прахом их государственное и семейное дело.
- Думаю, что уж теперь-то Карломан лишит королеву-мать влияния на короля, как только узнает, как она правила в его отсутствие, - Хродеберг произнес эти слова не с легким сердцем, но убежденный в необходимости решительных действий. - Но сперва мы должны позаботиться о том, как уберечь Альпаиду от ее нападок в эти дни.
- Я скажу матушке обо всем, и она больше не поддастся королеве Бересвинде и ее посланникам, - заверил Ангерран. - Она может сделать вид, что ее угнетает жестокая скорбь, чтобы не внушать подозрений. Я уверен, теперь матушка выдержит все, окрепнув телом и душой! Ее поддерживает твердая вера, что отец скоро очнется.
- Да помогут боги, чтобы так сбылось! - горячо пожелал Хродеберг. - Стало быть, я могу со спокойным сердцем отправиться к королю и изложить ему замыслы будущей войны с Междугорьем!
- Тебе необходимо быть собранным, и думать лишь о полях будущих сражений, - назидательно произнес Варох. - Ни один король не доверится полководцу, который выглядит хмурым и беспокойным, готовясь отражать врага.
- Я постараюсь, - вздохнул Хродеберг. И, подняв глаза, спросил у оборотня: - А как обстоят дела с нашим другом, графом Альбрехтом Бёрнландским?
- Он покинул вчера храм в полной уверенности, что его тайное послание будет доставлено по назначению, - усмехнулся Варох. - Я отвлекал его, сколько мог, да и рыцари из Шварцвальда и Нибелунгии не зря устроили перед ним целое представление. Альбрехт вышел из храма, гордый собой. По крайней мере, его губы улыбались, а вот змеиные глаза его разве что заблестели ярче обычного. Но ему невдомек, что ко двору Междугорья придет подложное послание! - на всякий случай оборотень все же придержался за дубовую столешницу, чтобы не сглазить.
- Пусть Магнахар продолжает приглядывать за нашим "почетным гостем", - приказал Ангерран. - Если граф Бёрнландский не заподозрит неладного, будет продолжать игру в узелки. Пусть герцогиня Земли Всадников обучит Магнахара и двух-трех воинов его сопровождения узелковому письму! Ведь невозможно каждый раз бежать к ней за помощью. Если же Альбрехт пронюхает о наших приготовлениях раньше времени, бросить его в темницу, как было условлено!
Варох одобрительно кивнул.
- Я передам Магнахару и Иде с Гворемором твое поручение, - пообещал он. И подмигнул Хродебергу: - Таким образом, мы можем быть уверены, что междугорцы не узнают раньше времени о наших военных приготовлениях, если даже у нас осведомлены о них лишь немногие!
Хродеберг достал из футляра и показал обоим мужам совета чертеж междугорской границы. Все трое склонили головы, словно видели перед собой уже не начертанные на пергаменте линии, но каменистые отроги Белых Гор, перевалы, где может пройти враг, ущелья и горные реки, через которые придется переправляться, высокие каменные замки, стерегущие эти перевалы, долины и луга, достаточно просторные, чтобы там могла развернуться рыцарская конница, и пологие дороги, где она могла пройти. Хродеберг, Ангерран и Варох старались учесть буквально все, заткнуть все слабые места там, где боги не воздвигли достаточно мощных природных укреплений, выставить сильное войско для защиты границы. Они указывали друг другу, замечая, что еще можно сделать для обороны. Взгляды их скользили по чертежу, и пальцы чертили воображаемые линии, указывая направление своих и союзных войск, наиболее вероятные действия противника. Подсчитывали, сколько потребуется войск при наиболее вероятных вариантах хода войны, сколько понадобится оружия, теплых вещей, коней для арвернских рыцарей и кнехтов, и, самое главное - провианта, без которого и лучшее войско на свете много не навоюет! Войска обещал привести Союз Карломана, но кормить всех в любом случае предстояло арвернам. Вздыхали: очень уж затратным делом выходила война! Но все понимали, что меньшей ценой не получится одолеть грозный союз Междугорья и Тюрингии.
Беседуя над чертежом, все трое воодушевились, спорили порой горячо, как сделать лучше. Поправляли друг друга и соглашались: да, так вернее! Но ни один не старался навязать свое мнение другим, не упирался попусту, не раздражался. Тут беседовали горячо увлеченные, объединенные общим делом люди.
Хродебергу их разговор подсказал несколько удачных идей, которые он решил использовать на войне, а сейчас собирался сообщить королю, делясь с ними военными замыслами.
- Благодарю вас, друзья! - тепло обратился он к племяннику и сенешалю. - Теперь я еще лучше представляю ход будущей войны. Точнее, ее начало. Разумеется, враг в любой миг может преподнести сюрприз, и на войне приходится реагировать по обстоятельствам. Однако, продумав оборону границ, можно определить, с чего начнет противник.
- Ну, теперь удачи тебе при встрече с королем! - пожелал Варох будущему коннетаблю.
Ангерран же проговорил с горячей надеждой:
- Надеюсь, что отец скоро увидит мирную Арморику и войско Арвернии, готовое к войне! И что Союз Карломана выступит против общей угрозы, как единое целое!
- Да будет так! - почти слитно отозвали Хродеберг и Варох.
Будущий коннетабль свернул чертеж и вложил обратно в футляр. Затем поднялся из-за стола: пора было идти к королю.
- Пора! - глубоко вздохнул он, ощущая себя путником в самом начале долгого и трудного пути.
Ангерран и Варох тоже поднялись на ноги и дружеским жестом протянули руки Хродебергу. Тот ответил им тем же, и трое мужчин скрестили руки в крепком дружеском пожатии. Переглянулись, без слов выражая полное понимание и поддержку.
- Вместе мы сильнее десятка самых влиятельных людей, но мыслящих порознь, - проговорил Ангерран, исполненным благодарности своим дядям, родному и двоюродному. И те кивнули в ответ.
- Мы поддерживаем друг друга, как подобает близким людям. Мы - одна стая, - веско произнес Варох.
Затем, разжав рукопожатие, все трое покинули кабинет майордома. Ангерран с Хродебергом направились к королю, а Варох - к Магнахару, чтобы передать ему дополнительные поручения, касавшиеся государственных забот.
-
Ну, пока, вроде, всё идёт неплохо. Альбрехт под контролем, Альпаиду об опасности предупредят, армориканцы проголосовали за мир. Всё бы хорошо, если бы не братство Донара. А вот эта проблема всё растёт. Успеет ли Карломан придти в себя вовремя?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, пока, вроде, всё идёт неплохо. Альбрехт под контролем, Альпаиду об опасности предупредят, армориканцы проголосовали за мир. Всё бы хорошо, если бы не братство Донара. А вот эта проблема всё растёт. Успеет ли Карломан придти в себя вовремя?
Да, чтобы не сглазить! :) Не зря Варох за дубовый стол подержался...
Насчет братства Донара со временем узнаем.
А вот Альпаиде придется принимать решительные меры еще до того, как ее предупредят. Смотрите дальше.
Глава 24. Волчица и шакалы (начало)
При Малом Дворе собралась вся свита молодой королевы.
Кримхильда Нибелунгская сидела в кресле в приемных покоях. Рядом с ней в креслах пониже устроились Матильда и Фредегонда. Позади стояли Ираида Моравская и Ротруда. Несколько в стороне, возле окна, стояла графиня де Кампани с пергаментом в руках.
Королева и все ее дамы были облачены в скромные темные платья почти без украшений. Ведь для всех сейчас шли последние дни жизни умирающего Карломана. Весь Дурокортерский замок ожидал, что очень скоро всем придется облачиться в траур по великому майордому Арвернии.Хотя среди собравшихся дам многие были посвящены в тайну живой воды, но им приходилось соответствовать общему настрою. Они разговаривали мало, не улыбались, старались не поднимать глаз, как подобало людям, погруженным в глубокую печаль. Королева и придворные дамы достаточно хорошо умели владеть собой, чтобы скрыть свою надежду на лучшее.
Между тем, из-за полутраура, связанного с последними трагическими событиями, распорядок Малого Двора сильно изменился. И об этом им сочла необходимым напомнить Ода де Кампани, зачитывающая дамам новое расписание. Она держалась, как всегда, строго, в глазах ее мелькали жгучие огоньки. Договорившись с дочерью, она готова была пощадить Альпаиду Кенабумскую, не жалить ее ядовитыми речами. Но собиралась отыграться на королеве Кримхильде, дабы угодить своей царственной покровительнице, Бересвинде Адуатукийской. На всякий случай, если королева-мать узнает об обстановке при Малом Дворе, Ода готова была угодить ей.
Сосредоточенным, резким голосом она зачитывала с пергамента расписание дня для молодой королевы. Казалось, будто строгая наставница поучает непослушное дитя:
- В виду нынешних печальных событий все обязанности Ее Величества королевы Кримхильды подчинены предстоящей в скором времени церемонии вложения меча в руки умирающему графу Кенабумскому, майордому и дяде короля, а также последующим печальным церемониям! Недопустимыми следует признать любые увеселения и конные прогулки. Освободившийся досуг Ее Величество имеет право потратить на угодные богам молитвы в святилище, на благотворительность, на посещение приюта для сирот, нищих и больных, устроенного благочестивыми жрецами при приделе Идунн. А также на общение со своим царственным семейством, с которым Ее Величество объединяет боль общей утраты...
Высокий ледяной голос графини ввинчивался в уши слушавших. Молодая королева не желала глядеть на говорившую и медленно скользила взглядом по темному, строгому платью, обтягивающему узкую грудь Оды. В этот момент Кримхильда, очень прямо сидевшая в кресле, сжимая руку своей кузины Фредегонды, чувствовала, как прикосновение юной вейлы излучает тепло и прибавляет ей сил, как и оберег матери, как всегда, висящий у нее на шее. Ее кузина, как и сидящая рядом Матильда, и Ида с Ротрудой, что всегда так хорошо понимали свою госпожу, были здесь настоящей семьей молодой королевы. Пожелания графини де Кампани приводили Кримхильду в ярость. Разве мало она в эти печальные дни молилась богам? Разве мало жертвовала на храмы и на помощь неимущим? А поддержка, что она выражала своему царственному супругу - она что, вообще не должна идти в счет?! При мысли же о том, что ей, быть может, скоро придется встретиться со своей неумолимой свекровью, у Кримхильды все холодело внутри. Про себя она считала, как скоро Теоделинда приготовит любовное зелье, чтобы с его помощью заручиться любовью и надежной защитой короля.
Тем временем, Фредегонда, касанием рук помогавшая своей царственной кузине, одновременно все замечала вокруг себя, старалась во всем разобраться. Внучка вейлы доверяла не только своим глазам и ушам, но и врожденному дару, что был ей куда полезнее, чем пока еще небогатый опыт четырнадцатилетней девушки. В отличие от Кримхильды, она смотрела сейчас на графиню де Кампани, ибо почувствовала, что та сегодня не такая, как всегда. Словно бы раздвоилась: старалась угодить, разумеется, королеве-матери, и одновременно - кому-то еще. Графиня старалась держаться, как всегда, сурово и надменно, но это давалось ей с большим напряжением, чем всегда. Фредегонде стало любопытно: что причиной тому?
В это время направление взгляда Фредегонды проследила Матильда. Она часто поглядывала на дверь, ожидая, когда придут Альпаида с Луитбергой. И при этом перехватила испытующий взор самой юной фрейлины, устремленный на графиню де Кампани. Мысленно усмехнулась, вновь убедившись, насколько проницательна девочка, за которую просила мать Карломана. И впрямь, она далеко пойдет при дворе!..
Фредегонда же уловила, что на нее кто-то глядит, и в свою очередь обратила взор к Матильде, через плечо сидевшей между ними королевы. Ей хотелось бы спросить у герцогини, знает ли она, что заставило ее мать усомниться в своей службе королеве-матери. Или кто?..
Видимо, вопрос этот столь выразительно читался в ее взгляде, что Матильда поняла его и кивнула, без слов отвечая на невысказанную мысль девушки.
Фредегонда опустила глаза, удовлетворив свое любопытство. Значит, это Матильда воздействовала на свою мать или же на обоих родителей. Девушке было известно, что граф де Кампани - один из первых людей в Королевском Совете, мудрый и опытный муж. Кто мог убедить его с женой хоть отчасти изменить свои взгляды? Только дочь! Вероятно, это связано с тем, что чета графов де Кампани служит королеве-матери, а их дочь всем сердцем предана Карломану. Должно быть, герцогиня Окситанская убедила родителей не содействовать Паучихе слишком сильно и щадить близких графа Кенабумского. Быть может, она намекнула им, что скоро все изменится...
Сделав вывод, Фредегонда задумалась о родственной любви вообще. Ради своих близких почти каждый человек способен сделать такое, на что не пошел бы ни для кого другого. Родная кровь сильнее и политических обязательств, и лютого страха, и личной выгоды. Так и должно быть, ибо горячий зов родной крови рассеял мрак Мировой Бездны и соединил живущих крепкими узами родства задолго до всех королей и королевств, до того, как самих богов пленил яркий блеск золота...
Тем временем, Ида Моравская, стоявшая за спиной молодой королевы, втайне знала, как и еще некоторые из присутствующих здесь женщин, что все изменится, когда Карломан вернется к жизни. И она втайне вместе с Кримхильдой негодовала на наглость шпионки королевы-матери, как и вообще на трудности арвернского этикета, столь стеснявшие молодую королеву. И на родине Ираиды, в Моравии, и в Арморике знатные женщины пользовались гораздо большей свободой, чем здесь.
Ротруда же, не знавшая в точности, чем окончились ночные похождения, в которых участвовал и ее сын, печалилась о том, что, как все думали, должно было вскоре произойти. Статс-дама сожалела о Карломане, как и все, знавшие его. Также она сочувствовала молодой королеве, которой без поддержки майордома придется еще тяжелее, с ее мстительной свекровью. И еще Ротруда всем сердцем жалела Альпаиду, которую так сильно угнетала трагедия с ее супругом. Неудивительно, что последние дни графиня Кенабумская не появлялась при Малом Дворе по состоянию здоровья, на нее же без слез было не взглянуть! Но сегодня герцогиня Окситанская сказала, что супруга (еще не вдова!) майордома обещала придти. Ротруда и восхищалась выдержкой Альпаиды, и глубоко сочувствовала ей.
Матильда, как и она, ожидала появления жены Карломана, слушая, как ее мать зачитывает новое расписание для королевы. Дойдя до обеденного времени, Ода сделала паузу, переводя дыхание.
И в этот миг двери в покои молодой королевы распахнулись, и вошла Альпаида. Она, как урожденная принцесса крови, имела привилегию входить без доклада, и сейчас воспользовалась ею.
Младшие по званию фрейлины, сидевшие в смежных покоях, придержали двери, пропуская Альпаиду, бледную, но собранную. На шаг позади графини стояла ее невестка Луитберга. Но все взгляды обратились лишь на высокую фигуру Альпаиды в темном, почти траурном платье, исхудавшую, но прямую, как копье. Хотя Альпаида этой ночью в самом деле хорошо отдохнула и чувствовала себя гораздо крепче, чем раньше, все же крайняя худоба и провалы под глазами не могли пройти за один день.
При виде Альпаиды, королева Кримхильда поднялась на ноги из уважения к ее страданиям.Матильда и Фредегонда последовали ее примеру, и все дамы почтительно склонили головы перед графиней.
Медленно двигаясь, как все последние дни, словно все ее тело окостенело, Альпаида приблизилась к королеве. Луитберга следовала за ней чуть позади, как бы поддерживая изможденную свекровь. Глядя на бледное лицо графини Кенабумской, никто не угадал бы случившуюся в ее жизни чудесную перемену, ибо она вполне отыгрывала свою роль.
Молодая королева милостиво обратилась к ней:
- Приветствую тебя, благородная графиня Кенабумская! Как и все, здесь присутствующие, я вместе с тобой глубоко скорблю о трагедии в твоей семье! И вдвойне восхищена твоим мужеством, когда ты, едва оправившись от болезни, пришла к моему двору, хотя я позволяла тебе отдохнуть. Садись же рядом со мной, как подобает, и побеседуем с тобой дружески!
В ответ Альпаида сделала церемонный книксен и обратилась к королеве:
- Приветствую тебя, государыня Кримхильда! Премного благодарна тебе за дозволение отдохнуть. Но разве я могла в столь суровый час покинуть тебя, думая лишь о собственных страданиях? Те, кто несчастен, кто утратил близких и чувствует себя одиноким, всегда близки друг другу.
Альпаида села одновременно с королевой, по правую руку от нее. Слева вслед за ними опустилась в кресло Матильда. Фредегонда стала теперь позади кресел, рядом с Ираидой и Ротрудой, оставшимися на своем месте, а Луитберга - рядом с Альпаидой. Графиня де Кампани по-прежнему стояла чуть поодаль, внимательно наблюдая теперь за Альпаидой.
Посвященным в тайну живой воды, конечно, следовало молчать до того знаменательного дня, как Карломан придет в себя. Но королеве Кримхильде очень хотелось сказать Альпаиде хоть что-то утешительное. И она проговорила, тщательно подбирая слова, так, чтобы те, кому не полагалось знать правды, не поняли истинного смысла ее намеков:
- Благородная графиня, я надеюсь, что, какие бы тучи не скрывали солнце, оно всегда вернется и согреет нас своим теплом. Не удастся мрачным тучам затмить его, что бы ни случилось. Будем же исполнены надежд на светлый день! Пока же длится ненастье, я сделаю все, чтобы тебе и твоей семье было легче пережить его.
Кримхильда говорила от души, ибо знала о живой воде и горячо верила, что Карломан скоро будет здоров. Однако ее речь весьма удивила собравшихся дам. Про себя Матильда и Фредегонда, тоже знавшие, что к чему, не могли одобрить такую откровенность молодой королевы. Им показалось, слишком легко догадаться, что речь о Карломане! Однако графиня де Кампани, хоть и не сводила глаз с Альпаиды, не выражала особенных догадок. Но зато цепко ловила все, что произойдет.
Сама же Альпаида сдержала улыбку, услышав пылкую речь Кримхильды. Молодая королева исполнена самых лучших намерений, но слишком горяча и непосредственна! С одной стороны, эти качества к лучшему. Такая женщина и может, в конце концов, завоевать сердце ее воинственного супруга, с другой король заскучал бы. С другой стороны - такая откровенность опасна при Дурокортерском дворе, под самым носом у королевы Бересвинды, в присутствии ее вернейшей шпионки, графини де Кампани! Многому еще придется научиться Кримхильде, прежде, чем она по заслугам сможет править королевством Арвернским!
И дочь Дагоберта Лиса, надежная подруга жизни Карломана, ответила на намеки королевы в том же духе, так, чтобы отвести внимание Оды от королевы и направить на себя:
- Благодарю тебя, светлейшая государыня, за помощь твою и поддержку! Клянусь золотым ожерельем Фрейи, что и я, и все близкие мои будем всю жизнь благодарны тебе, и в свою очередь поддержим, чем можем. Но сейчас я не нуждаюсь в защите, ибо собралась с силами, и готова выдержать все. Даже новые укусы шакалов, ибо они не опасны матерой волчице.
С этими словами графиня Кенабумская, горделиво подняв голову, взглянула на Оду де Кампани. И та отвела глаза, не выдержав ее сверкающего взора. Пергамент, что графиня продолжала держать, вдруг задрожал в ее пальцах, как на ветру. Она почувствовала, что Альпаида сильнее духом, чем она, даже, может быть, сильнее, чем сама королева Бересвинда!
Все услышали эту речь графини Кенабумской, и поняли, что под шакалами подразумеваются люди королевы-матери. И те, кто уловил обещание, что Карломан скоро вернется к жизни, горячо обрадовались про себя. Другие же просто подивились стойкости Альпаиды и ее воинственному духу.
Матильда Окситанская, лучше всех понявшая, почему Альпаида была вынуждена так сказать, вновь бросила предостерегающий взор на свою мать. И Кродоар де Кампани, до этого дня - верная наперсница Паучихи, теперь всерьез призадумалась, как ей держаться с Альпаидой. Что можно ей сказать, чтобы исполнить поручение, не навлекая подозрений грозной Бересвинды Адуатукийской, и в то же время - выполнить просьбу дочери, близкой к Карломану и его семье?
"Так каков же Карломан, если одна вера в его возвращение дарит людям новые силы? - вдруг подумала Ода, глядя на Альпаиду, исполненную решимости. - Может, он и впрямь больше, чем простой смертный? И глупы те, кто ждут его смерти и преследуют его близких..."
-
Значит, Альпаида вышла ко двору. Конечно, Кродоар и Герберт будут бить вполсилы, но сама Бересвинда будет бить в полную. К счастью, силы к Альпаиде возвращаются.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Значит, Альпаида вышла ко двору. Конечно, Кродоар и Герберт будут бить вполсилы, но сама Бересвинда будет бить в полную. К счастью, силы к Альпаиде возвращаются.
Поглядим, как получится! :) Пока что здесь дальнейшее развитие событий и, возможно, новое испытание сил для Альпаиды.
Ее могла сломать лишь гибель Карломана. Достаточно ему спастись, и Альпаида соберется с силами.
Глава 24. Волчица и шакалы (продолжение)
Все-таки, графиня де Кампани не имела права отступить даже перед самым сильным противником. Ведь ей предстояло давать отчет своей царственной покровительнице! И Ода приблизилась к молодой королеве, сделала реверанс, сжимая в руках пергамент с королевским расписанием.
- Государыня, позволь напомнить тебе о тех обязанностях, что тебе предписывает твой долг! В такие скорбные дни, - Ода сделала особый акцент на этих словах, адресованных Альпаиде, - королеве очень важно быть примером для своего народа!
Кримхильда, в свою очередь поглядев на Альпаиду, ответила графине де Кампани:
- Ты права, почтенная графиня! Долг королевы - служить достойным примером подданным, - она дала понять, что ее не следует учить государственным обязанностям.
Матильда снова пронзительно взглянула на свою мать, мысленно напоминая, что она обещала не переступать важную грань в придворных взаимоотношениях.
Заметив, что происходит между королевой, Матильдой, ее матерью и Альпаидой, Ротруда, не знавшая о живой воде, подумала, что графиня Окситанская просить мать о милосердии к супруге обреченного Карломана. Те же, кто знал правду, внимательно поглядели на Альпаиду. Даже сейчас, когда все складывалось к лучшему, ясно было, что графине Кенабумской придется еще многое пережить, прежде чем она обнимет своего возвращенного к жизни супруга.
Альпаида же обратилась к молодой королеве, но сперва взглянула на Оду:
- Любой поступок королей - пример для подданных, хороший или дурной. Правитель обязан сохранять величие и в радости, и в печали. Когда в стране беда, король и его родные обязаны воодушевлять свой народ, помочь ему выстоять и показать всем пример стойкости. Когда страна благополучна, король должен сохранять трезвую голову на хмельном пиру, сохранять бодрость и не позволять народу превращаться в сытое стадо. Таков долг королей и их близких. Ныне я обязана подавать другим пример стойкости в горе, быть опорой своей семье и народу Арвернии, как был прежде мой супруг, благородный граф Кенабумский.
Таков был ответ Альпаиды, понятый слушателями, как подобает.
Королева Кримхильда и все присутствующие глядели на Альпаиду с немым восхищением. Матильда вновь пристально переглянулась со своей матерью. Фредегонда заметила их взоры. И убедилась, что эта партия окончательно выиграна. Графиня де Кампани уступила, на время смирившись, что ей не победить Альпаиду.
А королева Кримхильда проговорила, обращаясь к графине Кенабумской:
- Ну что ж, я готова выполнить свой королевский долг! Навестим приют для сирот при храме Идунн. Тебя же, благородная Альпаида, я прошу сопровождать меня. Ты была мне примером в последние трудные дни, и я готова учиться у тебя и впредь.
Альпаида охотно кивнула.
- Я согласна. Но пусть и Луитберга будет с нами. В ее присутствии мне будет спокойнее.
- Конечно! - проговорила молодая королева, поднявшись с кресла. - Поедем в приют прямо сейчас!
Кримхильда в сопровождении дам Малого Двора покинула свои покои. По пути через коридоры королевского замка каждая из них размышляла о своем, готовясь к продолжению интриги. Кродоар де Кампани готовилась нанести новый удар по Альпаиде во время пребывания в сиротском приюте. Матильда взглядом показала Фредегонде, чтобы та была начеку. Девушка кивнула, пообещав себе, что будет и дальше учиться, наблюдая за их сложными взаимоотношениями.
Ида и Ротруда расценили согласие Альпаиды сопровождать молодую королеву каждая по-своему, в зависимости от того, что было им известно. Ротруда, не знавшая, что Карломан будет жить, думала, что Альпаида ищет утешения и желает утешить других. Ираида Моравская же поняла, что графиня хочет сделать доброе дело, исполненная надежды на спасение своего мужа, в благодарность предвечным богам.
Королева и ее дамы отправились к храму в карете, запряженной четверкой вороных коней. Их сопровождали конные воины и слуги.
Едва карета королевы подъехала к храму, и слуги помогли знатным посетительницам ступить на землю, как из придела Идунн вышел ее главный жрец, Хельгор. Он же руководил и приютом для детей-сирот. Оповещенный заранее о приезде королевы, жрец был облачен в траурные одежды. Он глубоко поклонился приехавшей королеве и ее спутникам.
- Приветствую тебя, государыня Кримхильда! Благодарю за то, что ты посещаешь нас в сии скорбные дни!
Королева сделала знак сопровождавшим их слугам, и те принесли несколько увесистых мешочков с золотом.
- Прими пожертвования на содержание сирот, почтенный Хельгор, - проговорила она. - Да послужат они на благо людей и в память о майордоме Арвернии, Карломане Кенабумском.
Увидев Альпаиду, поддерживаемую под руку Луитбергой, Хельгор поклонился и ей почти столь же почтительно, как и Кримхильде.
- Всей душой соболезную тебе, благородная графиня Кенабумская! Благодарю за то, что ты в своей скорби вспомнила о наших нуждах!
- Прими и от меня дары во имя моего благородного супруга! - обратилась к жрецу Альпаида. - Пусть дети, воспитанные вами, вырастут достойными, полезными для Арвернии людьми!
Жрец повел приехавших дам под своды храма, к приделу Идунн. Следуя за ним, каждая размышляла о своем. Графиня де Кампани шла за королевой, молча. Она выбирала момент, когда можно будет вновь укусить побольнее Альпаиду, хоть та и назвала себя волчицей. Матильда же вновь нашла взглядом Фредегонду, намекая ей, чтобы та училась тонким интригам. Ибо противостояние, начатое при Малом Дворе, еще не закончилось.
Ида и Ротруда, каждая по-своему, готовились к встрече с детьми-сиротами. С одинокими, не имеющими ни близких людей, ни средств к существованию, если бы не попечения жрецов. С теми, кто знал и холод, и голод, нищету и страдания. Смотревших недоверчивыми звериными глазами на всех, кому норны по неким скрытым от людей причинам послали гораздо больше земных благ, чем им. И никакая благотворительность не сможет в полной мере вернуть этим детям того, чем обделила судьба.
Ротруда была более готова встретиться с сиротами, ибо ей доводилось встречать подобных им во владениях своих родных. Ираида же, принадлежавшая к высшей знати, переживала, стыдясь собственного благополучия перед лицом людских страданий.
Луитберга следовала за Альпаидой, готовая в любой миг придти ей на помощь. Ибо им снова пришлось придти в храм, где только вчера королева Бересвинда терзала графиню Кенабумскую притворным сочувствием. Воспоминания о вчерашнем дне сами по себе могли жестоко ранить ее названую мать.
Жрец проводил дам в придел Идунн. Там, перед алтарем, стояла прекрасная статуя богини вечной молодости, изваянная из светло-розового, почти как настоящее тело, мрамора. Волосы богини были покрыты золотом, глаза - из лазоревой эмали, зубы, открытые в полуулыбке - из элефантовой кости. В руках богиня держала корзину с волшебными яблоками.
Склонившись, перед фигурой Идунн, Хельгор проговорил:
- Вечно юная Идунн, супруга бога поэтов Браги, дарит богам в своих яблоках обновление молодости и неувядающую силу. Так и мы, ее скромные служители, заботимся о том, чтобы наши воспитанники получали необходимые материальные блага, и росли бы полезными для человеческого общества людьми.
По знаку молодой королевы, ее слуги сложили дары к ногам изваяния Идунн.
- Да будут вечно плодоносить яблони Идунн! - пожелала королева Кримхильда, следуя за жрецом далее. За ними приготовились идти и все дамы Малого Двора.
Придел Идунн, украшенный лепными гирляндами из яблок, составлял двухэтажное здание, гармонично встроенное в ансамбль Храма Всех Богов. Но приют располагался позади здания, отделенный от него садом. Туда и повел жрец своих знатных посетительниц.
В саду медленно созревали на солнце яблоки и вишни, на клумбах цвели царственные ирисы и изящные лилии. Возле фонтана, окруженного гранатовыми деревьями, доносились голоса детей. Там играли младшие воспитанники под присмотром жрецов-наставников. Девочки и мальчики тоже были все облачены в одежды из черного сукна, вместе со взрослыми надев заблаговременный траур по графу Кенабумскому. Но они могли здесь развлекаться, не заботясь о борьбе за существование. Детство брало свое, и большинству из них ничто не мешало придумывать себе игры и развлечения, как всем малышам на свете.
Увидев идущую по дорожке королеву и ее свиту, наставники сделали знак детям, и те поклонились, во все глаза глядя на знатных гостей. Им уже сказали, кто должен навестить их сегодня. И самые младшие думали про себя: кто же из этих изысканных женщин - королева? Им казалось, что каждая из них достаточно величественна, чтобы быть похожей на сказочных королев.
Чуть поодаль дети более старшего возраста помогали одному из жрецов ухаживать за садом, пропалывая сорняки на цветочных клумбах. В стороне другая группа детей увлеченно слушала повествование одного из жрецов:
- Деяния майордома Арвернии, графа Карломана Кенабумского, будут вовек памятны в истории! Став регентом во время юности своего старшего племянника, короля Хлодеберта VII, он помог усмирить мятеж принцев крови и добился от них повиновения короне. И позднее майордом помогал юному королю править. А впоследствии, когда разгорелась война в Окситании, граф Кенабумский весьма способствовал славным победам арвернского оружия...
Эту речь услышали жрец Хельгор и королева Кримхильда со своей свитой. Лицо и глаза Альпаиды, услышавшей похвалу ее супругу, осветились тайной радостью.
Графиня де Кампани, идущая на шаг позади графини, удивилась, с какой силой духа держалась жена Карломана, еще недавно казавшаяся совершенно сломленной. Ода понимала, что Матильда вовсе не случайно просила отца не торопиться и выждать. Родных Карломана не следовало недооценивать!
Итак, королева со свитой следовали по направлению к сиротскому приюту. Те из его обитателей, кто в этот час находились в саду, были предупреждены о явлении высоких гостей заранее, и почтительно приветствовали королеву, а также графиню Кенабумскую, идущую рядом с ней. За ними следовала и вся свита.
- Да хранят тебя боги, государыня Кримхильда! - обращались воспитанники, кланяясь. - Приветствуем графиню Кенабумскую, супругу доблестного майордома!
Кримхильда торжественно кивнула, отвечая им:
- Да хранят вас боги, воспитанники храма Идунн! Вкусите от яблок забот ваших наставников, и растите достойными людьми!
А иногда королева указывала рукой на Альпаиду, давая ей слово. И графиня отвечала звучным голосом:
- Счастья вам, дети! Желаю вам счастья от своего имени и от имени моего супруга, графа Карломана Кенабумского, майордома Арвернии!
Направляясь к приюту, королева со свитой уже видели перед собой крыльцо, к которому вела широкая утоптанная тропа. Но здесь их ожидала большая неожиданность...
Дело в том, что несколько ранее в сиротский приют пришли жрецы Донара, чтобы попытаться убедить старших мальчиков вступить в воинское братство.
- Вы уже почти взрослые, скоро выйдете из приюта в большой мир, - убеждали они, соблазняя и искушая юношей. - Никто из вас не имеет ни родственников, ни полезных знакомств, ни денег, ни даже собственного жилья. Куда же вы пойдете? Наниматься в работники к чужим людям, зависеть от воли хозяев. Разве не лучше служить могучему богу? Вас научат сражаться, чтобы защищать мир людей от злобных детей Имира! У вас будет самый могучий покровитель, какой только может быть - сам Донар Громовержец! Вы получите крышу над головой и надежное содержание, обретете друзей на всю жизнь и станете героями. Поразмыслите над тем, что вам предлагают!
Один из юношей выступил вперед, глаза у него воодушевленно разгорелись.
- Я хочу вступить в братство Донара! - воскликнул он.
Один жрец положил руку на плечо юноше, ласково улыбнувшись.
- Очень хорошо! Ты выглядишь крепким, из тебя получится хороший воин. Пойдем с нами. А что же вы? - обратился он к остальным старшим воспитанникам. - Решитесь ли последовать за вашим товарищем в братство великого Донара?
Но остальные юноши, немного подумав, замотали головами. Немногим из них хотелось сражаться с могучими альвами, о силе и чародействе которых каждый арверн с детства слышал страшные сказки. Один из них произнес:
- Нет, господин жрец! Лучше искать работу в городе, чем идти воевать, да еще непонятно с кем!
Старший из "опоясанных молотом" скрыл разочарование, и проговорил с достоинством:
- Служба могучему Донару подходит не для каждого человека. Что ж, каждый да сделает верный выбор!
И донарианцы вместе с пареньком, согласившимся присоединиться к ним, направились к выходу из приюта. Идя по переходам, жрецы беседовали между собой, а юноша-новобранец слушал их.
- Надеюсь, что теперь нам, братству Донара, удастся истребить альвов, этих коварных потомков Имира! - с горячей надеждой произнес первый из жрецов.
- Да приведет всемогущий Донар начать новый Священный Поход! - вторил ему второй жрец. - Самое главное - чтобы на сей раз он охватил и Арморику! Ведь там самое опасное гнездо альвов. Пока мы не очистим эту страну, никакая победа не будет полной!
Так беседовали донарианцы, не смущаясь присутствия только что завербованного ими юноши. А тот, слушая их, не знал, радоваться ли ему, что он примкнет к великой силе, станет служить могучему богу, или же бояться этой силы.
Так, беседуя между собой, донарианцы вышли на крыльцо, куда как раз подошла молодая королева со своей свитой. К этому времени жрецы Идунн, служившие здесь, вышли на крыльцо вместе со своими воспитанниками. К ним присоединились и донарианцы вместе с юношей. Они тоже остановились на крыльце, выжидая.
- Здравствуйте, воспитанники приюта при храме Идунн и их заботливые наставники! - проговорила королева.
- Приветствуем тебя, государыня Кримхильда! - раздался звучный хор голосов.
Молодая королева торжественно склонила голову, помня, что прибыла сюда из-за трагического случая.
- Счастья вам, питомцы храма Идунн! Я прибыла к вам вместе с графиней Альпаидой Кенабумской и со своими придворными дамами, чтобы вместе с вами помолиться за судьбу графа Карломана Кенабумского, великого защитника Арвернии и заступника нуждающихся!
Так встретились королева и свита с обитателями приюта Идунн; два разных мира, две противоположных крайности. Блеск королевского двора - и бедность, заброшенность одиноких детей, лишь в этом приюте получивших достойные условия для жизни. Но всегда ли первые были счастливее вторых?..
В этот самый миг оба жреца-донарианца неприязненно взирали на Ираиду Моравскую, и она уловила их взгляды. Они не доверяли герцогине Земли Всадников, поскольку всех обитателей Арморики подозревали в связях с альвами, они же ши.
-
Глава 24. Волчица и шакалы (окончание)
Королева Кримхильда заметила донарианцев и сдержанно кивнула. Ей следовало приветствовать их, хотя и очень не хотелось.
И она сдержанно проговорила:
- Здравствуйте, верные жрецы всемогущего Донара!
Жрецы обернулись и поклонились молодой королеве. И юноша, решившийся уйти с ними, поклонился, следуя их примеру.
- Радуйся, королева Арвернии, прекрасная Кримхильда! - звучным голосом проговорил один из донарианцев.
Второй же проговорил, заметив Альпаиду, расстроенную этой встречей:
- Хотя мы все собрались здесь по печальному поводу, из-за трагедии, произошедшей с графом Кенабумским, и нынче все надели траур, несмотря на то, что меч еще не вложили в руки великому майордому, однако тебе, государыня Кримхильда, искренне желаем еще многих светлых дней! Пользуясь случаем при встрече, выражаю соболезнования и благородной графине Кенабумской. Хотя ее знаменитый супруг никогда не был другом братству Донара, но и мы от всей души уважаем майордома и ценим его заслуги перед Арвернией! Королевство понесет страшную утрату, когда его высокая душа устремится в Вальхаллу. Его трудно будет заменить для государства, и, разумеется, его утрата будет тяжка для всех родных.
Альпаида, вынужденная слушать о своем муже, как о мертвом, сильно побледнела. Луитберга подалась вперед, желая поддержать свекровь. Но та сделала ей знак отрицания и пристально взглянула на донарианцев пронзительными светлыми глазами. Ах, как графине хотелось бы ответить им, что Карломан скоро вернется и поставит на место всех, кто распоясался без его власти! Но она сдержалась, и ответила им, не возражая о том, что касалось намеков о ее скором вдовстве.
- Благодарю вас за сочувствие, доблестные жрецы Донара, защитники человечества! Я и мои близкие всей душой благодарны всем, кто выскажет сочувствие в сии тяжкие времена. Хотя мой благородный супруг не всегда соглашался с методами братства Донара, но он истово чтил бога грозы, победителя великанов. И он вовсе не отрицал полезности его жрецов, лишь не одобрял, что они осуждают всех альвов без разбора. Но теперь это уже не имеет значения. Самое главное - что в трагический час мы можем воздать по заслугам даже тем, с кем не соглашались прежде.
Таким образом, графиня Кенабумская искала возможности разойтись миром со жрецами Донара. Уступите сейчас, выразите, хоть и притворно, свои соболезнования - и проблема будет решена!
Однако донарианцы в самом деле ненавидели графа Кенабумского за то, что он мешал им очистить от альвов все земли, принадлежавшие арвернской короне, и в свое время добился, чтобы они лишились былого влияния. И теперь один из них, тот, что выражал надежды на Священный Поход в Арморику, проговорил, недобро прищурившись:
- Безусловно, гибель графа Кенабумского - огромная потеря для Арвернии! И все-таки, воля всемогущих богов должна стоять выше даже сиюминутной пользы королевства. Не случайно жребий норн сбылся именно сейчас. Ибо майордом, да отворятся перед ним врата Вальхаллы, но он был слишком снисходителен к бесчеловечным альвам, враждебным нашему миру! Под его покровительством они вновь расплодились, и опять представляют опасность для людей. Чародеи-альвы направили руку короля против его дяди-майордома, ибо им хотелось погрузить Арвернию в смуту. Но могучий Донар послал нам проницательность разглядеть черные замыслы детей Имира! Приходит пора людям вновь вооружиться для Священного Похода, который поведет сам король Хильдеберт IV! И сбывшаяся именно сейчас воля богов означает, что все на свете должно быть принесено в жертву для освобождения от альвов! Боги позволили графу Кенабумскому погибнуть именно теперь, чтобы он не смог - быть может, от излишнего милосердия, - препятствовать очистке Арвернии от альвов!
Словно сам Донар прогрохотал в своей запряженной козлами колеснице над головами встретившихся не в добрый час! Хоть небо и было ясно, но все, кто слышал речь донарианца, были потрясены яростным фанатизмом, а заодно - тем, с каким бесстыдством он переворачивал события с ног на голову.
Королева Кримхильда вспыхнула гневом, как всегда, дивно похорошев при этом. С ее уст уже готовы были слететь пылкие, обвиняющие слова. Но она поймала предостерегающий взор Альпаиды, и заставила себя сдержаться. Отступив на шаг, встала рядом с графиней Кенабумской, точно воин в строю, всем видом выражая поддержку. Матильда вздохнула про себя, немного успокоившись, что королева на сей раз сохранила выдержку. Сама она тут же встала по левую руку от Альпаиды.
Фредегонда почувствовала себя неуютно, услышав, с какой ненавистью донарианцы говорят об альвах. Не приведите, Асы, чтобы кто-нибудь из них узнал в ней наследницу вейл! На всякий случай, девушка постаралась спрятаться за спинами старших дам, чтобы ее не заметили. Надо будет потом выяснить у графа Кенабумского, как он столько лет скрывает в Арвернии свою истинную суть!
На шаг позади Альпаиды стояла ее невестка Луитберга, проклиная про себя эту поездку в храм и всех донарианцев. Ода де Кампани как бы вскользь поглядела на бледное, осунувшееся лицо Альпаиды. Она видела, что, как бы стойко ни держалась супруга Карломана, ей все равно больно. И Ода понадеялась про себя, что донарианцы помогут сломить волчицу, а ей самой не придется прилагать слишком много усилий.
Ираида и Ротруда изумленно переглянулись, уловив, к чему клонят донарианцы. Они сразу поняли, что "опоясанным молотом" хотели бы устроить Священный Поход и в Арморике, которую больше не защищает Карломан. И тогда край, прочно вошедший в жизнь каждой из них, будет уничтожен огнем и мечом, ибо "дети богини Дану" будут сражаться вместе с альвами. И сами они, и их дети ввяжутся в кровавую круговерть...
Если Ротруда просто трепетала, ибо не знала, можно ли не допустить Священного Похода, то у Иды была надежда, и она с сочувствием поглядела на Альпаиду, которой довелос выдержать натиск донарианцев. Как ни крути, те тоже получались из породы шакалов, растравляющих раны, чтобы добить страдающую супругу Карломана, которой будто бы выражали сочувствие.
Сама же Альпаида, услышав, как донарианцы едва сдерживают радость, думая, что ее муж больше не мешает им, едва не содрогнулась в ужасе. В их речи было гораздо больше цинизма, чем в поступках королевы-матери, тоже мысленно уже похоронившей Карломана. Лишь светлая мысль о том, что ее муж жив и скоро справится со всеми ними, как они того заслуживают, удержала на сей раз графиню Кенабумскую на краю отчаяния. Она заметила устремленные на нее тревожные и участливые взоры королевы и придворных дам, цепкие глаза Оды. Но не ответила им, сосредоточившись на отпоре жрецам Донара.
- Вы верите, что только вам боги открыли истину, и вы неустанно вершите их волю, - скорбно начала Альпаида, взглянув в глаза сперва одному жрецу Донара, затем другому. - Однако лишь сами боги воздают каждому по заслугам, и ни в каких уставах это право не передавалось жрецам! Один из великих мудрецов древней Агайи сказал: "Не суди о жизни человека, пока он не достиг конца дней своих". Лишь то, что заслужил человек или альв, сбудется с ним, в конце концов. Я не сомневаюсь, что мой муж заслужил своей доблестью войти в Вальхаллу! Но храбрые воины или беззаконные убийцы те, кто истребили вейл при Хильдеберте Строителе, а совсем недавно убили кельпи во владениях моего супруга, где у братства Донара нет власти? - голос Альпаиды креп с каждым произнесенным словом. - Я обещаю, что, пока жив хоть кто-то из рода Карломана Кенабумского, вы не получите права вторгаться в наши земли! И сам король не позволит вам сеять смерть в Арморике!
Пока Альпаида говорила, все окружающие глядели на нее с изумленным восхищением, по большей части радостным. Однако оба жреца Донара не скрывали своей ярости. И старший из них почти прошипел в ответ графине:
- Поглядим, кому король поверит больше - твоей семье, госпожа, или своей царственной матери и барону Верденнскому!..
В этот миг жрец Идунн, Хельгор, что привел сюда королеву со свитой, счел должным вмешаться. На правах хозяина, постарался мягко увещевать донарианцев:
- Доблестные служители Метателя Молота! Не забудьте, что вы в гостях здесь, и что вы говорите в присутствии Ее Величества королевы Кримхильды!
Его заверения как будто вправду подействовали, и жрецы учтиво поклонились королеве.
- Прости нас, государыня: ибо мы воины, и кровь у нас горяча, а трагедия с графом Кенабумским слишком сильно подействовала на всех! Дозволишь ли нам удалиться вместе с этим юношей, что изъявил желание служить Грозе Великанов?
- Дохволяю! - сдержанно отозвалась Кримхильда, не желая видеть донарианцев ни минуты лишней. - Да хранят вас боги! - добавила она, поглядев на юношу в одежде воспитанника приюта, думая про себя: понимает ли он толком, куда ввязался?
Юноша же, слушая горячую беседу, колебался, следовать ли ему за новыми наставниками. Жрецы Донара держались гордо и надменно, и говорили с супругой умирающего майордома, как показалось юноше, слишком жестоко. Но зато в них ощущалась властная сила, принадлежать к которой манит порой и более опытных людей. К тому же, за ними стоял сам Донар Громовержец! И воспитанник приюта последовал за донарианцами.
Когда "опоясанные молотом" удалились прочь, всем стало легче. Хельгор проговорил, чувствуя себя виноватым:
- Прости, государыня, что допустили столь неприятную встречу! Никто не ждал, что они будут настолько наглы.
Жрец заглянул в глаза королеве: проводить ли ее со свитой внутрь, показать знатным гостьям, как живут дети на их попечении?.. Но Кримхильда задержалась на крыльце, желая подышать свежим воздухом. Мысленно она пообещала себе поведать своему царственному супругу, что позволяют себе даже в ее присутствии возвышенные им донарианцы. Она была готова сделать все, чтобы отговорить короля от Священного Похода. Но это станет возможным лишь после того, как будет готово для него любовное зелье!
Молодая королева обернулась к Альпаиде, бледной, осунувшейся, но по-прежнему прямой и стойкой. Взглянула ей в глаза, безмолвно выразив надежду на лучшее. Ибо их обеих поддерживала надежда на возвращение Карломана.
А вот графиня де Кампани не могла понять, где Альпаида черпает силы. Но, удивляясь ей, Кродоар вынуждена была заботиться о себе и о своей семье, а потому размышляла, что скажет королеве Бересвинде. Ее царственная покровительница наверняка одобрит помощь со стороны донарианцев, но и с нее спросит, почему она не старалась одолеть Альпаиду. И вот, графиня проговорила, тщательно подбирая слова, чтобы выполнить одновременно свое обещание дочери, на случай, если победит другая сторона:
- Все же береги свое драгоценное здоровье, благородная графиня Кенабумская! Ты без страха выбираешь противостояние с сильными противниками. Долго ли выдержишь неравную борьбу? Пожалей своих сыновей: им будет жаль потерять мать вслед за отцом!
Матильда бросила стремительный предостерегающий взор на мать, едва та начала говорить. Но было уже поздно, и оставалось предоставить ответ Альпаиде. Та же невозмутимо отозвалась, глядя прямо в лицо наперснице Паучихи:
- Я буду достойна своего доблестного супруга, ибо он никогда не уступал победу даже самому коварному противнику, и не жалел своей жизни ради значимого дела!
И, словно этого было мало, Ода тут же увидела, как ее дочь обернулась к Альпаиде, участливо взяла ее за руки, словно графиня Кенабумская была ее матерью! Неожиданно она почувствовала укол родительской ревности. Как так вышло, что Матильда стала ближе к Карломану и Альпаиде, пока они с Гуго всеми силами добивались видного положения при дворе?! Вдобавок, и все собравшиеся дамы тоже явно были на стороне Альпаиды, от Оды же отводили глаза.
Королева Кримхильда погасила начинающуюся ссору, обратившись к жрецу:
- Почтенный служитель Идунн, покажи нам, как в столице Арвернии заботятся о сиротах!
И жрец-попечитель повел знатных посетительниц в здание приюта.
-
И здесь донарианцы! И что-то не похоже, чтобы их волновало, предназначен ли новенький в жрецы.
А как радуются >:( Ну, ничего, скоро их ждёт сюрприз.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
И здесь донарианцы! И что-то не похоже, чтобы их волновало, предназначен ли новенький в жрецы.
А как радуются >:( Ну, ничего, скоро их ждёт сюрприз.
У донарианцев другой подход. У них воинское братство, им нужно пополнять численность, особенно перед Священным Походом. Им годится всякий, кто способен им служить.
Впрочем, вероятно, при посвященнии в само братство существуют испытания, которые нужно еще суметь пройти. Не зря их зовут "опоясанными молотом" - при посвящении нужно повесить на пояс церемониальный молот, уподобившись Донару в готовности сражаться с нечистью. Возможно, тот, кто не годится духом для служения, но кого проглядели жрецы, не сможет поднять молот, или пояс не удержится на нем. Но им нужны не только воины, но и работники, так что применение каждому человеку найдется.
Сюрприз ждет не только их, но и кое-кого еще!
Глава 25. Старые враги (начало)
Бывший коннетабль, Дагоберт Старый Лис вышел прочь из кабинета короля, с которым только что обсудил свою почетную отставку и назначение Хродеберга на пост коннетабля. Он шел по анфиладам комнат замка, и его почтительно приветствовали попадавшиеся навстречу люди. Придворные низшего ранга и слуги кланялись бывшему коннетаблю, а женщины делали реверансы. Они все еще почитали первого принца крови и бывшего главнокомандующего.
Двгоберт отвечал кивком головы на приветствия, но не останавливался. Он направлялся в кабинет майордома, рассудив, что после разговора с королем Хродеберг и Ангерран вернутся туда. Старик собирался их подождать, чтобы все обсудить.
Услышав издалека шаги нескольких приближавшихся женщин, Старый Лис насторожился, предчувствуя важную встречу. Он мгновенно догадался, что сюда направляются не такие люди, с которыми легко разминуться.
И не ошибся. Навстречу ему, плавно шурша траурными шелками, вышла королева-мать, Бересвинда Адуатукийская, в сопровождении свиты из фрейлин.
Этим утром королева-мать направлялась к принцессе Бертраде. Она готовилась обсудить с невестой своего племянника предстоящую свадьбу, а также похороны графа Карломана Кенабумского, что придется почти совместить со свадебными торжествами. На самом же деле Бересвинда хотела прежде всего напомнить Бертраде, что ее кузина, королева Кримхильда - ее враг, которому принцесса обязана противостоять. Также королева-мать рассчитывала, что Бертрада поможет ей изводить Альпаиду.
И вот, в коридоре Дурокортера она пересеклась с Дагобертом Старым Лисом!
Когда их взгляды скрестились, подобные разящим клинкам, воздух задрожал и заискрился, как перед грозой. Казалось, вот-вот молния Донара ударит в мраморный пол между ними.
Но чуда не произошло. Только старые враги приготовились к очередной битве, подобной той, что произошла накануне в храме. Не такие были у них взаимоотношения, чтобы, встретившись, разойтись миром, словно ничего не произошло!
Хотя королева-мать уже не считала Дагоберта своим главным противником, ибо тот ушел со своей должности, и гораздо больше она опасалась Альпаиды, однако многолетняя ненависть не могла пройти бесследно. Бересвинда не в силах была простить Старому Лису, что он всю жизнь был настроен против нее и препятствовал их взаимной любви с Хродебергом.
И Дагоберт, встретившись лицом к лицу с королевой-матерью, тут же вспомнил все беды, что она принесла его семье. Некогда она почти что приворожила Хродеберга, и он лишь теперь вырвался из сетей той, кому подарил свою молодость. Она теперь натравливала его второго сына, Герберта, против его родных. Она изводила страдающую Альпаиду. Она, наконец, своими более чем своеобразными представлениями о благе государства готова была погубить все, чего добились государственные мужи Арвернии! И в трагедии с Карломаном тоже была ее вина, пусть и невольная: она распалила своего царственного сына, так что Карломану пришлось остановить его столь дорогой ценой.
Тем не менее, при встрече Дагоберт и Бересвинда приветствовали друг друга с изысканной церемонной вежливостью. Бывший коннетабль поклонился королеве-матери в пояс, а та кивнула головой. И лишь по блестящим точкам в ее глазах можно было понять, насколько она напряжена при этой встрече.
- Приветствую тебя, принц Дагоберт, доблестный бывший коннетабль! - проговорила она, сделав акцент на слове "бывший". - Как твое самочувствие? Теперь ты сможешь, наконец-то, отдохнуть вволю! Меня удивляет, что ты поднялся с постели так рано. Ведь тебе некуда теперь спешить!
Разумеется, их встреча просто не могла пройти по-другому, без язвительных подколок и издевок! И Дагоберт это представлял, и ответил ей под стать, прекрасно сознавая, что этого она и ждет:
- Пока еще мне рано отдыхать! Сам король призвал меня, чтобы обсудить мою почетную отставку, но также и виды будущей войны. Государь спрашивал, как бы действовал я на месте моего сына Хродеберга, и я одобрил его замыслы будущего ведения войны. Хродеберг достойно заменит меня во главе арвернского воинства! Он - совсем как я, только моложе и лучше. Впрочем, ведь ты хорошо знала Хродеберга прежде, государыня! Но быть коннетаблем Арвернии гораздо труднее, зато и почетнее, чем рыцарем королевы Бересвинды.
Королева-мать почувствовала, как у нее забилось сердце. Хродеберг, навсегда потерянный и все еще желанный! Она гордилась им, верила, что он принесет неувядающую славу арвернскому оружию. Но в то же время тосковала по нему, продолжала любить его всей душой, быть может - сильнее, чем когда он был рядом с ней.
Проклятый старик знал, куда уколоть ее, он просто не мог удержаться от маленькой мести, слишком долго рос между ними счет, чтобы теперь считаться друг с другом. За такое мог быть лишь один ответ. Она, в свою очередь, напомнит ему о величайшем его горе!
- Пусть воинская слава Хродеберга послужит тебе утешением в дни скорби, почтенный Дагоберт! Ибо твоя дочь Альпаида скоро останется безутешной вдовой, похоронив Карломана. Безусловно, гибель великого майордома станет тяжким горем для всей королевской семьи. Но труднее всех придется вам: тебе, твоей дочери, внукам... На бедняжку Альпаиду уже и теперь жаль глядеть: вся высохла, кожа да кости!..
При этих словах Паучихи, Старый Лис сильно побледнел, жесткие складки вокруг губ пролегли глубже, будто прорезанные ножом. Он с ненавистью взглянул в исполненное злобной радости лицо королевы, вспоминая, как накануне она напоминала Альпаиде о ее горе, расчетливо толкая ее к могиле. И сейчас она продолжала то же, рассчитывая, что он, принц Дагоберт, сломается, и его дочь - тоже, и что их похоронят вслед за Карломаном.
Но нет, государыня Бересвинда! Рано ты торжествуешь победу, и все твои замыслы полетят кувырком, когда Карломан вернется к жизни! Тогда наступит счастливый день для всей семьи майордома Арвернии. И тогда же они отстранят от власти Паучиху, ибо за все, что она предпринимала хотя бы лишь в последнее время, она вполне заслужила это.
Но, к сожалению, Дагоберт не имел права высказать ей всего, что думает. А потому он отозвался, приняв непроницаемый вид, столь часто помогавший ему:
- Моя дочь желает и в жизни, и в смерти быть рядом с мужем, подобно героиням древности. Я принял ее выбор и горжусь ею, хоть судьба дочери и зятя причиняет мне жестокую боль. Желал бы я, чтобы все родители могли так гордиться своими детьми!
- Кстати, о детях, - вкрадчиво проговорила Бересвинда. - Должно быть, ты рад также и тому, что твой младший сын Герберт отныне Жрец-Законоговоритель? Я уверена, что во время погребальных церемоний он будет поддерживать своих родных.
Что ж, она умела задеть по больному, грамотно изучила слабое место каждого! Всерьез задевают только те упреки и насмешки, что действительно справедливы, в которых, как в зеркале, можно узнать себя. И Дагоберт, глубоко вздохнув при упоминании враждебного ему сына, тихо произнес:
- Я рад, что Герберт сумел столь высоко подняться среди жрецов, причем будучи еще молодым! Среди моих детей не было бездарных. А его выбор касается только богов и его совести. Не скрою: порой родителям бывает тяжко, если выросшее дитя выбирает кривой путь, не слушаясь их советов. Но бывает еще хуже: когда именно советы любящих отцов и матерей толкают послушных детей на кривой путь.
Глядя цепким взором в глаза Старому Лису, Паучиха увидела в них призрак окровавленного меча, которым ее царственный сын разрубил плечо Карломану. Несомненно, он ясно намекал ей на то, о чем никто при дворе не осмелился говорить прямо! Ярость закипела в Бересвинде. Неужели Герберт прав, и от нападок Дагоберта она избавится, только когда он упокоится в королевском склепе, вместе со своей дочерью и зятем?.. Впрочем, он так и не смог пошатнуть ее прежде, занимая пост коннетабля. Не сможет и теперь, лишившись власти!
- Тебе виднее, почтенный принц Дагоберт, - мягко проговорила она, будто соглашаясь. - У меня никогда не было ни желания, ни времени, чтобы изучать чужие семейные истории. У тебя же отныне будет довольно свободного времени, которое можно употребить и на это с таким же толком, как и на что-нибудь другое. Но мне, к сожалению, совершенно некогда! Ибо король может освободить от обязанностей коннетабля, и вообще кого угодно из самых высокопоставленных людей. Но освободить мать короля от этого звания, дающего и честь, и великие заботы, может лишь смерть!
Вот теперь перед Дагобертом стояла настоящая Паучиха: изощренная в интригах и одновременно решительная, и очень опасная! Она намекала, что никто не сможет затмить в сердце короля родившую его, что она всегда сможет удержать власть, обратившись к сыновним чувствам короля Хильдеберта. И, что хуже всего: Дагоберт признавал, что так может сбыться. Ибо ему было известно, что король сохранил слишком много от детской привязанности к матери, хоть и злился на нее из-за Хродеберга, руководствуясь самолюбивой мальчишеской ревностью. Даже когда Карломан вернется к делам, им всем придется основательно потрудиться, чтобы доказать королю, что его матушка не вправе вмешиваться в политику Арвернии! Но все же, Дагоберт рассчитывал, что доказательства против Паучихи, что они с сыном нашли в архиве Карломана, перевесят голос сердца. Тем более, что и сам Карломан скажет свое слово. А можно было не сомневаться, что ради чудом вернувшегося к жизни дяди король сделает что угодно, лишь бы загладить свою вину. Слово Карломана станет для него законом, по крайней мере, на некоторое время. А если еще королеве Кримхильде удастся вполне завладеть сердцем своего взбалмошного супруга, то семейные радости отвлекут короля от привязанности к матери... И Бересвинда Адуатукийская получит то, что готовила другим!
Однако Дагоберт не упивался еще не осуществленными победами. Какой бы тогда был из него полководец! Позволил себе помечтать лишь настолько, чтобы надежда придала сил, голову же оставляла ясной. И ответил, насмешливо поджав губы:
- Да сохранят боги Арвернию от твоего дальнейшего вмешательства в политические и семейные дела твоего царственного сына!
От жгучего взгляда Бересвинды мог разгореться большой костер.
- Что до государственного вмешательства, то в последние черные дни только я одна позаботилась о должных мерах, чтобы укрепить власть короля, смыть кровавое пятно с его имени! Я поставила надежных людей, чтобы помогали править государством, войском и храмами. Я сделала так, что весь народ узнал, что в гибели Карломана виноваты злобные альвы, а король мог оправдаться перед всеми!..
- При помощи Ги Верденнского, этого проклятья времен Хильдеберта Строителя, моего несчастного брата! - печально и гневно перебил Дагоберт. - Одумайся, Бересвинда! От таких непродуманных методов потом получается еще хуже! Ты была еще молода и недолго жила в Арвернии, когда в прошлый Священный Поход кровь людей и альвов лилась, как вода. Но я помню все! Старший из моих царственных братьев закончил жизнь в тоске и одиночестве, задолго до срока. Если бы ты могла думать об отдаленных последствиях сегодняшних поступков, ты бы не обрекала своего последнего оставшегося сына на такую же судьбу, Бересвинда!
Но напрасны были все увещевания, впрочем, Дагоберт и не надеялся, что Бересвинда прислушается к нему. Слишком самонадеянна она была, и слишком привыкла верить, что не может ошибаться.
- Я посвятила всю жизнь благу Арвернии и моего сына, пожертвовала ради них самым дорогим, - прошипела она, имея в виду Хродеберга и неродившегося ребенка, что мог у них быть. - И после этого ты смеешь говорить, что я плохо помогаю королю?!
- О дереве судят по плодам, о человеке - по результатам его дел, - невозмутимо отозвался Дагоберт.
Старые враги сверлили взглядами друг друга, не желая расходиться, не выплеснув свою ярость.
-
Отношения накалились до предела. Нет, не ужиться им в одном дворце.
Бересвинда всё ещё любит и тоскует о Хродеберге. Выходит, тот, кто недавно подслушал его разговор с Ангерраном, был не шпион Бересвинды? Потому что, мне казалось, не в её характере прощать такое. Но кто же это тогда был?
-
Страсти накаляются. Дурокортерский двор становится полем боя между сторонниками разных политических сил. Всё же любопытно, на королеву-мать действует проклятие, мешая верно оценить ситуацию, или это её личная особенность, которую проклятие только несколько усиливает?
А ведь имеет значение не только то, что Карломан возвращается к жизни и скоро очнётся, но и как это произойдёт. Жаль, королеву-мать вряд ли хватит кондрашка при виде восставшего Карломана.
-
Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Отношения накалились до предела. Нет, не ужиться им в одном дворце.
Бересвинда всё ещё любит и тоскует о Хродеберге. Выходит, тот, кто недавно подслушал его разговор с Ангерраном, был не шпион Бересвинды? Потому что, мне казалось, не в её характере прощать такое. Но кто же это тогда был?
Вопрос в том - кто кого выживет из дворца.
Да, в ней их разлука, пожалуй, даже усилила чувство.
Со временем выяснится, кто за ними подглядывал!
Пока я предполагаю, что это могла быть графиня де Кампани. Она могла подглядывать из покоев Бересвинды и не донести ей, поскольку имеет свои цели.
Страсти накаляются. Дурокортерский двор становится полем боя между сторонниками разных политических сил. Всё же любопытно, на королеву-мать действует проклятие, мешая верно оценить ситуацию, или это её личная особенность, которую проклятие только несколько усиливает?
А ведь имеет значение не только то, что Карломан возвращается к жизни и скоро очнётся, но и как это произойдёт. Жаль, королеву-мать вряд ли хватит кондрашка при виде восставшего Карломана.
Напряженность между Дагобертом и Бересвиндой существовала давно, но Карломан сдерживал и примирял их. А когда его нет, да еще случилось несчастье с ним при таких необычных обстоятельствах, борьба обострилась.
Я думаю, что все вместе. Но скорее личное свойство, усугубленное проклятьем. Дагоберт вот думает, что Бересвинда - хороший тактик, но плохой стратег: может грамотно спланировать краткосрочную интригу, но неспособна просчитывать отдаленные последствия поступков.
Надеюсь, в скором времени увидим возвращение Карломана к жизни! :)
Глава 25. Старые враги (окончание)
И Бересвинда не замедлила с ответом. Она ехидно ответила Дагоберту в его же духе, насмешливо кривя губы:
- Тебе уж следовало бы помолчать, даже если я совершала некоторые ошибки, как тебе кажется! Ведь это ваше семейство защищает мою невестку, королеву Кримхильду. А между тем, никто иной как она виновна в гибели Карломана! Она спровоцировала короля на вспышку ярости. А, если бы я не следила за ней, как кошка за мышью, она обманула бы короля со своим любовником-нибелунгом. И ты, винящий во всем меня, почему-то не спросишь за все с нее!
Дагоберт был готов противостоять Паучихе. Ему не в первый раз приходилось спорить с нею, готовой на все ради власти над Арвернией. И он ответил, сохраняя полное хладнокровие:
- Ты вправду ничего не поняла, Бересвинда, готовая сломать жизнь собственному сыну, лишь бы все было по-твоему! В чем виновна бедная девочка, которая вот уже два года не может наладить отношения со своим мужем, потому что ты препятствуешь им? Ты с первого дня подозреваешь Кримхильду невесть в чем, в то время как сам Карломан счел ее достойной стоять во главе Арвернии рядом с королем! Кримхильда была виновна разве в том, что не продумала до конца возможных последствий, пытаясь привлечь внимание короля. Но твоя непредусмотрительность, о, королева придворных интриг, - голос Дагоберта был полон непередаваемой иронии, - непростительна для той, кто мнит себя самой сведущей в управлении государством!
Так разгорался спор двух старых врагов, столь же ожесточенный, как и накануне, в храме. Но при этом, с виду оба оставались вежливы, как подобало правителям королевства.
- Вот как ты считаешь! - насмешливо протянула Бересвинда. - Готов все поставить с ног на голову, лишь бы не признать, что и Карломан тоже мог ошибаться! Он ошибся в нибелунгской принцессе, предназначив ее в жены моему сыну. Если бы я не охраняла его брак, чего доброго, Кримхильда уже одарила бы королевскую семью Арвернии ребенком, прижитым от Рыцаря Дикой Розы! Но я с самого начала предостерегала сына и всех окружающих против этой женщины - и была права! Ибо боги дали мне право охранять семейный очаг сына. Кто, как не родители, лучше всех позаботятся о счастье своих детей?
Глядя в темные, воодушевленно блестящие в этот миг глаза Бересвинды, Дагоберт тихо процедил:
- Если бы я с покойной Гербергой вмешивались в жизнь наших детей, как ты - в семейную жизнь своих, никогда не позволили бы Хродебергу любить тебя, Бересвинда! Любая другая судьба была бы лучше для моего сына, чем посвятить тебе жизнь, с юности и до седых волос служить тебе! Но мы с женой приняли его выбор, каков он есть, и позволили сыну следовать своему сердцу, обращались с ним, как со взрослым разумным мужчиной. Так ли ты воспитывала своих сыновей?
Вопрос бывшего коннетабля застал королеву-мать врасплох. Она всю жизнь искренне верила, что никто лучше нее не может позаботиться о ее сыновьях, которые, один за другим, занимали престол Арвернии; что они, даже становясь взрослыми, нуждаются в ее материнских заботах. Что же здесь не так? Ведь права матери чтят даже боги, как же можно упрекать ее?
Паучиха с ненавистью взглянула на старика, столько лет бывшего ее самым опасным, упорным и стойким противником. Не раз за последние годы она думала устранить его. Но щадила ради Хродеберга, любившего своего отца, а также потому, что военные таланты Дагоберта были нужны Арвернии. Ибо благо королевства всегда было для нее важнее собственной пользы. Как же он может после этого говорить, что она недостойна править государством?!
И королева-мать проговорила гордо, с яростным торжеством глядя в глаза Дагоберту; хоть и вежливые, речи ее были жгучими, как крапива:
- Погляди, принц Дагоберт, как сложилось теперь! Сами боги показали, что я была права! Вороны Вотана видели, что трагедия с Карломаном - величайшая беда, какая только могла постигнуть Арвернию! И я бы многое отдала, чтобы он, с его богатыми дарованиями, с влиянием в королевстве и за его пределами, продолжал помогать моему царственному сыну. Но его нет, и я, и никто иной, не позволила разразиться всеобщей грозе! Я договорилась с Женевьевой Армориканской, и она пообещала мне не поднимать "детей богини Дану" на восстание! Я направила народ к новой цели и помогла Хильдеберту оправдаться перед арвернами! Я назначила на важные должности способных людей, которые будут исполнять мою волю. Я все еще королева Арвернии! А кем будешь ты, Дагоберт, уйдя на покой? Ты сейчас как старый, ущербный месяц, чье время прошло. Скоро ты совсем уйдешь с небосвода, скроешься, станешь невидим. А я останусь стоять рядом с моим царственным сыном, стану укреплять его власть и направлять его волю. И больше уже никто не посмеет препятствовать мне! Ибо ты - никто, а Альпаида, как ты сам говоришь, разделит судьбу Карломана. И тогда я заставлю Кримхильду быть покорной женой Хильдеберту. Пусть почтет за великую честь для себя, если ей позволят произвести на свет наследника арвернского престола и сидеть на троне рядом с ее супругом. О самостоятельном вмешательстве в политику она пусть забудет и думать, если хочет оставаться живой и на свободе! Без своих заступников ей придется смириться!
Бересвинда говорила горячо, торопясь высказать все, что было у нее на душе. Она торжествовала победу над противником, с которым боролась столько лет.
А Дагоберт, глядя на нее, вспоминал все, что прочел недавно о преступлениях Паучихи, тайных и явных, в архиве Карломана, и чему сам был свидетелем. Эта женщина, которую воистину следовало назвать не Бересвиндой, а Ангрбодой, "Предвещающей Беду", своим недобрым советом погубила старшего и самого одаренного из своих сыновей. Ее оплошность виной тому, что в королевский замок занесли оспу, погубившую второго сына и внуков Бересвинды, а также супругу Дагоберта, принцессу Гербергу! И теперь Старый Лис глядел в глаза убийце жены, соблазнительнице сына, виновнице трагедии с Карломаном, той, кто сознательно изводила Альпаиду, настраивала Герберта против родных, и похвалялась сейчас своими успехами, радовалась, что станет властвовать единолично, устранив со своего пути все препятствия.
Старый Лис хотел возразить Паучихе. В острых, как ножи, словах, напомнить, чтолько бед принесли ее действия самым близким, и сколько принесут еще, если она не остановится. Сказать, облегчив душу - он осторожно, ни единым словом не намекнув, откуда ее будет ждать возмездие, и не насторожить ее, чтобы она не догадалась, откуда он знает о деяниях прошлого. Возможно, Паучиха проигрывала в стратегии отдаленных последствий, не умея их правильно просчитывать, но в тактике сегодняшнего дня она разбиралась великолепно. Дагоберт не раз убеждался в том. Ей нельзя было давать ни единой зацепки, она мигом постарается выяснить, откуда он знает слишком много...
Напряженным исканием мысли бывший коннетабль нащупал слова, чтобы высказать в лицо Бересвинде, нанести ей настоящий удар. Но внутреннее напряжение, трудные, полные горечи недавние дни, почти бессонные ночи, - все это сразу сказалось против старого полководца, напомнив, что необходимо беречь силы. Сердце его вдруг пропустило удар, и леденящее кровь ощущение пронзило насквозь, прежде всякой боли, словно земля вдруг ушла из-под ног. В следующий миг он понял, что может дышать по-прежнему, и сердце продолжило биться, хоть и учащенно. Но этот миг падения в ничто, - после него еще требовалось придти в себя.
Уловив мгновение слабости противника, заметив его свинцовую бледность, королева-мать цепко прищурилась, словно ястреб, готовый камнем пасть на добычу. Она была моложе и сильнее, и готова была восторжествовать над бывшим коннетаблем.
Тот же выпрямился, готовясь все же ответить Бересвинде, как она того заслуживала. Ибо он не привык отступать, оставив противнику поле боя. Но как раз тут в коридоре послышались шаги, и на сей раз мужские - твердая, четкая поступь двух пар ног. И Старый Лис по-прежнему чутким ухом угадал, что это идут Хродеберг и Ангерран, направляясь на аудиенцию к королю.
Он мгновенно изменил свой замысел и приготовился, как актер на театральных подмостках, сыграть перед Паучихой отступление, дабы она сочла его слабее, а значит - безопаснее для ее власти, чем на самом деле. Таких, как она, губит излишняя уверенность в своих силах, - Дагоберт часто встречал подобных личностей среди скороспелых военачальников, избалованных первыми удачами.
И он в самом деле отступил на шаг, ссутулился, дыша часто, с хрипом. При этом он, полузакрыв глаза, продолжал следить за выражением лица Паучихи. И дождался, когда злорадство на этом лице сменилось выражением видимого сочувствия. В точности как вчера, перед Альпаидой...
- Что с тобой происходит, почтенный принц Дагоберт? - очень мягким тоном осведомилась Бересвинда. - Тебе неможится? Кто-нибудь, приведите королевского лекаря! - приказала она, обернувшись к фрейлинам, столпившимся позади безучастной стайкой.
Но Дагоберт с видимым усилием поднял руку, медленно покачал головой.
- Нет-нет, благодарю тебя, государыня! Это пройдет... скоро все пройдет...
- Но что же с тобой, мой почтенный родич? - участливо поинтересовалась королева-мать, как по капле впитывая его слабость, словно та придавала ей новые силы.
Дагоберт насмешливо изогнул тонкие губы.
- Просто старость, госпожа королева! Однажды и ты почувствуешь на себе ее необоримые объятия. Незаметно приближается она, и вроде бы, все длится, как всегда, и ты сперва не замечаешь разницы между собой, каким был вчера, и каким сделался сегодня. Но уже не так быстро бежит по жилам кровь, и хуже сгибаются суставы, и сделанные усилия утомляют быстрее прежнего, а времени для отдыха требуется больше. Так приходит старость. Только Громовержец Донар пал перед ней лишь на одно колено. Всех же остальных она рано или поздно укладывает на спину. Я, чувствуя ее неумолимое приближение, уступил свое место Хродебергу, не дожидаясь, пока моя старость начнет вредить делу, которому я отдал жизнь. Счастлив тот, кто взрастил себе надежных преемников и может уйти на покой, зная, что его дело будет продолжено.
Дагоберт говорил нарочито медленно, переводя дыхание, наблюдая, как его слова доходят до ума Паучихи. Она же внимательно прислушалась, как бы спрашивая совета у собственного тела, все еще бодрого и крепкого. Ведь ей было предсказано дожить до самой глубокой старости; но что она будет чувствовать и думать тогда, - это пока было неведомо ей, как дерево в начале осени не знает о снегопаде, который зимой согнет его ветви до самой земли.
И она с тем же видимым участием обратилась к Дагоберту:
- Говорила же я, почтенный принц: тебе необходимо больше отдыхать, беречь здоровье! Ну да теперь, когда государственные заботы перестанут отягощать тебя, почувствуешь себя лучше!
Старый Лис глубоко вздохнул, словно бы жалуясь без слов. В сущности, он был не так уж стар. В их роду жили и подольше; из ныне живущих был ярким доказательством тому его дядя, Сигиберт Древний, все еще правящий Арморикой. Был очень стар и более дальний родственник, Бертрам Затворник. Но они жили вдали от тревог Дурокортерского двора, тогда как он, Дагоберт, пропускал через себя все политические, военные и семейные распри последних десятилетий. Вот они и сказывались теперь на его здоровье.
И он усмехнулся, давая понять королеве-матери, что ценит ее заботу о нем. А сам внимательно ждал, когда из-за угла выйдут его сын Хродеберг и внук Ангерран, чтобы застать здесь очередную стычку старых врагов.
-
Что ж, Дагоберта не зря называют Старым Лисом. Как бы ни хотелось высказать Паучихе всё, что о ней думает, он предпочёл осторожность. Если Бересвинда заподозрит, что есть какая-то надежда, наверняка, начнёт копать. И, кстати, если догадается надавить на графиню де Кампани, та может и проболтаться, что с Карломаном не всё так просто. Тут, правда, вопрос, поверит ли королева или решит, что родные Карломана свихнулись от отчаянья. Вот Ги Верденнский - тот бы поверил, но это другая история. До него, если слухи и дойдут, то не через Бересвинду, не такие они задушевные друзья, к счастью. И всё равно, осторожность лишней не будет. Если противники Карломана заподозрят правду, то поторопятся закрепить все свои достижения так, что их невозможно будет отменить.
Пришло в голову. Раз уж Дагоберт - коннетабль, то, наверное, Карломана сейчас воспринимает, как засадный полк, о котором противники ни в коем случае не должны узнать заранее.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Что ж, Дагоберта не зря называют Старым Лисом. Как бы ни хотелось высказать Паучихе всё, что о ней думает, он предпочёл осторожность. Если Бересвинда заподозрит, что есть какая-то надежда, наверняка, начнёт копать. И, кстати, если догадается надавить на графиню де Кампани, та может и проболтаться, что с Карломаном не всё так просто. Тут, правда, вопрос, поверит ли королева или решит, что родные Карломана свихнулись от отчаянья. Вот Ги Верденнский - тот бы поверил, но это другая история. До него, если слухи и дойдут, то не через Бересвинду, не такие они задушевные друзья, к счастью. И всё равно, осторожность лишней не будет. Если противники Карломана заподозрят правду, то поторопятся закрепить все свои достижения так, что их невозможно будет отменить.
Пришло в голову. Раз уж Дагоберт - коннетабль, то, наверное, Карломана сейчас воспринимает, как засадный полк, о котором противники ни в коем случае не должны узнать заранее.
Великолепный комментарий! :) Получив такой, хочется мурлыкать уже не как кошка, а как пещерный лев.
Лучше, конечно, чтобы Бересвинда ничего не заподозрила до последнего мгновения! И то, что Дагоберт притворился перед ней слабее, чем есть, позволит усыпить ее бдительность.
Надеюсь, что возвращение Карломана все же застанет его врасплох. А она, хоть и ценит его заслуги, но так ловко уже переделила все должности в Королевском Совете!
Ассоциации сразу с Лютобором Яргородским и Засадным Полком на Журавлином поле, в "То, что всегда с тобой". Что ж, Дагоберт мог бы оценить такую уловку, недаром он и сам был мастером по военным хитростям.
Хотя, пожалуй, он характером и талантами ближе все-таки к Радвиласу. Яргородец же магическими способностями и связью с оборотнями больше напоминает Карломана. А также тем, что тоже заботится о молодых и взбалмошных правителях. Пусть его ученики были куда более адекватны, чем Хильдеберт.
Глава 26. Дети Старого Лиса (начало)
Такую сцену застали, выйдя из-за угла, Ангерран и Хродеберг. Они увидели лицом к лицу бледного, как мел, Дагоберта, и торжествующую перед ним Бересвинду.
Ее гордое, исполненное злорадства лицо в очередной раз стало жестоким укором Хродебергу. Он в очередной раз убедился, какова на самом деле дама его сердца. Увидев, что происходит, он мгновенно понял, что Бересвинда причинила боль его отцу. Бросив на нее пронзительный взгляд, он не выдал своих истинных чувств.
Хродеберг с Ангерраном, приблизившись, поклонились королеве-матери и бывшему коннетаблю.
Бересвинда обернулась к ним и мягко проговорила:
- Здравствуй, Ангерран, виконт Кенабумский! И ты здравствуй, Хродеберг, возведенный в звание коннетабля! - она задержала глубокий вздох, преодолевая тоску, которую вызвал в ней облик ее бывшего рыцаря.
- Да хранят тебя боги, государыня Бересвинда! - первым ответил Ангерран, а затем обернулся к деду: - Здравствуй, принц Дагоберт, отец и дед наш! Как ты чувствуешь себя?
Прежде чем Дагоберт ответил, вмешалась Бересвинда, лицемерно проговорив с видимым сочувствием:
- Мы с принцем Дагобертом только что беседовали о здоровье. К сожалению, ему сегодня и вправду неможется. Позаботьтесь о нем, прошу вас! - проговорила она, увещевая мужчин.
Лицо Хродеберга стало твердым, как камень.
Ангерран с тревогой спросил у деда:
- Как ты чувствуешь себя?
Дагоберт взглядом успокоил внука и слабо улыбнулся, продолжая играть роль для Бересвинды:
- Не тревожьтесь, родные мои! Все будет хорошо...
Но его тон не обманул Ангеррана. Тот осторожно проговорил, поглядев на Бересвинду:
- Государыня, нас ожидает король! У меня и герцога Хродеберга совсем нет времени. А принцу Дагоберту необходимо отдохнуть.
Королева-мать кивнула головой в траурном уборе.
- Ты прав, виконт! Ну что ж, я собиралась навестить принцессу Бертраду, - и она ушла, в сопровождении свиты фрейлин, убежденная в своей полной победе над ослабевшим Старым Лисом.
А Хродеберг с Ангерраном уже не сводили тревожных глаз со старика. Тот тихо улыбнулся, давая им понять, что победа в сегодняшней стычке с Паучихой осталась за ним.
Выпрямившись, Дагоберт проговорил по-военному четко:
- Все будет хорошо! Ступайте к королю, а я буду ждать вас в кабинете майордома.
Его сын и внук чуть помедлили, не скрывая беспокойства за него. Но Дагоберт держался бодро, а им приходилось спешить. И они ушли, а старик направился в кабинет майордома.
Проводив отца взглядом, Хродеберг тихо сказал Ангеррану, направляясь вместе с ним к кабинету короля:
- Новая забота у нас до того времени, как оживет Карломан: как сделать, чтобы все наши близкие оставались живы и здоровы? На моем отце уже лица не было после спора с Бересвиндой! Да и Альпаида рискует не меньше. Они не берегут себя, ввязываясь при дворе в хоть и бескровные, но не менее ожесточенные сражения.
Ангерран вздохнул в ответ, сам не меньше беспокоясь за мать и деда.
- Я разделяю твою тревогу, дядя Хродеберг! Но, к сожалению, мы не вправе им помешать. Мой дед - воин, и матушка - истинная наследница воинственных королей Арвернии. Они все равно будут сражаться за тех, кто им дороже жизни. Мы не вправе им помешать. Можем только принять их выбор с уважением.
Хродеберг кивнул в ответ на слова племянника и погрузился в еще более печальные размышления, которые всколыхнула в нем встреча с Бересвиндой.
Теперь он понимал, насколько прав был его отец, всю жизнь не скрывавший неприязни к этой женщине, прикрывающей свою жажду власти благом Арвернии! Вчера она изводила его сестру, а сегодня чуть не довела его отца до приступа болезни - и все, руководствуясь теми же представлениями о государственном благе! Если бы она не считала их слабее, чем есть, могла бы и устранить отца и Альпаиду ядом или иным тайным средством, в твердой уверенности, что благо Арвернии требует лишь ее единоличного владычества!
При этой мысли Хродеберг сильно сжал чехол черной кожи, инкрустированный серебром, в котором лежал чертеж междугорской границы. Ангерран заметил это, но ничего не сказал дяде, сам погруженный в напряженные мысли: как уберечь мать и деда от нападок Паучихи без их собственного ведома, чтобы они смогли встретить отца, когда он оживет?
Размышляя так, дядя и племянник незаметно пришли к кабинету короля.
У дверей стоял один из паладинов, как всегда, в полном доспехе. Узнав королевских родственников, он почтительно кивнул.
- Маршал запада Хродеберг, герцог Блезуа, и виконт Ангерран Кенабумский явились на аудиенцию к Его Королевскому Величеству по его приглашению! - произнес Ангерран.
Паладин учтиво кивнул им и подвинулся, отворяя дверь. И они вошли в кабинет короля.
Хильдеберт, только что обсуждавший с бывшим коннетеблем назначение его преемника, сидел за письменным столом с сосредоточенным видом. Увидев родичей, он кивнул им:
- Здравствуй, кузен Ангерран! И тебе доброго дня, Хродеберг! Твой почтенный отец только что говорил, что ты разработал великолепные методы ведения предстоящей войны с Междугорьем. Садитесь же оба и поделитесь ими со мной!
- Пусть хранят тебя боги, государь! - ответили почти слитно его родичи, усаживаясь напротив короля.
При взгляде на него, Хродеберг продолжал видеть перед собой его мать, Бересвинду Адуатукийскую. Хвала бессмертным богам, теперь-то, наконец, с этим наваждением покончено! Он будет коннетаблем Арвернии, но не игрушкой в ее руках!
Подумав так, Хродеберг тут же взял себя в руки. Вынул из футляра и развернул на столе чертеж, показывая королю недавно сделанные пометки. Все трое склонили головы, внимательно разглядывая начертание восточных границ.
- Вот, государь, о чем говорил мой отец! - сообщил Хродеберг. - Он сам, вместе со мной, Ангерраном и Варохом обсуждали ход предстоящей войны. Так что прошу тебя, государь, учесть и их заслугу в создании наших замыслов, - скромно проговорил будущий коннетабль.
- Поверь, государь: герцог Хродеберг уменьшает свои заслуги, - вмешался Ангерран.
Его царственный кузен кивнул в ответ. Указал Хродебергу на одно из мест на чертеже, дважды подчеркнутое:
- Почему вот этот перевал у тебя отмечен особо?
- Потому что здесь самое удобное для междугорцев место. Здесь через перевалы проложены хорошие дороги, и может пройти рыцарская конница. Предполагаю, что в долине, лежащей за перевалом, и разгорятся основное противостояние. Хотя, конечно, необходимо держать под наблюдением и остальные перевалы.
Хильдеберт остро взглянул на будущего коннетабля и спросил, думая смутить его неожиданным вопросом, подражая Карломану:
- А если вдруг междугорцы прорвутся не там, где их ждут? И распространятся как саранча, кормясь за счет местных жителей?
Хродеберг невозмутимо пожал плечами.
- На этот случай будет объявлен приказ всем местным баронам и сеньорам: пусть соберут всех своих вилланов, их скот и имущество, и пустят в крепость, наглухо закроют ворота. Что не смогут взять с собой - пусть уничтожат. Поля, зерно - все! Чтобы вторженцам нечего было есть на арвернской земле, негде преклонить голову и нечем кормить коней. А, чтобы всегда знать, что задумал враг, существует разведка. Она уже сейчас приносит ценнейшие сведения. При более-менее сходной численности и вооружении двух войск выиграет то, что лучше осведомлено о действиях противника!
Хильдеберт уважительно кивнул, признавая, что сын Дагоберта говорит, как подобает полководцу. Затем помолчал, разглядывая отмеченные на чертеже направления и участки границы, которые были наиболее важны.
- Хорошо еще, что граница с Междугорьем, хоть и протянулась далеко, но по большей части проходит в горах. Не так-то легко им вторгнуться к нам!
- Верно, государь, но только на природные границы не следует полагаться, - осторожно заметил Ангерран.
И снова надолго замолчал, позволяя Хродебергу говорить перед королем, ибо сегодня был его день.
И король прищурился, спрашивая у своего нового главнокомандующего:
- Как по-твоему, успеют ли наши союзники подвести войска, чтобы встретить междугорцев на границе вовремя?
- Успеют, государь, если будут держать сформированные войска наготове и пошлют их в поход, как только из Междугорья придут вести, что там готовы идти на Арвернию. Будем надеяться, что Союз Карломана нас не подведет!
- Да помогут боги, чтобы он сплотился сообща с нами, как пальцы на одной руке, хотя бы во имя того, чье имя носит! - отрывисто прошептал Хильдеберт. - Но ты допускаешь, что может пойти и не так?
Хродеберг пожал плечами.
- Полководец, готовящийся вести войну, опираясь на союзников, должен на всякий случай быть готов справиться и без них! На самый крайний случай, государь, твое войско сможет продержаться кое-как, при помощи местных баронов, стражей границы, и братства Циу, владения которого тоже лежат на востоке.
Король одобрительно кивнул.
- Да, да! Вовремя я распорядился усилить братство Циу! Мои царственные предки совсем не зря даровали им земли не где-нибудь, а именно на границе с Междугорьем!
- Верно, государь, это было мудрое решение, и братство Циу хорошо послужит тебе! - пообещал Хродеберг. - Что ж, сообща мы постараемся как-нибудь выстоять! Однако, государь, междугорские и тюрингенские воинства многочисленны и прекрасно обучены, их сила выкована в долгих войнах. Посему, против них впору идти всем окрестным странам. Если же мы останемся в одиночестве, я смогу ручаться только за одно: мы, в любом случае, сделаем все, что в наших силах. Не менее, но и не более.
- Если Арвернии придется принять бой в одиночестве, то, даже если мы выстоим, вполне вероятно, что война затянется, и возможно, междугорцы сумеют захватить часть наших земель, ибо у нас не хватит сил сразу же изгнать их прочь, - вмешался Ангерран. - Вот почему я очень прошу тебя, государь: добейся, чтобы наши союзники захотели сражаться вместе с нами!
Король задумчиво потер пальцами синеющий после бритья подбородок. Задумался о Священном Походе, для которого тоже потребуются и люди, и оружие, и средства. И еще он вынужден был думать об Арморике - да помогут все боги арвернов и "детей богини Дану", чтобы там восторжествовал мир, эта война была бы совершенно не нужна Хильдеберту! Если придется воевать на нескольких сторонах сразу, трудно будет Арвернии выстоять в одиночку!
- Я добьюсь, чтобы Союз Карломана встал вместе с нами, все как один! - казалось, это проговорил совсем другой человек, не тот воинственный молодой король, что любил только турниры и охоту. Он многое пережил и многому научился. И Хродеберг, и Ангерран, заметив это, радовались про себя: теперь, когда Карломан вернется к жизни, его порадует, что царственный племянник стал меняться в лучшую сторону!
Король же спросил у Хродеберга, вновь, подражая Карломану, неожиданно сменив тему:
- Сумеешь ли ты, став коннетаблем Арвернии, предусмотреть все уловки междугорцев?
Хродеберг выдержал его взгляд, не сморгнув, и ответил, как думал о том, готовясь принять большую ответственность:
- Это решится только на полях сражений, государь! Король Видукинд Междугорский - опытный полководец, и среди его маршалов не бывает бездарных. Я внимательно изучал их тактику - и то, с чем сталкивался сам, и то, о чем слышал по рассказам других военачальников и читал в описаниях сражений. Однако не бывает двух совершенно одинаковых битв. Рельеф местности, время суток, дождь или снег, вышло войско в бой отдохнувшим или усталыми, - все это может изменить ход сражения. И всего невозможно предусмотреть заранее, такие вещи определяются только на месте. Но опытный полководец умеет видеть противника до битвы и учитывает донесения разведки, - так что даже неудачную позицию можно исправить. Одно могу сказать тебе точно, государь: если ты доверишь мне высшее командование, я постараюсь сделать все, что смогу. Как всегда делал мой отец.
Хродеберг держался, как истинный наследник своего отца на военном поприще. И король, подумав немного, кивнул своему полководцу, почти весело.
- Что ж, Хродеберг: я вверяю тебе верховное командование войсками Арвернии! Верю, ты достойно выполнишь обязанности коннетабля!
Хродеберг поднялся на ноги и поклонился королю в пояс.
- Благодарю тебя, государь, за великую честь!
- Церемония твоего назначения, на которой принц Дагоберт передаст тебе жезл коннетабля, произойдет в самые ближайшие дни, - продолжал король воодушевленно. - Еще до церемонии вложения меча в руки дяде Карломану, ибо люди должны видеть, что у нас происходят не только трагические, но и счастливые события! Ты согласен со мной, Ангерран? - внезапно обратился король к своему кузену.
- Вполне разумное решение, государь! - ответил сын Карломана, отметив про себя, что на сей раз его царственный кузен все решил насчет церемонии передачи полководческого жезла самостоятельно, не советуясь ни с кем, а их оповестил о своем решении постфактум, как говорят марцийцы.
Хильдеберт же проговорил, будучи доволен собой, насколько это возможно было в его жизненных обстоятельствах:
- Вот и ладно, что мы все выяснили! Теперь ступайте, и готовьтесь оба к нынешним разнообразным обязанностям! И я буду готовиться к тому, что назначили мне вещие Норны!
В глазах короля былое смятение мешалось с упрямым желанием преодолеть нынешние тяготы. И новый коннетабль вместе со своим племянником, сыном Карломана, поклонились ему с настоящим почтением:
- Пусть пребудут с тобой предвечные боги, государь, и помогут тебе и твоим близким счастливо избыть все беды! - проговорил Ангерран, поднявшись с кресла и тоже поклонившись королю.
Они с Хродебергом покинули королевский кабинет, оставив Хильдеберта в одиночестве. Сами же возвратились в кабинет майордома, где, сосредоточенно разглядывая гобелен-чертеж, их ожидал Дагоберт.
Услышав, как отворилась дверь, он встал из-за стола, выразительно взглянув на сына и внука.
- Как прошла аудиенция у короля? - спросил он нарочито сдержанно, не выдавая своей тревоги.
- Наилучшим из возможных для нас образом, батюшка! - заверил Хродеберг, стремительно пересекая кабинет навстречу отцу. - Видно, что король не меньше нас беспокоится о предстоящей войне с Междугорьем! Он внимательно расспрашивал нас с Ангерраном, и, в конце концов, согласился утвердить меня коннетаблем. Церемония передачи жезла состоится скоро, раньше церемонии вложения меча в руки Карломану.
На губах Дагоберта появилась свободная, ничем не скованная улыбка. Радость за сына позволила ему на миг забыть привычную сдержанность. Он открыл сыну объятия и поцеловал его, проговорив:
- По правде говоря, я всегда мечтал передать тебе жезл коннетабля, с того дня, как сам получил его!
- И я тоже мечтал, и старался быть достойным великой чести и еще большей ответственности, - проговорил Хродеберг, усилием воли изгоняя мелькнувший перед ним лик Бересвинды, утверждавшей, что он всем обязан ей одной.
Ангерран тоже поучаствовал в семейных объятиях, обхватив за плечи сперва дядю, а затем, куда осторожнее, - деда. Когда все немного успокоились, он проговорил, как бы подводя итог:
- Самое главное дело мы благополучно решили! Теперь будем молить богов, чтобы мой отец благополучно вернулся к жизни! И чтобы из Арморики пришли добрые вести!
И его родные согласились с ним.
-
Даже как-то странно. Король обсуждает подготовку к войне, а того не замечает, какая война развернулась у него под носом.
Хильдеберт, к счастью, понимает, что война на два фронта - идея никуда не годная. Значит ли это, что он отложит свой Священный Поход до лучших времён? Хорошо бы.
А то вдруг наоборот! Решит поторопиться, чтобы успеть до войны с Междугорьем.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Даже как-то странно. Король обсуждает подготовку к войне, а того не замечает, какая война развернулась у него под носом.
Хильдеберт, к счастью, понимает, что война на два фронта - идея никуда не годная. Значит ли это, что он отложит свой Священный Поход до лучших времён? Хорошо бы.
А то вдруг наоборот! Решит поторопиться, чтобы успеть до войны с Междугорьем.
Своих родственников порой бывает труднее понять, чем открытых врагов.
Войны с "детьми богини Дану" он пока не желает. А вот насчет Священного Похода... Будем надеяться, что влияние очнувшегося Карломана пересилит влияние Ги Верденнского.
Глава 26. Дети Старого Лиса (продолжение)
Королева Кримхильда и дамы, ее спутницы, собравшись в одном из залов приюта для сирот, беседовали с юными воспитанниками. Дети в почти одинаковых черных одеждах, в честь предстоящего траура по Карломану, взирали на знатных дам, тараща глаза. Их воспитатели, жрецы, призвали самых приятных видом мальчиков и девочек, потребовали от них вести себя благопристойно. И теперь они учтиво беседовали с королевой и придворными дамами, - мальчики и девочки разного возраста находились в обществе первых дам Арвернии!
- Здравствуйте, воспитанники приюта Идунн! - проговорила королева, сидя в кресле, разглядывая разновозрастных сирот. - Хорошо ли живется вам в приюте? Всем ли вы довольны?
Дети закивали головами, уверяя ее:
- Да, государыня! Мы сыты и живем под крышей. Нас учат законам богов и людей, обучают домоводству и ремеслам, - по очереди проговорили несколько старших воспитанников.
Кримхильда кивнула, ощущая себя неловко среди беднейших из подданных своего царственного супруга. Она сочувствовала им всей душой, и охотно отдала золото ради облегчения их жизни. Но вот как говорить с этими обездоленными детьми, она не знала.
Остальные дамы держались в меру своего характера. Фредегонда сидела рядом с Матильдой и Одой, оглядывая приютских воспитанников из-под длинных ресниц. Может быть, она и побеседовала бы кое с кем из здешних обитателей, своих сверстников. Но ей лучше было не привлекать к себе лишнего внимания.
Рядом с королевой сидели Ираида Моравская и Ротруда. Альпаида устроилась чуть поодаль вместе с Луитбергой. Главный жрец, сидя на скамейке возле кресла королевы, украдкой подзывал некоторых своих воспитанников, кому из них можно было позволить выйти вперед, говорить перед знатными посетительницами.
Альпаида тоже беседовала с детьми, более продуманно, чем молодая королева. И та вместе с дамами внимательно наблюдала за нею.
- Чем вы думаете заниматься, когда вырастете и покинете приют? - спросила графиня Кенабумская у старших детей, лет от двенадцати до пятнадцати.
Хорошенькая девочка, теребя свою белокурую косу, ответила:
- Я с моими подругами умеем ткать. Надеюсь, нас примут на работу в ткацкую мастерскую.
- Мы устраиваем лучших воспитанников в городские мастерские, находим им хороших хозяев, - вмешался жрец.
- Я учусь кузнечному делу. А двое моих друзей - гончарному, - быстро проговорил темноглазый мальчик, не дожидаясь, когда ему дадут слово.
- А я хочу стать воином! - решительно проговорил еще один подросток.
При этих словах Альпаида сильно побледнела и опустила глаза, глядя на свои сложенные на коленях руки. Ибо ей все-таки тяжко далось противостояние с донарианцами, одобрявшими пролитую кровь ее супруга. При упоминании о войне она сразу вспомнила о том юноше, что последовал за "опоясанными молотом". Сколько еще самых храбрых, решительных и воинственных людей будут готовы воевать за донарианцев?..
Графиня Кенабумская сникла и надолго замолчала, больше уже не обращаясь к воспитанникам приюта. Она лишь безмолвно наблюдала в окно за самыми маленькими, детьми, лет по шести-семи, которые в саду затевали игры поодаль от знатных дам. Они бегали за войлочным мячом, катали его в разные стороны по дорожкам, перебрасывали друг другу. Другие дети копались в песке, строя башенки и стены. они напомнили Альпаиде ее собственных сыновей, когда те были детьми, казалось бы, совсем недавно. Дети все бывают похожи, королевские родственники и нищие сироты, пока еще не впитали в себя предрассудки взрослых...
По знаку жреца-наставника, дети вышли из комнаты, где встречались со знатными гостями.
Луитберга, видя угрюмую задумчивость своей свекрови, придвинулась ближе к ней, готовая выполнить любую возможную просьбу.
- Матушка, я могу быть тебе полезной? - участливо произнесла она, однако Альпаида словно бы даже не расслышала ее, глубоко замкнувшись в себе.
Матильда и Фредегонда тоже заметили, что Альпаида погрузилась в печаль. И, с тревогой переглянувшись, приблизились к ней, сели рядом. Герцогиня Окситанская поглядела в глаза супруге Карломана и тихо проговорила, вторя Луитберге:
- Благородная графиня, слышишь ли ты меня? Не нужно ли тебе ничего?
Но Альпаида не отвечала и, казалось, даже не слышала обращенных к ней слов собравшихся дам. Она продолжала глядеть в окно, на мальчика и девочку, возводивших в песочнице замок. Под их руками поднимались башни, стены и остроконечные шпили, а вокруг стояли дети постарше, охраняя маленьких. Альпаида наблюдала за их творением, словно только их маленькая, но уже созидательная жизнь позволяла ей примириться с миром, где ее муж едва не был убит родным племянником, а донарианцы готовились залить всю Арвернию кровью.
Ираида и Ротруда, находившиеся рядом с королевой, тоже глубоко сочувствовали Альпаиде, которая сейчас опять выглядела больной, как в предыдущие дни. И даже Ода де Кампани предпочла придержать язык за зубами, полагая, что у Альпаиды и так мало сил, и сегодняшнего испытания ей будет вполне достаточно.
Фредегонда же наблюдала за графиней Кенабумской из-за плеча Матильды, учась, как надо вести себя при королевском дворе, как держаться в самых трудных обстоятельства. При этом Альпаида вызывала у нее не только сострадание, но и тайное молчаливое восхищение. Ибо внучка вейлы не только видела, но и чувствовала, какую трудную борьбу выдержала Альпаида, прежде чем изнемогла телом и душой. Но и сейчас она отнюдь не сломалась. Несокрушимая верность мужу побуждала ее сражаться за него, хотя удары, наносимые врагами со всех сторон, грозили свалить ее замертво. И это тоже стало большим уроком для Фредегонды. Она узнала, насколько сильна бывает настоящая любовь. Ради нее человек становится способен на все. Любовь дарит силу, помогает бороться, не щадя себя! Фредегонду не оставляло осознание, что ей когда-нибудь пригодится то, что она поняла сейчас.
Юная вейла выразительно взглянула на Матильду и, получив ее молчаливое одобрение, встала со своего кресла и подошла к Альпаиде.
- Госпожа графиня, не нужно ли тебе чего-нибудь? Может быть, принести тебе ключевой воды или молока?
Все было напрасно! Альпаида будто не слышала ничьих слов. Ее состояние заметила королева и придворные дамы, они переглянулись в тревоге. Одна лишь Кродоар де Кампани радовалась про себя, ибо самая опасная противника королевы-матери казалась поверженной.
Ида Моравская, поглядев на супругу Карломана, покачала головой и обратилась к королеве:
- Государыня, не лучше ли нам поскорее вернуться домой? Графине Кенабумской было бы лучше отдохнуть.
В этот миг и Хельгор, старший жрец-наставник, осторожно сказал королеве:
- Государыня, довольна ли ты, поглядев, как живут дети-сироты в нашем приюте? Мы показали тебе и твоим благородным спутницам все возможное: чем кормим и как содержим воспитанников, как они играют и чему мы обучаем их. Прими мою огромную благодарность за твои щедрые пожертвования, государыня! Но жертвовать ради нас своим драгоценным временем ты вовсе не обязана. К тому же, и графиня Кенабумская выглядит больной, и ей тягостно пребывание здесь.
В этот момент Альпаида кивнула, приходя в себя и соглашаясь со словами жреца. Она подняла голову и медленно выпрямилась, словно просыпаясь.
Луитберга с облегчением вздохнула, видя, что ее названая мать в ясном сознании. Матильда же пристально переглянулась со своей матерью, стоявшей поодаль, безмолвно напоминая ей о договоре щадить Альпаиду, и так уже достаточно пострадавшую.
Фредегонда же восхищалась Альпаидой, на которую втайне мечтали походить не только она, но и королева Кримхильда, и Матильда Окситанская, и Луитберга. Ибо она предчувствовала, что станет свидетельницей еще не одной битвы графини Кенабумской с теми, кто желал зла ей и Карломану.
Кримхильда же, в свою очередь, обрадовавшись, что Альпаида ожила, тут же встрепенулась сама.
- Ты права, Ида! И ты тоже, почтенный Хельгор! - она обернулась к жрецу. - Благодарю, что показал мне приют и ваших очаровательных воспитанников! Учите их лучше, и, возможно, некоторые из них со временем будут приняты на службу в дворцовые мастерские или в число слуг Дурокортерского замка.
Жрец учтиво склонил голову в знак благодарности.
Тогда королева негромко позвала графиню Кенабумскую:
- Альпаида, мы едем! Возвращаемся во дворец.
К ее удивлению, супруга Карломана была уже готова, и поднялась на ноги, готовая действовать. Мгновения слабости как не бывало. Она лишь слегка опиралась на локоть Луитберги, стоявшей рядом с ней.
- Ты права, государыня! - и графиня Кенабумская сделала книксен на прощание с домом, который предстояло покинуть, даже если это был всего лишь сиротский приют.
Королева, тоже попрощавшись, вышла прочь, в сопровождении своей свиты из дам Малого Двора. И больше в тот день, пока жрец провожал знатных гостей через сад и храмовый двор к их карете, и пока возвращались в Дурокортерский замок, не происходило ничего особенного.
И вот, Малый Двор, наконец, возвратился в королевский замок. Дамы следовали по длинным, ярко освещенным коридорам, почти не разговаривая. Ибо надо всем Дурокортером нависло ощущение траура, и никому из них не хотелось долгих бесед.
Альпаида шла рядом с королевой, как родственница ее царственного супруга. По другую руку от жены Карломана следовала ее невестка Луитберга. Лицо Альпаиды выглядело сейчас бледным, но невозмутимым, как подобало дочери Дагоберта Старого Лиса, славившегося хладнокровием. Только глаза ее горели огнем, выдавая, что она готова выдержать любые новые испытания.
Сейчас они проходили через галерею портретов. Ту самую, где всего несколько дней назад Альпаида благословила своего младшего сына Аделарда вступить в братство Циу. Но сейчас, проходя здесь, она вспоминала совершенно другое. Графиня Кенабумская узнавала портреты былых королей, их родственников и соратников, дам и детей, точно давних знакомых. Они и были таковыми. Ей вспоминалось, как, еще в отроческие годы, когда Дурокортерский замок только-только был достроен и весь двор переселился сюда, и эти портреты, привезенные из Кенабума, развесили тут, они с Карломаном в непогоду часто приходили сюда и разглядывали их. Он знал в лицо каждого из знаменитых людей древности, и о каждом мог рассказать, как будто застал своими глазами все восемьсот лет истории Арвернии. Она же, восхищавшаяся его познаниями, стремилась не просто ахать и удивляться, глядя на него снизу вверх, но быть равной своему образованному кузену, и старательно училась, наверстывая упущенное.
Это было, казалось, в другой жизни. Даже среди тех, кто сейчас были рядом с ней, тогда еще не родились ни королева Кримхильда, ни Матильда Окситанская, ни Ида Моравская, ни Ротруда, не говоря уж о девочке Фредегонде. Вот сколько лет прошло с тех пор! А между тем, портреты были все те же, они глядели на графиню, как ей показалось, с тихим участием. Ибо Карломана не было рядом с ней! И пока еще оставалось только надеяться и ждать, когда он сможет придти в себя, встанет на ноги.
Графиня Кенабумская скрывала свою боль от разлуки с мужем под маской своего обычного спокойствия. Но те, кто хорошо знал ее, все равно понимали, что она чувствует. Сильнее всех ощущала ее чувства Фредегонда, ибо таков был ее дар. Разделяла боль Альпаиды и Матильда, потому что сама любила Карломана. И, конечно, опытность в придворных интригах, особенно настроенная в последнее время именно на графиню Кенабумскую, помогла Оде де Кампани понять ее правильно. Но, если другие всем сердцем сопереживали Альпаиде, наперсница королевы-матери таила в душе злорадство. Она понадеялась про себя, что и Бересвинда Адуатукийская останется довольна ослаблением позиций противника, и обещание, данное Матильде, она тоже, как-никак, выполнила.
Также чувства Альпаиды понимала ее невестка Луитберга, и раньше знавшая, как сильно любят друг друга Карломан и Альпаида.
Луитберга тихо переговаривалась с Матильдой, также не спускавшей глаз со стойко державшейся графини.
- Я думаю, что матушке Альпаиде необходимо отдохнуть. Какой бы стойкой она не была - а я думала, лишь в древних сказках бывали героини, подобные ей, что с горсткой воинов обороняли замки и защищали невиновных на суде! - но на сегодня ей уже хватит.
- Я скажу королеве Кримхильде, что графине Кенабумской нужен отдых, - пообещала Матильда. - И постараюсь побыть с вами. Если она не отдохнет сейчас, может не выдержать в решающий день, ты понимаешь, о чем я говорю, - она еще больше понизила голос.
Сама же Альпаида в это время глядела исполненным благодарности взором на Фредегонду, что легкой, почти неслышной поступью шла поблизости. Если бы не эта девочка, не ее дар, уцелевший среди гонений по воле богов, - не осталось бы теперь и надежд на возвращение Карломана к жизни! А теперь графиня верила точно: все, что довелось пережить ей и другим его близким со дня трагедии на ристалище, все удары, что наносят ей его противники, - все это окупится сторицей, как только ее муж вернется в жизни!
Она выдержит те дни, что еще остались, по заверениям тех, кому открыто тайное. Все выдержит, все козни Паучихи и ее сторонников, что были бы рады похоронить Карломана, и ее вместе с ним. Выдержит, ибо ей ведома надежда, о которой не знают они, сулящие смерть. И готова будет впредь бороться с ними, какую бы боль они не причиняла, посыпая солью ее свежие раны. Будет утверждать жизнь, а не гибель!
-
Надежда надеждой, но Альпаиде всё ещё тяжело :( Хотя, в этом есть и светлая сторона: будь Альпаида жизнерадостной и бодрой, Бересвинда или Ги Верденнский точно могли бы что-нибудь заподозрить.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Надежда надеждой, но Альпаиде всё ещё тяжело :( Хотя, в этом есть и светлая сторона: будь Альпаида жизнерадостной и бодрой, Бересвинда или Ги Верденнский точно могли бы что-нибудь заподозрить.
Конечно, ей тяжело, ведь она столько времени думала, что Карломан действительно умирает! Да и теперь ей "доброжелатели" не дают расслабиться. Глядите дальше. О жизнерадостности и бодрости пока речи нет. Надеюсь, эти качества к ней вернутся, когда Карломан оживет. Но следы пережитого, скорее всего, будут сказываться на всех.
Глава 26. Дети Старого Лиса (продолжение)
Тем временем, младший из ныне живущих детей Дагоберта Старого Лиса, Герберт, взялся за обязанности Жреца-Законоговорителя. Он пригласил к себе в покои двоих мужчин в черных одеяниях, украшенных только особенным знаком - эмблемой солнечного круга, повернувшего свои лучи противосолнь. Знак погасшего огня, утраченной жизни. Это были предводители жрецов Хель - замкнутого сообщества, служившего смерти. Они исполняли погребальные обряды над умершими. Их призвал Герберт, чтобы обсудить с ними предстоящие похороны Карломана Кенабумского.
- Помните: похороны майордома Арвернии должны стать длительным и необычайным зрелищем, таких пышных погребальных церемоний у нас не было, может быть, последние сто лет, - сообщил им Герберт. - Достаточно ли вы закупили драгоценных ароматических смол, сохраняющих тело нетленным? Шьется ли саван для графа Кенабумского? Готовы ли погребальные амулеты?
Старший из жрецов Хель кивнул и произнес с мрачной гордостью своей специальности:
- Мы закупили у купцов из восточных стран хиндский ладан и благоуханную мирру, прозрачную кедровую смолу и благовония из страны Кемт, какие с древних пор применялись для бальзамирования умерших царей! Как только граф Кенабумский скончается, наше братство со всей честью произведет над его телом все необходимые процедуры, дабы тление не коснулось его! Мы готовим шелковые пелены, чтобы обернуть ими тело графа. Наши лучшие мастера шьют для него саван в точности по его росту. Будь спокоен, почтенный Жрец-Законоговоритель: мы, со своей стороны, позаботимся о погребении майордома, как подобает родственнику короля и величайшему мужу Арвернии. Правда, мы не знаем, какие из любимых вещей умирающий желал бы взять с собой в Вальхаллу; но об этом могут знать лишь самые близкие к нему люди.
Герберт довольно кивнул.
- Да, граф Кенабумский заслужил достойного погребения! Что ж, я сам сообщу его семейству, как идет подготовка к похоронам! - глаза нового Жреца-Законоговорителя ярко и недобро блеснули при этих словах.
Побеседовав еще немного со жрецами Хель, Герберт отпустил их, оставшись вполне удовлетворен тем, что было уже сделано ради погребения Карломана. И теперь младший сын Дагоберта решил, что пора встретиться со своей сестрой и сообщить ей о своих приготовлениях.
Не следует думать, что Герберт был совершенно бесчестным человеком и желал добавить родной сестре еще больше страданий. Но он был обязан выполнять распоряжения королевы-матери, и не имел права отказаться. Хотя, направляясь к покоям Альпаиды, он тщательно подумывал, что скажет ей, дабы не ранить ее слишком глубоко. Ведь он обещал Хродебергу, что пощадит их сестру, и надеялся выполнить оба противоположных обещания.
В это время Альпаида была в своих покоях, ибо королева Кримхильда отпустила ее. Вместе с графиней Кенабумской находились Луитберга и Матильда. Они сами ухаживали за ней, отпустив прислугу.
Альпаида полулежала на постели, распустив по плечам волосы, чтобы прическа не давила на голову. Ее черные волосы были все еще густы и пышны, как в молодости, но потускнели, утратили блеск в последние страшные седьмицы. Лицо графини все еще было бледно, как слоновая кость. Но глаза ее, ярко блестевшие, глядели немного спокойнее.
- Может быть, ты поспишь немного, матушка? - обратилась к Альпаиде ее невестка.
- В самом деле, - поддержала ее Матильда. - Тебе необходимо отдыхать, благородная Альпаида! Не то граф Кенабумский придет в себя, да и рассердится на нас, что мы тревожимся о нем, а тебя уморили!
Альпаида с трудом улыбнулась сухими губами. Ей было приятно слышать о том, что ее муж скоро придет в себя, что он будет жить, и она упивалась, когда ей об этом напоминали ее близкие. Слова Матильды были словно бальзам на раны истерзанной Альпаиды. От них прибавлялось сил и хотелось верить в лучшее.
Приподнявшись на подушках, графиня протянула руки обеим молодым женщинам в знак глубокой благодарности.
- Благодарю вас, мои дорогие, что вы есть у меня в эти трудные дни! Граф Кенабумский, мой Карломан, поклонится вам, когда узнает!.. Но спать мне пока не хочется, ведь до ночи еще далеко.
Матильда подала Альпаиде бокал гранатового сока, подслащенного медом, что согревал кровь и возвращал жизненные силы.
Но, едва она успела выпить сок, как раздался стук в дверь. И графиня Кенабумская, поставив бокал на столик возле кровати, поднялась с постели.
- Кто бы там ни был, надо открыть! Должно быть, меня тревожат по важному делу.
Она поднялась на ноги, невозмутимая и собранная, как обычно. От недавней расслабленности остались лишь волосы, которые она не успела уложить.
Луитберга пошла отворить дверь. В покои вошел Герберт, облаченный в мантию Жреца-Законоговорителя, вышитую священными символами. Он поклонился присутствующим дамам. Поглядев на сестру, принял сочувствующий вид, как подобало.
Альпаида первой обратилась к брату, который лишь недавно обещал им с отцом продолжать вражду:
- Здравствуй, Герберт! Проходи, садись и побеседуем. Верно, ты пришел ко мне по важному делу? Не желаешь ли, чтобы принесли сок или свежие плоды?
Герберт сел за стол напротив Альпаиды, чтобы все время видеть ее лицо.
- Нет, благородная графиня Кенабумская, - он нарочно обратился к ней по титулу. - Мне ничего не требуется. Ибо я пришел к тебе ненадолго и, действительно, по важному делу.
- Хорошо, - без выражения ответила Альпаида, жестом указывая обеим дамам сесть рядом с ней, и пояснила брату: - Герцогиня Окситанская и моя невестка Луитберга мне ближе всех. Говори при них все, что хочешь сказать, почтенный служитель богов.
Герберт уловил и отчужденность Альпаиды, и ее насмешку: мол, знаю, кому ты служишь на самом деле! Хоть и не ожидал присутствия посторонних людей, он проговорил, осторожно, стараясь не задевать сестру слишком сильно:
- Госпожа графиня, я хотел сообщить тебе, что уже закуплены за огромную цену благовонные восточные смолы для бальзамирования тела графа Кенабумского. Жрецы Хель готовятся подготовить его к погребальной церемонии наилучшим образом, как велит король.
У Альпаиды на миг пресеклось дыхание, но уже в следующую секунду она судорожно вдохнула воздух, вспоминая, как дышать. Ее руки, лежащие на коленях, задрожали. Ибо Герберт в очередной раз потревожил старую рану, зиявшую в ее душе.
Сумрачно взглянув на брата, она тихо проговорила:
- Так и должно быть! Жрецы погребений исполняют свою службу. Я могу их поблагодарить за то, что они делают. Что еще в моих силах?
"Нет, только не поверить, что все наяву! Что они на самом деле готовятся похоронить Карломана! Он будет жить! А они просто не знают правды!" - твердила про себя Альпаида.
Герберт не мог не заметить, что ей не по себе. Лицо графини Кенабумской побледнело, в глазах ее плескалось смятение, которое ей было трудно преодолеть. Брат даже удивился, что его слова так сильно потрясли все ее существо. Но ведь Альпаида за этот день была уже достаточно выведена из равновесия Одой де Кампани и донарианцами, что также говорили о смерти Карломана.
Матильда и Луитберга придвинулись к ней, своим присутствием оказывая поддержку. При этом жена Ангеррана со злостью взглянула на Герберта, видя, что графине стало хуже от его слов.
Но Герберт быстро преодолел смущение и продолжал:
- Жрецы Хель также говорили мне, что родным следует выбрать памятные вещи, из которых можно сделать погребальный оберег для Карломана. Какую-нибудь драгоценность, что он любил, или просто платок с твоей монограммой? У тебя еще есть время выбрать подходящий предмет.
Слова Жреца-Законоговорителя отдавались в голове Альпаиды, как удары кузнечных молотов, в глазах темнело. Тем не менее, она подняла отяжелевшую голову и, стискивая пальцами крышку стола, проговорила четко, раздельно:
- Благодарю тебя за напоминание, Герберт, брат мой! Я подумаю, что мне пригодится. Но прежде всего, здесь или там, Карломана будет сопровождать моя любовь! - Альпаида пронзительно взглянула в глаза брату, и тот отвернулся, не в силах выдержать ее взор.
Женщины, сидевшие рядом с графиней, уже не могли промолчать, возмущенные поступком Герберта.
- Графине Кенабумской нездоровится, почтенный Жрец-Законоговоритель, - прошипела Матильда сквозь зубы. - Королева Кримхильда отпустила ее отдыхать. Ты выбрал неудачное время, чтобы напомнить ей о трагических событиях.
Луитберга же, взглянув на безучастно застывшую свекровь, полоснула Герберта ненавидящим взором:
- Бесчестный Лодур научил людей злорадствовать над чужим горем! Однако же тяжко ему, Отцу Чудовищ, наказанному богами, стоять скованным в пещере, с ядовитой змеей над головой!
В ответ Герберт поднялся из-за стола и, драматическим жестом скрестив руки на груди, проговорил:
- Мне очень жаль, если я был вынужден причинить зло моей бедной сестре! Однако ее должно утешить, что речь идет о величайшей почести, какую король собирается оказать графу Кенабумскому, когда жизнь его угаснет окончательно. Я же всего лишь со всем прискорбием выполняю волю государя!
В этот миг оставшаяся неплотно закрытой дверь приотворилась, и вошел Хродеберг. Он собирался навестить Альпаиду и пригласить в кабинет майордома. Там ждали их отец, Ангерран и Варох. Они собирались поговорить в семейном кругу о том, как за оставшееся до возвращения Карломана дни им защищаться от королевы-матери и ее подручных.
Но, войдя в покои сестры и увидев застывшую, как сомнамбула, Альпаиду, разгневанных женщин и торжественно вещавшего Герберта, он понял, что опоздал. Тот уже принес их сестре новое жестокое потрясение.
- Здравствуйте! - произнес новый коннетабль, приветствуя собравшихся.
- Здравствуй, Хродеберг! - слабым голосом проговорила Альпаида, преодолевая тоскливое безразличие ко всему и стараясь выполнять обязанности хозяйки.
- Здравствуй, брат! - проговорил Герберт, отступив на шаг. - Я уже собирался уходить, сообщив Альпаиде то, что должен был.
Хродеберг подошел к брату, взял его за плечо.
- Ты не только Жрец-Законоговоритель, Герберт! У тебя есть и более ранний долг, братский и человеческий. Он учит помогать тем, кто несчастен, хотя бы не усугублять их страданий. Неужели ты не мог быть милосерднее к своей родной сестре?
- Я сделал то, что должен был, - важным тоном повторил Герберт. - Рано или поздно кто-то должен был сообщить графине Кенабумской о приготовлениях, необходимых для почетного погребения ее супруга! Тем более, что ей и сыновьям придется решить, как должна пройти погребальная церемония.
Хродеберг внимательно поглядел в глаза младшему брату. Проговорил твердо, но и просительно:
- Подумай о чувствах нашей сестры, Герберт! Ей и так невыносимо больно...
На это младший сын Дагоберта ничего не ответил. Вновь поклонился всем на прощание:
- Да хранят вас боги, и помогут вам все преодолеть!
И он вышел. Но никто не взглянул ему вслед. Луитберга, взяв со стола кувшин, наливала в чашки прохладительный напиток, а Матильда, склонившись над Альпаидой, массировала ей лоб и виски, нажимая на определенные точки, усиливающие в теле движение жизни.
Хродеберг подбежал к сестре, поцеловал ее ледяные бледные руки.
- Альпаида, как ты себя чувствуешь? - тихо спросил он.
Она проговорила, глубоко вздохнув и подняв глаза на брата.
- Я просто устала и переволновалась, но это пройдет! Самое главное - дождаться заветного дня. Если бы я могла проспать это время, как спит он, ничего не ощущая, было бы гораздо легче. Но боги назначили мне все видеть и терпеть злобные нападки, и я покорна судьбе.
- Мы с батюшкой, Ангерраном и Варохом как раз думаем о том, как обезопаситься от них. И я хотел позвать тебя, сестра, - проговорил Хродеберг.
Альпаида поднялась на ноги, опираясь на руку брата.
- Охотно разделю ваше общество, - ответила она.
-
Честно говоря, я и сама не знаю, как на месте Герберта следовало поступить. Так или иначе, приготовления к похоронам делать надо, а о разговоре с донарианцами он не знал. Разве что, обратиться с этим к каким-нибудь другим родственникам, к Дагоберту, например (что, кстати, он и сам бы предпочёл).
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Честно говоря, я и сама не знаю, как на месте Герберта следовало поступить. Так или иначе, приготовления к похоронам делать надо, а о разговоре с донарианцами он не знал. Разве что, обратиться с этим к каким-нибудь другим родственникам, к Дагоберту, например (что, кстати, он и сам бы предпочёл).
Вот и у Герберта настал сложный выбор, перед которым не так уж редко оказываются люди, тем более при дворе!
Если бы Карломан действительно умер, конечно, родным пришлось бы заниматься его похоронами. И лучше всего об этом спрашивать было бы именно Альпаиду, потому что она знала своего мужа лучше всех.
Впрочем, дальше никто особенно и не винит Герберта за то, что расстроил ее. Основная вина тут все-таки на донарианцах.
Глава 26. Дети Старого Лиса (окончание)
В кабинете майордома сидели за столом на своих местах Дагоберт Старый Лис, Ангерран и Варох. Они ждали Альпаиду и Хродеберга. А пока сбсуждали важные события, на повестке дня.
- Королева-мать следит за нашей семьей, - мрачно проговорил Дагоберт. - Я тревожусь за Альпаиду. Ей и так тяжело, даже когда она обрела надежду на возвращение Карломана к жизни. А Паучиха видит в ней врага.
- Как и в тебе, дедушка, - заметил Ангерран. - Я видел, каким ты пришел сюда после столкновения с ней.
Но Дагоберт отмахнулся в ответ.
- Я притворился перед ней слабее, чем на самом деле, и она поверила. Совсем иное дело - Альпаида. Ей труднее выдержать. Но я надеюсь, она порадуется аудиенции Хродеберга у короля! Его назначение коннетаблем - сильный удар по Паучихе.
При упоминании короля Варох нахмурился и вмешался в беседу:
- Было бы хорошо напомнить королю о самоуправстве донарианцев. Они нарушают закон, учинив расправу во владениях графа Кенабумского без согласия с ним, или с тобой, Ангерран, или хотя бы с кастеляном ваших владений.
Виконт нахмурился в ответ.
- Я не решился об этом напомнить королю, ибо он готов начать Священный Поход вместе с донарианцами. Надо найти более подходящее время для такого разговора с королем, - отвечал Ангерран, вновь размышляя про мать и деда. Он понимал про себя, что ни Дагоберт Старый Лис, ни его дочь не станут избегать вражды с королевой-матерью. Также как и Хродеберг, дядя Ангеррана, во время войны с междугорцами не станет отсиживаться в стороне от сражений.
***
Тем временем, Альпаида в своих покоях стояла рядом с братом. Она была все еще бледна, но глаза ее ярко горели, ибо она преисполнилась решимости. Хродеберг, нежно поддерживая сестру под руку, тихо проговорил:
- Только сегодня утром я беседовал с Гербертом и просил его не сыпать соль на твои раны, сестра! Очень жаль, что он все же не сдержал своего обещания!.. Я пригласил его встретиться сегодня вечером. И попытаюсь еще раз убедить его быть милосердным с тобой.
Альпаида тихо ответила брату:
- Герберт не так уж виноват... Я сама не выдержала, не справилась сегодня.
К ним подощли Матильда и Луитберга, которая немедленно подхватила под руку еще нетвердо стоявшую на ногах свекровь. Матильда же обратилась к Хродебергу, поясняя:
- Сегодня во время поездки в храм нам встретились донарианцы и тоже высказались со всем возможным злорадством, как могут только они. Больнее всего графиню ранила эта встреча. А новый Жрец-Законоговоритель, быть может, и не хотел ударить так уж сильно. Просто графиня и без него жестоко страдала.
Альпаида молча кивнула в ответ. А Луитберга, поддерживая свекровь, выразительно взглянула на Матильду, напоминая ей о роли ее матери, графини де Кампани, в сегодняшней травле.
Будто и впрямь прочтя ее мысли, Матильда проговорила, смущенно потупив взор:
- По правде говоря, моя матушка тоже вынуждена принимать участие в кознях против Альпаиды, ибо ей приказала королева-мать. Но я убедила ее и отца служить с оглядкой, и сегодня матушка была осторожна, как и Герберт. Больше всего зла причинили графине донарианцы.
При упоминании донарианцев, Хродеберг сурово нахмурился. Слишком часто стали "опоясанные молотом" вмешиваться во все подряд! Правда, король возвысил наряду с ними и братство Циу, в виду предстоящей войны с Междугорьем. Но, размышляя о последних событиях, как подобало будущему коннетаблю, Хродеберг чувствовал, что соперничество двух воинских братств не доведет до добра. Теперь донарианцы постараются втянуть короля в Священный Поход во что бы то ни стало, чтобы сделаться незаменимыми. Но внутренняя война в Арвернии, когда враг стоит на границах, может погубить королевство, и уж непременно порадует междугорцев!
Хродеберг задумался, как убедить короля повременить с донарианцами и собрать все силы для отражения внешней угрозы. Главное, чтобы за те дни, что остались до возвращения Карломана к жизни, король не успел принять роковые решения, которые трудно будет исправить после!
Ничего не придумав в одиночку, будущий коннетабль решил посоветоваться со своими родными: с отцом, Ангерраном, Варохом. Сам же вновь обратился к сестре и дамам, что были рядом с ней. В ответ на пояснения Матильды, он учтиво кивнул:
- Благодарю тебя, герцогиня Окситанская, за все, что ты делаешь для моей сестры в эти тяжкие дни!
Альпаида, до сих пор безучастно стоявшая между братом и невесткой, вдруг проговорила:
- Пусть Матильда и Луитберга пойдут с нами! Ты не можешь представить, сколько они сделали для меня за последние седьмицы!
Хродеберг кивнул. Ему было известно, что обе молодых женщины были верными друзьями для Альпаиды, Карломана и Ангеррана, а все они умели разбираться в людях. Значит, на тех, кому они доверяли, можно было положиться.
И он прошел в кабинет майордома в сопровождении трех дам.
***
Трое мужчин, беседовавших в кабинете майордома, поднялись на ноги, как только на пороге показалась бледная, как мел, Альпаида, поддерживаемая братом и невесткой, а вместе с ними - Матильда Окситанская.
Увидев, какой изможденной выглядит его дочь, Дагоберт Старый Лис сам побледнел и быстро подошел к ней. Она же, в свой черед, испугалась за отца, увидев его бледность. Когда отец приблизился, Хродеберг передал ему Альпаиду, и тот бережно взял ее под руку.
- Как ты себя чувствуешь, девочка моя? - шепотом спросил бывший коннетабль.
Графиня Кенабумская с трудом улыбнулась и проговорила:
- Все будет хорошо, батюшка... Надо держаться ради Карломана, и я держусь... Побереги лучше себя, пожалуйста!..
- У меня был сегодня непростой разговор с королевой-матерью, но теперь все прошло, - заверил Дагоберт, подведя дочь к ее креслу за столом и помогая ей сесть удобно.
Ангерран, наблюдая за матерью и дедом, покачал головой, видя, как им приходится трудно. А ведь до того, как оживет отец, осталось еще несколько дней, и похоже, что они будут очень тяжелы для всего семейства графа Кенабумского!
Но в следующий миг первенец Карломана отвлекся от мрачных мыслей, ибо к нему подошла его жена, Луитберга. Он ласково взглянул на нее, радуясь, что она может разделять с ним все, даже государственные заботы, как его мать всю жизнь разделяла их с отцом. И он подал ей руку, безмолвно выражая радость.
Матильда тем временем села за стол рядом с Альпаидой. И лишь после того, как женщины сели за стол, мужчины тоже заняли свои кресла.
При этом взоры собравшихся скрестились на графине Кенабумской. Она же, чувствуя их, всем своим видом показывала, что отнюдь не сдалась, и по-прежнему готова принять любой вызов.
Ангерран, глядя на бледных мать и деда, проговорил, помрачнев:
- Осталось еще несколько дней до того, как должны вложить меч в руки моему отцу, если только он не придет в себя раньше! Но теперь нам надо постараться самим благополучно пережить это время, не изведав новых бед!
Дагоберт ответил, уловив намек внука:
- Я не боюсь за себя, сумею ответить Бересвинде достойно! Иное дело - Альпаида. Я горжусь твоим мужеством и верностью, дочь, но, может быть, лучше было бы тебе в беспокойные дни оставаться у себя по состоянию здоровья?
Но Альпаида гордо выпрямилась, взглянув на отца укоризненно:
- Батюшка, ты и сам не поступил бы так! И Карломан тоже. И Хродеберг. В то время как мой муж встал под меч короля ради сохранения его чести, а брат готовится вести войну против грозного противника, я должна прятаться? Нет-нет: обещаю вам, больше я никому не поддамся. Разве королеве Бересвинде или донарианцам понять, какая надежда поддерживает меня? - и Альпаида обвела присутствующих взором, ища поддержки и веры в спасение ее супруга.
Хродеберг был вынужден согласиться с сестрой.
- Король объявил, что церемония передачи мне жезла коннетабля состоится до вложения меча. И там наверняка соберется весь двор. Стало быть, скрыться не получится.
И Дагоберт был вынужден принять выбор дочери, мысленно же пообещал себе, если потребуется пожертвовать собой ради нее, чтобы она еще долгие годы жила счастливо с ожившим Карломаном и с их детьми. Но, не выдавая своих потаенных мыслей, старик проговорил:
- С нами произойдет лишь то, что судили Норны. Стало быть, до поры можно жить без страха! Сейчас у нас есть более важные вопросы.
- Прежде всего - какие вести придут из Арморики, - Варох прислушался, словно пытался уловить, не летит ли ворон. Синие глаза оборотня потемнели, как штормовое море. - От этого зависит, не придется ли Арвернии воевать на две стороны сразу. На три, если начнется еще и Священный Поход!
- Войны с "детьми богини Дану" не желает король, - заметил Хродеберг. - Вообще, в последнем разговоре он проявил присутствие духа и здравый смысл, так что впору было радоваться за него! Если бы эти качества присущи были еще и вождям кланов Арморики...
Варох и Ангерран с беспокойством переглянулись. Они-то знали, как горячи бывают "дети богини Дану", и как трудно королеве Гвиневере сладить со своими беспокойными подданными!
- Скоро уже узнаем правду, - проговорил Ангерран, поглядев в окно, за которым постепенно проходил еще один длинный летний день.
Все помолчали, про себя моля богов и обещая им богатые жертвы, только бы те удержали "детей богини Дану" от неистового, бессмысленного восстания.
- По всем подсчетам, для нас опасным противником будет и Междугорье в союзе с Тюрингией, даже если мы не сделаем ни одной ошибки, и Союз Карломана вовремя соберется под наши знамена! - проговорил Ангерран. - Но сражаться на три стороны - ни приведи, Всеотец Вотан! На такое испытание у Арвернии просто не хватит ни войск, ни средств. Придется призывать на войну необученных ремесленников и землепашцев, вновь повышать налоги, как в Окситанскую войну, а это может вызвать народный бунт. Да и наши союзники усомнятся, следует ли помогать ослабевшей Арвернии.
Снова повисло тяжкое молчание. Не оставалось другого выхода, как довериться мудрости королевы Гвиневеры и ее дару убеждения.
- Только бы "дети богини Дану" не начали войну первыми, вынудив нас защищаться! - проговорил Хродеберг. - А мы, со своей стороны, постараемся убедить короля, что сейчас нужны все силы, чтобы отразить междугорцев! Ты, отец, и ты, Ангерран, твои братья и я сделаем для этого все возможное! А к тому времени и Карломан очнется. Посмотрим, захочет ли король, особенно в первое время, сделать что-то вопреки желанию чудом возвращенного дяди!
- В необходимости Священного Похода короля будет убеждать его мать, королева Бересвинда, - многозначительно заметил Варох.
Но Хродеберг и глазом не моргнул при этом имени, которое долгие годы волновало его, бросая то в жар, то в холод. Теперь он лишь сурово нахмурился в ответ.
- Если так - мы будем бороться и с влиянием королевы-матери! Никто из нас не отступит даже перед самым коварным противником, - негромко, но собранно ответил новый коннетабль Арвернии. Мысленно он уже видел ряды одетых в доспехи всадников, строящихся к бою под развернутым знаменем Арвернии, с королевским ирисом, на каменистой равнине, под облачным небом Белых Гор...
Дагоберт Старый Лис при этих словах своего сына и преемника поглядел на него, отведя взор от Альпаиды, которая тоже с гордостью глядела на брата. Что ж, Хродеберга ожидала трудная задача! Союз Междугорья и Тюрингии - сам по себе опасный противник, даже если Арверния выступит против них во всем единстве, вместе с союзниками. Такая война либо увенчает полководца славой, либо покроет его имя несмываемым позором, в зависимости от исхода. Но Хродеберг был готов принять ответственность, которую возлагал на него жезл коннетабля. И Дагоберт гордился им, всем своим видом выражая уверенность, но внутренне тревожился за сына не меньше, чем за дочь.
И все остальные также глядели то на Хродеберга, то на Альпаиду. Какими разными были их заботы! У одного - о будущей войне и спасении отечества, у другой - частные, семейные тревоги, как у всякой женщины: о том, чтобы выжил ее раненый муж, чтобы здоров был отец и благополучны сыновья... И все-таки, брат и сестра, дети Старого Лиса, были похожи не только чертами лица, но и чем-то самым главным, что как бы просвечивало сквозь внешний облик, как огонь светильника - через абажур. Ибо они оба готовы были до последнего вздоха бороться за то, что дорого им.
-
Ну, что ж, несколько дней осталось продержаться. Если, конечно, они не ошибаются, и Карломан действительно очнётся на церемонии вложения меча. А то вдруг позже.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, что ж, несколько дней осталось продержаться. Если, конечно, они не ошибаются, и Карломан действительно очнётся на церемонии вложения меча. А то вдруг позже.
Будем надеяться, что не позже, во всяком случае! ;)
Глава 27. Два ворона (начало)
А королева Бересвинда Адуатукийская после столкновения с Дагобертом направилась в сопровождении свиты к принцессе Бертраде, как и собиралась.
Принцесса встретила будущую родственницу в своих покоях изящным книксеном, подняв глаза на королеву-мать и ожидая, что та скажет.
- Здравствуй, моя дорогая принцесса! - обратилась к ней Бересвинда самым ласковым голосом. - Чем ты занята сегодня?
- Здравствуй, государыня Бересвинда! - невеста принца Хильперика держалась печально, как полагалось при дворе, который вот-вот наденет траур, но под искренней печалью крылся живой характер и природное очарование юной девы. - Я хотела сегодня выйти в сад, полюбоваться цветами. Хочу выбрать цветы, чтобы возложить их к гробу графа Кенабумского. И еще другие - более светлые, чтобы украсить себя на свадьбе с Хильпериком. Ведь наша свадьба состоится во время траура, и нельзя будет надевать драгоценности. Пусть хотя бы цветами можно будет полюбоваться!
Королева-мать сдержала улыбку, любуясь девушкой.
- Очень хорошо, девочка моя! Сегодня прекрасная погода, будет приятно прогуляться, подышать свежим воздухом. Такое небольшое развлечение ты вправе себе позволить.
И вот, королева и принцесса в сопровождении свиты из фрейлин спустились в сад. Они прогуливались по садовым дорожкам, беседуя между собой, и направляясь туда, где росли самые роскошные цветы. Королеву-мать весьма интересовало, как обживается в Дурокортере невеста ее племянника.
- Как часто ты видишься со своим женихом, моя милая Бертрада? - осведомилась Бересвинда.
- Принц Хильперик навещает меня каждый день, - ответила принцесса, опустив свои очаровательные голубые глаза. - Он очень скорбит по своему дяде, графу Кенабумскому! Столько говорит мне о нем, что я, хотя почти не успела узнать майордома, научилась чтить его. И сама скорбь сближает меня с Хильпериком.
Бересвинда склонила голову из почтения к смерти.
- Гибель Карломана Кенабумского будет жестокой потерей для всей Арвернии, не только для его родных! Я не сомневалась, что мой племянник скорбит о своем дяде... Ну что ж, моя милая Бертрада: смерть всегда близка к живущим, но жизнь все равно торжествует над нею! Быть может, скорбь о Карломане и впрямь соединит вас с Хильпериком прочными узами сердца!
- Как графиня Кенабумская была соединена со своим благородным супругом? - спросила принцесса, и невольно вздрогнула при этих словах. - На нее теперь страшно глядеть, она так страдает, потому что граф обречен умереть! Представить боюсь, как она переживет его смерть и погребение!..
В этот миг королева-мать и принцесса проходили мимо башни, в которой располагались покои раненого Карломана, мимо дуба, на котором сидел черный ворон. Он видел и слышал все - и то, что происходило в покоях башни, и то, что творилось внизу, на земле. Услышав, что говорили дамы о предполагаемой смерти и похоронах Карломана, ворон громко, протестующе каркнул.
Бертрада, еще не знавшая о ручных воронах Риваллона, испуганно вскрикнула и едва справилась с собой, чтобы не отскочить в сторону.
- Какая зловещая птица! - пролепетала она, приложив руку к груди.
Королева-мать сдержала улыбку, воспользовавшись смятением девушки, чтобы убедить ее сделать то, что надо ей, Бересвинде.
- Это один из ручных воронов деда Карломана - графа Кемперрийского, Риваллона Сто Воронов, бывшего майордома Арвернии, - пояснила она. - Сам Риваллон сейчас живет в Арморике, при дворе своей дочери, Женевьевы Армориканской. Но вороны, которых он приручает и управляет ими, наблюдают за всеми. Риваллон наделен даром обращаться с воронами и понимает их язык. В Арморике многие обладают чародейскими дарованиями.
Бертрада взглянула на невозмутимо сидевшего на ветке ворона.
- А я думала, что один из воронов Всеотца Вотана наблюдает за нами, - проговорила она.
Королева-мать строго кивнула.
- Вороны - вещие птицы, они, так или иначе, служат богам!.. Но вообще, способность Риваллона управлять воронами сейчас напоминает мне то, что собирается проделать моя невестка, королева Кримхильда. Она играет на горе Альпаиды Кенабумской и настраивает ее против короля и меня, управляет ею, как ручной птицей.
Принцесса Бертрада изумленно вытаращила глаза.
- Но графиня Кенабумская видится мне такой разумной, знающей дамой. - осторожно проговорила она.
Бересвинда печально кивнула в ответ.
- Ты права, Бертрада! Альпаида - верная супруга Карломана и истинная дочь Арвернии, преданная своему отечеству принцесса крови. Но жестокое горе, терзающее ее, помрачило ей рассудок. А Кримхильда пользуется этим.
- Это жестоко и несправедливо, - осторожно проговорила Бертрада, делая вид, что верит наговорам против Кримхильды, представленной злым гением коварства. - Мне очень жаль, что графиня Кенабумская поддается злым наущениям, - добавила она.
Изображая, как всегда, наивную простушку, шварцвальдская принцесса на самом деле почувствовала подвох в речах королевы-матери. Но она не могла представить, чем безутешная жена графа Кенабумского, что выглядела от горя едва живой, может помешать королеве Бересвинде.
Однако Бертрада, хоть и недолго успела прожить при Дурокортерском дворе, была весьма сообразительной девушкой. Подумав о несчастном случае на ристалище, принцесса догадалась, что королева-мать опасается, не захочет ли Альпаида отомстить ей и королю. Правда, виконт Кенабумский во время траурной службы дал слово своему царственному кузену, что кровь его отца не встанет между ними. Но его мать может рассуждать иначе. К тому же, вира еще не выплачена, и графиня Кенабумская может пожелать отомстить...
Догадавшись о тайных замыслах королевы-матери, принцесса Бертрада поглядела на черного ворона, сидевшего на ветке, как таинственный дух судьбы. И кивнула, согласившись с Бересвиндой.
- Я буду осторожна с графиней Кенабумской, - пообещала она.
Паучиха положила руку на плечо невесте племянника.
- Я не сомневаюсь, что могу на тебя положиться, моя милая Бертрада! Хильперику очень повезло с тобой. Как и всей Арвернии, я не сомневаюсь... А сейчас пойдем, выберем лучшие цветы для похорон и для свадьбы!
Они подошли к цветнику, где еще пышнее, чем прежде, распустились роскошные розы, горделивые лилии, царственные ирисы.
Внимание принцессы Бертрады привлекли черные розы с пышными, как бархат, лепестками.
- Вот эти розы я хотела бы возложить к гробу графа Кенабумского! - проговорила она. - Они так хороши, что ими можно почтить самого знаменитого мужа!
Бересвинда Адуатукийская одобрительно кивнула.
- До похорон цветы распустятся еще пышнее, и садовник срежет их, чтобы они легли к гробу Карломана свежими!.. А теперь погляди сюда, Бертрада! Может быть, найдешь здесь и цветы для вашей с Хильпериком свадьбы?
Бертрада обернулась и увидела крупные белоснежные лилии на высоких стеблях. Они плавно покачивали на ветру своими царственными венчиками.
- О, государыня! - воскликнула девушка, залюбовавшись лилиями. - Я жалела, что не смогу надеть драгоценности на свою свадьбу, и буду вынуждена стоять перед алтарем Фрейи, как какая-то простолюдинка. Но в венке из этих белых лилий мне не стыдно будет выйти замуж!
Королева-мать с легкой улыбкой взяла девушку под руку.
- Замужество - это счастье, какое сбывается, как правило, только раз в жизни, и хочется, чтобы оно вспоминалось всю жизнь! Траур трауром, однако невеста всегда должна быть хороша. Эти лилии чисты и нежны, как и подобает невесте. В венке из них ты будешь прекраснее, чем в королевской короне.
Бертрада кивнула, коснувшись изящных белоснежных лепестков лилии. И вновь заметила пронзительный взгляд ворона, следившего за ними с дерева. Чувствовала и Бересвинда, что вещая птица наблюдает за ними. Но они не ведали того, что знал ворон, сидевший на своем наблюдательном посту. Недаром вороны служат, в Арвернии - Всеотцу Вотану, как его воплощенные мысли, а у "детей богини Дану" - воинственной Морриган.
Ворон ждал, когда прилетит его родич из Чаор-на-Ри, чтобы принести живущим здесь важные вести. Он знал, что тот спешит, и уже близко, что его широкие черные крылья рассекают воздух.
То и дело ворон бросал взоры в распахнутое окно. В покоях, в окружении жрецов и лекарей, под светящейся сетью от лечебных оберегов, Карломан Кенабумский восстанавливал свои силы. Хотя среди собравшихся рядом с ним один лишь старый Турольд знал, что майордом не умирает, а напротив - готовится ожить. Пусть он уже не занимал пост Жреца-Законоговорителя, но все равно сохранял свой священный сан. И сейчас он сидел, держа за здоровую руку спящего Карломана, глядя в его все еще бледный, безжизненный лик.
Время от времени Турольд, чувствуя пристальный взор вещей птицы, иногда отвлекался от Карломана и смотрел в глаза ворону. Жрец знал, что священные птицы Вотана живут долго. Верно, и этот ворон помнил самого Турольда босоногим мальчишкой, которого в свое время приютили жрецы...
Взглянув в глаза старому ворону, Турольд глубоко вздохнул. Жрецы и лекари, собравшиеся у ложа Карломана, решили, что этот вздох вызван скорбью по Карломану, ибо они не сомневались, что майордом умирает.
Но Турольд на самом деле был исполнен надежды. Вновь повернувшись к Карломану, старый жрец глядел на переливы сети амулетов. И среди них все яснее проявлялся силуэт черного волка с блестящими зелеными глазами. Из тех, кто собрался здесь, один лишь Турольд видел его.
Даже повернувшись спиной к сидевшему на дубе ворону, старый жрец ощущал его пристальный взгляд. Вещая птица взирала на него, как и на Карломана.
И снова раздалось громкое, ликующее карканье ворона. Он приветствовал своего товарища, волка-оборотня, который все больше собирал силы, становился все ближе к жизни.
Затем ворон услышал знакомую поступь Хродеберга, родича Карломана. И повернул голову, наблюдая теперь за тем, что происходит в саду.
Наступал вечер. И Хродеберг шел по аллее, ожидая брата, с которым договорился встретиться здесь. Ибо он надеялся достучаться до совести Герберта.
Ворон пристально наблюдал за человеком, гуляющим по саду. И будущий коннетабль, чувствуя на себе взгляд вещей птицы, остановился и взглянул на дуб. За его пышной кроной виднелось открытое настежь окно в покоях Карломана.
Хродеберг тихо, одними губами, обратился к ворону, охранявшему покой Карломана:
- Надеюсь, что ты, ожившая Мысль и Память Отца Богов, защитишь моего кузена, мужа моей сестры! Надеюсь, как и все мы, что Карломан скоро оживет. И ты, несущий здесь свою стражу, не призовешь сюда валькирию, что заберет его душу в Вальхаллу! Все мы просим тебя!
В это время ворон перевел свои зоркие глаза на другого человека, который вышел в сад через одну из боковых арок дворца.
Это был Герберт, идущий на встречу с братом. Вещая птица видела все: не только облик его, но и душу, внутреннюю его суть. Она ощущала его обиду, озлобленность, пустившую глубокие корни в душе Жреца-Законоговорителя. Но вместе с тем, ворон видел, что в глубине души тот гораздо добрее, чем кажется. Сквозь жреческую мантию и облик зрелого мужчины как бы просвечивал истинный Герберт, сын Дагоберта. Ворон видел маленького мальчика, испуганно смотревшего на фигурку младшего брата, навек уснувшего в гробу. Этот мальчик, чувствующий себя бесконечно одиноким и всеми покинутым, все еще сохранялся в нем, так и не повзрослев до конца.
Сам же Герберт, к сожалению, не стремился так глубоко заглянуть в свою душу. Он был поглощен своими новыми обязанностями, весьма хлопотными с первых же дней, ибо речь шла о предстоящих похоронах майордома Арвернии, что должны были сопровождаться обязательными священными церемониями.
После дальнейших обсуждений со жреческой коллегией относительно подготовки к бальзамированию тела Карломана, он побывал у короля и доложил ему, как будет происходить прощание с графом Кенабумским. Предполагалось выставить забальзамированное тело в королевском святилище, там, где служила Теоделинда. На первых порах туда будет иметь доступ только высшая знать королевства и ближайшие родственники.
Но самым главным был другой вопрос - предстоящий Священный Поход. Ибо кровь Карломана требовала отмщения, раз уж виновными назвали коварных альвов. На собрании жреческой братии говорили о том, чтобы во время предстоящей погребальной церемонии дать больше привилегий донарианцам, в частности, позволить им идти впереди других священных братств. Герберт не обещал им покуда ничего, но видел, что "опоясанные молотом" не успокоятся так легко. Хотя семья Карломана будет возражать, ибо с донарианцами у майордома и его близких давняя вражда. Обо всем этом Герберту приходилось основательно подумать, чтобы угодить всем.
О братстве Донара говорил Герберту и король. Он высказал свое твердое желание: Священный Поход должен состояться в скором времени. Хильдеберт сообщил, что желает, выждав после похорон Карломана месяц строгого траура, начать собирать народ для Священного Похода. И опереться при этом собирался, разумеется, на братство Донара. Хотя, конечно, присоединиться к Священному Походу вправе был любой, кто пожелает воевать с альвами.
И Герберт вынужден был благословить стремление короля, ибо так ему приказала королева-мать. Однако в глубине души новый Жрец-Законоговоритель сомневался в необходимости Священного Похода.
Размышляя о своих новых нелегких заботах, Герберт шел навстречу брату, с которым собирался встретиться в саду. Погрузившись в свои рассуждения, он не замечал ничего вокруг.
И он не чувствовал, хоть и был жрецом, как вещая птица Вотана - его живая Мысль и Память, - глядит на него и качает головой с глубоким сожалением. Ибо ворон сопереживал о том, что младший сын Дагоберта так сильно отдалился от своей семьи, стал чужим для родных, и даже враждебным.
И ворон внимательно наблюдал за тем, как направлялись навстречу два брата, полководец и жрец, пока еще не видя друг друга среди тщательно ухоженных деревьев и кустов. Но ни им самим, ни ворону, посланников Высших Сил, не было ведомо, удастся ли Хродебергу и Герберту договориться. Ибо слишком далеко зашло их расхождение.
-
Жрецы Донара времени даром не тратят. Прямо на церемонии хотят получить расширение привилегий. Что называется, над ещё не остывшим телом. Будем надеяться, внезапное оживление покойника остановит всю эту движуху.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Жрецы Донара времени даром не тратят. Прямо на церемонии хотят получить расширение привилегий. Что называется, над ещё не остывшим телом. Будем надеяться, внезапное оживление покойника остановит всю эту движуху.
Если уж Карломан оживет прямо во время церемонии, тут и впрямь изумятся не только донарианцы! Как бы только и вправду его за зомби не приняли.
Глава 27. Два ворона (окончание)
Вечером в королевском саду собирались встретиться два брата, сыновья Дагоберта. И за ними наблюдал с высокой ветви дуба зоркий черный ворон.
Видя, что Герберт несколько запаздывает, Хродеберг решил не искать брата в этом зеленом лабиринте, где вполне можно было разминуться в двух шагах, не заметив друг друга. И он остановился возле дуба, напротив башни Карломана, решив, что брат тоже придет сюда. Ибо все дороги нынче скрещивались здесь, у смертного ложа майордома.
Хродеберг догадывался, почему Герберт запаздывает. Должно быть, новый Жрец-Законоговоритель обязан готовить погребальные церемонии по приказанию убитого горем короля. Но Хродеберг надеялся, что их замыслы скоро станут не нужны, ибо возвращение Карломана очень сильно удивит всех!
И новый коннетабль ждал прихода брата, про себя горячо надеясь на лучшее.
А Герберт, отыскивая брата в саду, размышлял о королеве-матери, которая возвысила его за то, что он поможет ей свести в могилу его родную сестру, Альпаиду, вслед за ее мужем.
Он понимал, что ему придется крутиться, как белка в колесе, чтобы служить Паучихе, и одновременно сохранить отношения с сестрой и с Хродебергом.
Но жрец надеялся, что его старший брат послужит посредником между родом Дагоберта и королевой Бересвиндой, которая, как известно всему Дурокортерскому двору, была невенчаной женой Хродеберга. С тех пор, как сам Герберт поднялся в жреческой иерархии достаточно высоко, чтобы быть вхожим к королевскому двору, он наслышан был о тайной страсти между королевой-матерью и его старшим братом. И сам убедился в том, узнав, что Хродеберг любил Бересвинду с самой юности, когда она была женой его царственного кузена. И он добился своего, она стала его возлюбленной. Правда, в последние годы их пылкая страсть, кажется, сделалась более скрытной, ибо король препятствовал любви своей царственной матери. Но ведь недаром говорят, что давняя любовь никогда не гаснет!
И Герберт решил, что Хродеберг имеет влияние на королеву Бересвинду, и потому можно просить его о помощи. Если он хочет уберечь Альпаиду, пусть убедит свою даму сердца помиловать ее! А заодно Жрец-Законоговоритель думал сказать брату: пусть королева-мать не вмешивается в отношения короля с донарианцами, которые непременно попытаются занять первое место во время погребальных церемоний! Ибо Герберт понимал, что нежелательно пока осложнять отношения между семьей Карломана и братством Донара. В политике Герберт разбирался хорошо, это следовало признать!
Обо всем этом Герберт собирался сообщить брату, рассчитывая на его помощь. Он понимал, что воевать на две стороны очень опасно, ибо наслышан был о том, что Междугорье готовится напасть на Арвернию. А ведь он еще не учитывал способную восстать Арморику и ненадежного вассала - Окситанию!
Размышляя так, Герберт не заметил, как приблизился к дубу, стоявшему возле башни, где лежал Карломан. Но возле дуба он увидел фигуру своего брата и быстро направился к нему.
Идя к дубу, Жрец-Законоговоритель вновь задумался о предстоящих траурных церемониях. Как воспримет семья умершего графа Кенабумского, если его враги донарианцы займут первые места на его погребении? Вряд ли Альпаида и ее сыновья порадуются, когда "опоясанные молотом" в траурных одеяниях обступят гроб с телом Карломана и станут во всеуслышание выражать скорбь, тогда как про себя наверняка обрадуются, что он больше не препятствует их замыслам.
Ворон, улавливая мысли Герберта, громко закаркал.
Услышав голос ворона, Хродеберг поднял голову, в надежде, что вещая птица отвечает на его молитву, и что Карломан скоро откроет глаза и вернется к жизни.
Герберт же, услышав ворона, испуганно вздрогнул, подняв глаза. Он, напротив, принял это за дурное предчувствие. Решив, что явился ответ на его тайные думы, Жрец-Законоговоритель воочию увидел, как разгневаются родные покойного Карломана...
Он подошел к брату, а Хродеберг шагнул навстречу ему. И ворон продолжал зорко наблюдать за ними.
- Добрый вечер тебе, брат! - задумчиво, сурово проговорил Хродеберг, протягивая Герберту руку.
- Здравствуй, брат! - отозвался жрец, пожимая ему руку. Он был мрачен, тревожась о будущих траурных приготовлениях. Трудно ему было с первых же дней лавировать между враждебными друг другу силами!
Так встретились сыновья Дагоберта.
- Ты выглядишь усталым, - проговорил старший брат, видя напряженность на лице младшего.
Герберт принужденно усмехнулся.
- Да и ты нынче невесел! Иначе сейчас просто не может быть.
Хродеберг склонил голову в знак почтения к трагедии с Карломаном. При этом он размышлял, с чего начать разговор с братом.
Ворон продолжал внимательно наблюдать за будущим коннетаблем, и тот, ощущая его взор, чувствовал поддержку.
И вот, он осторожно проговорил:
- Благодарю тебя, Герберт, за то, что ты стараешься быть мягче с нашей несчастной сестрой! Пусть даже ты осторожен не из милосердия, а только потому, что опасаешься нашего отца и меня.
Герберт кивнул, молча, ибо понял, что брат видит его насквозь. В конце концов, сестра не была ему самым опасным врагом, это - дело королевы-матери, а не его личное. Иное дело - родной отец, Дагоберт Старый Лис: вот ему Герберт отомстил бы со всей охотой! Свести его в могилу было бы новому Жрецу-Законоговорителю гораздо желаннее, чем погубить Альпаиду.
А Хродеберг продолжал, мягко, стараясь пробудить в душе Герберта давно позабытые братские чувства:
- Я очень тебя прошу: постарайся все-таки отнестись с состраданием к Альпаиде! Она и так жестоко страдает, трагедия с Карломаном убивает ее, увы, в самом буквальном смысле. Я даже не прошу тебя проявлять братские чувства! Хотя бы не усугублять ее страданий, не повергать ее в смертельную тоску ты можешь?
Но Герберт, не сомневаясь, как и большинство придворных, что Карломан вот-вот должен умереть, отозвался:
- Если даже я оставлю в покое Альпаиду, не оставят другие, и в первую очередь - твоя возлюбленная, королева Бересвинда! Ибо она стремится погубить графиню Кенабумскую во что бы то ни стало! Я предупредил тебя, а ты постарайся сам, как знаешь, убедить свою даму сердца пощадить Альпаиду. Полагаю, что тебе это должно быть легче, чем всякому другому!
Не сомневаясь, что отношения между его братом и Паучихой остаются теми же, что прежде, Герберт даже не заметил, как Хродеберга передернуло при словах "дама сердца". Он переложил тревогу и ответственность на брата, и теперь чувствовал себя спокойнее, ибо он сделал все, что мог, для спасения сестры!
А Хродеберг при одном лишь упоминании Бересвинды Адуатукийской помрачнел и ушел в себя. Он не стал объяснять, что их многолетним отношениям пришел конец. Но задумался, под силу ли было бы ему даже в лучшие времена убедить королеву-мать пощадить намеченную жертву. Ведь и сейчас, он был рад прервать отношения, ставшие для него тягостными. Но и она, не подозревая о его разочаровании, согласилась расстаться, чтобы сохранить власть! Возможность править Арвернией, советовать своему царственному сыну, пользоваться неограниченным влиянием, в том числе и для того, чтобы губить тех, кто мешает ей, - вот истинная стихия Бересвинды Адуатукийской! Он же слишком долго был слеп, не понимая ее истинной сути. Могуществом при ней, что приписывал ему брат, он не обладал и в лучшие дни. Да и вряд ли хоть кто-то мог убедить Паучиху помиловать ее врага.
Чувствуя устремленный сверху взгляд ворона, Хродеберг стал отвечать брату, с горечью, но обстоятельно и твердо:
- Каждый человек делает все, что в его силах! Проще всего жаловаться на несправедливую жизнь. Но справедливость, как и несправедливость, мы создаем сами. Даже последний нищий может кому-то сделать добро - вот его и прибавится в мире! Ты же, Герберт - Жрец-Законоговоритель, твое дело - толковать законы богов и людей. Как служитель Владык Неба, ты вправе советовать даже королю и его матери, если они ошибаются! Прошу тебя: не ходи на поводу у королевы Бересвинды, пощади нашу сестру!
Герберт молчал, потупив взор. Он думал о том, что Турольд на его месте мог бы ослушаться королеву-мать. Но сам он вынужден лавировать, ибо настраивать против себя грозную Паучиху ему никак не с руки! Отставкой тут может не ограничиться. Поэтому он глядел в оба, ибо предполагал, что и Бересвинда Адуатукийская способна просчитаться. А что до заботы о сестре, то он полагал, что и так сделал для нее много, учитывая, что Альпаида вместе со всей семьей забыла о нем давным-давно.
Ворон наблюдал за попытками братьев найти точки соприкосновения.
Но то, что сказал Хродеберг в следующий миг, вызвало у Герберта яростную вспышку раздражения:
- Не забывай, брат, что в нашей семье никогда не было трусов и себялюбцев, дрожащих за свою шкуру во время общих испытаний! И помни, что в тебе, во мне, в Альпаиде течет одна кровь - нашего отца, принца Дагоберта, и нашей покойной матушки!
Вот что разъярило Герберта - упоминание отца, самого ненавистного ему человека! При этом имени он отшатнулся от Хродеберга, яростно сжал зубы. Лицо его потемнело.
- У меня нет отца! - выдохнул он свистящим шепотом. - Тот, о ком ты говоришь, сам отдал меня жрецам! Его я охотно помогу погубить, если представится подходящий случай!
Хродеберг глубоко вздохнул, видя, что ненависть к родному отцу, который ничем этого не заслужил, въелась в сердце младшего брата, точно ржавчина в попавший под дождь клинок. И он замешкался, не в силах сразу ответить Герберту.
А в следующий миг мысли его прервало резкое карканье. Ворон, сидевшей на дубе, приветствовал своего сородича. хлопанье крыльев. В следующий миг угольный силуэт второго ворона, летящего с запада, показался, как вырезанный, на фоне облаков, окрашенных алыми отблесками вечерней зари. И тут же он спикировал на дуб и сел на ту же ветку, где уже пристроился первый. Тот подвинулся, позволяя ему сесть рядом. И две вещие птицы принялись каркать по очереди, явно беседуя о чем-то важном.
Турольд выглянул в окно и увидел сидящих на ветке воронов и беседующих внизу братьев.
В первый миг Хродеберг с волнением поглядел на обеих птиц. Он понял, что ворон прилетел из Арморики и принес ответ: войне быть или миру. Ах, если бы уже знать то, о чем известно было воплощенным мыслям Всеотца Вотана!..
Герберт же взглянул на воронов испуганно. Он, не знавший доподлинно, какую службу они несли здесь, не сомневался, что посланцы Отца Богов услышали его слова. Но прилетели они благословить его вражду с отцом или, напротив, предостеречь? Этого новый Жрец-Законоговоритель не мог понять.
А его старший брат решил, что не стоит говорить Герберту, что отец больше не коннетабль, и что он занял его место, а также о своем расставании с королевой Бересвиндой. И, хотя Хродебергу было больно от ненависти Герберта к отцу, он все же счел, что его, старшего брата, долг - сохранить с младшим добрые отношения и впредь.
- Брат, прости, я был слишком резок с тобой, - проговорил он, протягивая жрецу руку. - Мне просто очень хочется, чтобы мы поддерживали друг друга. Особенно теперь, когда не только наша семья, но и вся Арверния переживает трудные времена.
Герберт, невесело усмехнувшись, пожал руку брата.
- Я сделаю, что смогу, для тебя и для Альпаиды. По крайней мере, не стану задевать ее сам, а что до прочего - я тебя предупредил. Но что касается принца Дагоберта - нет, и не проси меня!.. А тебе желаю удачи, брат!
Хродеберг печально кивнул, сознавая, что для Герберта отец навсегда останется врагом, по крайней мере, если не произойдет нечто совершенно непредвиденное.
- И тебе удачи! - проговорил он, в то время как Герберт, кивнув на прощание, направился прочь, и скоро его фигура, мелькнув за ухоженными кустами, скрылась в сумерках.
А старший сын Дагоберта, поглядев вверх, заметил на фоне лиственного полога силуэты двух черных воронов, постепенно сливающиеся со сгущавшимися сумерками. Они возились на ветке, продолжая негромко каркать по очереди. Поглядев на них, Хродеберг направился в замок. Может быть, тогда ворон принесет важные вести поскорее!
Итак, братья разошлись в разные стороны. Вроде бы, ничего нового не добавила им эта встреча, лишь чуть затеплила искорку понимания, укрепила намек на взаимопомощь. Но теперь каждый пошел своей дорогой, и вскоре только вороны могли охватить взором их обоих, пока они не скрылись в замке.
Сами же вещие птицы продолжали разговор на своем вороньем языке, делясь последними новостями, важными не только для человеческого мира, но и для них, воронов, посланцев Высших Сил.
-
Имхо, Хродебергу стоило сказать, что он расстался с Бересвиндой. А то ведь Герберт уверен, что он сказал, и теперь всё в порядке. Да и о том, что он теперь коннетабль - тоже. Потому что, учитывая обидчивость Герберта, он запросто может посчитать такую скрытность враждебным шагом.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Имхо, Хродебергу стоило сказать, что он расстался с Бересвиндой. А то ведь Герберт уверен, что он сказал, и теперь всё в порядке. Да и о том, что он теперь коннетабль - тоже. Потому что, учитывая обидчивость Герберта, он запросто может посчитать такую скрытность враждебным шагом.
Все возможно! Поглядим, как сложатся между братьями отношения.
Глава 28. Жезл коннетабля (начало)
Следующее утро было началом хеуимоната месяца. И на этот день, по приказу короля, объявили церемонию передачи жезла от Дагоберта Хродебергу. Об этом королевские герольды объявили по всему замку на рассвете.
И теперь принц Дагоберт со своим сыном стояли в галерее возле статуи витязя в древних доспехах. Тот был изображен с жезлом коннетабля в руках, на поясе у него с одной стороны висел меч в ножнах, а с другой - длинный рог. Каменный витязь напоминал чертами лица известные изображения Карломана Великого. Только был куда моложе, чем большинство портретов императора.
То был первый коннетабль Арвернии - Роланд, племянник Карломана Великого. Некогда он доблестно погиб в битве, успев передать жезл своему преемнику. Но память и слава Роланда жили до сих пор. Многие миннезингеры слагали о нем песни, известные всей Арвернии.
Теперь Дагоберт с Хродебергом пристально разглядывали жезл коннетабля, скопированный в точных подробностях с настоящего, железного. Длиной примерно в пол-локтя, он был сделан в виде кинжала без клинка, с удобной для держания рукоятью. Широкое лезвие жезла было украшено священными рунами, означавшими силу, мужество защиту: "Уруз", "Турс", "Альгиз" и другие, всего числом семь. За ними, под крупным камнем, что на подлинном жезле был огненным рубином, лезвие венчал королевский ирис и корона, выгравированные золотом. Таков был истинный символ военной власти в Арвернии.
На этот каменный жезл в руках своего древнего предшественника, взирал нынче Дагоберт Старый Лис, облаченный в парадные роскошные доспехи коннетабля, тоже выглядевшие символом власти главнокомандующего.
Рядом с отцом стоял Хродеберг в парадном маршальском одеянии, какое пока еще полагалось ему по званию. И он тоже пристально смотрел на изваяние. Впрочем, не совсем на него. На каменный жезл, что держал в руках каменный Роланд.
И отец, и сын благоговейно взирали на жезл. Ибо владеть им означало великую честь и еще большую ответственность, и полное доверие короля своему главнокомандующему.
Наконец, Дагоберт проговорил, по-прежнему глядя на Роланда, но обращаясь к сыну, который внимательно слушал отца:
- Я всегда мечтал сделаться коннетаблем, будучи лишь третьим сыном в королевской семье. До поры храня свою тайну, мечтал получить заветный жезл, старался быть достойным его. К тому же, передо мной всю жизнь был пример моего дяди, принца Сигиберта. Он был мне и моему брату Хлодеберту ближе, чем наш отец и старший брат, Хильдеберт Строитель. Принц Сигиберт сделал из меня полководца, и, когда пришло время уйти на покой, указал на меня, как на своего преемника.
В тот день, когда принц Сигиберт передал мне жезл коннетабля, мы с ним тоже стояли утром здесь, возле Роланда. И тоже с трепетом смотрели на первого из коннетаблей Арвернии, что отдал жизнь, защищая своего короля.
С того дня, как я сам получил жезл коннетабля, втайне надеялся, что ты, мой сын, станешь моим преемником. Не по знатности рода, но по заслугам своим будешь достоин этого жезла и той ответственности, которую он подразумевает.
Хродеберг внимательно и почтительно слушал отца, стоявшего к нему вполоборота. Он с глубоким сочувствием глядел, замечая, как постарел отец за последние седьмицы, от тревоги за Карломана и противостояния с королевой Бересвиндой.
Произнося последнюю фразу, про "достоин жезла", Дагоберт обернулся к сыну.
На одно мгновение выдержка изменила Старому Лису, и он проговорил дрогнувшим голосом:
- Я бесконечно рад, что ты, мой сын, сделался достойным продолжателем моего дела! Что именно ты заменишь своего престарелого отца и примешь из его рук жезл коннетабля!
Дагоберт мог позволить себе проявить слабость к своему сыну, ибо он был сегодня искренне рад и горд им.
Хродеберг же, гордящийся доверием отца, поклонился ему и растерянно проговорил:
- Я обещал тебе, батюшка, не опорочить тебя и не уронить своего достоинства! - он, конечно, думал о предстоящей войне против Междугорья и Тюрингии.
Дагоберт быстро совладал с собой и позволил лишь на мгновение положить руку на плечо сыну и чуть сжать ладонь. Но для Хродеберга и такое ласковое прикосновение было доказательством величайшего доверия. Он задержал взор на лице отца и дал понять выражением и взглядом, как много для его значило признание с его стороны. Ибо принц Дагоберт был для своих детей, особенно для Хродеберга, любящим, но строгим, требовательным родителем и наставником.
И отец с сыном переглянулись долгим, трогательным и красноречивым, несмотря на молчание, взором. Они оба думали о предстоящей войне. О тех вестях, что принес вчера родным Карломана черный ворон из Арморики: что Совет Кланов проголосовал за мир. Пока еще об этом знала только их партия. Королю и всему двору предстояло помучиться тревогой еще несколько дней, прежде чем приедет гонец с письмом от королевы Армориканской. Ибо близкие Карломана с самого начала решили не напоминать лишний раз о вороньей почте и других необычных умениях "детей богини Дану". Но из самих несказанно обрадовали известия из Чаор-на-Ри! В Арморике сохранится мир - это значило, что арвернам не придется воевать на две стороны, и можно будет собрать все силы для отражения восточной угрозы.
Об этом думали оба коннетабля, бывший и будущий. Их обоих в равной степени радовало, что Хродебергу придется воевать ради защиты родной земли. Хоть и грозным был будущий противник, зато их дело свято, а победить междугорцев - куда больше чести, чем укрощать непокорных вассалов, сея смерть и разрушение. К тому же, в глубине души и Дагоберт, и Хродеберг сочувствовали "детям богини Дану" и их справедливому гневу на пролитую кровь Карломана. Но, как родственники арвернского короля, они, разумеется, предпочитали, чтобы Арморика сохранла вассальную верность. И теперь они оба гордились, что Хродеберг примет жезл коннетабля ради величайшей цели - спасения отечества.
***
В это самое время Альпаида готовилась присутствовать на церемонии передачи жезла коннетабля. Она сидела в кресле перед большим венетийским зеркалом, и служанка укладывала волосы графини в строгую, но изысканную прическу, соответствовавшую ее печальному, почти траурному одеянию.
Напротив кресла своей свекрови, рядом с зеркалом, стояла Луитберга. Глядя в лицо графине, молодая женщины вздохнула про себя, ибо восхищение поступками свекрови смешивалось в ее душе с беспокойством за ту. Ее названая мать после вчерашних огорчений выглядела еще более изможденной, чем в прошлые дни. Щеки на и без того узком лице запали, нос еще сильнее заострился. Но в глазах графини Кенабумской сверкала непреклонная решимость.
Уловив взгляд своей невестки, она сделала ей знак подойти еще ближе, и та, шагнув вперед, не выдержала, проговорив:
- Матушка, может быть, тебе лучше не идти на церемонию передачи жезла коннетабля? Ты выглядишь еще слишком слабой! Ведь королева Кримхильда позволила тебе остаться в твоих покоях, не сопровождать Малый Двор по состоянию здоровья! Подумай, матушка: ведь соберется весь двор, и там наверняка не упустят случая твои недоброжелатели...
Но Альпаида, не поворачивая головы, над которой хлопотала служанка, сделала жест отрицания. Проговорила спокойно, но твердо, обдуманно:
- Как же я могу покинуть своих отца и брата в столь торжественный для них день? Сегодня нам предстоит принять высочайшую честь, какую только может король оказать подданным: моему брату будет поручено защитить Арвернию от междугорцев!
Альпаида уже знала, что удалось сохранить мир с Арморикой, что королева Гвиневера сумела удержать свой народ от восстания, хоть партия Меча и пыталась посеять смуту. А это значило, что дело ее супруга устояло, и теперь ей ничего не было страшно! И теперь Хродеберг поведет войско Арвернии и ее союзников на восток, чтобы отразить междугорцев. Как же могла графиня Кенабумская остаться в стороне, покинуть своих отца и брата в самый важный для них день? Ведь она знала, как надеялся отец на Хродеберга, и как радовался, что именно сын сделался достойнейшим из полководцев. Да и сам Хродеберг так долго шел к этому дню, и она просто обязана была его поздравить.
Служанка, заплетавшая черные волосы Альпаиды в косу, обернула их дважды вокруг головы графини, так что получилась диадема. Пока она закрепляла волосы шпильками, Луитберга решилась еще раз попытаться переубедить свекровь:
- Но, если тебе вновь напомнят о предстоящей утрате...
В светлых глазах Альпаиды еще ярче сверкнул стальной отблеск, совсем как у ее отца, Дагоберта Старого Лиса, когда он выводил войска против одетых в железо врагов.
- Вполне вероятно, что королева-мать и другие недоброжелатели воспользуются случаем напомнить мне, что через несколько дней после сегодняшней церемонии наступит и другая, когда моему Карломану вложат в руки меч, дабы он мог войти в Вальхаллу! А также напомнят, что из-за предстоящего траура сегодня не будет пиршества и бала в честь нового коннетабля, как подобает... Впрочем, мало ли что еще может придумать изобретательная королева Бересвинда и ее сторонники!.. Но я все-таки приду на церемонию, поддержу моих отца и брата.
Служанка закончила прическу графини и удалилась, сделав книксен. Альпаида, одетая в темно-синее, почти черное платье без украшений и кружев, отпустила ее и поднялась с кресла, вполне готовая пойти на церемонию передачи жезла коннетабля. И выдержать там все, что Норны еще назначили на ее долю.
Глядя на нее, Луитберга подумала уже в который раз, что лишь такая женщина, как Альпаида, достойна быть спутницей жизни великого человека, каким был граф Кенабумский... Был? Да нет же, он жив и непременно придет в себя, ибо его супруга и близкие верят в это всей душой!
- Теперь я понимаю тебя, матушка! - растроганно проговорила вслух жена Ангеррана. - Лишь такой выбор могла сделать супруга графа Кенабумского, майордома Арвернии... Я только надеюсь от всей души, что и мой муж проявляет себя достойным наследником своего великого отца? Справляется ли он, оказавшись вынужден заменить его в семье и в государстве?
По интонациям иолодой женщины было видно, что этот вопрос мучает ее уже давно. И только теперь она решилась задать его матери Ангеррана.
Жестом показав Луитберге подойти ближе, Альпаида сумела улыбнуться ей после бесконечно долгих дней сплошной скорби. Благо, они были здесь одни, и никто не удивился бы улыбке предполагаемой будущей безутешной вдовы.
- В эти черные для всех нас дни Ангерран действует, как достойный сын моего мудрого Карломана! - утешила она порозовевшую от радости невестку. - Кто еще мог в первые же страшные часы не поддасться мстительности и сохранить мир между королем и нашей семьей? Кто мог бы настолько точно выполнить указания, оставленные Карломаном, и создать военный союз государств? Все это сделал Ангерран на самом первом Королевском Совете, который блестяще провел, замещая майордома! И все последующее время, изо дня в день, Ангерран действует с подлинной государственной мудростью, как на его месте поступал бы и Карломан. Он примирился с королем и разоблачил междугорского посла, он добился назначения Хродеберга коннетаблем, так что в сегодняшнем торжестве большая заслуга Ангеррана! Я уверена, что, когда мой милый супруг узнает, как правил его первенец, он от души поблагодарит его. Ангерран столь же достойный сын Карломана, как и мой брат Хродеберг достоин наследовать нашему отцу. И ты, Луитберга, имеешь полное право гордиться своим мужем, и не сомневаться в нем!
- Благодарю тебя, матушка! Я надеялась на такой ответ, ибо знаю, что ты не станешь не по заслугам хвалить даже родного сына! - проговорила молодая женщина.
- А теперь пойдем! - произнесла Альпаида. - Церемония передачи жезла коннетабля скоро начнется!
Она направилась к дверям, и Луитберга последовала за ней.
-
Можно не сомневаться, что на церемонии Бересвинда ещё что-нибудь придумает. Будем надеяться, Альпаида будет готова.
ЗЫ. Что-то я не могу понять, как выглядит жезл. Он в виде кинжала без клинка, но при этом у него есть лезвие. Это как?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Можно не сомневаться, что на церемонии Бересвинда ещё что-нибудь придумает. Будем надеяться, Альпаида будет готова.
ЗЫ. Что-то я не могу понять, как выглядит жезл. Он в виде кинжала без клинка, но при этом у него есть лезвие. Это как?
Беерсвинда уже придумала, смотрите дальше!
Я неправильно выразилась в описании жезла коннетабля. Он не имеет режущей кромки, в виде кинжала, но не заточен, поскольку всегда имел чисто церемониальное значение, и не использовался как оружие.
Глава 28. Жезл коннетабля (продолжение)
В тронном зале собирался весь королевский двор для церемонии передачи жезла коннетабля.
Поблизости от тронного пъедестала стоял король Хильдеберт в сопровождении свиты и паладинов. Он беседовал со своим кузеном, принцем Хильпериком.
- Доброе утро, кузен! Тебя не удивляет, что я решил заменить коннетабля?
Хильперик покачал головой без удивления.
- Я понимаю, государь, что Арвернии предстоит большая война, и что принц Дагоберт уже слишком стар, чтобы выдержать ее. Пусть он с почетом уйдет на покой, а Хродеберг прекрасно заменит своего отца, - хоть принц Хильперик не был человеком войны, но он был хорошо образован, много читал и слышал о знаменитых войнах прошлого, и понимал, каковы обязательства коннетабля.
Хильдеберт с благодарностью кивнул кузену.
- Спасибо тебе, что понимаешь, Хильперик!..
Но в этот миг король прервался на полуслове, ибо в тронный зал как раз вошла королева Кримхильда в сопровождении Малого Двора. Хильдеберт сделал шаг вперед, поклонился, приветствуя жену, а та прошла через зал и сделала книксен, здороваясь с супругом.
- Рад тебя видеть, моя дорогая жена! - приглушенным тоном проговорил король, поцеловав ей руку.
- Государь, я счастлива быть рядом с тобой в столь знаменательный день! - тепло отозвалась Кримхильда.
Она встала рядом с супругом. А дамы Малого Двора заняли место позади королевы.
Фредегонда стояла рядом с Матильдой Окситанской, приглядываясь к ней и перенимая у нее опыт и знания.
- Сегодня важный для Арвернии день, - проговорила бывшая королева на ухо внучке вейлы. И та кивнула, наблюдая во все глаза за тем, что здесь произойдет.
Она слышала, как король негромко беседует с женой. Их разговор не напрямую, но близко касался сегодняшних важных событий.
- Моя дорогая Кримхильда, я собираюсь сегодня после церемонии принести богатые дары на алтарь Циу. И в честь нового коннетабля, да пошлет Однорукий Ас ему воинское счастье, и ради возвышения духа дяди Карломана, - последние слова король проговорил с явным трудом, тяжело вздохнул и печально склонил голову.
Кримхильда понимающе взяла мужа за руку. Их пальцы ласково переплелись.
- И я вместе с тобой принесу дары Циу, помолюсь о графе Кенабумском! - отозвалась она, с болью в душе сожалея, что нельзя признаться Хильдеберту, что его дядя будет жить. - Я верю, сегодня майордом радовался бы назначению своего шурина, герцога Хродеберга, коннетаблем Арвернии?
Король задумчиво кивнул.
- Да, дядя Карломан всегда уважал Хродеберга и ценил его заслуги, хотел видеть его следующим коннетаблем!
И царственные супруги переглянулись, готовясь к важной церемонии, продиктованной военной необходимостью.
***
Тем временем, королева-мать в сопровождении свиты из фрейлин тоже направлялась в тронный зал. Она с особым волнением предвкушала, как тот, кого она любила, примет в руки жезл коннетабля. Пусть даже она не сможет поздравить его наедине, как ей некогда мечталось, все равно станет гордиться им, тем более, что назначение Хродеберга - и ее значимая победа.
Но прежде у королевы Бересвинды было и еще одно важное дело. Она узнала о нездоровье Альпаиды, однако не сомневалась, что та все равно придет на церемонию передачи жезла коннетабля. Даже полумертвая притащится, чтобы поддержать отца и брата, ибо в их семействе всегда царила трогательная родственная привязанность. И Паучиха решила пересечь ее дорогу, чтобы постараться ослабить позиции противника. По пути в тронный зал будет удобное место и время, чтобы побеседовать с почти уже вдовой Карломана.
Бересвинда приготовилась заранее. Лицо ее было исполнено скорби, но взор темных глаз оставался остр, как клинок. Ради блага Арвернии она пойдет на все, не только на то, чтобы изводить Альпаиду!
Расчет королевы-матери оправдался. На перекрестке коридоров она лицом к лицу встретила графиню Кенабумскую и ее невестку.
Такая встреча была нежелательно Альпаиде, но она все еще настолько хорошо владела собой, что не выдала ничем своей неприязни. Почтительно, как подобало приветствовать королеву-мать, сделала книксен, ожидая, что та скажет. Луитберга, мгновенно встревожившись, незаметно приблизилась к свекрови, и последовала ее примеру.
- Здравствуй, благородная графиня Кенабумская! - глубоким голосом проговорила вдовствующая королева.
- Пусть боги хранят тебя, государыня Бересвинда! - отозвалась Альпаида тоном светской вежливости.
Если бы кто-то посторонний мог стать свидетелем встречи двух дам, то не принял бы их за подруг, но и не заметил бы никаких явных признаков враждебности. Придворный этикет давным-давно научил их обеих держаться вежливо даже с теми, кого они ненавидели всей душой.
- Как ты чувствуешь себя, благородная графиня? - с видом участия осведомилась королева-мать.
- Благодарю, государыня! Для сегодняшнего дня - достаточно хорошо, чтобы почтить моих отца и брата в этот знаменательный день, - надтреснутым голосом ответила Альпаида.
Бересвинда кивнула, не сомневаясь в ответе.
- Я была уверена, что ты непременно посетишь сегодняшнюю церемонию! Сегодня произойдет действительно знаменательное событие: твой отец, почтенный принц Дагоберт, передаст жезл коннетабля твоему брату, герцогу Хродебергу! Уж верно, тебя утешает, что твой брат по заслугам признан лучшим из арвернских полководцев?
В глубоко запавших глазах Альпаиды сверкнули искры гордости за свою семью.
- Да, я горжусь, что мой брат действительно оказался достойнейшим, если уж это признал король, затем наш отец, который не сделал бы поблажки и для родного сына, и, наконец, Магнахар, уступивший первенство Хродебергу! Я верю, что все они гораздо лучше женщин разбираются, кто достоин быть главнокомандующим.
В течение разговора Бересвинда тщательно изучала состояние и силу духа своей противницы, "прощупывала" ее, как опытный боец, проверяя, стоит ли ввязываться в бой. Поняв, что супруга Карломана все еще готова сопротивляться, королева-мать решила не щадить ее.
- Надеюсь, что сегодняшняя радость в вашей семье поможет тебе обрести новые силы! Тебе они очень понадобятся: ведь всего через три дня после сегодняшней церемонии, четвертого числа, состоится, к сожалению, и другая! Церемония вложения меча, на которой тебе придется проститься со своим возлюбленным супругом... Ибо, к величайшему горю для всех нас, боги призовут его в Вальхаллу! В связи с этой предстоящей церемонией, и сегодняшняя пройдет гораздо скромнее, чем обычно. Не состоится ни праздник в честь нового коннетабля, ни бал, лишь торжественная служба перед алтарем Циу. А мне остается лишь принести тебе глубочайшие соболезнования по поводу утраты, что для тебя будет гораздо тяжелее, чем для всех остальных!
Зорко глядела Бересвинда - не зальется ли слезами Альпаида, не содрогнется ли в ужасе и отчаянии, не упадет ли замертво, как скошенная трава? Прояви она слабость, королева-мать могла бы оставить ее в покое. Бессмысленная жестокость не привлекала ее, кроме того, Альпаида все же была сестрой Хродеберга.
Но графиня Кенабумская на сей раз стойко выдержала все, сумев даже не измениться в лице, как истинная дочь Дагоберта Старого Лиса, с его легендарной сдержанностью. Ведь она знала, что Карломан будет жить, и что ворон принес из Арморики известие о мире, а значит, и дело жизни ее супруга продолжается. Чего же ей теперь было бояться?
И она отвечала, вежливо и осмысленно:
- Случится лишь то, что назначили великие Норны, государыня! Порой удары судьбы оказываются столь тяжелы, что хочется послать богам проклятье!.. Но тот, кто бросает в небо камни, сам же будет зашиблен ими. Настоящее достоинство человека - в том, чтобы с честью принять волю Небес, и тогда любое испытание послужит к возвышению, а не к падению, - Альпаида говорила негромким, но твердым голосом,о том, что думала и чувствовала в эти черные дни.
Бересвинда уважительно кивнула головой.
- Ты - истинная ученица древних любителей мудрости, благородная Альпаида! Ну что ж, я надеюсь, что твоя философия станет тебе поддержкой, когда Карломана не станет через несколько дней. Увы, мне приходится называть вещи своими именами!..
Луитберга, что стояла рядом с графиней Кенабумской, с опаской увидела, как сильно побледнела ее свекровь, и готова была броситься ей на помощь в любой миг.
Но Альпаида еще раз собралась с силами. Она порой ощущала, что Паучиха, как и все, кто говорят о том, что Карломан должен умереть, тем самым пытаются притянуть его смерть, вопреки силе живой воды. Но она вновь убеждала себя, что жизнь пересилит смерть. И снова проговорила то, о чем думала в эти седьмицы долгими бессонными ночами, ища хоть какую-то опору:
- Если мне придется пережить моего Карломана хотя бы всего на несколько дней, это станет лютым горем моего сердца, которое будет растерзано навсегда!.. Но даже и тогда я не отрекусь от своей любви, пусть она и принесет мне страдания! Даже в этом случае я не хотела бы убить в себе любовь к Карломану, чтобы ничего не чувствовать, точно Всеотец Вотан никогда не вкладывал в меня живую душу, а Фрейя не зажигала в ней огонь любви. Кто любил и может страдать, хранит бесценное сокровище. Только пустому человеку не бывает больно!
При этих словах Бересвинда невольно задумалась, ибо они задели некую потаенную часть ее души. Может ли она, как Альпаида, радоваться, что в ее жизни был Хродеберг, если теперь он, хоть и жив, навек потерян для нее? Или она предпочла бы навсегда погасить даже память о нем, чтобы полностью принадлежать Арвернии?..
Думая об этом, королева-мать не могла ничего решить для себя и про себя.
Но вслух она, однако, сказала не о Хродеберге, а о покойном супруге, короле Хлодеберте VI, дотронувшись до шуршащих складок своего траурного вдовьего платья.
- Как бы там ни было, тебя ждет тяжкое горе, особенно сразу после смерти мужа, Альпаида, - проговорила она, расчетливо поворачивая нож в ране. - Поверь мне: ведь я сама некогда лишилась возлюбленного супруга, погибшего неожиданно, в цветущих годах! Да еще осталась с малолетними детьми, которым надо дать воспитание, а это трудно даже в королевской семье!.. Так что кому, как не мне помочь тебе, Альпаида? И ты можешь в беде обращаться ко мне, я всегда буду рада помочь. Ибо те, кто страдает, должны помогать друг другу.
Слушая дружеские излияния королевы-матери, Луитберга только округляла глаза от изумления, как та смела предлагать дружбу графине Кенабумской, которую сама же хотела погубить.
Альпаида же сдерживала невольно напрашивающуюся усмешку. Она-то была в те годы при дворе, знала, что, если Бересвинда и оплакивала смерть своего царственного супруга, то весьма быстро утешилась, ответив на давнюю любовь Хродеберга. Что же она утешает ее теперь? Кого хочет перехитрить?
Но вслух графиня Кенабумская учтиво ответила, как подобало:
- Благодарю тебя, государыня, за оказанную милость! Твоя поддержка будет для меня и отрадой в несчастье, и великой честью!
Бересвинда тоже усмехнулась про себя, вслух же проговорила дружеским тоном:
- Пойдем сейчас в тронный зал вместе, как подобает сестрам по несчастью! А то, пожалуй, и церемония передачи жезла коннетабля начнется без нас.
Альпаида поняла, что ей сейчас не избавиться от королевы-матери, хотя продолжение беседы с ней не сулило добра. Оставалось надеяться, что во время церемонии кто-нибудь отвлечет Бересвинду, и можно будет встать подальше от нее. А пока приходилось терпеть. И она ответила Паучихе так, словно та никогда и не задевала ее, не причиняла ей боль, не стремилась погубить ее:
- Еще раз позволь поблагодарить тебя от всего сердца, государыня! Для меня честь пойти с тобой. А что до церемонии - король не начнет ее, пока не увидит рядом свою высокочтимую матушку!
- Ты в этом уверена? - быстро переспросила Бересвинда, польщенная, ибо не зря она прилагала столь усилий, чтобы сохранять влияние на своего царственного сына. - Ну что ж, лучше все-таки не испытывать его царственного терпения! Пойдем!
И королева-мать направилась дальше по коридору. Альпаида последовала за нею, чуть позади. Ее сопровождала Луитберга, внутренне вся напряженная: она чувствовала, что ласка Паучихи притворна, и та далеко еще не закончила выпускать яд.
Но деваться было некуда, и графиня Кенабумская с невесткой, а за ними и вся свита Бересвинды, двинулись следом, к тронному залу, где должна была пройти церемония передачи жезла коннетабля. Альпаида при этом думала, что ради отца и брата готова и на эту жертву, и что Хродебергу придется гораздо труднее в грядущей войне - и хвала богам, что не со своими! Бересвинда же, поглядывая на, как она предполагала, почти уже вдову Карломана, удивлялась ее стойкости и вновь приходила к выводу, что Альпаида слишком опасна для ее власти.
-
Ну, Бересвинда как всегда :( А ведь, веди она себя прилично, неожиданное исцеление Карломана стало бы для неё приятным сюрпризом. При всех недостатках, добра Арвернии она желает. А так - будет вполне справедливо опасаться мести. И, кстати, надеюсь, не зря, и Карломан ей как-нибудь отомстит. Хотя, и не уверена: у него, наверняка, на первом месте донарианцы будут.
А Альпаида - просто стойкий оловянный солдатик!
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, Бересвинда как всегда :( А ведь, веди она себя прилично, неожиданное исцеление Карломана стало бы для неё приятным сюрпризом. При всех недостатках, добра Арвернии она желает. А так - будет вполне справедливо опасаться мести. И, кстати, надеюсь, не зря, и Карломан ей как-нибудь отомстит. Хотя, и не уверена: у него, наверняка, на первом месте донарианцы будут.
А Альпаида - просто стойкий оловянный солдатик!
Она ценит заслуги Карломана перед Арвернией. Но не ждала его возвращения к жизни, и уже много чего успела совершить, исходя из ожиданий, что он умирает.
Вряд ли Карломану будет важно именно отомстить ей. Скорее - отстранить от власти, как некомпетентного правителя, который может быть просто опасен. Вот к донарианцам - да, у него скорее личные счеты.
Альпаида держится, пока у нее остается надежда. Если бы ее не было, вряд ли она выдержала бы.
Глава 28. Жезл коннетабля (продолжение)
В то время, как королева Бересвинда вместе с Альпаидой, Луитбергой и свитой направилась в тронный зал, прозвучали первые фанфары, призывающие обитателей королевского замка для торжественной церемонии.
Дамы шли быстро, чтобы успеть в зал. Но это не помешало Бересвинде Адуатукийской по пути изливать яд в уши графине Кенабумской.
- Моя дорогая графиня, я высоко ценю твою силу духа! Но все же еще раз скажу тебе: ты можешь в любой миг обратиться ко мне за поддержкой! Ибо я предчувствую, что она потребуется тебе. Особенно в первые дни после того, как Карломан, к несчастью, уйдет в Вальхаллу! Сразу после церемонии вложения меча тебе даже трудно будет поплакать над ним, в одиночку или в кругу семьи. Начнутся приготовления к похоронам, бальзамирование его тела. А у тебя станут спрашивать советов, требовать распоряжений, тебе придется выбирать, что положить с ним в гроб, как обрядить твоего скончавшегося супруга... Словом, тебе не позволят даже на миг остаться одной! Вот почему я прошу тебя, моя дорогая Альпаида: обращайся за помощью!
Бледная, измученная Альпаида глубоко вздохнула. Она верила, она надеялась всей душой, что Карломан будет жить, что ничего такого не случится, и все расчеты Паучихи скоро опрокинутся! Но все же, ее слова создавали иные, тяжкие, мрачные картины. А у графини Кенабумской и так силы были на исходе.
И все же она, преодолевая тоскливую безнадежность, постаралась ответить королеве-матери:
- Государыня, если ты так просишь, то я стану обращаться к тебе! Но, если мне предстоит лишиться супруга, это навсегда разобьет мне сердце. Я даже не думала никогда, что могу пережить Карломана...
Луитберга с тревогой наблюдала за свекровью, боясь: выдержит ли графиня новый удар?..
Королева-мать же, видя, что Альпаида слабеет, усилила натиск, сочтя, что ее словесный яд действует медленнее, чем хотелось бы:
- Моя дорогая Альпаида, возможно, ты еще недостаточно представляешь себе, что означает потерять возлюбленного супруга! Тебе будет трудно выстоять одной. Не отвергай протянутую тебе руку помощи, прошу тебя!
Мертвенно-бледная, с окаменевшим лицом, Альпаида кивнула, ничего не говоря вслух. Она стремительно шагала по длинным коридорам дворца, надеясь во время церемонии избавиться от внимания королевы-матери. Ей казалось, что еще никогда коридоры Дурокортерского замка не были такими длинными, никак их не пересечь...
***
А между тем, в тронный зал, под звуки фанфар, собиралась вся знать, все первые люди Арвернии. Они занимали свои места, в соответствии со своим званием и должностью. Пришел и канцлер, граф Гуго де Кампани, и юстицарий, граф Роберт Амьемский, что должен занять его место, если Гуго станет майордомом. Вместе с арвернскими министрами на торжественную церемонию собрались и иностранные послы. Здесь находился и Дитрих Молоторукий из Нибелунгии, и Гундахар Лось из Шварцвальда. Отдельно от остальных с высокомерным видом стоял Альбрехт Бёрнландский, взирая на все змеиными глазами. Он готовился сообщить королю Видукинду VII обо всем, что произойдет при арвернском дворе.
В это время король Хильдеберт беседовал со своей супругой, наслаждаясь ее обществом:
- Я надеюсь, что герцог Хродеберг оправдает мое доверие и наилучшие надежды своих родных! Все же, я видел его в сражении, он действительно умеет воевать.
Кримхильда ласково погладила жесткую ладонь своего супруга.
- Государь, я уверена, что герцог Хродеберг - твой лучший военачальник и достойный сын своего почтенного отца! Может быть, я мало разбираюсь в войне, но я доверяю достойным мужам, которые высоко ценят его заслуги.
Хильдеберт успокоенно вздохнул, желая верить своей жене.
Пока они беседовали, зал все больше заполнялся народом. Среди вошедших придворных были Ангерран и Варох. Второй сенешаль занял свое место, а первенец Карломана, уловив жест своего царственного кузена, подошел к нему.
- Здравствуй, Ангерран! - Хильдеберт кивнул ему, как и Кримхильда.
- Здравствуй, государь! И ты, светлая государыня! - произнес Ангерран.
- Ты добился своего, кузен, - усмехнулся Хильдеберт. - Я назначаю твоего дядю коннетаблем! Надеюсь, что в его руках безопасность Арвернии будет под надежной защитой! Я полагаюсь на него в отражении внешней угрозы, пока я сам буду занят делами внутри своего королевства.
Сын Карломана глубоко вздохнул. Его царственный кузен по-прежнему стремился начать Священный Поход. Прежде чем пытаться переубеждать его, следовало хорошо подумать, с какой стороны к нему подойти...
- Государь, поверь мне: сейчас необходимо прежде всего позаботиться именно об отражении внешней угрозы, со стороны Междугорья и Тюрингии! Альвы внутри королевства далеко не столь опасны, как многочисленный противник на его границах!
Король лишь небрежно кивнул в ответ, не оспаривая слова кузена, но и не соглашаясь с ним.
Зато Матильда и Фредегонда выразительно переглянулись, понимая, к чему вел Ангерран. И от души понадеялись, что король все же прислушается к здравому смыслу своего кузена. Особенно на это надеялась внучка вейлы, сознавая, что жить при арвернском дворе, если там вновь начнутся гонения на альвов, станет опасно.
Высказав царственному кузену то, что должен был, Ангерран отошел прочь и встал на свое место. Но сейчас поблизости от короля стояли участники соперничающих воинских братств - Донара и Циу. Они слышали, о чем Ангерран говорил королю. И жрец Донара, Хаген, неприязненно взглянул на сына Карломана, ибо уловил его намек. Ангерран видел его взгляд, но не подал виду.
Зато его брат Аделард, стоявший в рядах посвященных Циу, готов уже был порывисто шагнуть вперед, собираясь заступиться за брата. Но его наставник, жрец Нитхард, положил руку на плечо юноше, призывая его остановиться. И Аделард остался на месте, хотя ему нестерпима была наглость донарианцев, что готовы были угрожать его старшему брату.
И еще кое-кто с тревогой заметил, насколько нетерпимо к чужому мнению держатся "опоясанные молотом". Герцог Гворемор из Земли Всадников с досадой сжал огромные кулаки, замечая, что король все больше поддается влиянию донарианцев. Гворемор радовался про себя, что Арморика осталась мирной, что королева Гвиневера и ее сподвижники сумели не допустить восстания. Но теперь его тревожило, что донарианцы могут сами посеять смуту на его родине. Достаточно им предпринять хоть что-нибудь против живущих в Арморике альвов - и все кланы "детей богини Дану" поднимутся на защиту родной земли!
Вся надежда Гворемора, как и других, посвященных в тайну живой воды, была на Карломана. Хотелось верить, что, когда граф Кенабумский придет в себя, он легко вернет влияние на короля, и ни донарианцам, никому другому уже не позволит своевольничать.
***
В это же самое время Дагоберт и Хродеберг, направляясь в тронный зал для церемонии в их честь, встретились в коридоре с Магнахаром, маршалом востока. Тот, также облаченный в парадные доспехи, был рад, что встретил их заблаговременно. Да и место оказалось очень значимое: повстречались они под картиной на стене, изображавшей последнюю битву коннетабля Роланда в неравном бою в одном из ущелий Междугорья. Был изображен уже конец жестокой сечи, когда, среди груд тел погибших и раненых, весь окровавленный, смертельно раненый Роланд, сдерживая мечом двоих из последнего отряда междугорцев, другой рукой передал жезл коннетабля своему другу, которого только что отослал против его воли предупредить императора Карломана...
Нынешние арвернские военачальники переглянулись, приветствуя друг друга, и с особым значением поглядели на эту картину.
- Здравствуй, кузен! И поздравляю тебя с новым назначением, которое вот-вот объявят открыто! - маршал востока широко улыбнулся и протянул руку своему кузену. Чистой душе Магнахара было чуждо соперничество, и он сам признавал, что Хродеберг годится на пост коннетабля лучше, чем он сам.
Хродеберг учтиво ответил ему:
- Я обещаю прислушиваться к твоим советам, Магнахар! Ибо высоко ценю твои воинские умения и знание противника!
Дагоберт с гордостью взглянул на них обоих.
- Я очень рад, что вы станете помогать друг другу! Ибо жители Белых Гор были трудным противником даже для великого императора и его полководцев, - он указал на картину, висевшую перед их глазами. - Междугорцы стремительно нападали на поселения арвернов и так же быстро отступали под прикрытие своих гор. С тех пор они набрали силу. Теперь ты, Хродеберг, с жезлом Роланда в руках поведешь против них наши войска. И, я верю, ты победишь!
- Я сделаю все, чтобы справиться, батюшка! - просто пообещал Хродеберг.
В этот момент фанфары прозвучали второй раз, и военачальники направились в тронный зал, беседуя по пути.
- Ты уже знаешь, кого поставить маршалом запада вместо себя? - осведомился Магнахар у Хродеберга.
Тот не сразу ответил:
- По традиции, маршал запада обычно считается первым из четырех, заместителем коннетабля, и чаще всего становится его преемником. На случай, если на войне со мной что-нибудь случится, я доверю заменить меня только тебе, Магнахар, как наиболее достойному
Нынешний маршал востока выпрямился во весь рост и уважительно склонил голову в знак благодарности.
- Если так - я желаю, чтобы мы с тобой много лет командовали войсками вместе, но чтобы мне никогда не довелось принять жезл коннетабля из твоих рук, Хродеберг, не иначе как если ты сам решишь уйти на покой! - и он задумчиво прибавил: - В таком случае, нового маршала востока придется выбрать из имеющихся у нас военачальников. Что ж, предстоящая война обязательно выявит новых талантливых полководцев, так всегда бывает.
Дагоберт кивнул, одобряя их деловитый настрой. А Магнахар поинтересовался:
- Знаете ли вы, когда в Дурокортер вернется маршал юга, Норберт Амьемский? Он что-то слишком долго занимается смотром войск на границе с Нибелунгией и Окситанией...
- У маршала юга возникла новая обязанность, - ответил Хродеберг. - Он сопровождает тело погибшего в Окситании при подозрительных обстоятельствах заместителя канцлера. С ним вместе приедет и мой четвертый племянник, Аледрам.
Дагоберт помрачнел при упоминании маршала юга, так что его чело не вполне разгладилось и от имени давно не виденного внука.
- Мне всегда думалось, что Норберт Амьемский ищет славы и почестей не только для Арвернии, но и для себя лично. А теперь еще королева-мать собирается поставить его брата Роберта канцлером. Не многовато ли власти в руках одного семейства? Ведь это род недавно усмиренных принцев крови, сыновья Бертрама Затворника! Сам он давно удалился от дел, но как насчет них?.. Хродеберг, если доведется сражаться вместе с Норбертом Амьемским, не давай ему отбиваться у тебя от рук!
Будущий коннетабль кивнул, собираясь учесть совет отца. Но напоминание о южном направлении вызвало у него другие мысли.
- Самое главное сейчас - узнать, как проявит себя Окситания, когда начнется война с Междугорьем! Нам вовсе не нужно, чтобы герцог Реймбаут ударил в спину.
При этих словах все трое арвернских полководцев тревожно нахмурились, ибо им известно было, насколько коварен и неблагодарен герцог Окситании, с таким трудом доставшейся арвернской короне.
У маршала востока эта мысль вызвала новые тревожные сомнения, уже в ином направлении.
- Затруднения королевств - всегда шанс для ненадежных вассалов! Теперь может восстать и Арморика, у нее есть веская причина... - Магнахар умолк, не договорив: ведь его отец, дед и дядя находились сейчас в Чаор-на-Ри, поблизости от возможных мятежников.
При этих словах на лице Дагоберта мелькнуло особенно хитрое выражение, и Старый Лис прищурил глаза, словно желал что-то сказать без слов. Знавшие его столько лет сын и Магнахар переглянулись и вздохнули с облегчением, уловив его выражение. У Магнахара развеялась тревога, а у Хродеберга не осталось больше сомнений, что за вести принес вчера ворон. Дагоберт явно хотел им сказать, что Совет Кланов избрал мир, и королева Гвиневера удержала свой народ от восстания. Это несказанно обрадовало военачальников, хотя Хродеберг и прежде почти уверен был по реакции родных, что ворон принес счастливые вести.
Доподлинно знали об итогах Совета Кланов лишь немногие, кому ворон принес весть. Ангерран, Варох, Альпаида и ее невестка, Дагоберт, королева Кримхильда и Матильда Окситанская, да еще Гворемор со своей Ираидой, - те, что уже были посвящены во все тайны последних дней, и кого лично затрагивали события в Арморике. Хродеберг догадался, увидев прилет второго ворона. Турольд, наблюдавший из окна, тоже мог догадаться, что ворон принес важную весть, но не знал - какую. Ворона видел также Герберт, но он, похоже, решил, что чернокрылые гонцы посланы лично Всеотцом Вотаном с его небесного престола. Да еще юная Фредегонда, дева с ласточкой, могла что-то почувствовать или расспросить птиц. Но она умела молчать. Для всех остальных же итог Совета Кланов станет известен лишь через несколько дней, когда в Дурокортер примчится, меняя коней, гонец королевы Гвиневеры, - как раз к церемонии вложения меча...
Во всяком случае, сейчас, по выражению лица Дагоберта Старого Лиса, Хродеберг и Магнахар поняли, что относительно Арморики можно уже не беспокоиться.
Дагоберт сделал знак сопровождавшим его военачальникам:
- Пойдемте! Не то скоро прозвучат третьи фанфары.
И военачальники, в честь которых и должна была состояться церемония, прибавили шаг, направляясь в тронный зал.
-
Она ценит заслуги Карломана перед Арвернией. Но не ждала его возвращения к жизни, и уже много чего успела совершить, исходя из ожиданий, что он умирает.
Вряд ли Карломану будет важно именно отомстить ей. Скорее - отстранить от власти, как некомпетентного правителя, который может быть просто опасен. Вот к донарианцам - да, у него скорее личные счеты.
Это у него пока нет к ней личных счётов. А вот как узнает, как она издевалась над его женой, пока он умирал, может, они и появятся.
Да и есть ли разница Бересвинде из личной мести её отстранят от власти или по какой другой причине? Власть - для неё самое главное после сына.
Надеюсь на церемонии Паучиха чем-нибудь отвлечётся от Альпаиды. Например, заметит, что мальчик опять со своей женой за руки держится, и начнёт планы мести строить. Или ещё что-нибудь крамольное углядит.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Это у него пока нет к ней личных счётов. А вот как узнает, как она издевалась над его женой, пока он умирал, может, они и появятся.
Да и есть ли разница Бересвинде из личной мести её отстранят от власти или по какой другой причине? Власть - для неё самое главное после сына.
Надеюсь на церемонии Паучиха чем-нибудь отвлечётся от Альпаиды. Например, заметит, что мальчик опять со своей женой за руки держится, и начнёт планы мести строить. Или ещё что-нибудь крамольное углядит.
Поглядим, как получится, относительно настроя Карломана, когда он обо всем узнает.
По крайней мере, для него одно другому не помешает (личная месть - политической целесообразности).
А Бересвинда, конечно, в любом случае будет стараться вернуть власть.
Посмотрим, как получится во время церемонии!
Тогда неприятности могут достаться еще и Кримхильде.
Глава 28. Жезл коннетабля (продолжение)
После второго звука фанфар в тронный зал вошли жрецы. Верховный Жрец Альфгар в сопровождении Турольда и Герберта сразу направился к королю.
Тот вместе с Кримхильдой и кузеном Хильпериком сделали несколько шагов навстречу жрецам, в знак уважения.
- Приветствую вас, почтенные служители богов! - произнес Хильдеберт, учтиво склонив голову. Хильперик наклонился, а молодая королева сделала книксен.
Альфгар, облаченный в парадную, хоть и траурную, жреческую мантию, кивнул в ответ, как и его спутники.
- Приветствую тебя, государь, и тебя, государыня Кримхильда, и тебя, принц Хильперик! - произнес жрец звучным голосом. - Мы собрались здесь сегодня по случаю церемонии передачи жезла коннетабля! Я с великой радостью освящу обет, который засвидетельствует Жрец-Законоговоритель, во имя Вар, Хранительницы Клятв. А после попрошу у Владык Асгарда благословения новому коннетаблю!
Король, исполненный благодарности, вновь кивнул Верховному Жрецу.
- Будь любезен, почтенный Альфгар: заручись поддержкой богов! Она пригодится нашему оружию, и особенно - коннетаблю Хродебергу, ибо его ждет весьма сильный противник.
- Внешняя угроза весьма велика, - подтвердил Верховный Жрец. - Но, с помощью богов, наше доблестное воинство одолеет ее!
Они не говорили прямо о востоке. Однако стоявший поблизости Альбрехт Бёрнландский их услышал. Он хитро прищурился, понимая, что арверны всерьез готовятся к борьбе. Неспроста им понадобился новый главнокомандующий. Если бы не союз его государя с Тюрингией, Старый Лис еще долго и верно служил бы своему королю. Но в преддверии большой войны, Арвернии, конечно, будет полезен коннетабль помоложе. Тем более, что по нынешнему коннетаблю жестоко ударила трагедия с его зятем майордомом.
Пока Верховный Жрец беседовал с королем, сопровождавший его Турольд обменялся взглядами с Варохом и с Ангерраном. Он без слов сообщил им, что Карломану становится лучше. Им-то, как и никому из близких людей, не было к нему доступа! Так хотя бы старый жрец, что дневал и ночевал у постели раненого майордома, был единственным, кто мог принести весточку...
Герберт же поискал взглядом сестру, но, разумеется, не нашел ее в зале. И стал смотреть на донарианцев, зная, что их поддерживала королева-мать. Они собирались вести Священный Поход против альвов. Новый Жрец-Законоговоритель нахмурился, размышляя, что для таких мер неподходящее время, когда Арвернии грозит война.
Но, стоило Герберту перевести взор на стоявших поблизости жрецов Циу, как он заметил своего младшего племянника Аделарда. И сразу ощутил волну негодования, и уже не собирался возражать против Священного Похода.
Затем, по знаку Верховного Жреца, Турольд и Герберт отошли на свои места возле трона и близ королевской семьи.
Матильда и Ангерран, стоявшие на разных краях зала, внимательно переглянулись, без слов понимая друг друга. У молодой женщины горячо забилось сердце, ибо она поняла, что Карломан выздоравливает. Затем герцогиня Окситанская, стремясь поделиться своей радостью, посмотрела на Фредегонду и улыбнулась ей, давая понять, что все хорошо.
Но внучка вейлы и сама уже чувствовала, что Карломану стало лучше, и внутренне вся ликовала, но стремилась сдерживать с виду неуместную для окружающих радость.
***
А королева-мать со свитой и Альпаида с Луитбергой были уже вблизи от тронного зала.
Здесь им встретилась принцесса Бертрада со своими фрейлинами. Она учтиво присела в реверансе перед старшими дамами.
Королева-мать приветствовала невесту племянника:
- Здравствуй, милая принцесса Бертрада! Следуй за нами в тронный зал, ведь ты уже почти вошла в королевскую семью Арвернии!
- Здравствуй, государыня Бересвинда! И ты, высокородная графиня Кенабумская! - проговорила принцесса в ответ.
- Здравствуй, светлейшая принцесса! - проговорила Альпаида настолько усталым, монотонным голосом, что Бертрада удивленно остановилась, поглядев на нее.
- Графине Кенабумской, к сожалению, нездоровится! Да это и неудивительно: ведь она очень близко к сердцу принимает трагедию с ее доблестным супругом, - глубоко вздохнула Бересвинда, намекая Бертраде, что пора и ей принять участие в травле графини Кенабумской.
Заметив их переглядывания, Луитберга нахмурилась и подошла еще ближе к свекрови, стремясь поддержать ее во всех смыслах этого слова.
Принцесса Бертрада поняла намек своей царственной покровительницы. И, обернувшись к Альпаиде, проговорила, опустив глаза, с видом полного участия:
- Я всем сердцем соболезную тебе, благородная графиня! Мне так жаль, что, несмотря на все усилия жрецов и лекарей, не удается спасти доблестного майордома, твоего супруга... Увы, это судьба, и нам всем остается только принять ее. Как бы ни была она тяжела, особенно для тебя...
Сама Бересвинда Адуатукийская мысленно готова была поаплодировать принцессе, умевшей лицемерно сочувствовать с совершенно невинным видом!
Альпаида же медленно обернулась к принцессе, и та уловила сухой, воспаленный блеск ее провалившихся глаз. Никто из присутствующих не услышал внутреннего стона, что так и не сорвался с плотно сомкнутых губ графини. Но все мгновенно увидели, как она покачнулась и упала бы, не подхвати ее за плечи Луитберга, бросив ненавидящий взгляд на стоявших рядом женщин. Она прислонила к стене неподвижную, как бы окаменевшую Альпаиду, дала ей понюхать флакончик с благовониями.
Бертрада сама изумилась такому сильному действию ее слов, и стояла, широко распахнув свои голубые глаза. Она не ожидала, что Альпаида сломается сразу. Но принцесса не подозревала, сколько яду Паучиха успела пролить в душу Альпаиды. А ведь даже самая заветная надежда на лучшее может пошатнуться, когда все вокруг говорят только о смерти и отчаянии.
И теперь Альпаида, стоявшая у стены, под шепот участливых слов Луитберги, старалась вновь собрать из осколков рассыпающийся мир, вспоминала знамения, виденные в огне, об их будущем вместе с выжившим Карломаном.
Паучиха первой сориентировалась в обстановке, сделала знак принцессе, отсылая ее.
- Ступай в тронный зал, милая Бертрада! Сообщи, что мы скоро придем, как только графине Кенабумской станет лучше.
Невеста принца Хильперика поспешила уйти в сопровождении своей шварцвальдской свиты. А королева-мать, приблизившись к Альпаиде, продолжила ковать железо, пока не остыло:
- Если тебе сейчас так плохо, благородная Альпаида, как же ты выдержишь последующие траурные дни? Ну ничего, подождем немного, пока ты придешь в себя! Даже церемония может подождать, пока тебе необходима помощь в твоем горе!..
Альпаида, опиравшаяся на руку Луитберги, измученно закрыла глаза, понимая, что Паучиха намерена и дальше жалить ее ядовитынми укусами.
***
А принцесса Бертрада тем временем вошла в тронный зал и приблизилась к своему жениху, стоявшему рядом с королем и молодой королевой. Царственная чета учтиво приветствовала ее, а Хильперик поклонился своей нареченной и поцеловал ей руку.
- Счастлив приветствовать тебя, моя принцесса! - проговорил он.
Бертрада постаралась скрыть улыбку, думая в этот миг о белоснежных свадебных лилиях.
Две молодых четы - король с королевой и принц с невестой, встали рядом. Они были схожи, как отражение в зеркале, эти два кузена и две кузины. Хильперик и Бертрада выглядели смягченным вариантом королевской четы, обладая более спокойным и рассудительным нравом, чем Хильдеберт и Кримхильда.
Принцесса проговорила, как бы с глубокой тревогой:
- Я только что видела в коридоре, надалеко отсюда, графину Кенабумскую. Ей явно нездоровится, она чуть не лишилась чувств, если бы ей не помогли...
Ангерран, услышав о самочувствии матери, глубоко встревожился. Но он не успел ничего предпринять, ибо в этот миг в тронный зал вошел Дагоберт вместе с Хродебергом и Магнахаром. Взоры всех собравшихся устремились на коннетабля и его преемника, ведь ради них здесь и собрался весь двор. Они же прошли через зал, торжественные и гордые, и подошли к королю, приветствуя его.
- Пусть боги хранят вас! - негромко проговорил Хильдеберт, обращаясь к тем, кто столько лет охранял Арвернию.
И в этот миг фанфары пропели в третий раз - громко, призывно, так что слышавшим их чудилась тяжкая проступь рыцарской конницы и шорох развернутых знамен.
Но король, стремительно оглянувшись по сторонам, растерялся. Ибо он не нашел в зале свою высокочтимую матушку. Вместо этого заметил лишь, как, едва смолк последний отзвук фанфар, его кузен Ангерран подошел к Хильперику и Бертраде.
К самому же не на шутку задумавшемуся королю подошел Дагоберт вместе с обоими маршалами. И как раз вовремя, ибо Хильдеберт не знал, что ему делать. Не мог же он начать церемонию, если рядом с ним нет его высокочтимой матушки?! Не пришла к третьему призыву фанфар и его почти уже овдовевшая тетушка, Альпаида Кенабумская. До короля доносились обрывки разговора Ангеррана и принцессы Бертрады, касающиеся как раз причин отсутствия обеих дам.
И король, вместо того, чтобы отдать приказ о начале церемонии, решил потянуть время. Обратился к Дагоберту Старому Лису:
- Мой любезный родич, не жаль ли тебе будет сейчас передать жезл коннетабля маршалу Хродебергу?
Старик спокойно покачал головой.
- Нет, государь! Для человека, созданного ради больших дел и большой ответственности, отнюдь не последняя по важности задача - понять, когда ты не сможешь больше действовать так же хорошо, и уйти на покой вовремя, уступив место лучшему из учеников. Тот, кто продолжает цепляться за власть, не понимая, что теряет силы, становится жалок и смешон. Он не только погубит свою былую славу, но и испортит дело, которому служил. Пусть Хродеберг идет дальше! А я одержал свою последнюю победу - над собой.
Король помолчал, ощутив глубокое уважение к старому полководцу, брату его деда. А Хродеберг с Магнахаром молчаливо слушали, готовые вступить в беседу, если потребуется. И тоже впитывали в себя важный урок, преподнесенный Дагобертом.
Между тем Ангерран, подойдя к кузену Хильперику, уточнил у его невесты:
- Благородная принцесса, прошу тебя любезно уточнить, в каком состоянии ты застала мою матушку? - спросил он, не скрывая тревоги.
- Ах, виконт, я очень испугалась, когда графиня Кенабумская едва не упала в коридоре без чувств, - ответила Бертрада с деланой наивностью милой девочки. - Правда, она была не одна: ее сопровождала виконтесса Луитберга, и, самое главное, государыня Бересвинда находилась вместе с ней. Она велела мне идти сюда, а сама осталась с графиней Кенабумской. Должно быть, поэтому она сейчас запаздывает.
При этих словах Ангерран мгновенно насторожился, чувствуя, что не к добру, если Паучихе удалось добраться до его матери.
- Моя матушка была вместе с королевой-матерью? - переспросил он.
- Да, и государыня Бересвинда от души соболезновала ей. Может быть, это так сильно расстроило графиню Кенабумскую? - Бертрада выглядела как сама невинность.
Ангерран глубоко вздохнул, всерьез тревожась за мать. Если уж Паучиха всерьез заполучила ее в свои лапы, то поддержки одной лишь Луитберги может оказаться недостаточно для матушки.
Он переглянулся с Матильдой, стоявшей напротив него, и тоже всерьез встревожившейся за Альпаиду. Виконт сделал ей условленный знак о помощи, о каком договорились заранее. К счастью, подруга детства сразу его поняла.
Склонившись к Иде Моравской, Матильда что-то шепнула ей на ухо и незаметно, среди других обитателей дворца, заполонивших тронный зал, вышла прочь.
Никто не заметил уход Матильды. Одна лишь ее мать, Кродоар де Кампани, стоявшая рядом со своим супругом, обратила внимание, по придворной привычке, но не подала виду. Если Ангерран попросил Матильду отлучиться, это могло быть важным. Лучше не мешать.
Да еще Фредегонда выскользнула следом за герцогиней Окситанской. Ее вело отчасти чутье вейлы, говорившее, что эта отлучка может означать больше, чем церемония передачи жезла коннетабля, отчасти же банальное любопытство. Внучка вейлы стремительно и невесомо, как ее ласточка, проскользнула среди передвигающихся по залу гостей. И выбежала вслед за Матильдой в одну из боковых дверей.
Но как раз в эту же дверь мгновением позже входили две юные принцессы, Регелинда и Адельгейда, племянницы короля. Их сопровождала наставница, графиня де Шароле, а также сыновья герцога Гворемора. Им опять довелось быть кавалерами юных принцесс. И теперь мальчики, тщательно причесанные и очень серьезные, в темно-серых строгих камзолах, они ничем не напоминали участников недавних ночных приключений. Гарбориан, идущий под руку с принцессой Регелиндой, выглядел почти взрослым. Мундеррих, старавшийся поменьше хромать, для чего ступал лишь на носок увечной ноги, тоже выглядел достойным спутником для младшей принцессы, Адельгейды, которая, по счастью, с пониманием относилась к его телесным недостаткам.
Все выглядели торжественно, ибо они готовились присутствовать при важной церемонии, да и в Арвернии почти уже надели траур...
Их маленькая процессия уступила дорогу быстро идущей герцогине Окситанской, ибо она в прошлом была королевой и приходилась матерью младшей из принцесс. Фредегонда же проскользнула вслед за своей спутницей, настолько быстро, что один лишь Гарбориан успел уловить боковым зрением ее стремительную походку, разлет ее черных шелковистых волос, аромат лесных цветов. Он узнал свою новую подругу, и ему захотелось повидаться с ней, поговорить, полюбоваться ею. Образ Фредегонды, загадочной, удивительной, бесстрашной и ловкой, в обществе которой всегда было интересно и ему, и брату, уже глубоко запал в его юное сердце. Не сознаваясь себе, старший сын Гворемора скучал по внучке вейлы, когда долго ее не видел.
Увы, вместо этого приходилось сопровождать принцессу и выполнять ее желания, говорить только с ней и только о том, о чем она захочет. Преодолевая глухую тоску, наследник герцога Земли Всадников вошел под руку с принцессой в тронный зал.
-
Бересвинду резко захотелось придушить >:( Но, к сожалению, на неё даже наорать не имеет права никто, кроме короля. А его здесь нет. Не знаю, что сможет сделать Матильда, но её помощь точно понадобится. А может, и Фредегонды. Жаль, что у неё больше нет воды, но всё-таки, она вейла, возможно, и так что-то может.
Но неужели Бересвинде за это ничего не будет? Я, конечно, верю, что её отстранят от власти, но её так и так бы отстранили: за глупость, а не за это. А что-нибудь похуже, наверняка, король не позволит.
Бертрада пока непонятна. С одной стороны, она явно помогает Бересвинде, но с другой, если бы не она, Матильда бы и знать не знала, что нужно бежать на помощь. Это может быть случайностью. А может и не быть. Пока непонятно.
-
Спасибо, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Бересвинду резко захотелось придушить >:( Но, к сожалению, на неё даже наорать не имеет права никто, кроме короля. А его здесь нет. Не знаю, что сможет сделать Матильда, но её помощь точно понадобится. А может, и Фредегонды. Жаль, что у неё больше нет воды, но всё-таки, она вейла, возможно, и так что-то может.
Но неужели Бересвинде за это ничего не будет? Я, конечно, верю, что её отстранят от власти, но её так и так бы отстранили: за глупость, а не за это. А что-нибудь похуже, наверняка, король не позволит.
Бертрада пока непонятна. С одной стороны, она явно помогает Бересвинде, но с другой, если бы не она, Матильда бы и знать не знала, что нужно бежать на помощь. Это может быть случайностью. А может и не быть. Пока непонятно.
Да, Бересвинда - она такая! Не раз вызывает такое желание. Но для авторов комплимент, что наши герои вызывают столь сильные чувства. :)
Вряд ли король станет на нее кричать. Разве что в состоянии берсерка. Старший ее сын, Хлодеберт VII, может быть, еще мог быть с матерью по-настоящему строг. Но Хильдеберт слишком привык полагаться на нее с детства.
Матильда, как минимум, может спасти Альпаиду от королевы-матери. Что и проделает дальше. Насчет Фредегонды не знаю, возможно, и она пригодится.
Бертрада же пока остается темной лошадкой и для самих авторов, как и для других персонажей. Возможно, она рассказала обо всем, чтобы ее продолжали считать проще и наивнее, чем она есть.
Глава 28. Жезл коннетабля (продолжение)
В то время, как королева-мать, изображая заботу, больно жалила Альпаиду, та, прикрыв глаза, вспоминала видение в огне, ее будущее счастье с Карломаном, что непременно должно сбыться.
А Бересвинда продолжала говорить с ядовитой ласковостью:
- Я всю жизнь восхищаюсь вашей с Карломаном любовью! Такая красивая дружная пара, так всю жизнь поддерживали друг друга! Порой казалось, что в вас течет одна кровь на двоих и бьется общее сердце... И вот - увы, твой благородный супруг уходит в Вальхаллу... - Паучиха сделала паузу и продолжала, понизив голос: - Жаль, что сейчас ты не можешь даже проститься с ним! Но у тебя будет возможность побыть рядом с Карломаном, когда его не станет, до начала погребальных церемоний, после того как его тело перенесут в королевское святилище.
Паучиха вонзала ядовитое жало в страдающее сердце Альпаиды. А та, закрыв глаза, изо всех сил вспоминала видение в огне...
Они с Карломаном находились на берегу Леджии. Там, где некогда произошел их первый поцелуй, однако сами они были уже не юные, а нынешние, повзрослевшие, зрелые, но все еще полные сил. Они обнимали друг друга, счастливые, радостные. А вокруг звенело голосами птиц цветущее жаркое лето. Кругом среди сочной травы цвели цветы. Их любимый жасмин, усыпанный белоснежными звездами, издавал чарующий аромат. А они с Карломаном кружились в танце, держась за руки...
Стоявшая рядом со свекровью Луитберга, наклонившись к ней, окинула королеву-мать взглядом, полным жгучей ненависти. Свита фрейлин Бересвинды стояла в стороне, молча наблюдала за всем, что происходит, ибо они были хорошо обучены своей госпожой.
Еще ближе подойдя к неподвижно застывшей графине Кенабумской, Паучиха проговорила:
- У нас с тобой одна судьба, моя дорогая Альпаида! Ведь и я тоже своими глазами видела, как внезапно и страшно погиб мой возлюбленный супруг... Когда я увидела, как копье пронзило его тело, и жаркая кровь полилась из раны, я думала, что не переживу этого, что умру или сойду с ума!.. Черные тучи сомкнулись надо мной, и боль поглотила меня, как ледяная река... Одна лишь мысль о детях, оставшихся без отца, привела меня в чувство... Твои же сыновья, Альпаида, к счастью, взрослые, и не нуждаются в тебе настолько сильно... Во всяком случае, я прошу тебя: обращайся ко мне за утешением в любой миг! Я всегда буду рядом с тобой, как подобает сестре. Ведь наши мужья - братья, и у них одна судьба!..
Луитберга поддерживала Альпаиду за плечи. А та, слушая зловещие речи королевы-матери, мысленно сейчас находилась на лугу с Карломаном. Надежда, что это видение сбудется, поддерживала ее, помогала выстоять, не кануть в пучину отчаяния.
Бересвинда же, закончив изливать яд, чуть отстранилась, любуясь результатом своей работы. Удовлетворившись произведенным на Альпаиду впечатлением, Паучиха позволила себе нотку великодушия. Обратившись к Луитберге, она проговорила громко, чтобы слышала свита:
- Я прошу тебя, любезная виконтесса: проводи графиню Кенабумскую в ее покои, ибо она убита горем, и не в силах присутствовать при церемонии передачи жезла коннетабля.
И в этот миг появилась Матильда Окситанская, а за нею Фредегонда.
Матильда подошла к дамам и остановилась перед ними. Фредегонда же осталась чуть позади. Она внимательно наблюдала, как станет действовать ее наставница, чье сердце принадлежит Карломану.
Матильда же в мгновение ока оценила обстановку и поняла, как следует действовать.
И начала играть, как научил ее дурокортерский двор. Сделав книксен в знак приветствия, повторенный за ней Фредегондой, она обратилась с приветствиями прежде всего к королеве-матери:
- Да осветят боги твой путь, государыня Бересвинда!
Затем с деланой наивностью обернулась к Альпаиде:
- Здравствуй и ты, благородная графиня Кенабумская! Но, кажется, с тобой что-то случилось? - деланая наивность в ее голосе сделала бы честь и принцессе Бертраде. - Я встревожилась, ибо уже прозвучали третьи фанфары, а вас все нет! Король и королева, - на этом слове Матильда сделала особый акцент, для Паучихи, - сейчас беседуют с коннетаблем, принцем Дагобертом, и его преемником, маршалом Хродебергом. Они уже пришли в тронный зал для торжественной церемонии.
Как и рассчитывала Матильда, мысли Паучихи при этих словах приняли совсем иное направление. Неужели она могла позволить, чтобы ее царственный сын подвергался наущениям своей жены, или, чего доброго, начал церемонию, не дождавшись ее?!
Бересвинда взглянула на Альпаиду - та, бледная, как полотно, полузакрыла глаза и, казалось, держалась на ногах только потому, что ее поддерживала Луитберга.
И она отвечала Матильде, любезно и изящно, как подобало, ибо и та некогда была королевой Арвернии:
- Графине Кенабумской в самом деле нездоровится, и ей не следовало бы покидать свои покои!.. Но я благодарю тебя, дочь моя, и твою юную спутницу, за то, что напомнили мне о начале церемонии! Если теперь графиня под надежной защитой, то мне следует оставить вас. Ибо король ждет меня, как подобает сыну! - последние слова Бересвинда проговорила с особенной холодной важностью.
С этими словами Бересвинда Адуатукийская удалилась прочь в сопровождении своих фрейлин. Матильда же на прощание кивнула ей, сделав вид, что приняла все за чистую монету. Фредегонда невольно восхитилась ее выдержкой.
***
Между тем, в тронном зале Дагоберт Старый Лис, беседуя с королем, одновременно оценивал обстановку, улавливал, что делают и говорят собравшиеся. Он услышал краем уха, о чем беседовал его старший внук с принцессой Бертрадой, и заметил боковым зрением знак, который Ангерран подал Матильде, которая тотчас же покинула зал.
Старик, в свою очередь, понял, что следует тянуть время. Он, в отличие от Хильдеберта, он старался ради своей дочери.
Он незаметно сделал знак сыну отойти, а сам продолжал беседовать с королем. Внешне он оставался, как всегда, невозмутим, но в душе дрожал от страха за Альпаиду.
- Государь, я верю, что тебе доведется провести еще много значимых для Арвернии церемоний! - говорил он. - Но не забывай, какое значение имеет должность коннетабля именно сейчас, когда враг стоит на границах Арвернии! - убеждал старый полководец.
- Ты увидишь, я сделаю все, чтобы никакой враг, ни внешний, ни внутренний, не мог вредить безопасности моего королевства! - многозначительно заверил Хильдеберт.
Тем временем, Хродеберг, после знака отца, переглянулся с Магнахаром и полошел к своему племяннику Ангеррану. Тот же, в свою очередь, покинул принца с его невестой, оставив их мило ворковать.
Дядя с племянником переглянулись, выражая всем видом тревогу об Альпаиде, не появившейся в тронном зале вовремя.
- Где твоя матушка? - тревожно спросил Хродеберг.
- Ей опять нездоровится, потому что ее перехватила королева-мать, - тихо проговорил Ангерран, стараясь не показывать беспокойства.
Хродеберг глубоко вздохнул, ибо лишь такую реакцию вызывало в нем теперь очередное упоминание Бересвинды Адуатукийской, что столько лет была ему дороже жизни.
Они оба уловили на себе колючий, неприязненный взгляд. Это Герберт глядел на своих родичей, недобро и отчужденно. Ибо он видел, как все они заботятся об Альпаиде и друг о друге, - и только он для всех оставался чужим. Кроме того, он не так давно узнал, что жезл коннетабля перейдет от его отца к брату, и его разозлило, что Хродеберг не сказал ему об этом сам.
А между тем, собравшиеся в тронном зале придворные внимательно наблюдали за королем. Он же, держа под руку Кримхильду, сам был непривычно задумчив. Его тревожило отсутствие матери рядом с им во время важной церемонии. Да и то, что тетушка Альпаида не смогла придти, казалось королю упреком и напоминанием о его неизгладимой вине.
И разговор с Дагобертом сейчас был для короля как нельзя кстати. Хотя он, исполненный тревоги, предпочел бы сегодня вообще обойтись без всяких церемоний и оказаться один в своих покоях.
Старик заверил его, положив ладонь на рукоять жезла - символа своей власти, сто пока еще висел у него на поясе.
- Государь, прими мой последний совет, прошу тебя! Прежде чем начать войну, если только тебя к ней не вынудят чрезвычайными мерами, сначала разузнай обстановку, и продумай: сможешь ли ты выстоять против нескольких противников со всех сторон?
Хильдеберт печально вздохнул:
- Да-да, знаю! Арморика грозит мне восстанием, Окситания ненадежна, а в стране кишат коварные альвы, в то время как на восточной границе скалит зубы опасный враг! Но мы будем себя защищать, и не позволим растерзать себя жадной стае волков!
Дагоберт с глубоким сочувствием поглядел на своего двоюродного внука. Ему хотелось бы заверить его, что Арморики можно теперь не бояться, как, в сущности, и альвов. Но он не подал виду, что знает нечто важное, и лишь тихо проговорил:
- Государь, быть может, враг окажется не столь уж силен и многочислен, как видится со стороны? Ведь у тебя есть надежда сохранить мир с твоими вассалами! По-настоящему следует вооружаться лишь против восточных границ. И ты можешь всегда рассчитывать на моего сына и преемника Хродеберга, как раньше ты сам, твой отец и старшие братья полагались на меня.
Король с благодарностью кивнул старому полководцу.
Пока они беседовали, придворные, видя, как тянется время, начали в тревоге перешептываться. Всех волновало отсутствие королевы-матери, что до этого дня была всемогущей и неотступно соблюдала придворный церемониал. Теперь обитатели королевского зала спорили, пытаясь угадать, что может сулить ее отсутствие.
Но вот в открытые настежь парадные двери вплыла сама Бересвинда Адуатукийская, величавая и властная, как всегда. Зловещий шелест ее траурных шелков сразу же заставил умолкнуть шепот придвоных, которые почтительно приветствовали королеву-мать.
Король мгновенно просветлел лицом, радуясь приходу матушки. Дагоберт же прервал разговор. Кримхильда насторожилась, ибо не ожидала добра от прихода свекрови.
Все внимание придворных теперь сосредоточилось на короле и на его матери.
Идя через тронный зал к своему царственному сыну, Паучиха зорко оглядывала присутствующих, оцениваала тех, кто имел значение.
Она негодующе взглянула на Кримхильду, стоявшую под руку с королем, словно уже заполучила его в свою единоличную собственность. Пообещала себе, что, сломив Альпаиду, доберется и до своей невестки, которая теперь, лишившись мудрой защитницы, не сможет сопротивляться долго.
Затем перевела ехидный взгляд на Дагоберта Старого Лиса, стоявшего рядом с царственной четой. Верно, старик не ожидал, что его любимая дочь будет так быстро сломлена горем!
Затем королева-мать перевела взгляд на принцессу Бертраду, мило беседующую со своим женихом. Шварцвальдская девочка еще наивна, однако после обучения при дворе станет ей хорошей союзницей, и будет полезна впредь, так же как были до сих пор Ода де Кампани и ее дочь.
Наконец, ее взор упал на Хродеберга, с которым когда-то была так счастлива. И Бересвинда ощутила невольную тоску и волнение, за которые тут же разозлилась на себя. Ведь и взгляд-то ее был мимолетным, и она постаралась тут же отвести глаза... Но как он хорош в парадном маршальском одеянии! Впрочем, облачение главнокомандующего всеми арвернскими войсками пойдет ему еще больше... Нельзя, не следует теперь на него глядеть!..
Она поспешно перевела взгляд на Ангеррана, стоявшего рядом с дядей и Варохом. Первенец Карломана вызывал у нее что-то вроде сочувствия, ведь ему предстояло в скором времени лишиться и отца, и матери, и даже отцовской должности не унаследовать.
Напоследок взор Бересвинды упал на жрецов - Турольда, что столько раз ставил ей палки в колеса, но теперь лишен своего высокого звания, и Герберта. Она уловила, с какой неприязнью глядит на своих родных новый Жрец-Законоговоритель, и его взгляд порадовал Паучиху. В Герберте она обрела ценного союзника!
Так размышляла королева-мать, приблизившись к своему царственному сыну. Хильдеберт сделал несколько шагов ей навстречу, в знак почтения.
- Моя дорогая матушка, наконец-то ты здесь! - проговорил он учтиво, но несколько отчужденно. Наладившиеся в последнее время отношения с Кримхильдой отвлекли короля от матери, да и ее, хоть и мимолетный, взгляд на Хродеберга он тоже уловил...
- Прости меня, мой дорогой сын, - с видимым сожалением проговорила Бересвинда. - Но я встретила графиню Кенабумскую и задержалась, чтобы оказать ей помощь, ибо состояние здоровья вынудило ее вернуться в покои... - понизив голос, Паучиха продолжала: - Я опасаюсь, что, когда графа Кенабумского не станет, Альпаида последует за ним! Жизненная сила иссякает в ней...
Король нахмурился при этих словах. Ему хотелось, чтобы Альпаида присутствовала на церемонии в честь своих отца и брата. Возвысив их, он в какой-то мере мог загладить свою вину перед ее семьей, перед дядей Карломаном. Кроме того, его волновало состояние тетушки. Если ее не станет, это будет означать, что он погубил и ее тоже.
Стоявший поблизости от короля, Дагоберт сумел сохранить спокойствие. Но смотрел на королеву Бересвинду, не скрывая ненависти, как и его внуки, Ангерран и Аделард. Они не сомневались, что это она, к своему наслаждению, постаралась измучить, истерзать Альпаиду! И только надежда на возвращение Карломана, с которым оживет и его любящая супруга, поддерживала в них, особенно в старом коннетабле, бодрость.
Встревожилась и королева Кримхильда, неприязненно взглянув на свекровь. Ей составляло большого труда сделать вид, что все идет, как должно.
Но в этот миг Ида Моравская выступила вперед из рядов дам Малого Двора. Сделав реверанс перед королевской четой, она проговорила:
- Государь, дозволь мне обратиться к государыне Кримхильде!
- Дозволяю! - ответил Хильдеберт. Прежде его всегда втайне забавлял женский церемониал, не менее строгий, чем военный.
Тогда Ираида сказала молодой королеве:
- Государыня, сейчас пока преждевременно тревожиться о судьбе графини Кенабумской! Герцогиня Окситанская пошла, чтобы встретить ее, если потребуется. Подождем, какие вести она принесет.
У королевы Кримхильды отлегло от сердца при этих словах.
- Благодарю, Ираида! Будем надеяться, что Матильда принесет нам утешительные вести.
Королева-мать, не сомневавшаяся, что Матильда не сможет сообщить об Альпаиде никаких утешительных вестей, мысленно усмехнулась. Король, искренне желавший добра своей несчастной тетушке, подчувствовал себя обнадеженным вместе с женой, и они вновь украдкой пожали друг другу руки.
Ну а Дагоберт Старый Лис усилием воли сохранял спокойствие, как перед большим сражением. Но внутренне он был исполнен тревоги за дочь, на которую обрушилось в последнее время столько жестоких испытаний. Ему стоило огромного труда думать о церемонии, которая должна пройти, как подобает, а не об Альпаиде.
Волнение уходящего со своего поста коннетабля заметно было лишь по его напряженно побелевшим пальцам, сжимавшим украшенную священными рунами рукоять жезла - символа его должности.
-
Как изящно Матильда от Бересвинды отделалась. Из неё, и правда, вышла бы отличная королева. Но Паучиха своё дело уже сделала: сомневаюсь, что Альпаиде хватит сил присутствовать на церемонии :(
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Как изящно Матильда от Бересвинды отделалась. Из неё, и правда, вышла бы отличная королева. Но Паучиха своё дело уже сделала: сомневаюсь, что Альпаиде хватит сил присутствовать на церемонии :(
Матильда и была королевой; жаль, что муж так рано умер! Если бы он прожил дольше, было бы лучше для всех. У Арвернии был бы толковый король, у Матильды - хороший супруг, и ей не пришлось бы даже думать о герцоге Окситанском. И даже Бересвинде было бы лучше: она бы сочеталась браком с Хродебергом, родила бы ребенка, который мог у них быть, и меньше вмешивалась бы в политику. Но не судьба оказалось!
А Фредегонда на что же? Может быть, она поможет Альпаиде; Вы же предполагали. ;)
Глава 28. Жезл коннетабля (окончание)
Королева-мать ушла, оставив Луитбергу в одиночку поддерживать неподвижно замершую Альпаиду. И молодая женщина продолжала обнимать свекровь, стоявшую, прислонившись к стене. Альпаида была бледна, как мел, стояла, полузакрыв глаза. Она едва поняла, что королева Бересвинда ушла. Ибо ее ядовитый голос продолжал звучать в ушах и в сердце графини Кенабумсой, точно погребальный набат. Но она упорно боролась, воскрешая в памяти воспоминания о видении в огне. Точно глоток живительной воды для путника, истомленного палящим солнцем пустыни...
Она вновь увидела, как наяву, своего Карломана. Они, в объятиях друг друга, танцевали на том месте, где расцвела их любовь. А вокруг них пели птицы и расцветала яркая живая природа, и жасмин, свидетель их любви, издавал чарующий аромат, а прозрачные воды Леджии катились мимо со звонким плеском.
Луитберга внимтельно поглядела на свекровь, и тяжело вздохнула. Обратилась к приблизившимся Матильде и Фредегонде:
- Графине неможется... Королева-мать совсем извела ее!..
Матильда бережно взяла Альпаиду за руку и вместе с Луитбергой отвела ее на стоявшую поблизости софу, на которую и усадила ничего не замечавшую графиню.
Фредегонда последовала за ними, и остановилась рядом с Матильдой. Глядя на графиню Кенабумскую, она ощущала, что та, хоть душа ее была жестоко истерзана, еще не сломлена. Она хранила надежду, верила в лучшее, и все еще готова была сопротивляться. Значит, ей можно помочь. И внучка вейлы вдруг ощутила, как это сделать.
Альпаида осталась сидеть в окружении двух самых близких женщин, Матильды и Луитберги. Обе они с двух сторон ласково обнимали ее за плечи и тревожно глядели на нее, ибо состояние графини Кенабумской внушало им большие опасения.
Фредегонда осталась стоять перед Альпаидой, постепенно приходившей в себя, и продолжала внимательно разглядывать ее.
Тем временем, Альпаида покачала головой, стараясь отогнать черный морок, созданный ядом Паучихи. Той все-таки удалось поселить в ее душе жуткие, мрачные видения. Графиня не могла осознать, где она, что происходит. Куда привели ее Матильда и Луитберга? Не в королевское святилище ли, к гробу ее Карломана, дабы она могла побыть рядом с ним, с его мертвым телом?..
Несчастная женщина вновь замотала головой, отгоняя окутавший ее бред, порожденный гибельным отчаянием. Сознавая, что с ней творится неладное, она пыталась осмотреться, понять, что происходит.
- Отдохни немного, и мы отведем тебя в покои - обратилась к ней Матильда.
Луитберга тоже говорила со свекровью, исполненная тревоги:
- Матушка, как ты себя чувствуешь? Лучше ли тебе?
Едва слыша их голоса, Альпаида, как в тумане, глядела на юную Фредегонду. Она, конечно, узнала девочку с ласточкой, что добыла живую воду для Карломана. Но теперь графиня ощущала в ней нечто иное. Давно потерянное, почти позабытое, но все-таки вернувшееся из лесных гротов и полуразрушенных мегалитов. Ощущение тайны, загадочной силы, нечеловеческой красоты, волшебства...
- В детстве, когда был только что построен Дурокортер, я вместе с Карломаном часто ездила в лес, и мы бывали в Старых Камнях, у вейл... - проговорила графиня.
Фредегонда не ответила ей напрямую, но подошла ближе и по наитию стала на колени перед сидевшей Альпаидой. Взяв в свои руки ее холодные ладони, начала их согревать, делясь силой, поднявшейся во внучке вейлы, как огонь. Она не училась, как следует помогать, но действовала по наитию, как подсказывала кровь вейл, текущая в ее жилах. И знала твердо, что делает правильно. Воодушевленно обратилась к супруге Карломана:
- Благородная графиня, утешься! Я видела в огне во время жертвоприношения, как должно произойти. Мне открылось, что твой достойный супруг будет жить! Он вернется к тебе и ко всем близким, поверь! Воспрянь же духом, госпожа! Твой муж всегда был верен себе. И ты способна собраться с силами и придти на церемонию передачи жезла коннетабля. Это нужно для королевы Кримхильды, которую всегда оберегал твой супруг, ради блага которой он позволил пролить свою кровь! Ибо тенета Паучихи ядовиты и губительны. Если дать ей волю, она погубит не только королеву Кримхильду, но и всех и вся. Ибо, как я слышала, королева-мать вновь возвысила братство Донара, а они способны утопить в крови весь свет!
Тепло, исходившее от рук девушки, возвратило Альпаиду к настоящей жизни. Придя в себя, она смогла понять, о чем говорит Фредегонда, и осознала ее правоту. Мрачные видения, навеянные Паучихой, развеялись в ее сознании. Исчез гроб с безжизненным телом Карломана. На мгновение еще задержались иные видения, дарящие надежду. Она вновь закружилась среди трав на речном берегу вместе с улыбающимся Карломаном. Ей больше не приходилось рыдать над ним, они смеялись вместе...
А затем Альпаида окончательно пришла в себя и осознала происходящее. И обратилась к юной вейле, все еще стоявшей на коленях перед ней.
- Благодарю тебя, моя милая Фредегонда! Боги послали тебя, чтобы помочь нам!
Внучка вейлы мысленно улыбнулась. Она подумала о том, что ведь сам же Карломан устроил ее приезд к Дурокортерскому двору... Именно для того, чтобы она спасла его, а теперь еще и его жену!
Графиня Кенабумская же, придя в себя, обратилась к сидевшим рядом Матильде и Луитберге:
- Все хорошо, родные мои!.. Не беспокойтесь: мне еще хватит сил, чтобы противостоять королеве Бересвинде и всем, кто мысленно уже похоронил Карломана! А сейчас нам надлежит идти в тронный зал, на церемонию передачи жезла коннетабля. Я готова действовать, как подобает жене доблестного Карломана Кенабумского, дочери и сестре двух коннетаблей Арвернии!
Она не просто обрела силы, но говорила вдохновенно, словно полководец перед битвой. Ибо тепло, что передала ей сидящая в ногах юная вейла, вернуло Альпаиде силы, и на душе у нее стало спокойнее.
Матильда и Луитберга, пораженные преображением графини, не решились ей возразить. Они помогли Альпаиде подняться. И Фредегонда тоже встала на ноги.
Теперь графиня Кенабумская, поддерживаемая молодыми женщинами, стояла перед внучкой вейлы.
- Благодарю тебя, милое дитя, за то, что ты уже второй раз делаешь для меня и для Карломана! - с чувством проговорила она. - Обещаю, что ты можешь впредь рассчитывать на мою помощь, если она еще что-то значит при Дурокортерском дворе! Я буду с тобой заниматься науками и политическим искусством, как некогда занималась с Матильдой.
Герцогиня Окситанская кивнула девочке, поздравляя ее с наибольшей удачей, какую только можно было обрести при Дурокортерском дворе.
Фредегонда сделала реверанс перед будущей наставницей.
- Благодарю тебя, благородная графиня Кенабумская! Для меня будет великой честью принять твое покровительство!
Она была искренне благодарна супруге Карломана. Он и Альпаида будут лучшими наставниками, о каких только можно мечтать при Дурокортерском дворе! Кроме того, теперь никто не удивится, почему она сблизится с семьей могущественного майордома.
Затем все, во главе с исполненной решимости Альпаидой, направились в тронный зал.
***
А в тронном зале пока что ожидали известий от Матильды, ушедшей искать графиню Кенабумскую. Но герцогиня все не возвращалась, а время шло, и собравшиеся там заскучали, ибо церемония никак не начиналась.
Наконец, королева-мать обратилась к сыну и Кримхильде:
- Должно быть, Альпаиде стало совсем плохо, и Матильда решила проводить ее в покои.
С этими словами Паучиха обернулась лицом к стоявшему поблизости Дагоберту и другим своим врагам, и проговорила, исполненная злорадства:
- Я опасаюсь, что Альпаида уже не оправится от своего жестокого горя! Слишком сильно она любила своего супруга!
Услышав это, Дагоберт нахмурился еще сильнее и сжал до боли жезл коннетабля, который собирался сегодня передать своему сыну. С виду он сохранял спокойствие, но внутренне готов был хоть прямо сейчас уничтожить Паучиху.
Остальные ближайшие родные и друзья семьи майордома тоже молчали, но взорами прожигали черные шелка платья Паучихи. Сыновья Карломана, Варох, Гворемор и другие родичи не могли выразить обуревавших их чувств, но обменивались яростными взглядами, стараясь не поддаваться отчаянию.
Им хотелось верить, что Карломан скоро вернется к жизни. Но как они взглянут ему в глаза, если не сумеют уберечь его жену от губительных нападок Паучихи?
Ангерран с Аделардом переглянулись, исполненные тревоги за мать. И Варох тоже глубоко вздохнул, молчаливо восхищаясь преданностью жены его кузена и друга.
Хродеберг вновь ощутил, как его сердце кровоточит, растерзанное коварством Бересвинды, которую он так долго любил. Он вновь убедился, с какой расчетливой жестокостью вдовствующая королева старалась уничтожить Альпаиду, как радовалась ее страданиям. И Хродебергу было нестерпимо больно при этой мысли.
Герберт встревожился, услышав, что его сестра опасно больна. Все же в нем не было настоящей ненависти к Альпаиде. Хотя его успокоило, что ему не придется самому добивать сестру.
Тут же стояли дамы Малого Двора, все напряженные. Они не знали, что думать, но боялись за графиню Кенабумскую, которую все глубоко уважали.
Королева Кримхильда сжала руку своего царственного супруга, стараясь поддержать его, ибо он тоже переживал всей душой о своей тетушке, супруге дяди Карломана. Его мучило, что они оба сойдут в могилу по его вине.
Кримхильда знала больше супруга о том, что должно произойти, и все еще сохраняла надежду на лучшее. Но и она тоже была исполнена тревоги. И за Альпаиду, которой она сочувствовала всей душой, благодарная ей и ее великолепному супругу за все, что они сделали для нее. Но и собственное положение вызывало у молодой королевы тревогу и страх. Ведь, если не станет Альпаиды Кенабумской, то королева-мать погубит и ее, Кримхильду!
Король, переглянувшись с женой, взглянул на Дагоберта и Хродеберга, ради которых здесь собрались все. Он понимал, что больше нельзя тенуть.
Хродеберг чуть заметно кивнул отцу, а затем сурово поглядел на королеву Бересвинду.
Дагоберт переглянулся с внуками и снова плотно сжал жезл коннетабля, с которым собирался сегодня расстаться навсегда. Он понимал, что от него зависит сейчас. У него был выбор: потянуть время еще немного или начать церемонию.
Паучиха, видя, что Старый Лис медлит с выбором, обратилась к своему царственному сыну:
- Государь, не пора ли уже начать церемонию передачи жезла коннетабля? Все, кто мог придти, уже собрались!
Король внимательно слушал мать, а Дагоберт нахмурился еще сильнее. Он был готов потянуть время, хотя бы ради того, чтобы пришла Матильда и поведала, как чувствует себя его дочь...
Молодая королева первой вдруг изменилась в лице, взглянув в сторону парадного входа, откуда недавно пришла королева-мать. Дагоберт, шагнув вперед, тоже стал глядеть в стторону распахнутых дверей.
Бересвинда Адуатукийская не оглядывалась. Она лишь заметила, как Кримхильда отвернулась от нее. Мысленно разозлившись на непочтительную невестку, она пообещала себе проучить ее. И продолжала говорить королю:
- Не годится заставлять весь двор ждать! Пора нам всем начать церемонию!
Но уже в следующий миг король, тоже поглядев на лвери, сделал знак, прерывая мать.
Бересвинда изумилась: еще никогда сын не смел перебивать ее! Но Хильдеберт вместе с Кримхильдой направились к дверям. И, обернувшись, наконец, в ту же сторону, Паучиха увидела, как в тронный зал вошла...
Альпаида, великолепная и гордая даже в своем скромном, почти траурном платье. Хоть и бледная, она горделиво держала голову, и взор ее блистал.
За ней следовали Матильда и Луитберга, и, позади всех, Фредегонда, не стремившаяся привлекать внимания. Но, между тем, все взоры присутствующих обратились на графиню Кенабумскую и ее спутниц.
Увидев Альпаиду, королева Бересвинда застыла на месте, не веря своим глазам, и словно окаменела.
Она и представить не могла, что у Альпаиды хватит сил придти сюда! Ведь она излила на нее столько яду, и та изнемогала от боли!
Сама же Альпаида со своими спутницами направились к королю и королеве. Они были великолепны. В этот миг графиня Кенабумская гораздо больше похожа была на королеву Арвернии, чем растерянная Бересвинда.
Дагоберт широко улыбнулся, встретив взглядом дочь. Редко такая радушная улыбка появлялась на лице невозмутимого Старого Лиса, а тем более в окружении всего королевского двора!
А остальные родственники облегченно выдохнули, увидев Альпаиду, возвратившуюся к жизни.
Королева-мать собиралась с мыслями. Она никак не могла поверить, что жена Карломана так быстро придет в себя и будет готова действовать!
Хильдеберт с Кримхильдой приблизились к Альпаиде. А та и ее спутницы приветствовали королевскую чету учтивым реверансом.
Король осторожно поинтересовался у тетушки:
- Как ты чувствуешь себя, любезная графиня?
- Благодарю за заботу, государь! - учтиво кивнула Альпаида. - Я чувствую себя сейчас сносно. И готова присутствовать при церемонии передачи жезла коннетабля, столь важной для моей семьи!
Ее ответ заставил королеву-мать внутренне скрипеть зубами, хоть она и старалась сохранять спокойствие.
Зато молодая королева, переглянувшись с супругом, взяла Альпаиду за руку и проговорила с искренней радостью:
- Прошу тнбя, любезная тетушка, сопровождать нас сегодня, здесь и в храме Циу! Ты по праву должна стоять сегодня рядом с нами при столь знаменательном событии, как дочь и сестра двух главнокомандующих!
Король кивнул, охотно соглашаясь с женой, и Альпаида встала рядом с ним и Кримхильдой, под взорами всего королевского двора. И все глядели на нее и восхищались. Это был торжественный триумф Альпаиды, а для королевы-матери - ее сокрушительное поражение.
Фредегонда же, вновь ставшая незаметной, однако же, видела все. И то, что видела, становилось для нее хорошим уроком. Она поняла, что даже побежденный враг, пока он жив, способен оправиться от сокрушительного поражения. Хотя бы он и казался разбитым, обессиленным, может еще оказаться опасен. Так она думала, еще не размышляя, кто может в будущем сделаться ее врагом...
А пока что королевская чета и принц Хильперик с принцессой Бертрадой, выглядевшей как воплощенная невинность, вместе с Альпаидой направились к пъедесталу у трона.
Королева-мать, злобно глядя в спину графине Кенабумской, пообещала себе не щадить ее. А после сломать Кримхильду, и желательно - навсегда.
Дагоберт, собираясь, наконец-то, передать сыну жезл коннетабля, отягощавший его пояс, радовался и за него, и за дочь, что так удивила сегодня всех. Сегодня был день триумфа его семьи. Но все-таки старик, как и все его родные, продолжал тревожиться за Альпаиду.
Луитберга нашла среди присутствующих в зале Ангеррана и, подойдя к нему, тихо сообщила мужу:
- Мы помогли матушке Альпаиде, хоть ей и было плохо, ибо королева-мать едва не извела ее. Но виконтесса Фредегонда исцелила матушку и вернула ей бодрость. У этой девочки большой дар!
Матильда ни с кем не разговаривала, заняв свое место среди дам Малого Двора. Но зато она улавливала на себе перекрещивающиеся взгляды Паучихи, Бертрады и своей матери, а также Ангеррана и Аделарда.
Рядом с ней была и Фредегонда, что уловила на себе взов своей кузины, принцессы Бертрады, а также ее статс-дамы, госпожи Гедвиги, что прежде была и ее наставницей. Нетрудно было сейчас заметить внучку вейлы, ибо она осталась стоять в свите молодой королевы, позади Альпаиды и рядом с Матильдой. Герцогиня Окситанская приобняла девочку за плечо, подумав с тревогой, что Фредегонда становится слигком заметна. Слишком рано она угодила в круговорот политических интриг! Хорошо, если хотя бы донарианцы и Ги Верденнский не пронюхают о ней больше, чем надо!..
С такими мыслями все они готовились к предстоящей церемонии передачи жезла коннетабля, наблюдая, как Дагоберт и Хродеберг становятся друг перед другом.
При этом они вышли на середину тронного зала. Все присутствующие расступились в разные стороны, обращая теперь взгляды на них. По знаку короля, Верховный Жрец и Жрец-Законоговоритель приблизились к ним.
И тогда Хильдеберт проговорил:
- Пусть начнется церемония возведения в должность коннетабля, во имя Арвернского королевства! И да благословят великие боги нового главнокомандующего - Хродеберга, герцога Блезуа! Пусть посвященные жрецы подтвердят его право священными клятвами!
После объявления короля, все обернулись к Дагоберту с сыном. А те поклонились на три стороны, своему королю и своей земле.
Затем Дагоберт проговорил все еще сильным голосом:
- Я, принц Дагоберт, из рода Карломана Великого, желаю, по старости и состоянию здоровья, уйти на покой! Вследствии чего отрешаюсь от звания коннетабля и передаю жезл Роланда тебе, доблестный Хродеберг, маршал запада! Будь всегда храбр и верен, оберегай родную Арвернию. И да хранят тебя боги!
С этими словами уходящий коннетабль передал жезл, рукоятью вперед, в руки сыну. Хродеберг принял его и поднял на обеих ладонях перед грудью, чтобы видели все. С глубоким волнением он чувствовал тяжесть символа высочайшей воинской власти, и молил Циу помочь ему всегда быть достойным этого знака.
Он вновь поклонился, взволнованно чувствуя, как бьется сердце. И проговорил клятвенным тоном:
- Я, Хродеберг, сын Дагоберта, из рода Карломана Великого, обещаю, приняв жезл коннетабля, быть достойным его и защищать землю Арвернии от любого врага! Я стану оберегать владения своих предков, и обещаю приложить при этом все силы и умения воина и полководца. Да помогут боги мне быть истинным защитником Арвернии!
После этого к новому коннетаблю приблизились жрецы, Альфгар и Герберт. И тогда Верховный Жрец провел руками над головами Дагоберта и Хродеберга, и торжественно проговорил:
- О, великие боги, славные владыки Асгарда! Призываю вас узреть жителей благословенной вами Арвернии! Прошу вас: одарите благословением Хродеберга, коннетабля Арвернии! Пусть будет он доблестен и самоотвержен, как сам Циу, бог воителей! Он же клянется перед вами быть опорой и защитой престола Арвернии и ее владений, как ясень Иггдрасиль, на котором держатся девять миров!
- Клянусь! - снова произнес Хродеберг, воздев ладони, на которых лежал новообретенный жезл.
Затем, по знаку Верховного Жреца, вперед выступил Жрец-Законоговоритель. Не оборачиваясь в сторону своего отца, стоявшего совсем близко, Герберт трижды сделал обеими руками солнечный круг над головой своего старшего брата. Хоть Хродеберг и не сообщил ему о своем назначении, все же оставался единственным родным человеком, с которым ему хотелось общаться.
- Пусть примет твою клятву Вар, Хранительница Обетов, и запишет твои слова на скрижаль вечности! - благословил он брата.
Тогда Хродеберг вложил жезл коннетабля за пояс, ибо тот уже принадлежал ему. Встретил одобрительный взгляд и улыбку отца. Перевел взгляд на Альпаиду, тоже глядевшую с восхищением. И все собравшиеся вельможи склонили головы, приветствуя нового коннетабля Арвернии.
Король, кивнув своему новому главнокомандующему с благосклонным видом, произнес во всеуслышание:
- Поздравляю тебя, коннетабль Хродеберг! А теперь последуем с вами вместе в храм Циу для торжественной службы в честь нового коннетабля!
При этих словах вся семья короля и весь королевский двор покинули тронный зал и последовали в храм Циу. Шествие открывали король и принц со своими дамами, а рядом с ними шла Альпаида.
Для каждого из тех, кто собрались сегодня для торжественной церемонии, события этого дня наверняка должны были запомниться надолго. А многие из них получили прекрасный урок, которые наверняка пригодится им в будущем, в новых политических играх.
-
Бересвинда сейчас, наверняка, теряется в догадках, откуда у Альпаиды опять взялись силы? К счастью, о роли Фредегонды она вряд ли сможет догадаться. Вот Ги Верденнский на её месте, может, и догадался бы. Но не на своём: на своём он не знает, в каком состоянии Альпаида была совсем недавно. Ну, и замечательно.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Бересвинда сейчас, наверняка, теряется в догадках, откуда у Альпаиды опять взялись силы? К счастью, о роли Фредегонды она вряд ли сможет догадаться. Вот Ги Верденнский на её месте, может, и догадался бы. Но не на своём: на своём он не знает, в каком состоянии Альпаида была совсем недавно. Ну, и замечательно.
Да, Бересвинда не догадается ни за что! Попытается вновь цепляться к Альпаиде, но безуспешно.
К счастью, Ги Верденнский еще не успел вернуться ко двору. При нем Фредегонде было бы опаснее.
Глава 29. Победы и поражения (начало)
Под сводами храма Циу торжественную процессию встретили жрецы Однорукого Аса, одетые в полутраурные одеяния.
Аделард и его наставник Нитхард выступили вперед и встретили короля и его спутников на пороге своего храма, как подобало хозяевам.
- Приветствуем вас у алтаря самоотверженного Циу! Принесите свою благодарность тому, кто отдал руку, чтобы мир не сгинул в зубах ужасного волка! - проговорил Нитхард.
Они с Аделардом повели с собой короля, королеву и Альпаиду. Младший сын Карломана пошел рядом со своей матерью, с болью в душе глядя, как она переменилась, хоть и держалась сейчас исключительно стойко. А жрец Циу воспользовался минутой, чтобы обратиться к королю:
- Государь, прошу тебя: позаботься прежде всего о защите Арвернии от внешнего врага! Я уже разослал послания всем воинам Циу, что держат замки на восточной границе, чтобы они готовились к войне. Но необходимо и тебе, государь, приложить все силы для защиты своей земли! Я знаю, что братство Донара убеждает тебя ополчиться против альвов. Но поверь, государь, они могут и подождать! Сражаться сразу с двумя противниками с разных сторон опасно более чем вдвойне!
Хильдеберт, войдя вместе со жрецом в храм, бросил задумчивый взгляд на изваяние Циу перед алтарем - там, где недавно проходил испытание Аделард.
- Я подумаю, - проговорил он, ничего не обещая жрецу Циу.
Как военный человек, Хильдеберт сознавал, что тот прав. Но донарианцы, вовлекая его в Священный Поход, сулили искупление вины за пролитую кровь дяди Карломана. Ничто другое не могло по-настоящему успокоить его.
Аделард, поглядев на царственного кузена, догадался о его сомнениях. И проговорил, желая убедить:
- Государь, вспомни, что и мой отец больше всего хотел, чтобы Арверния сумела дать отпор внешнему врагу!
Король глубоко вздохнул. И был по-настоящему рад, когда они дошли до алтаря Циу, и он был избавлен от необходимости немедленно отвечать.
В главном помещении храма бога-самопожертвователя, выстроились в два ряда по обе стороны жрецы с горящими факелами в руках, так что король со свитой двигались, точно по огненному коридору. Посвященные Циу расступились перед знатными гостями, точно в некоем воинственном, суровом, но прекрасном танце, приветствуя вошедших. В это время грозно и звучно, как перед началом битвы, пропели трубы. Таков был ритуал в основе своей. Сегодня он проходил очень просто, из-за казавшегося неизбежным в скором времени траура по Карломану Кенабумскому. Но оттого все происходило еще торжественнее, весомее.
Нитхард, жрец Циу, подойдя к алтарю, где жарко горело пламя, во всеуслышание провозгласил:
- Великий Циу, самый доблестный из всех, живущих в Девяти Мирах, пожертвовавший собой ради других! Прими под свою возвышенную руку нового коннетабля Арвернии, Хродеберга, сына Дагоберта, из рода Карломана Великого! Укрепи в его душе на многие годы мужество и стойкость в бою, а его оружию даруй честь и славу!
- Честь и славу! - грозно прогремел хор посвященных Циу, и они дружно подняли и опустили горящие факелы в одной руке, и мечи - в другой, так что на клинках яростно заплясали огненные отблески.
Тогда Хродеберг подошел к самому алтарю и встал перед изображением бога-воителя. Блеск пламени освещал изваяние Циу, и лик его казался совсем живым. То он становился суровым, яростным, как во вдохновении битвы. То его искажало страдание, словно волк Фенрир только что откусил ему руку. А порой лицо бога войны светлело, словно он узнавал в стоявшем перед ним человеке близкого по духу.
Хродеберг предъявил жезл коннетабля перед очами Циу, и торжественно проговорил:
- Я клянусь тебе, вложившему руку в пасть чудовищному волку, не посрамить этого жезла в моих руках! Обещаю приложить все силы и умения, дабы защищать Арвернию от любого врага. А, если для победы потребуется моя жизнь, я не постою за ценой, как ты, Самопожертвователь, научил живущих на свете!
Огонь на алтаре вспыхнул ярче, и в его блеске лицо изваяния Циу снова изменилось: теперь казалось, что он улыбается, словно приветствуя товарища по оружию.
И, видя это, жрецы, посвященные Циу, завели сильными звучными голосами молитву богу-воителю:
- Узри, великий сын Вотана, нового доблестного полководца, что готов служить и защищать Арвернию! Подари ему мужество и счастье, о, Противник Волка, Верный Меч Асгарда! Да будет твое доблестное самопожертвование вечным примером людям, и не переведутся во веки веков среди них воины, доблестные, как сам Циу! Да будет всегда любое зло побеждено храбростью и взаимопомощью, по твоим заветам, о, Наставник Героев!
Пока продолжались гимны и славословия в честь Циу, у собравшихся в храме придворных было время оглядеться по сторонам. Жизнь брала свое, и, вопреки торжественности момента, обитатели королевского замка продолжали и здесь свои привычные взаимоотношения.
Впрочем, были и те, кто искренне благодарил в этот миг бога воителей, и с упоением слушал воинственные песнопения жрецов. Хродеберг вернулся от алтаря к отцу и Магнахару, которые не меньше него радовались, что церемония и обряд прошли благополучно, и Арверния получила доблестного и крепкого главнокомандующего, в преддверии грядущей войны.
Однако Магнахар в то же время успевал краем глаза следить и за стоявшим поблизости "подопечным" - графом Альбрехтом Бёрнландским. Тот явно нервничал, сжимал руки и озирался по сторонам, думая сейчас лишь об одном - как можно скорее оповестить короля Междугорья о том, что арверны сменили коннетабля. Альбрехт не сомневался, что это не случайность, что они готовятся воевать.
Не по себе было под сводами храма Циу и жрецу Донара, Хагену, что также с частью своей братии сопровождал короля. Он тревожился, что Хильдеберт преклонит слух больше к братству Циу, нежели к ним, "опоясанным молотом". Их покровители, Донар и Циу - братья и соратники по оружию, но последователи среди людей давно соперничали между собой за влияние на земных владык.
Пока все занимали свои места в храме, Луитберга нашла своего мужа, подошла к нему и взяла за руку. Ангерран улыбнулся ей, безмолвно благодаря за заботу о его матери. В последнее время они слишком редко виделись, и такие минуты, как эта, когда можно побыть рядом, не расставаясь, были для них подарком небес.
А вот Фредегонда не стремилась ни к кому присоединиться во время храмовой службы, так и стояла рядом с герцогиней Окситанской, словно птенец под крылом у матери. Но внимание привлеклось само собой. Рядом с ними встали обе королевские племянницы, принцессы Регелинда и Адельгейда, в сопровождении своей наставницы и юных кавалеров - сыновей герцога Гворемора.
Младшая принцесса стала беседовать со своей матерью. Матильда ласково улыбнулась дочери, с которой тоже виделась реже, чем хотелось бы. И стала расспрашивать девочку и ее наставницу об успехах в учебе.
При этом Мундеррих Хромоножка, стоявший под руку с Адельгейдой, старался чуть заметно повернуть голову, чтобы видеть Фредегонду, стоявшую в нескольких шагах от него.
А внучка вейлы оказалась прямо перед принцессой Регелиндой и Гарборианом. Она приветствовала племянницу короля изящным книксеном, та же чуть-чуть кивнула, здороваясь с ней. Ее спутник широко улыбнулся и поклонился внучке вейлы, за что удостоился неодобрительного взгляда Регелинды.
Надменно глядя на Фредегонду, та проговорила:
- Приветствую тебя, любезная виконтесса! Гарбориан и Мундеррих немного говорили нам с сестрой о тебе. Поскольку ты - кузина королевы Кримхильды и принцессы Бертрады, то и мы можем общаться с тобой! - в ее интонациях звучало само высокомерие.
- Почту за честь, высокородная принцесса! - ответила Фредегонда, но внутренне усмехаясь: "На самом деле я и с тобой состою в родстве, дорогая кузина, и еще вопрос, чью ветвь надо считать старшей!"
И как раз тут Гарбориан, с волнением глядя на внучку вейлы, проговорил:
- Фредегонда, ты была сегодня великолепна, когда вошла в тронный зал вместе с графиней Кенабумской и герцогиней Окситанской! Все только на вас и глядели! - рыжеволосый юноша зарделся, как и его младший брат, боковым зрением тоже следивший за внучкой вейлы.
Та бросила укоризненный взор на Гарбориана, что так несдержанно вздумал хвалить ее перед принцессой Регелингой. Ибо та, услышав, как ее кавалер адресует комплименты другой девушке, угрожающе нахмурилась. Хоть сам он был ей не так уж интересен, но ведь его назначили сопровождать ее, а не Фредегонду!
Внучка вейлы постаралась исправить ситуацию, проговорив с деланым шварцвальдским простодушием:
- Должно быть, все смотрели на графиню Кенабумскую, сильную духом, и на великолепную герцогиню Окстанскую, бывшую королеву Арвернии! Это поистине великие дамы, и у них можно многому научиться. Я же просто сопровождала их.
Успокоила ли принцессу скромность Фредегонды? Та взглянула на нее колючим взором. Регелинда, совсем еще юная, видела, что шварцвальдская гостья красивее нее, и что она нравится мальчикам. Однако в храме было не место выяснять отношения. И потому принцесса промолчала, и внучка вейлы вновь встала за плечом Матильды, словно бы растворяясь в тени.
История повторялась: некогда бабушка Регелинды, Бересвинда Адуатукийская, еще в отроческие годы невзлюбила Альпаиду, видя, что та способна затмить ее. А ведь старшая внучка Паучихи недаром приходилась ей сродни с двух сторон.
На службе в храме Циу сталкивались, кто нарочно, а кто случайно, многие люди, что и прежде не ладили между собой, ища повод выяснить отношения. Но святость места требовала от всех сдерживаться, и они лишь намеками выражали свои истинные чувства, не смея говорить о вражде прямо.
Пока жрецы Циу пели гимны, стоявший среди гостей Герберт искоса поглядывал на своего отца, Дагоберта Старого Лиса. Тот стоял, спокойно глядя на старшего сына, посвящавшего себя своей судьбе, и чуть заметно улыбался. Старик был рад за Хродеберга и за Альпаиду. Оба они выдержали тяжкие испытания и смогли подняться над собой.
А его младший сын не мог поверить, что отцу совсем не обидна его отставка. И, наконец, не выдержал, подошел к нему.
- Приветствую тебя, почтенный принц Дагоберт! - своего отца Герберт уже много лет не называл отцом. - Каково тебе быть отставленным от своей должности? Ты столько сделал для Арвернии, а теперь о тебе забудут еще при твоей жизни! Королева-мать возвела в ранг коннетабля Хродеберга, за то, что он столько лет был ее верным рыцарем... Сам знаешь: ночная кукушка дневную перекукует!
Дагоберт поглядел на младшего сына с глубокой тоской. Но не выдал, какую боль причиняет ему враждебность Герберта.
- Я радуюсь, что вместо меня коннетаблем сделался лучший из арвернских полководцев, - ответил Дагоберт, в упор глядя сыну в глаза. - А ты, господин Жрец-Законоговоритель, лучше попроси богов помочь твоему брату! И запомни, что главнокомандующим ставят не за альковные подвиги! Даже Бересвинда Адуатукийская не перепутает, что должен уметь полководец!
Пристально поглядев в глаза отцу, которого ненавидел, Герберт так и не понял, вправду ли тот говорил, что думал, или нарочито бодрился. С минуту померившись с ним взглядом, он, наконец, отступил и направился прочь. Все же Герберт полагал, что назначение Хродеберга инициировано королевой-матерью, и она должна быть в выигрыше.
А королева Бересвинда во время торжественной службы в храме неуклонно размышляла, каким образом Альпаида столь мгновенно пришла в себя, и как выполнить то, что она задумала - погрузить ее в пучину отчаяния. Паучихе было невыносимо глядеть, как ее царственный сын оказывает почести графине Кенабумской. Поставил ее с собой рядом, точно это она - его мать, а о ней, Бересвинде, позабыл! Без сомнения, все это были козни Кримхильды, и вдовствующая королева пообещала себе извести их обеих. Но во время службы она не могла ничего предпринять.
Однако, когда смолкли торжественные песнопения, Бересвинда улучила момент, когда Альпаида, пропустив королевскую чету вперед, осталась одна. И, не теряя времени, подошла к ней, проговорила, как всегда, нарочито-ласково:
- Альпаида, сестра моя! Я, как и весь королевский двор, восхищена была твоей силой духа, когда ты появилась на церемонии в тронном зале. Что ж: это свойство еще неоднократно понадобится тебе, во время похорон твоего доблестного супруга, да и после них! Ибо наши мужья - братья не только по крови, но и по жребию судьбы, и у них одна участь!
Однако на сей раз Альпаида была готова ответить. Помощь Фредегонды все еще поддерживала в ней бодрость, и она ответила, смело глядя в глаза Паучихе:
- Что бы ни произошло, государыня, но ни в одном из миров мой благородный супруг не увидит меня сломленной, отчаявшейся, безумной!
Графиня Кенабумская проговорила эти слова таким тоном, что королева-мать даже отступила на шаг, дивясь, откуда у Альпаиды взялись такие силы. И не могла понять ее.
А тем временем, к графине Кенабумской подошли Ангерран с Луитбергой. Как только закончилась служба, к матери поспешил и Аделард в одеянии братства Циу. И королева-мать отступила прочь.
Сыновья по очереди поцеловали Альпаиде руки и, почтительно поддерживая, направились с нею к выходу.
Глядя на своего младшего сына, Альпаида подумала, что он возмужал даже за последние несколько дней.
- Как ты живешь здесь, среди строгого устава братства Циу? - спросила она.
- Я, как подобает, готовлюсь к служению! - ответил Аделард без тени сомнения. - Я стану настоящим рыцарем Циу, когда вместе с нашим братством выступлю на войну с Междугорьем!
Альпаида тихо кивнула.
- Значит, такова твоя судьба! И твой отец скоро узнает об этом...
- Только ты береги себя, матушка! - вмешался Ангерран. - Мы все очень испугались за тебя, когда сообщили, что тебе было плохо. Хотя и должны были знать, что никто не может тебя сломить!
Альпаида обвела сияющим взором своих детей.
- На какой-то миг мне показалось, что все потеряно, и надежды больше нет... Это Дева с ласточкой зажгла впереди свет и вернула меня силы. А теперь я постараюсь впредь не терять дорогу! Ведь осталось всего несколько дней...
Она смолкла, не решаясь договорить, но Ангерран и Аделард поняли мать, и старший продолжил шепотом:
- Да, уже скоро отец должен ожить! Осталось немного потерпеть! - его слов никто не слышал, кроме них самих.
Так, к добру или к худу, скрестились в этот день пути многих людей. Что принесла каждому из них эта встреча? Победы или поражения ощущали они, возвращаясь в королевский замок? Каждый из них чувствовал по-своему. А конечный итог определит лишь время.
-
Паучихе было невыносимо глядеть, как ее царственный сын оказывает почести графине Кенабумской. Поставил ее с собой рядом, точно это она - его мать, а о ней, Бересвинде, позабыл! Без сомнения, все это были козни Кримхильды
Некоторую логику понять невозможно. Вот почему именно Кримхильды?!! Это уже не говоря о том, что Паучиха сама же довела Альпаиду до такого состояния, что о ней все забеспокоились, включая Хильдеберта. Который, к тому же, о роли матушки не подозревает (наверное, единственный во всём Дурокортере) и винит во всём только себя. И, конечно, вполне естественно, что он теперь будет заботиться об Альпаиде, а не о вполне здоровой Бересвинде. Т.е., она опять натыкается на последствия своих же действий, но виноватых ищет где угодно, кроме зеркала.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Паучихе было невыносимо глядеть, как ее царственный сын оказывает почести графине Кенабумской. Поставил ее с собой рядом, точно это она - его мать, а о ней, Бересвинде, позабыл! Без сомнения, все это были козни Кримхильды
Некоторую логику понять невозможно. Вот почему именно Кримхильды?!! Это уже не говоря о том, что Паучиха сама же довела Альпаиду до такого состояния, что о ней все забеспокоились, включая Хильдеберта. Который, к тому же, о роли матушки не подозревает (наверное, единственный во всём Дурокортере) и винит во всём только себя. И, конечно, вполне естественно, что он теперь будет заботиться об Альпаиде, а не о вполне здоровой Бересвинде. Т.е., она опять натыкается на последствия своих же действий, но виноватых ищет где угодно, кроме зеркала.
Она считает, что ее сын мог возвысить так Альпаиду лишь по чужому враждебному влиянию. Чьему? Конечно же, Кримхильды, недаром та от него не отходит.
Бересвинда просто ревнует своего сына и свои почести, которыми не привыкла ни с кем делиться.
Глава 29. Победы и поражения (продолжение)
Вечером после церемонии в храме Циу, Альпаида Кенабумская сидела на кровати в своих покоях.
Рядом с ней устроились Дагоберт и Луитберга. Они ласково приобнимали графиню за плечи.
Поблизости, возле прикроватной тумбочки, стоял Ангерран. Он глядел на матушку, стараясь взглядом поддержать ее, придать ей силы.
Альпаида была бледна, как мел, однако в глазах ее горел негасимый огонь.
Они беседовали между собой, взволнованно, как только могли по-настоящему любящие родственники.
В Дагоберте все еще клокотали отзвуки недавних тревожных событий, и он был исполнен тревоги, не за себя, но за дочь.
- Будь на то моя воля, я бы сейчас же посадил Паучиху под арест и лишил бы ее всякой власти! - проговорил он с горяча, с необычной для него откровенностью. - Мне тревожно за тебя, Альпаида! Хоть и понимаю, что ты не могла поступить иначе, - он коснулся ладонью сжатых рук дочери. - Мы с тобой оба продолжим сражаться с королевой-матерью, чья душа так же черна, как и ее платье! Сегодня ты была истинной дочерью воина, наследницей могучих королей! Я восхищаюсь твоей стойкостью, моя дорогая. Твоя любовь к доблестному Карломану дарит тебе силы и воодушевляет. Но при всем этом, дочка, я прошу тебя быть осмотрительной! Ведь нам осталось ждать совсем немного времени. Мы должны продержаться до тех пор, как оживет Карломан. И я не прощу себе, если ты окажешься сломлена прежде, чем он очнется!
Альпаида с нежностью взглянула в глаза отцу. Она читала в его сердце и понимала, что он чувствует.
- Я знаю, батюшка!.. Я и сама не прощу себе, если не смогу быть рядом с моим Карломаном в тот счастливый час, когда он очнется!
В этот миг Ангерран, поглядев на мать, тихо попросил свою жену:
- Прошу тебя, будь неотступно при моей матушке, оберегай ее в эти ближайшие дни!
Луитберга подняла глаза на мужа и кротко проговорила:
- Обещаю тебе позаботиться о матушке, насколько мне хватит сил! - про себя молодая женщина подумала с горечью, что сегодня, если бы не помощь герцогини Окстанской и Девы с ласточкой, она одна не смогла бы спасти матушку от Паучихи.
Дагоберт же продолжал говорить с дочерью:
- Поверь старому воину, дочка: иногда ради победы необходимо изобразить поражение! Сегодня ты поразила Бересвинду Адуатукийскую, ведь она никак не ожидала твоего триумфального прихода в тронный зал, а после - в храм Циу. Теперь Паучиха, должно быть, пытается угадать, откуда ты взяла силы преодолеть ее наваждение. Но можно не сомневаться, что она придумает еще что-нибудь, и будет действовать осмотрительнее. Берегись, Альпаида!
Ангерран, уловив мысль деда, кивнул:
- Я думаю, что королева-мать станет еще более жестокой. И наверняка станет действовать не в одиночку, но привлечет своих сторонников. Например, графиню де Кампани. Даже Матильда не сможет смягчить свою мать, ибо той придется выслуживаться перед королевой Бересвиндой. Донарианцы также на стороне королевы-матери. И новые ее назначенцы. Даже Герберт, новый Жрец-Законоговоритель, сделает то, что скажет ему королева-мать... - Ангерран неловко проговорил последние слова, опустил взгляд перед дедом.
Дагоберт тяжело вздохнул при упоминании младшего сына, и ничего не сказал. Он подумал, что Герберт еще может пощадить сестру, но не даст покоя ему самому. Его сегодняшний выпад, ядовитые насмешки говорили сами за себя. Младший сын становился самым опасным врагом Старого Лиса.
Ангерран подвел общий итог:
- Чем сильнее мы станем противодействовать королеве-матери и ее союзникам, тем сильнее она станет лютовать, чтобы погубить нас!
Дагоберт укоризненно взглянул на старшего внука.
- А что ты предлагаешь делать? Смириться и отдать победу Паучихе, сложить руки?
Ангерран вздохнул в ответ. Он беспокоился за деда и мать, но сознавал, что они не могут поступить иначе. Если королева-мать и ее сторонники будут предпринимать новые нападки, его родные ответят на них.
И, как бы в тон размышлениям сына, Альпаида проговорила:
- Ради любви к своему супругу я готова выдержать все! Даже очередные лицемерные соболезнования Бересвинды Адуатукийской. Отчего-то она невзлюбила меня с самого начала, едва приехав к Дурокортерскому двору. Право, не знаю, за что, ведь я ни разу, сколько помню, не заступала ей дороги.
Дагоберт проговорил растроганным тоном, еще сильнее обнимая дочь за острые, исхудавшие плечи:
- Я вспоминаю сейчас, как зарождалась твоя любовь с Карломаном, как ты еще в отроческом возрасте все больше сближалась с ним. То вы уезжали вместе осматривать развалины в лесу, а то спорили над очередным прочитанным свитком... Вспоминаю, как вы, в шестнадцать лет, попросили благословения на брак. Вы были самой прекрасной парой при всем королевском дворе, на протяжении тридцати двух лет!.. Ни разлуки, ни война не смогли вас разлучить. А ведь тогда мне вместе с братом Хлодебертом пришлось немало приложить усилий, чтобы убедить вашего дядю, Хильдеберта Строителя, позволить вам заключить этот брак, не сулящий политических выгод! Но мы добились своего, ибо видели, что вы с Карломаном готовы бороться за свое счастье!..
- Так и было, - Альпаида улыбнулась, взглянув на отца. - Мы с Карломаном всю жизнь благодарны вам!.. И я тоже в эти дни много раз вспоминала прошлое, черпая в нем силы для ожидания. И все-таки, чем ближе минута, когда мой Карломан придет в чувство и откроет глаза, тем труднее выдержать ожидание! Беспокойство пронизывает тысячей острых иголок, становится невыносимым! Но я сумею выдержать все!..
Дагоберт, крепко обнимающий дочь, вместе с Луитбергой почувствовали, как Альпаида дрожит от напряжения, столь долго владевшего ею. И Старый Лис погладил ее по плечам, как некогда, пока нынешняя графиня Кенабумская была еще маленькой девочкой, хоть и урожденной принцессой крови.
И эти воспоминания подарили старику спокойствие. Взглянув в яростно горящие глаза дочери, он убежденно проговорил:
- Верь мне, дочка: скоро сбудутся все самые заветные желания нашей семьи! Я не очень-то разбираюсь, каким образом чудесное средство сможет вернуть Карломану жизнь. Предпочитаю верить, что это боги исправили свой недосмотр, поняли, что Карломану еще рано уходить в Вальхаллу, и послали способ спасти его. Да и король не будет виновен в смерти любимого дяди, хотя бы и непреднамеренной! Но я не сомневаюсь, скоро Карломан вернется к нам! Небеса вознаградят нас за все пережитые испытания. Он вновь приведет в порядок все, что успело расшататься в управлении Арвернией за время его беспамятства!.. Вот тогда-то королева-мать и все злопыхатели горько пожалеют, что причиняли боль нашей семье!.. А пока еще нам придется противостоять злобным нападкам Паучихи и ее сторонников.
Графиня Кенабумская прикрыла глаза, мечтая о возвращении возлюбленного супруга.
- Самое главное - что Карломан будет скоро жив и здоров, как прежде!.. Мне хочется не мести за причиненные личные неприятности, а просто чтобы мой муж вернулся к жизни! Не в качестве великого майордома Арвернии, доблестного воина и мудрого советника. Мне нужен просто мой муж, друг и возлюбленный, отец моих сыновей! - она задержала взгляд на сидевшем напротив нее Ангерране. - Хотя я прекрасно понимаю, что он, как только выздоровеет, тут же займется политикой и войной. Вновь станет тем, на ком держится вся Арверния, и хвала богам, что так! Но сейчас у меня стремления самой обычной женщины, а уж во вторую очередь - супруги майордома и урожденной принцессы крови. Не осуждайте меня!
Но никто и не думал ее осуждать. Дагоберт с пониманием кивнул дочери.
- Мы все, кому дорог Карломан, ждем его, в первую очередь, как близкого человека! Но в то же время знаем, что он не перестает быть майордомом Арвернии. Тем более, что последние седьмицы ясно показали, насколько Карломан, Почти Король, необходим королевству!..
Ангерран при этих словах нахмурился, но кивнул деду, соглашаясь с ним. Теперь-то он, пытаясь заменить отца, осознал вполне, как много на нем держалось! За эти две седьмицы первенец Карломана повзрослел на десять лет, пытаясь сохранить все, как оставил его отец, не позволить арвернской ладье раскачиваться. Он ощущал себя волом, который с трудом тянет по ухабам почти неподъемной тяжести воз. Оказалось, что одно дело - помогать майордому, вместе с ним готовить государственные дела, и совсем другое - взять на себя его ношу! Ангерран не спал ночами, пытаясь выкроить время для множества неотложных дел, а их становилось все больше и больше. А между тем, отец все делал словно бы без чрезмерных усилий, и у него на все хватало сил и времени, он успешно справлялся со всеми хлопотными обязанностями, почти всегда был весел и остроумен!.. Молодой человек сознавал, что ни он, ни граф де Кампани, и никто при арвернском дворе не сможет заменить Карломана Кенабумского на посту майордома по-настоящему. Особенно теперь. И Ангерран восхищался своим отцом еще сильнее, чем всегда, и надеялся, что скоро отец сможет вернуться к делам. Ему очень хотелось верить, что его отцу будет суждена долгая жизнь, и что он много лет будет фактически править Арвернией, как легендарный титан Атлант - держать на плечах небо для потомков Карломана Великого, быть для них живым Мировым Древом.
- Да помогут боги нам как можно скорее увидеть отца живым и здоровым, исполненным сил! - проговорил он вслух. - Если Владыки Асгарда исполнят наше самое заветное желание, то, верно, отцу суждены новые великие деяния, еще более значимые, чем то, что он совершил! Но для нас оставшиеся до его возвращения дни, может быть, окажутся опаснее, чем были сражения Окситанской войны, где ты, дедушка, командовал войсками, да и я побывал несколько раз. Мы еще не победили...
Вся семья немного помолчала, делясь теплом между собой и радуясь надежде на скорое возвращение Карломана к жизни. Тем не менее, все они сознавали, что смогут успокоиться лишь после того, как совершится желанное всем событие, и что им еще предстоит бороться против Бересвинды Адуатукийской и ее приспешников. Королева-мать теперь не пощадит Альпаиду, а Герберт - своего отца. Это было ясно всем.
Наконец, Дагоберт высказал то, о чем думал, перенося свой военный опыт на нынешнюю обстановку при королевском дворе.
- Нам предстоит ожесточенная борьба! Мы пока что только защищаемся, а королева-мать и ее соратники уже начинают нас бояться. Но она ни за что не догадается, какая надежда поддерживает нас! И не поймет: даже если она победит, такая победа станет ей страшнее поражения.
Все внимательно слушали его. Затем Альпаида горячо отозвалась:
- Мы выстоим, батюшка! Любовь к Карломану придает нам сил. По крайней мере, я ручаюсь, что больше не поддамся ее воле... - поглядев на отца, она не договорила, вспомнив, насколько опасна для его здоровья была придворная борьба.
Тогда она переглянулась с сыном. Ангерран понял с полуслова, что хотела сказать мать, и проговорил:
- Мы-то выдержим! А вот тебе, дедушка, лучше поберечься.
Старый Лис в улыбке изогнул тонкие губы.
- Тот, кто сражается, всегда готов пасть на поле битвы! Разумеется, мы пока еще не можем знать, кому Всеотец Вотан пошлет победу. Да и сама победа может оказаться страшнее поражения. На войне случается, что войско целого королевства потратит для победы столько сил, что надолго обескровит само себя, и с обессиленным победителем расправятся те, кто раньше и в противники-то не годился. То же случается и в торговле, когда купец разоряется, вложив слишком много средств не в тот товар. И в политике тоже. Кто копает яму другому, сам порой летит в нее. Если даже Паучиха со своими клевретами одолеют нас, им придется за это ответить перед вернувшимся к жизни Карломаном. Но и мы можем слишком долго заплатить за победу, если будем нерасчетливо тратить силы! Слишком тяжкой будет такая борьба, ведь она, как-никак, мать короля. На войне осторожность значит не меньше храбрости. Давайте действовать мудро: защищаться от ее нападок, но беречь силы. Для нас главное - не одержать победу, что может обернуться поражением. Главное - всем дожить благополучно до возвращения Карломана!
Ангерран и Луитберга кивнули в ответ, а Альпаида согласно ответила:
- Постараюсь не бежать от распрей, но и не ввязываться в них, отец!
На том и было решено. Все поняли: от них зависит, победа их ждет или поражение!
-
Она считает, что ее сын мог возвысить так Альпаиду лишь по чужому враждебному влиянию. Чьему? Конечно же, Кримхильды, недаром та от него не отходит.
Вот этот последний пункт и непонятен. Эта безальтернативность. Нормальный человек на её месте задумался бы. В чём причина? Если это чьё-то влияние, то чьё? К примеру, Дагоберт куда более вероятен: он и Бересвинду сильнее ненавидит, и в интригах опытнее, и Альпаида - его дочь. И другие варианты, наверняка, есть. Не говоря уже о том, что Хильдеберт может без всяких наущений любить тётушку и беспокоиться о ней. Но Бересвинда предпочла упереться в один вариант и ничего вокруг не видеть. А совсем недавно она демонстрировала ровно такую же упёртость, но только в отношении Альпаиды. Т.ч., похоже, это её обычный стиль мышления.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Она считает, что ее сын мог возвысить так Альпаиду лишь по чужому враждебному влиянию. Чьему? Конечно же, Кримхильды, недаром та от него не отходит.
Вот этот последний пункт и непонятен. Эта безальтернативность. Нормальный человек на её месте задумался бы. В чём причина? Если это чьё-то влияние, то чьё? К примеру, Дагоберт куда более вероятен: он и Бересвинду сильнее ненавидит, и в интригах опытнее, и Альпаида - его дочь. И другие варианты, наверняка, есть. Не говоря уже о том, что Хильдеберт может без всяких наущений любить тётушку и беспокоиться о ней. Но Бересвинда предпочла упереться в один вариант и ничего вокруг не видеть. А совсем недавно она демонстрировала ровно такую же упёртость, но только в отношении Альпаиды. Т.ч., похоже, это её обычный стиль мышления.
Видимо, Бересвинда считает женщин более опасными интриганами, чем мужчин. А связку между Кримхильдой и Альпаидой видит, потому что Карломан всегда защищал Кримхильды, он же и выбрал в жены королю именно нибелунгскую принцессу. Ну а Альпаида продолжает дело своего супруга. Кстати, не так уж Бересвинда не права: Карломан действительно планировал выдвинуть сильную королеву-жену против королевы-матери. Но, конечно, в гораздо более тонком варианте, чем она может себе представить.
Насчет Дагоберта - Бересвинда считает, что он теперь безопасен, ведь в его руках больше нет армии. И сам он постарался выглядеть слабее, чем на самом деле.
Впрочем, насчет ее стиля мышления Вы правы.
Глава 29. Победы и поражения (продолжение)
В тот же вечер, когда Альпаида беседовала со своей семьей, королева-мать находилась одна в своих покоях.
Она пребывала в ярости. Стоя возле своего знаменитого комода, она что-то искала в ящиках. Но от сильного гнева все делала нервно, брала в руки то один предмет, то другой, отшвыривала их, и никак не могла найти то, что было ей нужно.
Раздался стук в дверь. Даже в расстроенных чувствах королева Бересвинда узнала его. Перестала искать, закрыла ящик комода, заставила себя успокоиться, и только затем крикнула:
- Входи, Ода!
В самом деле, вошла Кродоар де Кампани, как обычно, строгая на вид. Входя в покои королевы-матери, она побледнела, ибо слишком хорошо знала свою царственную покровительницу. Она понимала, что королева Бересвинда, должно быть, потребует окончательно погубить графиню Кенабумскую. А Оде вовсе не хотелось оказаться замешанной в этом преступлении. Кроме того, ей придется пойти против родной дочери, которая чтит Карломана и Альпаиду на равных со своими родителями.
Королева-мать кивнула, приветствуя вошедшую. Графиня же сделав реверанс, подошла ближе.
- Выйдем на балкон, Ода! - пригласила Бересвинда. - Полюбуемся садом, который сегодня пуст, После сегодняшней церемонии никому не захочется гулять там, все разбрелись кто куда.
Обе дамы вышли на балкон. Жаркий летний вечер дохнул им в лицо. Ветер плавно покачивал кроны деревьев и кусты в саду.
Королева-мать и ее верная сподвижница начали важную беседу. Им предстоял трудный разговор, настоящее сражение, где цена за победу или поражение может оказаться слишком высока. За них могли поплатиться жизнью если не сами дамы, то близкие им люди, которыми они дорожили.
Королева-мать осведомилась у Оды:
- Как себя чувствует Альпаида? Как она себя вела после ритуала в храме Циу, вернувшись к Малому Двору? И как она держалась с королевой Кримхильдой?
Пытаясь угадать, к чему клонит вдовствующая королева, графиня осторожно проговорила:
- Графиня Кенабумская была сдержана, молчалива, но в глазах у нее горел огонь. Видно, она постаралась собрать все силы ради любви к своему супругу, чтобы выдержать все до его смерти, а после, когда тело графа уложат со всеми почестями в гробницу, лечь и упокоиться с ним.
Тут графиня де Кампани несколько лукавила, впрочем, говоря так, как все считали при дворе. Глядя, как сильно сдала Альпаида в последнее время, мало кто сомневался, что она вскоре угаснет вслед за Карломаном. И Ода продолжала, отвечая на вопрос о королеве Кримхильде:
- Молодая королева весь вечер очень почтительно держалась с графиней Кенабумской, государыня. А та, как я уже говорила, держалась отрешенно, словно мало что замечала вокруг. Лишь однажды попросила королеву Кримхильду напомнить королю о доблести братства Циу.
- Вот как! - многозначительно проговорила королева-мать. Затем обратилась к графине мягким, приветливым тоном, который, впрочем, настораживал знавших ее сильнее, чем угрозы. И проговорила словно бы невзначай:
- Удалось ли тебе, любезная родственница, и твоей дочери повидаться в храме Циу с принцессой Адельгейдой, дочерью моего покойного старшего сына и твоей Матильды? Дворцовый ритуал, к сожалению, оставляет мало времени для общения, так что любая встреча бывает радостью...
Ода не обманывалась, что значат интонации ее царственной покровительницы. Ответила с показной умильностью, в тон Бересвинде:
- Матильда во время обряда в храме Циу смогла побеседовать с обеими принцессами, своей дочерью и падчерицей. Она живо интересовалась их успехами и передала им наилучшие пожелания. Я же по твоему приказу, государыня, в это время внимательно наблюдала за королевой Кримхильдой. Но она во время церемонии не делала ничего особенного, только любовно держалась за руку с королем. Видно, что у них дела идут на лад...
Бересвинда Адуатукийская внимательно слушала свою шпионку, держась руками за ограду перил, и ее пальцы при этом отбивали на них такт. Сама же она, не поворачивая лица к собеседнице, глядела на кроны деревьев, плавно покачивающиеся на ветру.
Приятный летний вечер, небольшой ветерок, овевающий сад... Увы, спокойствие природы резко отличалось от того, что было на душе у обеих дам!
Королева-мать грозно нахмурилась при таких новостях. В глазах у нее пылало черное пламя.
Однако она не смотрела сейчас на Оду - продолжала глядеть в сторону сада. Она не сомневалась, что Кримхильда и Альпаида в сговоре, что графиня Кенабумская влияет на молодую королеву в целях мести за своего супруга. А Кримхильда, в свою очередь, злоупотребляет влиянием на короля, сына самой Бересвинды. Она не могла такого стерпеть! Эти две женщины уже сейчас оттеснили от сердца короля ее саму, царственную вдову, и продолжали действовать, стремясь вовсе не к благу королевства. В конце концов, Кримхильда, эта ставленница Карломана, родом из Нибелунгии, ее родичи наверняка не забыли не столь давнего поражения от Арвернии, и она, должно быть, мыслит так же. Увы, но мужчины, будь они даже арвернскими королями, легко поддаются очарованию таких женщин, как Кримхильда, светлых и прекрасных на вид, будто ваны, но лишенных чести и совести. И кому, как не ей, королеве-матери, указать чужеземке и ее покровителям их место?
Королева-мать вновь бросила взгляд на колышущуюся крону большого дуба впереди, возвышавшегося над всеми растениями королевского сада. Этот дуб, росший на вершине Дурокортерского холма еще во времена вейл, ныне закрывал собой западную башню замка. Там, за вечно распахнутым окном, находились покои Карломана, где лежал умирающий майордом. Как и большинство обитателей Дурокортера, Бересвинда считала, что он уже, по сути, мертв, и считала вопросом недолгого времени, когда он вовсе перестанет дышать. Тогда его душа поднимется в Вальхаллу, а тело, заботливо сбереженное от тления, похоронят с почестями, подобающими величайшему из мужей Арвернии.
Королева Бересвинда с силой сжала ограду балкона, принимая страшное решение.
Если Альпаида так хочет лечь в гроб рядом с забальзамированным и наряженным телом своего супруга, пусть сбудется ее желание! Никого не удивит, если горячо любящая супруга Карломана не переживет его и скончается следом, и их похоронят вместе. Всех растрогает судьба женщины, умершей от горя после гибели мужа. Миннезингеры станут петь о Карломане и Альпаиде сладкозвучные песни, прославят их имена в веках.
А после того, как не станет Альпаиды, она, королева Бересвинда, легко расправится и со своей непокорной невесткой Кримхильдой, ибо той ничего не добиться без опытных защитников. Этого требует благо Арвернии!
Повернувшись к Оде она многозначительно, с намеком, проговорила:
- Если принцесса Адельгейда поедет ради лучшего воспитания в одно из святилищ, то матери и бабушке еще реже придется видеться с ней. Но такова судьба.
Тем самым Бересвинда желала показать Оде, что их общая внучка у нее в заложниках. И поэтому графине де Кампани, а также ее супругу и дочери будет очень желательно выполнять ее приказы, если они только желают сохранения семьи.
Кродоар все поняла. И подумала, что Матильда, настолько отдавшая свое сердце Карломану, что даже теперь готова помогать его семье, сейчас особенно рискует навлечь на себя гнев королевы-матери. Значит, им с Гуго следует служить верно, чтобы прикрыть непокорность Матильды.
Крепко сжимая рукой ограду балкона, она обратилась к графине с таким видом, что та поняла сразу, еще до первого слова: не удастся отсидеться в стороне, сделать недостаточно, внести ошибку в замысел! Придется повиноваться.
- У меня для тебя важное поручение, которое я могу доверить только своей дорогой родственнице, - тихо, вкрадчиво проговорила вдовствующая королева.
Ода подошла совсем вплотную, чувствуя, как по коже ползет холод, хотя теплый южный ветер согревал все вокруг. И Паучиха поведала ей на ухо, так что никто, кроме нее, не смог бы расслышать, о том, что ей, графине де Кампани, надлежало сделать уже завтра.
Такое поручение не обрадовало Оду. Но она, побледнев, кивнула своей госпоже в ответ.
- Ты меня поняла? - настойчиво спросила Бересвинда Адуатукийская.
- Да, государыня! - придворная дама снова учтиво кивнула в ответ. - Я исполню твое поручение, дабы моя дочь и принцесса-внучка не уезжали никуда от Дурокортерского двора.
- Я надеюсь на тебя, милая родственница! - Бересвинда улыбнулась, но улыбка ее напоминала холодный взблеск молнии, отраженный в темной воде.
Ода отступила на шаг, лихорадочно размышляя. Постаралась внутренне сосредоточиться, чтобы рассуждать здраво.
У графини было ощущение, что она пытается пройти над пропастью по тонкой доске, на которую нельзя даже поставить рядом обе ноги. Один неверный шаг - и полетишь кувырком, не в ту сторону, так в эту.
Дело в том, что у Оды тоже имелись кое-какие тайны от королевы Бересвинды, которым та, если бы узнала, весьма удивилась бы, а после пришла в ярость. Постепенно графиня все больше убеждалась, что ее дочерью руководит не одна лишь дружба с Альпаидой, и даже не только давняя преданность Карломану. Если уж Матильда, унаследовавшая, хвала богам, государственный ум от своего отца, готова бросить вызов королеве-матери - значит, чувствовала за ее противниками силу, с которой можно одержать победу в политической борьбе.
Хоть герцогиня Окситанская в разговоре с родителями намекала им очень осторожно, на что надеется, но Ода и Гуго недаром столько лет служили при королевском дворе. И не та же ли надежда помогала Альпаиде Кенабумской выдержать все нападки королевы-матери, привела ее сегодня, сияющую гордостью, в тронный зал? Достаточно убедительные признаки говорили, что Бересвинда Адуатукийская еще не одержала окончательной победы. Хоть она и думала, что сместила Дагоберта Старого Лиса, который открыто враждовал с ней, с поста коннетабля, но недавно графиня узнала, что и здесь все не так просто.
Услышав накануне, перед назначением нового коннетабля, разговор Хродеберга с Ангерраном, Кродоар убедилась, что против королевы-матери способны действовать и те люди, которых она ценила, которым доверяла, насколько способна на это. Уж если Хродеберг, до сих пор безупречно верный рыцарь королевы Бересвинды, теперь говорил с племянником об ее отстранении от власти, и готов этому способствовать, - значит, ее дела совсем не так хороши, как ей кажется. И, в таком случае, впрягаться в ее триумфальную колесницу было бы просто глупо! Если королева-мать, убежденная в своей правоте, вместо того потерпит сокрушительное поражение, все, кто был до сих пор в ее деятельных помощниках, разделят ее поражение.
Она не могла отказаться выполнять приказ королевы-матери. Увы, графине де Кампани было известно лучше многих других, насколько мстительна ее повелительница, и какие жестокие кары обрушивает на непокорных. И, как бы ни угрожало дело повернуться в будущем - сейчас Бересвинда Адуатукийская была могущественна, никто в стране не смел открыто противостоять ей. Если Карломан Кенабумский, как все верили, умирал, а принц Дагоберт уступил пост коннетабля своему сыну, - кто же мог тягаться с матерью самого короля?! Всем надлежало повиноваться ей, хотя бы и надеясь, что в один прекрасный день ее победа обернется поражением. А может быть, и нет, и тогда надо будет постараться остаться в чести у всевластной победительницы - ради себя и своей семьи.
Словом, Кродоар де Кампани согласилась выполнить приказ своей царственной повелительницей, но про себя надеялась поспособствовать победе над нею. Она не сомневалась, что ни одна из придворных дам на ее месте не посмела бы отказаться. Но про себя решила рассказать обо всем Матильде. Пусть та, как подобает ученице мудрого Карломана и его знающей супруги, придумает, как обезвредить ловушку, которую готовит королева-мать! Оставалось надеяться, что она при этом выведет свою мать из-под подозрения. И что сила, на сторону которой она встала, действительно превозможет власть королевы-матери, что это - не пустая надежда родных Карломана, не желающих смириться, что счастье их рода умирает вместе с ним. Или не умирает?..
Во всяком случае, и королеве Бересвинде, и графине де Кампани было ясно, что борьба еще не закончена. Только ли безутешная Альпаида готова была длить противостояние, сколько хватит сил, или за ней стоял некто другой, но еще ничего не было решено. Королева-мать сочла, что пришло время крайних мер, когда все средства хороши для победы. Тогда как ее придворная дама, пообещав служить ей, втайне уже готова была способствовать победе ее противников.
-
Ну, и что она на сей раз затеяла? >:( Выглядит так, будто она решила отравить Альпаиду.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, и что она на сей раз затеяла? >:( Выглядит так, будто она решила отравить Альпаиду.
Именно так! :'(
Если одержать моральную победу не удается, значит, пора переходить к более сильнодействующим средствам.
Глава 29. Победы и поражения (продолжение)
Ночь сомкнулась над Дурокортером, простерла свои темные крылья, рассыпала звезды по всему небу, даря отдых обитателям города и королевского замка.
Но не все спокойно почивали в эту ночь.
В кабинете майордома горели свечи в высоких канделябрах. Ибо там беседовали временный хозяин кабинета, виконт Ангерран Кенабумский, и Варох, второй сенешаль. Даже наедине они сидели каждый в своем кресле, строго соблюдая придворный чин.
Перед ними на столе лежала знаменитая шкатулка с компроматом против королевы-матери.
Бледный и сосредоточенный Ангерран выглядел сегодня особенно похожим на отца. Он руками водил по инкрустациям на шкатулке, скрывая напряжение. Варох с мрачным видом наблюдал за ним. Стараясь внешне сохранять спокойствие, он внутренне тревожился.
Ведь даже предусмотрительный Карломан не мог учесть всех возможностей...
После долгого молчания, Ангерран, наконец, проговорил, разглядывая изображения на шкатулке:
- Все же то, что мы задумали, очень опасно!..
Варох тяжело вздохнул, вновь увидев в Ангерране его мудрого отца.
Как бисклавре, Варох сейчас особенно сильно желал, чтобы Карломан очнулся как можно скорее. Ибо борьба за власть все обострялась. Чем ближе час церемонии вложения меча в руки "умирающему", тем более подлые и жестокие интриги будут твориться при дворе.
Вслух же Варох сказал о том, на что все родные и близкие графа Кенабумского надеялись всей душой:
- Менее суток останется до того времени, как мы все сможем вновь войти к Карломану! Я горячо надеюсь, что именно тогда Карломан откроет глаза.
Сын графа Кенабумского кивнул в ответ, но барон-оборотень заметил, как хмурится молодой человек. И проговорил, стараясь успокоить его:
- Твоему отцу нужно время, чтобы придти в себя. Но вода вейл действует, не сомневайся, Ангерран!
Первенец Карломана кивнул. Ведь он сам видел в огне знамения будущего, которые сулили надежду. Видения говорили ему, как его отец возьмет на руки ребенка, что родится у них с Луитбергой!..
Он вспомнил наяву все, что видел в огне.
В покоях Кенабумского замка полулежала-полусидела в постели Луитберга, одетая в ночную сорочку. Оперевшись на локоть, она с безграничной нежностью глядела на колыбель с младенцем, покачивающуюся на столбах под балдахином. Сам Ангерран видел себя стоящим рядом с ними, улыбающимся жене и младенцу. Затем дверь отворилась, и вошла Альпаида, а вместе с ней Карломан. Ангерран обернулся к родителям и жестом пригласил их благословить младшего внука...
Оторвавшись от своих мечтаний, Ангерран тяжело вздохнул и проговорил:
- Чем ближе церемония вложения меча, тем сильнее свирепствует королева-мать! Последние часы до того, как мой отец очнется, покажутся нашей партии целыми годами.
Варох с горечью согласился, кивнув в ответ.
***
Ранним утром следующего дня Ротруда находилась одна в своих покоях, расположенных рядом с комнатами фрейлин молодой королевы. Был еще ранний час, и статс-даму пока не призвали на церемонию одевания.
Стоя у окна, Ротруда смотрела на запечатанное письмо, которое ей подбросили ночью. Утром она нашла его у своих дверей.
Ротруда стояла нерешительно, не смея взять письмо и сломать печать. Она была бледна, ибо догадывалась, что в этом послании.
Наконец, поджав губы, статс-дама молодой королевы развернула письмо.
***
Несколько позднее этим же утром король Хильдеберт и его супруга встретились в одном из залов дворца с королевой-матерью. Царственная чета возвращалась со службы из домашнего святилища, от Теоделинды. Кримхильду сопровождали дамы Малого Двора, а Хильдеберта - его паладины.
Бересвинда Адуатукийская, направляясь навстречу им, беседовала с Гербертом о погребальных приготовлениях в честь Карломана.
Встретившись с сыном и невесткой, королева-мать выразительно прищурилась.
Впрочем, между ними не происходило никаких особенных нежностей, которых она могла не одобрить. Король со своей женой держались за руки, скорее как хорошие друзья, нежели как муж и жена. И Кримхильда, по себя желавшая более темного сближения с мужем, думала до появления свекрови, как скоро она сможет взять у Теоделинды любовный напиток для Хильдеберта.
Король же неотступно думал о том, что почти всем казалось совершенно неизбежным и неотвратимым. Чем ближе становился роковой час, тем сильнее его мучили мрачные мысли.
- Жрецы уже готовят святилище для будущих ночных бдений у тела дяди Карломана! - в его голосе, в выражении лица ощущалось невыносимое страдание.
Кримхильда с глубоким сочувствием поглядела на мужа и погладила его по руке. Но не успела ничего сказать. Ибо им навстречу вышли королева-мать со свитой и Жрец-Законоговоритель.
Шагнув вперед, король поцеловал руку своей матушке.
- Приветствую тебя, государыня! - затем повернулся к Герберту: - И тебе доброго дня, почтенный Жрец-Законоговоритель!
Герберт учтиво склонил голову. А королева-мать обратилась к сыну и невестке, что присела перед ней в глубоком реверансе, как и все дамы Малого Двора:
- Приветствую тебя, мой царственный сын, и ты, дочь моя!
В то время, как королевская семья обменивалась приветствиями, по обычаю королевского двора, дамы, сопровождавшие молодую королеву, размышляли, каждая о своем.
Ротруда чуть отстранилась от остальных. Внимательно наблюдая за королевой-матерью, она побледнела. Ида Моравская, хорошо знавшая Ротруду, заметила, что та нервничает, но пока не придала этому серьезного значения. Гораздо больше герцогиня Земли Всадников тревожилась за молодую королеву, вновь встретившуюся лицом к лицу со своей неумолимой свекровью. Поэтому Ираида стояла возле Кримхильды, готовая незаметно подсказать ей совет или поддержать.
Альпаида тоже остановилась чуть подальше. Взглянув на нее, королева-мать не удивилась. Она решила, что графиня Кенабумская опасается ее.
Рядом с теткой короля стояли Матильда Окситанская и Луитберга. Фредегонда также остановилась возле Матильды и внимательно наблюдала за всем. Она чувствовала, что закручивается новый виток смертельно опасных интриг.
Кродоар де Кампани застыла рядом со своей дочерью. Она была напряжена, как до предела натянутая струна, глядя на королеву Бересвинду. Уж Оде-то было хорошо известно, что ради блага королевства та пойдет на все!
Между тем, королева-мать, свита ее фрейлин и Герберт сделали вид, что встреча застигла их врасплох.
- Ах, мы совершенно не ожидали такой встречи, государь! - выдохнула Бересвинда. - Никто представить не мог, что в столь ранний час вы будете здесь...
- В самом деле, государь: государыня Бересвинда любезно обсуждала со мной предстоящую печальную церемонию, не ожидая вашего появления, - поддержал ее Герберт.
- Сегодня утром мы с Ее Величеством молились в домашнем святилище, и возвращаемся оттуда, - пояснил король Хильдеберт.
Паучиха сдержала улыбку. Конечно же, на самом деле Ода заранее сообщила ей, где можно встретить короля с утра, и их появление здесь было отнюдь не случайным.
После приветствия Бересвинда Адуатукийская взирала уже только на своего царственного сына, на Кримхильду и на Альпаиду. Все остальные, по мнению королевы-матери, не заслуживали внимания.
Глядя краем глаза, она проговорила горестным тоном:
- Через два дня, четвертого числа хеуимоната месяца, состоится церемония вложения меча в руки графу Кенабумскому перед его смертью! Нам надлежит позаботиться о том, чтобы к этому дню все было готово, таков долг ближайших родственников! Ангерран сейчас заменяет отца на посту майордома. Весьма похвально, что благо Арвернии для него важнее собственного горя! Коннетабль Хродеберг готовится к предстоящей войне, а принц Дагоберт разбит отчаянием. А Альпаиде, должно быть, очень больно готовить почетное погребение для своего возлюбленного супруга! - Паучиха внимательно задержала взор на графине Кенабумской. - Я понимаю, что ты чувствуешь, любезная сестра, ибо сама пережила моего царственного мужа!.. Поэтому попыталась помочь вам в подготовке погребальных церемоний, вместе с Гербертом, Жрецом-Законоговорителем и вашим близким родственником.
Слова матери всколыхнули жгучее чувство вины в душе Хильдеберта. Он еще острее почувствовал свою неизбывную вину перед дядей Карломаном, который был обречен умереть от его, Хильдеберта, руки. Поглядев на бледную, изможденную тетушку Альпаиду, он почувствовал себя виновным вдвойне. Ему хотелось хоть чем-то помочь ей. И он обратился к матери:
- Прошу тебя, матушка, позаботься о графине Кенабумской! Ей очень нужна поддержка близких людей. Пока вы со Жрецом-Законоговорителем обсуждаете приготовления к погребению, тетушка Альпаида поможет вам.
Так король, желая помочь родственнице, фактически отдал ее в руки своей матери, веря, что Бересвинда желает ей добра.
Кримхильда нахмурилась, но промолчала. А все ее дамы напряглись еще сильнее. Луитберга переглянулась с Матильдой в жестокой тревоге за названую матушку. Ода и Ротруда сильно побледнели.
Бересвинда Адуатукийская ответила сыну:
- Мне будет очень приятно позаботиться о сестре Альпаиде и помочь ей с тягостными приготовлениями к погребению Карломана! Я провожу ее вместе с Гербертом к жрецам Хель, ибо они уже готовы дать отчет о проделанной работе.
Альпаида ни взглядом, ни жестом не показывала, что ей нежелательно общество королевы-матери. Как можно любезнее, но при этом показывая, что ее не удастся сломить, ответила Паучихе:
- Я готова последовать за тобой, государыня! Я понимаю, чего ты желаешь, и выдержу любые будущие испытания. Ради моего Карломана!
Король был едва ли не единственным среди присутствующих, кто принял все за чистую монету. Он с удивлением наблюдал, как любезны между собой его матушка и тетушка. А вот Кримхильда видела, что королева-мать готовит новую интригу.
Бересвинда Адуатукийская сделала незаметный знак Оде де Кампани, и та достала из сумочки аккуратно сложенный платок из розового шелка, источающий тяжелый, сладкий аромат хиндских благовоний. Протянула его Альпаиде:
- Возьми его в подарок, любезная графиня! Должно быть, во время траурных приготовлений он не раз пригодится тебе.
Чуть помедлив, Альпаида взяла платок, поклонившись дарительнице:
- Благодарю тебя за твои добрые намерения, почтенная графиня де Кампани!
И, обернувшись к королевской чете, графиня Кенабумская спокойно проговорила:
- Я лишь сожалею, что не смогу повидать Аделарда. Вчера мне не удалось побеседовать с ним на службе в храме Циу. А, когда вся наша семья соберется накануне того, как вложат меч в руки Карломану, будет не до разговоров.
Тогда Ираида Моравская незаметно подала знак молодой королеве. И Кримхильда, помня о своем обещании, обратилась к супругу:
- Государь, я прошу тебя: давай съездим снова в храм Циу! Проверим, как готовится воинское братство к будущему походу, а заодно проведаем Аделарда.
Королева-мать не изменилась в лице, только благодаря железной выдержке. Но убедилась в очередной раз, что Кримхильда действительно пагубно влияет на короля.
Герберт отреагировал на упоминание храма Циу равнодушно.
Альпаида подошла к королевской чете и любезно произнесла:
- Теперь я могу со спокойным сердцем последовать вместе с мудрой королевой-матерью и моим братом, чтобы заняться подготовкой к печальным приготовлениям...
Король склонил голову, вновь чувствуя, как жестокую рану, свою виду перед семьей дяди Карломана. Он стремился хоть чем-то порадовать тетушку Альпаиду, и согласился поехать в храм Циу, коль скоро она желала этого. Одновременно, ему хотелось чем-либо выразить свою любовь к Кримхильде. Да и сама служба, обряды в честь воинственного бога понравились Хильдеберту, королю-рыцарю.
Молодая королева кивнула в ответ супругу.
- В таком случае, нам пора! - произнес король. - Матушка, до встречи тебе! Позаботься о тетушке Альпаиде.
А Кримхильда кивнула на прощание графине Кенабумской, и проговорила:
- Любезная графиня, я оставляю с тобой Луитбергу! Она тоже часть вашей семьи, и поддержит тебя в трудную минуту.
Жена Ангеррана подошла к свекрови. А королевская чета со своей свитой удалились прочь.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, и что она на сей раз затеяла? >:( Выглядит так, будто она решила отравить Альпаиду.
Именно так! :'(
Если одержать моральную победу не удается, значит, пора переходить к более сильнодействующим средствам.
Уж не для этого ли платочек? >:( Надеюсь, Альпаиду предупредили.
И ведь Бересвинда даже не понимает, что сама себе могилу копает >:(
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Уж не для этого ли платочек? >:( Надеюсь, Альпаиду предупредили.
И ведь Бересвинда даже не понимает, что сама себе могилу копает >:(
Возможно, и для этого платочек!
Судя по поведению ее родных в начале предыдущей порции, Альпаида должна быть в курсе.
Бересвинда думает, что ее некому закопать. Хотя бы ее власть.
Глава 29. Победы и поражения (продолжение)
Следом за королем и королевой удалились и дамы Малого Двора. Ида, Ротруда, Матильда и ее мать последовали за Кримхильдой, напряженно размышляя, каждая - о своем. Вместе с ними ушла и Фредегонда, что не была посвящена в придворные интриги, однако внимательно наблюдала за происходящим. И догадалась по услышанным речам, по глазам говоривших, их позам, жестам, что королева-мать готовит некую интригу против Альпаиды Кенабумской, но та собирается обернуть ее замысел в свою пользу.
Итак, дамы удалились вслед за королевской четой. Ушли за королем и его паладины. А Альпаида с Луитбергой остались наедине с королевой-матерью и Гербертом, не считая свиты фрейлин.
Заполучив Альпаиду в свои руки, Бересвинда Адуатукийская держалась с ней спокойно и с виду приветливо, однако взгляд ее похолодел. Герберт, не зная, что именно задумала королева-мать, проговорил:
- Прошу тебя, государыня: давай все же продолжим путь! Пусть жрецы Хель дадут нам отчет в своих приготовлениях. А моя благородная сестра, наконец, выскажет свои пожелания по поводу похорон благородного графа Кенабумского.
Альпаида, встрепенувшись, окинула королеву-мать вдохновенным взором. И согласилась с братом:
- Уважаемый Жрец-Законоговоритель прав. Я готова выдержать еще и это испытание, - ее тонкие бледные пальцы сжимали платок розового шелка, подарок Оды.
И все четверо направились к жрецам Хель, сопровождаемые позади фрейлинами вдовствующей королевы.
Не теряя времени, Бересвинда Адуатукийская начала, идя вместе с Альпаидой по коридорам замка, вновь давить на собеседницу:
- Поверь, любезная сестра: вчера, когда ты появилась на церемонии в честь коннетабля, да и сегодня, я еще раз убедилась в твоей несокрушимой стойкости и верности! Должно быть, и сам Карломан восхитился бы тобой, если бы мог увидеть, насколько его супруга преданна ему!
Альпаида с той же любезностью ответила Бересвинде:
- Государыня, должно быть, ты ради своей любви к моему брату Хродебергу готова помочь его сестре с погребальными приготовлениями?
Слова Альпаиды, в свою очередь, больно ударили по Бересвинде. Что ни говори, ее собеседница столько лет была счастлива со своим супругом. А что осталось у нее самой от ее любви с Хродебергом?..
Но она сдержалась и не ответила Альпаиде ничего.
Герберт, не знавший о разлуке Бересвинды с Хродебергом, нахмурился. Про себя он решил ради своего брата не притеснять сестру. Тем более, что королева-мать сама с этим успешно справлялась.
Итак, они следовали по коридорам замка. Позади Альпаиды шла Луитберга, молча, но готовая при необходимости придти на помощь названой матушке.
Пока они направлялись к жрецам, продолжалась словесная битва между королевой-матерью и графиней Кенабумской. Луитберга и Герберт не вмешивались в беседу, а фрейлины отстали.
***
Между тем, королевская чета собиралась ехать в храм Циу. Хильдеберт загорелся желанием, подсказанным Кримхильдой. Воинственные жрецы Однорукого Аса интересовали воинственного короля, пожалуй, даже сильнее, чем донарианцы, с их таинственными магическими обрядами, не совсем понятными ему. Поглядев вчера на яростные и в то же время слаженные, отточенные до последнего движения военные танцы жрецов Циу, король не мог их забыть. А от мысли, что скоро эти посвященные бога войны пойдут защищать землю Арвернии, так же решительно и спокойно, как на танец, он чувствовал глубокую благодарность к ним. Ему хотелось повидать их еще раз.
Малый Двор по-прежнему сопровождал свою королеву, как и паладины - короля. Матильда шла, бледная и напряженная, как тетива туго натянутого лука. Ее синие глаза ярко, сухо блестели.
Состояние герцогини Окситанской заметила Фредегонда. Она не была посвящена в интриги, однако своим чутьем вейлы уловила неладное.
Графиня де Кампани вела себя сдержаннее, чем обычно, никого не поучала, не высказывала недовольство, не давала советов менее опытным дамам, сосредоточенно размышляла о чем-то про себя.
Ротруда, отрешенная, молчаливая, иногда поглядывала на Оду. Ираида Моравская, как всегда, не отходила от королевы.
Хильдеберт же, направляясь вместе с Кримхильдой к дворцовым дверям, теперь воодушевленно говорил ей, держа под руку:
- Благодарю тебя, моя дорогая Кримхильда, что посоветовала мне поехать в храм Циу! Его воинское братство - одна из опор моего престола. Особенно теперь, ввиду скорой войны на востоке. Я буду очень рад повидаться еще раз с воинственными жрецами, к которым, к тому же, присоединился мой кузен Аделард... - король повернул голову к жене, и та увидела, как воодушевленно блестят глаза мужа. - Скажи, Кримхильда, ты видела, как прекрасны их обряды, их ритуальные танцы с мечами и факелами?! Это было великолепно! Я расспрошу, как они готовятся к будущим сражениям. Хотелось бы мне поглядеть на братство Циу в будущем сражении против междугорцев!.. Я не сомневаюсь, что ты, моя Нибелунгская Валькирия, тоже способна восхититься воинственной красотой их боевых состязаний. Ведь тебя боги наградили отважным сердцем, и ты способна видеть красоту в смертоносном блеске оружия, в жестокой точности движений воина, в отваге и бесстрашии!
- Это правда, государь! Я тоже наблюдала, не отрываясь, за обрядами в честь Циу, - согласилась Кримхильда.
Она не лукавила, ибо в ней действительно жил отважный дух, благодаря которому она могла разделять воинственные увлечения своего супруга. Но сейчас молодая королева сдержала вздох, видя, как быстро ее царственный супруг позабыл обо всем, воодушевленный новой встречей со жрецами Циу. Она, конечно, понимала, что Хильдеберт искал возможности хоть ненадолго отвлечься от своей вины, которая виделась ему безысходной. Глубоко сострадая мужу, Кримхильда признавала, что он имеет право немного порадовать себя. Тем более, что он так трогательно желал разделить с нею свое утешение! Но вместе с тем, молодоая королева замечала про себя, как неосмотрительно он доверился своей матушке, поручив ей заботу о графине Кенабумской. Понятно: видно, для Хильдеберта его мать по-прежнему лучшая на свете, и он не мог поверить, чтобы она была способна причинить кому-то зло, тем более - близким родственникам... Что ж, оставалось лишь надеяться на будущее, которое непременно должно все расставить по местам!
И Кримхильда не обмолвилась мужу ни словом, собираясь поехать вместе с ним в храм Циу.
***
А тем временем, Альпаида Кенабумская вместе с королевой Бересвиндой и своим братом, Жрецом-Законоговорителем, находились у служителей Хель. Дамы сидели в креслах, Герберт же стоял несколько поодаль, наблюдая за здешними обитателями.
Между тем, участники погребального братства, сидя за столом напротив знатных заказчиц, собирались отчитаться за сделанные приготовления к предполагаемым похоронам Карломана Кенабумского. Предъявили им счета за редкие средства, закупленные у поставщиков, дабы никто не сомневался, что золото из королевской казны действительно расходуется по назначению.
Одновременно, жрецы погребений принесли показать своим гостям и сами образцы бальзамических смол, притираний, драгоценных чужеземных масел, употреблявшихся для бальзамирования лишь знатнейших особ.
- Погляди, госпожа! - с воодушевлением говорил старший из жрецов Хель, обращаясь к Альпаиде. - Вот в этом сосуде - смола из кедровых деревьев, что сохраняет плоть нетленной. Это - ароматный нард, а здесь содержатся смола фисташкового дерева, воск диких пчел и сок можжевельника. Вот - ладан и смирна, что помогут сохранить естественный вид тела, и к тому же придадут ему приятный запах... О, можешь не сомневаться, благородная графиня: эти средства бросят вызов неумолимому течению времени, и навек сохранят тело твоего супруга столь же прекрасным, как при жизни!
Жрец Хель говорил с воодушевлением фанатика, влюбленного в свое ремесло, и не задумывался, что для других его работа, хоть, безусловно, благочестивая, могла показаться жуткой.
Но королева-мать, внимательно проверявшая в это время предъявленные счета, и не пыталась урезонить жреца. Напротив, сама добавила, растравляя раны Альпаиды:
- Моя дорогая сестра, я уверена: мы устроим погребение, достойное Карломана Кенабумского, Почти Короля!
Ледяная дрожь пробежала по телу Альпаиды, однако она стойко выдержала и этот удар, даже не дрогнула, лишь выпрямилась в своем кресле. И замерла в такой позе, молча, стараясь не расплескать остатки сил.
Наблюдая за ней, Паучиха мысленно усмехнулась, однако владела собой настолько хорошо, что внешне при этом ее лицо осталось скорбным. Но краем глаза она следила, как Альпаида судорожно сжала обеими руками шелковый платок, источающий дурманящий, пряный, таинственный аромат благовоний.
А жрец Хель снова обратился к ней:
- Есть ли у тебя особые пожелания к погребению твоего доблестного супруга, госпожа графиня? Посоветуй хотя бы, из чего лучше сделать гроб для майордома? Из черного дуба, железного по крепости, или из драгоценного красного дерева? Гроб, разумеется, будет обтянут черным бархатом, а на нем будет сделана вышивка золотом. Изобразить ли только имя и герб графа Кенабумского, или ты желаешь добавить еще какую-либо надпись?
Альпаида слышала, как люди вокруг говорили об ее Карломане, точно о покойнике. И собирала внутри всю надежду, что осталось совсем немного времени, и скоро все узнают правду. Но ей не по силам было сейчас отвечать им, так, будто все действительно идет в соответствии с их ожиданиями. Графиня Кенабумская берегла силы и опасалась выдать тайну.
Поэтому она подала знак Луитберге, и та, уловив желание свекрови, отвечала вместо нее:
- Госпожа графиня хочет сказать, что для вечной постели своего супруга она желает черный дуб. Иных надписей, кроме имени и герба графа, не нужно, - молодая женщина очень тщательно выбирала слова, чтобы нечаянно не усугубить страданий графини и не навлечь беду.
Жрец Хель кивнул и аккуратно вписал в счет стоимость дубовых досок, черного бархата и золотого шитья. Королева-мать деловито проверила записанные суммы и удовлетворенно кивнула. Как известно, Бересвинда Адуатукийская превосходно умела считать!
Одновременно она не упускала из вида Альпаиду, отмечая про себя, то та держится все с той же несокрушимой стойкостью. Однако, видя шелковый розовый платок в руках графини, подарок Оды, Паучиха не особенно беспокоилась.
Что же до Герберта, то он во время всей беседы оставался несколько отстранен. Слушая речь жреца Хель, он время от времени одобрительно кивал, поддерживая стремление как можно пышнее почтить Карломана. В сторону своей сестры Жрец-Законоговоритель иногда поглядывал с удивлением, ибо знал всю силу ее любви к супругу, и удивлялся, как, в таком случае, она еще находит в себе силы сопротивляться.
Сам же Герберт не обращался к Альпаиде и не напоминал ей о неизбежной утрате, ибо такие напоминания и без него сыпались со всех сторон. Жрец-Законоговоритель полагал, что выполняет таким образом обещание, данное брату. Он оставил в покое сестру и не усугублял ее состояния, а что до прочего - защищать Альпаиду он не обещал. Этим пусть займется сам Хродеберг, благо, у него гораздо больше к тому возможностей!
При мысли о брате он подумал про себя: успел ли уже Хродеберг побеседовать со своей дамой сердца и убедить ее смягчиться?
Увы, Герберт не подозревал, что его брат навсегда расстался с королевой-матерью, и более не имеет на нее влияния! Он, как и большинство обитателей королевского двора, думал, что Хродеберг все еще остается единственным, кого иногда слушается царственная вдова. Верил, что Хродеберг убедит ее пощадить Альпаиду.
На самом же деле Бересвинду Адуатукийскую уже никто и ничто не могло остановить в том замысле, который она уже начала выполнять с помощью Оды де Кампани. Паучиха была убеждена, что заботится о благе Арвернии и своего царственного сына. И потому втайне злорадствовала, глядя, как Альпаида сжимает в руках шелковый надушенный платок.
-
Жрецы Хель, кстати, могли бы и помягче разговаривать. Всё-таки, они постоянно общаются с родственниками умерших, и должны были заметить, как их слова воспринимаются.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Жрецы Хель, кстати, могли бы и помягче разговаривать. Всё-таки, они постоянно общаются с родственниками умерших, и должны были заметить, как их слова воспринимаются.
У них, видимо, профессиональная деформация. Кроме того, им редко приходится готовить погребение такого знаменитого человека, как Карломан. Да и отношение к жизни и смерти выработалось специфическое: в духе "все мы там будем".
Глава 29. Победы и поражения (продолжения)
В святилище Циу королевскую чету встретил Нитхард, жрец и наставник Аделарда.
- Приветствую тебя, государь Хильдеберт, и тебя, прекрасная королева Кримхильда! Для меня большое счастье показать вам все святилище Циу! - с достоинством проговорил жрец.
- Мы будем рады увидеть все: как вы готовитесь к предстоящей войне, чему учите своих молодых воиноа, - воодушевленно проговорил Хильдеберт.
Нитхард провел королевскую чету и их спутников по помещениям, где жили участники братства, где они трапезничали, учились, приносили молитвы своему небесному покровителю и тренировались владеть оружием. Также жрец показал королю со свитой библиотеку братства и великолепные арсеналы, заполненные до отказа.
- Наши мастера-оружейники в этом святилище и в других работают денно и нощно, - проговорил Нитхард с нескрываемой гордостью, показывая королю ряды лежащих на подставках мечей, шлемов, щитов, надетые на болванки рыцарские доспехи, отмеченные знаками Циу.
Король с разрешения жреца взял в руки один из мечей, полюбовался закалкой синей стали, затем сделал несколько выпадов, закрутил меч над головой. Засвистел воздух, рассекаемый на части.
- Великолепно! - с волнением произнес Хильдеберт, возвращая меч обратно на стойку. - Прошу тебя: покажи теперь, почтенный Нитхард, что умеют ваши молодые воины!
Исполняя желание гостя, жрец вывел знатных посетителей на плац, где их встретили ученики братства Циу, в простых черных одеяниях, без знаков отличия. Среди них находился и кузен короля, Аделард. Он почтительно приветствовал Хильдеберта и Кримхильду. На ней младший сын Карломана на мгновение задержал взгляд. Но он мог теперь смотреть на королеву спокойно, и его лицо больше не вспыхивало, как пылающий угодь, а сердце не билось так отчаянно. Это все осталось позади него...
- Приветствую вас, государь Хильдеберт и государыня Кримхильда! - звонким голосом проговорил Аделард, склонив голову вместе со всеми учениками братства. - Если ты желаешь, мы покажем тебе бой. Может быть, мы еще не так многому успели здесь научиться, но у нас превосходные наставники, и мы хорошо тренируемся!
Аделард сделал знак одному из стоящих рядом - рослому, почти на голову выше него, широкоплечему и мускулистому парню. Тот вышел вперед, а остальные ученики расступились, освобождая место бойцам.
Те выхватили мечи и начали биться. Столкнулись со звоном мечи, оба противника стремительно перешли в движение, уходя из-под ударов противника и пытаясь нанести свои. Закипел стремительный и жестокий поединок.
Сперва казалось, что могучий противник должен победить Аделарда. Он наступал вперед, тесня соперника с каждым шагом, парировал его выпады с такой силой, что сын Карломана порой едва удерживал меч в руках. Но он был ловчее и подвижнее противника, и скоро начал использовать свои преимущества. Поднырнув под руку великану, так что его меч просвистел над головой, Аделард вынырнул в опасной близости и задержал меч, который в настоящем сражении обрушил бы на грудь противнику. Тот отступил, признавая себя побежденным.
- Во славу доблестного Циу! - провозгласили оба бойца, подняв мечи над головой, и собравшиеся участники братства тоже отсалютовали богу войны, прося у него благословить их оружие.
Молодые воины, посвященные Циу, показали необыкновенное владение клинком в поединке, который в настоящем сражении стал бы смертельным. Но не жестокое искусство войны, не победу над сильным врагом приносили служители Циу перед лицом своего бога, - свою стойкость и бесстрашие перед любой опасностью.
Хильдеберт не сводил восхищенного взора с поединка. Кримхильда радовалась возможности побыть рядом с мужем, и заодно исполнить просьбу Альпаиды.
- Вот как сражаются наши бойцы, даже те, кто лишь недавно ступил на путь Циу, - произнес жрец Нитхард.
Не менее пристально, чем королевская чета, следила за поединком и юная Фредегонда. Она видела, как Аделард победил противника крупнее и мощнее себя. Значит, сила не главное. И более слабый способен, действуя ловко и рассудительно, одолеть сильного, но простодушного соперника. И это применимо не только в сражении...
После поединка Аделард подошел к своему царственному кузену. Тот приветственно протянул ему руку.
- С победой тебя, Аделард! - воодушевленно произнес король.
- Благодарю тебя, государь! - поклонился еще разгоряченный после поединка Аделард. - Однако мое искусство еще очень слабо в сравнении с тем, как владеют клинком многие опытные воины среди нашей братии! Недаром братство Циу, созданное еще Карломаном Великим, все эти века доблестно защищало Арвернию. Недаром известны в истории случаи, когда сотня посвященных братьев сдерживала вражескую тысячу воинов. А в сильной крепости однажды десять рыцарей Циу уничтожили большой отряд междугорцев и сами погибли, но не пустили врага через границу! И, поверь, государь: нынешние братья не уступят в доблести своим предшественникам! - горячо проговорил молодой человек.
Хильдеберт кивнул, оживляясь, как всегда, когда речь заходила о сражениях и подвигах.
- Ты прав, кузен! Я рад, что у меня есть для защиты моего королевства братство Циу! - проговорил он во всеуслышание.
В этот момент Ираида Моравская, стоявшая, как и все дамы Малого Двора, позади королевы Кримхильды, сделала ей чуть заметный знак. Увидев его боковым зрением, молодая королева ласково обратилась к мужу:
- Прошу тебя, государь: помни всегда, что витязи Циу - твои вернейшие соратники в предстоящей войне! Я знаю, ты готовишь Священный Поход. Но альвы, право, могут подождать, когда Арвернии угрожает такой сильный враг, как Междугорье! Мой царственный супруг, я верю, что наша сегодняшняя поездка в храм Циу - знамение для тебя!
Король кивнул в ответ, однако ничего не ответил супруге, и лицо его сохраняло задумчивое выражение. В обществе Кримхильды и братства Циу он вновь чувствовал себя молодым, и даже забывал на время о чувстве вины. Но лишь братство Донара, Ги Верденнский и Священный Поход давали ему возможность очиститься от пролитой крови окончательно.
Дамы Малого Двора тоже размышляли сегодня, каждая о своем. Графиня де Кампани за время визита в святилище не произнесла ни слова, не выражала никому привычного осуждения. Кримхильда мысленно даже удивилась ее непривычной покладистости. Ираида Моравская не отходила от молодой королевы, и даже не заметила, как стоявшая поодаль Ротруда почему-то время от времени бросала взоры на графиню де Кампани.
Рядом Ираидой и своей матерью стояла Матильда Окситанская, как всегда, прекрасная и загадочная. Она внимательно изучала все, что происходило здесь, не только каждое высказанное слово, но и все полутона, оттенки отношений, таившиеся в несказанных словах, в интонациях, жестах и выражениях лиц. Время от времени она делала знаки стоявщей рядом с ней Фредегонде. И та, поглядев на наставницу, тоже следовала ее примеру, приглядывалась ко всему происходящему. Особенно внимательно она взирала на короля, королеву и Аделарда, понимабя, что от них все зависит. Недостаток опыта внучка вейлы восполняла врожденным чутьем.
Проведя не так уж мало времени в святилище Циу, король понял, что пора заканчивать визит. И он обратился к своему кузену Аделарду:
- Скажи на прощание: доволен ли ты своей судьбой?
- Моя жизнь здесь достаточно хороша, государь! Я следую своему предназначению, а такие вещи чувствует каждый человек. Если бы моих родных не постигло горе, я, вероятно, был бы счастлив здесь.
- Твой отец, мой дядя Карломан, гордился бы тобой! - произнес Хильдеберт, мрачнея.
Аделард почувствовал, что семейные несчастья дают право ему, сыну Карломана, говорить с королем начистоту. Тем более, что чувство вины, которое испытывал сам Хильдеберт, позволяло одержать над ним победу.
И он обратился к царственному кузену с просьбой:
- Государь: поверь, что мой отец хотел бы, чтобы ты прежде всего сохранил Арвернию в целости и сохранности, защитил бы свой народ от междугорцев! Он не пожелал бы, чтобы ты мстил альвам за его кровь.
Тут и Нитхард, жрец Циу, подтвердил слова Аделарда:
- Сам доблестный граф Кенабумский был в нашем святилище в один из последних своих дней. И тоже просил нас быть готовыми к большой войне. Но мы, милсотью нашего покровителя, Однорукого Аса, всегда стремимся быть готовыми сражаться!.. И надеюсь, что граф Кенабумский в самом деле остался бы доволен нами, а также и успехами своего младшего сына, - жрец с гордостью поглядел на Аделарда, которым скромно потупил взор, ибо ему не полагалось слушать похвалы о себе.
Хильдеберт не ответил прямо, но кивнул, мысленно обещая возвысить братство Циу. Ему самому, воинственному королю, они были гораздо ближе по духу, чем донарианцы с их обрядами и зачарованным оружием, ибо у него не было склонности к мистике. А упоминание о дяде Карломане растрогало его и вместе с тем пробудило незатухающее чувство вины.
Он взял жену за руку, ища утешение в ее присутствии. И Кримхильда, чувствуя его горячее прикосновение, обещала себе в скором времени непременно добиться его любви. И мысленно считала, через сколько дней будет готово у Теоделинды любовное зелье, чтобы ее супруг научился выражать свою любовь во всех проявлениях.
Пока же она учтиво кивнула, когда ее супруг прощался с кузеном и его наставником.
- Пусть доблестный Циу пошлет вам несокрушимое мужество! - пожелал он. - Я буду рад побеседовать с вами впредь!
- Мы будем рады храбрым защитникам Арвернии, - добавила Кримхильда, как бы углубив смысл последней фразы короля. И тот кивнул, соглашаясь.
Фредегонда, следившая за этой сценой, убедилась, как помогают женские хитрости играть на чувствах мужчины, в особенности если женщина красива, и мужчина рад исполнять ее жадения. Внучке вейлы ли было не понять, как можно лаской и вовремя сказанным словом добиться покорности? Одновременно она заметила, как ловко Аделард сыграл на чувстве вины короля, убедив его возвысить братство Циу.
А пока что королевская чета, побывав в храме Циу, направилась к своей карете, в сопровождении фрейлин и паладинов.
***
А в обиталище жрецов Хель, между тем, продолжали обсуждать предполагаемые условия похорон Карломана Кенабумского.
Королева-мать, под предлогом помощи "своей дорогой сестре" напомнила старейшине погребального братства:
- Все ли ты записал сегодня и поставил в счет? Не потребуется ли что-нибудь еще? Удобнее сейчас спросить обо всем у графини Кенабумской, пока она сама нашла в себе силы присутствовать перед тобой!
Черный жрец кивнул и обратился к Альпаиде:
- Прежде всего скажи, как долго, ты предполагаешь, будет находиться забальзамированное тело твоего благородного супруга в дворцовом святилище?
Альпаида глубоко вздохнула, расстелив на колнях шелковый платок. Она так и не смогла заставить себя промолвить ни слова, и Луитберга вновь ответила вместо свекрови, уловив ее жест:
- Графиня Кенабумская предполагает, что наилучший срок - десять дней, чтобы все желающие могли проститься с ее благородным супругом!
- Значит, десять дней! - кивнул жрец Хель. - В таком случае, я рекомендую тебе, почтенная графиня, заказать тысячу свечей, каждая высотой в локоть, из превосходного белого воска, что будут гореть вокруг вечного ложа твоего супруга, по сто свечей каждые сутки. Также следует нанять хор плакальщиц с самыми лучшими голосами, что станет петь погребальные гимны.
- Пусть они поют гимны и вспоминают подвиги графа Кенабумского! - важно изрекла королева Бересвинда, беря перо и своей рукой вписывая в счет немалую сумму новых расходов. И, поглядев на Альпаиду, добавила задушевным тоном: - Точно так же, с погребальными гимнами и хвалебными песнями, провожали в Вальхаллу и моего царственного супруга! Карломан заслуживает не меньших почестей, чем его брат, король Арвернии. Я думаю, ты согласишься?
Альпаида кивнула, по-прежнему молча, а Луитберга вновь ответила вместо нее по поводу предложенных мер:
- Графиня Кенабумская одобряет свечи и пение плакальщиц у вечной постели доблестного майордома! И благодарит почтенных служителей Хель за приложенные старания.
- А также благодарю Ее Величество, королеву Бересвинду, и брата моего, Герберта, Жреца-Законоговорителя, за все, что они сделали, чтобы поддержать меня в это тяжкое время, - последние слова произнесла уже сама Альпаида.
Тем временем Герберт, подойдя к жрецам Хель, что-то негромко сказал им и они, поклонившись, вышли.
Тогда Луитберга, подойдя к Альпаиде, помогла ей встать с кресла. За этим внимательно наблюдала королева Бересвинда, глядя, как графиня Кенабумская судорожно сжимает надушенный платок.
Поглядев, Бересвинда тоже поднялась на ноги. У нее были новые заботы, поскольку она полагала, что с графиней Кенабумской скоро будет покончено. Ей очень не понравилось, что Кримхильда увлекла короля в храм Циу, и что сам король стал излишне симпатизировать воинственным жрецам.
К ней приблизился Герберт, и королева-мать заговорила с ним, так тихо, что никто из присутствующих больше не слышал ее.
- После церемонии вложения меча, когда король соберет Совет, ты должен помочь мне! Постарайся укрепить короля в необходимости Священного Похода. Напоминай ему о гнусном колдовстве проклятых богами альвов, о необходимости отомстить за Карломана. Скажи, наконец, что не Циу, а Донар очистил Срединный Мир от ледяных великанов, и сделал его пригодным для людей, и что служители Громовержца и по сей день остаются наиболее полезными среди воинских братств... Словом, все что угодно, но мой царственный сын не должен отдать первенство братству Циу!
Герберт послушно кивнул. Ему ничего не мешало исполнить этот приказ.
- Я буду способствовать твоей воле, государыня! - обещал он.
Королева-мать вздохнула с облегчением и вновь перевела взор на Альпаиду, бледную и изможденную, опирающуюся на руку невестки.
- Пойдем, моя дорогая сестра! - ласково обратилась она к графине Кенабумской. И та, в сопровождении Луитберги, последовала за ней, сжимая в руках платок, наделенный благовониями.
Но, если бы здесь нашелся провидец, способный проникнуть в мысли Альпаиды, он встретил бы усмешку, не менее острую, чем у королевы Бересвинды. Ибо они с Луитбергой были заранее предупреждены о замысле Паучихи. И, в тот момент, когда она отвлеклась, беседуя с Гербертом, быстро подменили платок, пропитанный сильным медленнодействующим ядом, на точно такой же с виду, источающий те же благовония, но совершенно безопасный. А смертоносный подарок Оды был спрятан в сумочке у Луитберги.
Так обе царственные дамы и их спутники направились дальше. При этом Бересвинда Адуатукийская не сомневалась, что одержала окончательную победу над Альпаидой, которая должна была зачахнуть и умереть через несколько дней после Карломана.
Но кто победил и кто проиграл в действительности? И что принесет победителю его успех?
-
Платочек, значит, отравленный >:( Ну, в целом, неплохо. Платок подменили, а Бересвинда думает, что всё в порядке, и Альпаиду трогать перестанет. Надеюсь. А платочек-то, между прочим, вещественное доказательство. Правда, передавала его Ода, и если кого и можно надёжно с его помощью обвинить, то только её. А чтобы предъявить обвинение матери короля, доказательства должны быть железобетонные.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Платочек, значит, отравленный >:( Ну, в целом, неплохо. Платок подменили, а Бересвинда думает, что всё в порядке, и Альпаиду трогать перестанет. Надеюсь. А платочек-то, между прочим, вещественное доказательство. Правда, передавала его Ода, и если кого и можно надёжно с его помощью обвинить, то только её. А чтобы предъявить обвинение матери короля, доказательства должны быть железобетонные.
Дальше идет еще более тонкая интрига, смотрите сегодняшнюю порцию.
Альпаиду спасли, а Бересвинде преподали урок. Вот только нельзя поручиться, что всерьез и надолго.
Да, она и рассчитывала, что в самом крайнем случае можно будет свалить на Оду.
Посмотрим, что дальше будет! :)
Глава 29. Победы и поражения (окончание)
Вечером того же дня королева-мать гуляла по саду, любуясь белоснежными лилиями, избранными принцессой Бертрадой для своей свадьбы с принцем Хильпериком. За это время расцвели еще несколько бутонов, и выглядели они столь очаровательно, что, право, могли украсить свадьбу, хоть и скромную, самых знатных особ.
За королевой Бересвиндой, как всегда, следовали фрейлины, но держались поодаль, не мешая своей госпоже.
Гуляя по саду, Паучиха размышляла о том, как удачно ей удалось устранить Альпаиду. Теперь, без ее помощи, легко будет справиться и с Кримхильдой!
Правда, Альпаида была еще жива, но Бересвинда не сомневалась, что та обречена умереть, ибо отравленный платок должен был подействовать.
Вечер был жаркий, но, как ни долог летний день, он все-таки близился к концу. Закат окрасил небо алыми яростными сполохами, словно в высоте горел пожар войны.
Бересвинда расхаживала среди цветов. Ее черное шелковое платье шелестело, касаясь травы и листьев, пока она вдыхала ароматы цветов.
С ветки дуба, близ открытого окна покоев Карломана, за Бересвиндой наблюдал черный ворон. Но она не замечала его.
В саду появились Хродеберг и Ангерран. Они задумчиво беседовали о предстоящей войне.
- Нам следует быть готовыми к тому, что донарианцы все-таки убедят короля начать Священный Поход, - серьезно проговорил сын Карломана.
- Тогда нам придется воевать и с внешним врагом, и с внутренним, - нахмурился новый коннетабль. -Сражаться на две стороны труднее более чем вдвое! Придется готовить большое войско. Если только нам хватит военной силы и средств на две войны разом!
Королева-мать слышала их разговор. Но не придала значения этим словам, ибо горячо ратовала за Священный Поход. Ее гораздо больше взволновал сам Хродеберг. Она все еще любила его, горячо, как преждею. У нее в груди сильнее забилось сердце, когда она увидела его стройную фигуру, услышала знакомый до боли голос.
Дядя и племянник прошли по тропинке, огибавшей широкие клумбы с цветами, и потому не заметили стоявшую по другую сторону Бересвинду. Так она подумала. На самом же деле все было подстроено.
Они шли медленно. И вдовствующая королева, стоявшая в окружении цветов, наблюдала за ними. В особенности за своим бывшим возлюбленным.
Беседуя с племянником, Хродеберг остановился возле одного из кустов. Чувствуя сильную жару, он расстегнул камзол. И Беерсвинда увидела в лучах кровавого заката, как он вытер пот со лба тем самым платком, пропитанным ядом, что был подарен Альпаиде! Сладкие густые благовония, которыми он был пропитан, показались Бересвинде запахом смерти. Сердце ее пропустило удар.
Хродеберг же проговорил, не подозревая, какая буря бушует в сердце бывшей любовницы:
- Какая жестокая жара! Если такая же погода будет во время предстоящей войны, то наши враги зажарятся в собственных доспехах, раньше, чем отведают наших мечей!
Ангерран, обмахиваясь рукой, заметил:
- Но ведь и нашим воинам будет трудно выдержать такую жару! Будем надеяться, что она не будет твориться постоянно.
Наблюдавшая за ними из-за кустов королева-мать слушала их разговор. Но все внимание ее было приковано к шелковому платку в руках ее возлюбленного. Как мог этот платок, предназначенный погубить Альпаиду, попасть в руки Хродебергу?!
И Бересвинда не выдержала. Усилием воли заставила свое лицо и голос быть спокойными, и проговорила:
- Господа! Подойдите сюда!
Хродеберг и Ангерран подошли к ней и поклонились.
- Приветствую вас, виконт Кенабумский и герцог Блезуа! - обратилась она, не выдав своей тревоги.
- Здравствуй, государыня Бересвинда! - должно быть, к ней обратились оба собеседника, однако она видела и слышала одного лишь Хродеберга, стоявшего перед ней. Он пока что выглядел здоровым и бодрым, как всегда, однако времени прошло еще совсем немного...
Скрывая волнение, Бересвинда спросила:
- Как дела у вас? Я услышала сейчас, как вы обсуждаете предстоящую войну и другие государственные заботы... Поведайте, что именно вы решили, вдове, живущей в тишине Дурокортерского замка! В то время, как вы готовитесь действовать, мы, женщины, занимаемся мало значимыми, на мужской взгляд, делами. Сегодня утром я вместе с графиней Кенабумской обсуждала со жрецами Хель предстоящее погребение доблестого майордома...
Ангерран кивнул.
- Благодарю тебя за помощь, государыня! Моя матушка и Луитберга поведали мне о том, что ты сделала для ниъ.
Разговаривая с королевой-матерью, Ангерран отмечтил, что она глядела не на него, а на Хродеберга, скрывая жестокое волнение за него.
Сам же Хродеберг обратился к Бересвинде:
- Для нас большое счастье встретить тебя, государыня! - сын Старого Лиса сделал вид, будто рад видеть ее, хотя на самом деле им владели совершенно иные чувства. - Я не так давно был у Альпаиды. Ей снова нездоровится, и королева Кримхильда отпустила ее на сегодня от Малого Двора. Заодно, моя сестра подарила мне вот этот платок, поскольку даже его запах напоминает ей о печальных траурных приготовлениях...
Бересвинда побледнела при виде отравленного платка в руках человека, который был ей дороже всех, кроме ее сына. Руки и ноги у нее похолодели, а голова и сердце горели испепеляющим пламенем. Ей хотелось выхватить смертоносный подарок из рук Хродеберга, но она не стала, ибо тем самым выдала бы себя с головой.
Еще никогда королеве-матери не было настолько трудно владеть собой, как в эту минуту. Что за злосчастная шутка судьбы?! Или это коварный Лодур устроил, чтобы отравленный платок достался Хродебергу? Или такова цена победы над ними, кто способен был погубить Арвернию? Жизнь Альпаиды во благо королевства за жизнь ее брата! Но ведь Хродеберг должен жить не только для нее, Бересвинды, но прежде всего - для Арвернии! Его воинский дар нужен, чтобы победить междугорцев!
Пока она, глядя на Хродеберга, лихорадочно искала способ спасти его, Ангерран наблюдал за нею, пытаясь понять, что скрывается за этим мраморным челом, проснулись ли в темной душе Паучихи сожаления о содеяннном, когда по ее вине мог погибнуть Хродеберг...
Вслух же сын Карломана проговорил, поклонившись королеве-матери:
- Государыня, к сожалению, мы должны идти! Король ждет нас, чтобы обсудить замыслы предстоящей войны.
Бересвинда едва не затрепетала, видя, что Хродеберг готов уйти, взяв с собой роковой дар смерти. Принудив себя сохранять спокойствие, она проговорила:
- Господин коннетабль, я прошу тебя: после беседы с королем приходи ко мне сюда, в сад, снова. Расскажи, о чем у вас пойдет речь! Будем заботиться, каждый со своей стороны, о благе королевства!
- Я обещаю придти, государыня! - твердо произнес Хродеберг, поклонившись в ответ. А его племянник отметил про себя, как настойчиво просил королева-мать нового коннетабля снова придти на встречу к ней.
Однако их в самом деле ожидал король, и оба мужчины удалились в сторону замка, идя между освещенными закатом кустов и клумб.
Бересвинда, не отрываясь, глядела вслед Хродебергу, пока он не удалился прочь. А тогда, подозвав одну из фрейлин, приказала:
- Быстро позови сюда графиню де Кампани!
***
Ода спустилась в сад так быстро, как только можно было преодолеть значительное расстояние. Хорошо зная свою царственную покровительницу, она сразу поняла, что случилось нечто неладное.
Едва приветствовав пришедшую, королева-мать потребовала, убедившись, что ее свита стоит вдалеке и ничего не услышит:
- У тебя с собой противоядие от хиндского зелья, которым пропитан платок для Альпаиды?
Поклонившись, графиня де Кампани удивилась про себя: о ком так беспокоится королева-мать, и для чего ей так внезапно потребовалось противоядие? Но задавать вопросы было не в интересах Оды, и она решила, что королева-мать, сама имевшая дело с хиндским ядом, желает иметь противоядие под рукой.
Склонив голову, она достала из сумочки простой глиняный флакончик, заткнутый пробкой из зеленого воска.
- Вот оно, государыня!
Бересвинда открыла флакончик, дава стечь на руку одной капле зелья и попробовала его. Да, это было оно, прозрачностью и вкусом похожее на простую воду, только немного гуще.
- Благодарю, Ода! Ступай! - королева-мать махнула рукой, отсылая графиню. Та удалилась, размышляя про себя, что ее царственная покровительница все же непривычно нервничала сегодня.
***
А Бересвинда Адуатукийская, сжимая флакончик сквозь ткань подвешенной на поясе сумочки, стала прохаживаться по тропинке, между цветочных кустов, вглядываясь в сгущавшиеся сумерки, ожидая бывшего возлюбленного.
Закат еще не совсем догорел, но фонарщики уже зажгли в королевском саду масляные лампы, когда Хродеберг, наконец, снова спустился в сад. Его по-прежнему сопровождал Ангерран. Но Бересвинда едва заметила сына Карломана, с трудом сдерживая вздох облегчения при виде Хродеберга.
- Приветствую вас! - обратилась она к обоим мужам. - Поведайте, о чем говорил вам мой царственный сын!
Паучиха уже о многом узнала через своих шпионов, и не особенно нуждалась в новостях. Но ей был необходим благовидный предлог для беседы, и она слушала, ища возможность перейти к тому, для чего позвала Хродеберга.
А новый коннетабль отвечал деловитым тоном:
- Его Величество король Хильдеберт весьма одобрил наши первые приготовления к будушей войне, государыня. Кроме того, король высказался, что особенно рассчитывает в предстоящих сражениях на воинское братство Циу, и собирается сделать им богатые пожертвования, чтобы они могли собрать большую боевую силу.
- Ах, братство Циу! - нахмурилась королева-мать. Впрочем, она не очень беспокоилась, надеясь на Герберта, который обещал ей помочь склонить короля к Священному Походу и братству Донара.
Гораздо больше Бересвинду сейчас тревожило совсем другое. Но она не могла в присутствии Ангеррана даже намекнуть о флакончике, лежащем у нее в поясной сумочке.
Уловив ее затруднения, Хродеберг пояснил:
- Государыня, Ангерран согласился сопровождать меня на случай, если король узнает о сегодняшней встрече в саду... Он и так не очень охотно назначил меня коннетаблем... Король может поинтересоваться, о чем здесь говорили...
Против этого Бересвинда ничего не могла возразить. Портить отношения со своим царственным сыном ей вовсе не хотелось, и свидетель сугубо деловой беседы был им полезен.
Тем временем, Ангерран отошел в тень большой акации и устало проговорил:
- Какое жаркое лето! Я надеялся, что хотя бы под вечер станет прохладнее, но земля так раскалилась, что вся пышет зноем, и в воздухе ни малейшего движения.
Если Бересвинде и было сейчас жарко, то скорее - от сжигающей ее тревоги за бывшего возлюбленного. Но она старалась держаться со светским искусством, не ведая что разговор о погоде ее собеседники завели не случайно.
Хродеберг склонил голову, и вновь отер лоб розовым платком.
- И впрямь, жарко, как в Муспелльхейме! Признаться, в такую жару очень хочется пить...
Словно камень с плеч, упал тяжкий груз с души у Бересвинды. Она охотно развязала сумочку и подала Хродебергу флакон.
- Я взяла с собой немного воды на случай жажды. Но с великой радостью передам ее тебе, доблестный коннетабль! Можешь оставить себе и весь флакон. Сам же передай мне, пожалуйста, этот платок из розового шелка, на память о сегодняшней встрече!
- Благодарю, государыня! - проговорил Хродеберг с печалью о тех долгих годах, когда эта ужасная женщина была ему дороже всех на свете. - Дарю тебе на память этот платок! Он красив, и надушен дорогими благовониями, хоть и слишком сладкими, на мой воинский вкус.
Он свернул и передал Бересвинде платок, который она аккуратно положила в свою сумочку, чтобы сжечь без остатка по возвращении в покои. А Хродеберг открыл восковую пробку на флаконе и сделал вид, что пьет. Затем закрыл флакон и спрятал в пояс. Противоядие он намеревался взять для Альпаиды.
- Благодарю, государыня! Сегодня ты спасла меня от жажды, - проговорил он, учтиво поклонившись ей в пояс.
Вдовствующей королеве было сейчас радостно слушать его голос, прямо как в их лучшие годы, когда он говорил ей о любви. Теперь она в самом деле спасла ему жизнь, хоть он никогда не узнает об этом, как полагала Бересвинда. В действительности же Хродебергу с Ангерраном было известно все.
- Для меня большая честь помочь защитнику Арвернию, нашему доблестному главнокомандующему! - заверила она. - Однако совсем уже стемнело, так что нам пора разойтись по своим покоям, господа! Спокойной вам ночи! - пожелала Бересвинда, чувствуя, что сама вряд ли сегодня заснет. Мысль о том, что она могла погубить Хродеберга, приводила ее в ужас, и она едва могла поверить, что все обошлось.
- Да пошлют боги и тебе, государыня, спокойной ночи и легких, приятных снов! - пожелали оба государственных мужа, откланявшись.
И Ангерран с Хродебергом направились к одному входу в королевский замок, а Бересвинда Адуакийская со свитой - к другому.
По дороге дядя с племянником не разговаривали о случившемся. Уши могут быть и у зеленых кустов, а не только у каменных стен. Однако думали оба об одном и том же: о Паучихе, о ее стремлении погубить Альпаиду, и о своем замысле, что увенчался успехом. Но станет ли произошедшее уроком для королевы-матери? Переосмыслит ли она свои деяния, увидев, как легко погубить того, кого любишь, и причинить непоправимое зло королевству, которое якобы она защищает? Или Бересвинда Адуатукийская сделает исключение для Хродеберга, а кого-то другого, кто в следующий раз покажется ей угрозой для королевства, по-прежнему без зазрения совести уберет с дороги? Одно лишь время могло ответить на их невысказанный вопрос...
Наконец, когда оба государственных мужа вошли во дворец и стали подниматься по лестнице, ведущей в покои Альпаиды, Ангерран тихо сказал дяде:
- Поживем - увидим, как сложится теперь! По крайней мере, мы спасли матушку и добыли для нее противоядие. А заодно переиграли королеву Бересвинду. Будем довольны достигнутой победой!
Хродеберг молча кивнул, сжимая рукой за поясом шероховатый глиняный флакон с противоядием. И они с племянником продолжили свой путь.
Так в междоусобной борьбе при Дурокортерском дворе родные Карломана Кенабумского одержали тихую и незаметную победу. Впрочем, Бересвинда Адуатукийская считала победительницей себя, хоть в эти минуты и дрожала от ужаса в своих покоях, осознав, какой великой для нее ценой едва не оказалась оплачена ее победа. Но в душе королевы-матери уже пробуждалась радость, что Хродеберг вовремя спасен, а Альпаида не подозревает ни о чем и не уйдет от судьбы, назначенной ею.
Мудрые люди, однако же, еще в древности сказали: "Хорошо смеется тот, кто смеется последним". Как видно, тот, кто записал эти слова для последующих поколений, видел не раз, как уже верная победа оборачивалась поражением, и в самом успехе порой крылась причина будущего жестокого крушения. И напротив, видел, как тот, кто сегодня был разбит, умудрялся воспрянуть и сторицей возместить свои утраты. То и другое вполне возможно было, ибо интриги Дурокортерского двора - отнюдь не первая и наверняка не последняя драма на свете.
Бересвинда Адуатукийская верила в свою победу. Ее противники всей душой верили в возвращение Карломана к жизни и полагали, что окончательная победа будет одержана, когда королеву-мать отстранят от власти. Однако кто из них обладал даром предвидения в такой мере, чтобы узнать, чем обернутся сегодняшние победы и поражения в их отдаленных перспективах, быть может - много лет спустя?..
Пока одни лишь норны, белоснежные девы, убранные золотом, ведали об этом, взвешивая жребии судьбы каждого из живущих.
-
Было бы хорошо, если бы Бересвинда после этого хоть что-то поняла. Но надежды мало :(
-
Простите, пожалуйста, что вчера не смогли написать! :'(
Вот начало новой главы, последней в этой части. После нее предполагаем написать еще несколько рассказов для "Скрытых страниц", чтобы затем опять вернуться к основному произведению. Очень надеемся, что все получится!
Было бы хорошо, если бы Бересвинда после этого хоть что-то поняла. Но надежды мало :(
Поживем - увидим!
Зато надежды других наших героев, наконец, готовы сбыться. ;)
Глава 30. Зов сердец (начало)
На следующее утро в покоях графини Кенабумской творилось оживление, насколько можно было об этом говорить в нынешних трудных обстоятельствах. Сегодняшний день сулил надежду семье Карломана.
Альпаида была уже одета в платье, которое раньше надевала, встречая мужа из дальних поездок. Оно всегда приносило ей долгожданную встречу с Карломаном, и она горячо надеялась, что поможет и сегодня. Платье было скромным. но красивого и элегантного покроя. Темно-зеленого бархата, цветом и на ощупь - как мох, растущий под темными сводами лесов. Впервые со дня, когда ранили ее супруга, Альпаида не надела более мрачного, почти траурного платья. Она была исполнена надежды.
Платье все еще хорошо сидело на ней. Графиня Кенабумская сохранила фигуру своей молодости, а в последнее время, к тому же, сильно исхудала, и без труда смогла надеть его.
Волосы Альпаиды удерживал прекрасный резной гребень из слоновой кости. Некогда Карломан привез еще жене из Венетийской Лиги, где был послом. Сегодня она с особенным чувством надевала вещи, связанные с ее возлюбленным супругом, воплощавшие память о нем.
Гребень держал ее волосы, спускавшиеся густым каскадом на плечи и ниже. Карломан любил, когда ее волосы ниспадали свободно. Пусть нынче они потускнели и поседели, но графиня все еще готова была встретить своего супруга такой, как он любил ее.
Она стояла возле убранной постели. Рядом со свекровью ожидала Луитберга, вся во внимании. И они тихо беседовали о том, кто был дороже всех их семье.
- Этой ночью мне приснилось, будто я снова танцую с Карломаном на речном лугу, у нас в Кенабуме, там, где цветет жасмин, - тихо поделилась Альпаида с невесткой, и глядя у нее блестели, как звезды. - Знаешь, Луитберга: на нашем первом свидании Карломан сплел мне диадему из жасминовых веток, с полевыми цветами, и я носила ее с большей радостью, чем королева - свою корону. Мне до сих пор чудится аромат цветов жасмина, похожих на белоснежные звезды.
Луитберга кивнула, втайне опасаясь необычной восторженности в голосе всегда невозмутимой графини Кенабумской. Это удивило ее еще сильнее, чем жестокое отчаяние прежних дней. И жена Ангеррана осторожно проговорила:
- Теперь я понимаю, матушка, почему это место на берегу Леджии так украшено! Не у каждой семьи бывает такая прекрасная история любви. Я верю, что вы с батюшкой Карломаном еще не раз побываете у своего жасмина, дерева любви. Только ты выдержи все, что произойдет сегодня, матушка! Я верю, что все будет хорошо, и ты скоро обнимешь своего супруга. Но для этого необходимо выдержать все, что должно произойти сегодня.
Альпаида глубоко вздохнула, возвращаясь мыслями к сегодняшнему дню.
- Ты права, Луитберга! Что ж, посмотрим, какие вести принесет Ангерран...
В этот миг дверь отворилась, и вошел Ангерран. Он, как и обе дамы, был сегодня не в трауре, но в строгом светло-сером одеянии, и, повзрослевший за эти седьмицы, как никогда походил на своего отца, и лицом, и статью. Альпаида, мать, загляделась на своего первенца.
- Здравствуй, сын мой! - тепло кивнула она.
Подойдя к матери и жене, Ангерран поцеловал в щеку сперва одну, затем другую, и улыбнулся, давая понять, что пришел с добрыми вестями.
Луитберга с волнением проговорила:
- Здравствуй, милый муж мой! Какие вести ты сообщишь нам?
- Благоприятные, - интонации Ангеррана тоже очень напоминали отцовские, но Альпаиде показалось, что он на мгновение замялся. - Нашей семье позволено побыть возле отца сегодня, накануне церемонии вложения меча! По велению короля, Жоффруа де Геклен пропустит нас.
Лицо Альпаиды озарилось надеждой. Она улыбнулась сыну, взглядом выражая свою любовь. Ей и больно, и светло было замечать его все усиливающееся с годами сходство с отцом.
- Как хорошо, мой дорогой сын, что тебе удалось этого добиться! На призыв родных людей, на зов любящих сердец Карломан скорее отзовется!
На лицах Ангеррана и Луитберги, как в зеркале, отразилась та же неистовая надежда, что согревала всех родных Карломана с самого черного дня трагедии на ристалище.
И первенец Карломана и Альпаиды горячо проговорил, непохоже на его привычную сдержанность:
- Я тоже верю всем сердцем, что сегодня отец откроет глаза! И все наши родные, кто сейчас в Дурокортере, и кого нет здесь. Только надежда на возвращение отца помогла бабушке Гвиневере и моему брату Дунстану склонить Совет беспокойных Кланов к миру. Мы будем звать отца. и вернем его к жизни!
Голос Ангеррана был исполнен воодушевления, и его горячая вера передавалась обеим дамам. Он видел улыбку матери, тем не менее, разглядел также и грусть в ее глазах. Но это было понятно, и за ее потаенную печаль он, пожалуй, еще больше любил мать и был ей благодарен. Ведь она тревожилась сильнее, чем все они, о том, что только еще должно было сбыться, но отнюдь еще не сбылось, и само по себе казалось почти невероятным. Время чистой радости еще отнюдь не пришло, и в том, что чувствовали они все, было пока больше томительного ожидания. А, если матушка видела отца в его облике, для Ангеррана это было высокой честью.
Луитберга подошла к супругу и ласково коснулась его руки.
- Благодарю тебя за все, чего ты добился у своего царственного кузена!
Глядя на сына с невесткой, стоявших рядом - молодую, красивую и дружную пару, - Альпаида как бы заново видела со стороны себя с Карломаном. Ведь Ангерран, их первенец, так походил на отца! Разве что глаза взял от нее. И, как многие дети, выросшие в счастливых семьях, он позаботился устроить собственную семью по образцу родительской. Как и его отец, Ангерран ценил в женщине не только красоту, но также ум и способность понять его. В Луитберге он счастливо обрел сочетание того и другого, и Альпаида радовалась, наблюдая за ними. Она знала, что и Карломан радовался за семью старшего сына. И ему тоже, без сомнения, будет приятно увидеть Ангеррана с Луитбергой вместе, как только он придет в себя!
Альпаида вновь сумела улыбнуться им, хотя губы ее немного дрожали.
- Счастья вам, дети! Постараемся сегодня все вместе добиться его для нашей семьи! И пусть боги арвернов и "детей богини Дану" помогут нам спасти Карломана!
***
В этот миг в покоях принца Дагоберта тоже готовились ко встрече с Карломаном, хотя прочие обитатели Дурокортерского замка ожидали прощания с ним. Здесь сам Старый Лис беседовал с сыном Хродебергом о войне и о политике. Два коннетабля Арвернии, бывший и нынешний, сидели в креслах напротив друг друга. Как и все родные Карломана, они сегодня оделись строго и просто, без внешней роскоши, но не в те мрачные, почти траурные одеяния, что носили последнее время. Не сговариваясь, в семье графа Кенабумского чувствовали, что в такой день не бывает мелочей. Даже одежда их могла, казалось, выразить, как сильно они ждут возвращения Карломана к жизни, а могла повергнуть в отчаяние.
Было еще рано, и отец с сыном нарочито деловитым тоном обсудили будущие военные вопросы. Хоть Дагоберт и передал жезл коннетабля Хродебергу, но ему все еще было что сказать сыну. а тот охотно прислушивался к советам своего отца. Оба старались отвлечься и не тревожиться о Карломане, встречу с которым им обещал король накануне церемонии вложения меча в руки отходящему в Вальхаллу. И Дагоберт, и Хродеберг надеялись всей душой, что до церемонии вовсе не дойдет! Но сейчас, собрав все свое самообладание, они старательно обсуждали другие государственные вопросы. Хотя мыслями то и дело непроизвольно возвращались к Карломану, а порой и вслух.
- Следи всегда, чтобы высшие военные должности были заняты достойными людьми! Если с одним из военачальников что-то случится, пусть всегда будет под рукой и заранее назначен тот, кто его заменит. Это уменьшит опасность интриг за командные должности.
Хродеберг согласно кивнул.
- Я знаю, отец! Потому и назначил Магнахара своим заместителем, сразу и недвусмысленно.
- Да, на Магнахара ты можешь положиться всецело; недаром он вырос вместе с Карломаном и Хлодионом, как их родной брат, - с гордостью проговорил старик. - Я не сомневаюсь и в Жартилине Смелом, маршале севера, хоть в его жилах течет кровь "детей богини Дану"...
Сделав паузу, бывший коннетабль нахмурился и продолжал совсем иным тоном, задумчиво и сурово:
- Вот кто не внушает мне доверия - так это маршал юга, Норберт Амьемский. И не только мне: сам Карломан после Окситанской войны признавал, что военные дарования Норберта можно использовать во благо Арвернии, только держа его под надежным присмотром. Об этом я и хочу предупредить тебя, Хродеберг! Держи Норберта при себе или поручай Магнахару наблюдать за ним. Но не позволяй ему действовать самостоятельно, не поручай ему ни авангарда, ни арьергарда, где над ним не будет высшей власти! И Карломан, и я были еще тогда уверены, что карательные рейды Одиллона Каменного проводились с позволения Норберта Амьемского. Ну, Одиллона теперь в войсках нет! Однако подобные ему "псы войны", считающие жестокость наиболее целесообразной, всегда находятся; это неизбежное зло в любом войске. Гораздо хуже - если кто-то использует их, такими, как есть, ради славы и власти.
Хродеберг долго молчал, не находя слов. Ему вспомнилось воочию, что творилось во время затянувшейся Окситанской войны, сколько тысяч людей погибли, сколько были обездолены, когда война разгорелась заново, когда нибелунги бросились мстить арвернам за убийство наследного принца Теодориха и его жены, что, по иронии судьбы, были родителями нынешней королевы. Сыну Дагоберта всегда было больно от того, что это совершили его товарищи по оружию, что кровь вероломно истребленных пятнала знамя Арвернии. К тому же, устроенное Одиллоном побоище было бессмысленным: ведь к тому времени Нибелунгия готова была заключить с Арвернией мир! Но при мысли о том, что один из знатнейших вельмож Арвернии намеренно затягивал войну, считая кровь тысяч людей приемлемой ценой для личного благополучия, Хродеберга бросало в дрожь, которую он, впрочем, мужественно постарался не выдать отцу.
- Но ведь никто не смог доказать, что Одиллон действовал по воле Норберта Амьемского, маршала юга, - осторожно заметил он. - Даже Карломан ничего не выяснил в точности.
Дагоберт усмехнулся уголками рта.
- Доказательства... Без железных доказательств мудрено обвинить такую особу, как сын Бертрама Затворника, одного из знатнейших и влиятельнейших принцев крови! Если нам каким-то чудом не попадет в руки письменный приказ от Норберта Одиллону напасть на резиденцию принца Теодориха и всех уничтожить, с его несомненной подписью и печатью, мы не вправе обвинить маршала юга. Но, если такой приказ и был, то, верно, давно уничтожен, ведь прошло пять лет! Таким образом, мы вынуждены терпеть Норберта Амьемского, однако должны держаться осторожно. На войне не забывай о нем, Хродеберг, однако и не думай больше, чем следует. Твое главное дело - разбить междугорцев и тюрингенцев. Разоблачить маршала юга давно хотел и Карломан. Надеюсь, у него еще будет такая возможность! Война сама может предоставить способ подстроить Норберту ловушку или использовать его очередной замысел против него самого. Я говорю тебе лишь к тому, чтобы ты был осторожен.
- Благодарю, отец! - с глубокой признательностью ответил Хродеберг. - Я буду осторожен вдвойне, как подобает на поле боя. "Устремившись вперед и вступив в ожесточенную схватку с сильным противником, умей ощущать затылком и всей кожей противников, оставшихся сзади", - процитировал он Турнирный Кодекс.
Дагоберт улыбнулся сыну, сидящему напротив него.
- Я знаю, мой Хродеберг, что ты не оплошаешь просто так, ибо в тебе сочетаются решительность и осторожность! Ты знаешь войну, ее жестокую, прихотливую стихию, знаешь наших врагов и союзников. Конечно, и самого хладнокровного человека способны погубить непредвиденные обстоятельства. Вот, Карломан...
Старик умолк, глубоко вздохнув. А сын протянул ему руку, успокаивая:
- Батюшка, ты же знаешь, Карломан будет жить! И сегодня, когда все решится, мы должны особенно верить в лучшее, не допуская никаких сомнений.
Дагоберт кивнул, справившись с тревогой.
- Ты прав, сын! Просто мне не верится, что всего через несколько часов все будет ясно. Если, конечно, живая вода в самом деле достаточно восстановила его силы...
- Так говорит Варох. А он разбирается в тайных силах лучше, чем мы с тобой, - напомнил Хродеберг.
- Это правда! - согласился его отец. - Что ж, теперь можно нам всем подождать несколько часов, если ждали полмесяца! Поговорим пока еще о будущей войне... Учти, Хродеберг: люди решают все! Какому человеку ты дашь ответственное поручение, так у тебя и пойдет дело. У каждого свои цели, свой взгляд на свои обязанности, и они действуют соответственно им. Если не хочешь, чтобы важное дело загубили, полагайся лишь на самых надежных, кто мыслит наилучшим образом.
Старый Лис говорил о военачальниках в будущих битвах, а мысленно видел перед собой Королевский Совет и ставленников Паучихи. Догадавшись по горькой усмешке отца, о чем он думает, Хродеберг вновь ободряюще улыбнулся.
- Теперь боги помогут нам, чтобы у власти по-прежнему оставались достойные люди.
- Это правда! - старик сразу приободрился. - Еще не все потеряно, и Карломан, вернувшись к жизни, многое расставит по местам. И возможно даже, нам удастся исправить и ту несправедливость, над которой до сих пор ни у кого не было власти...
Хродеберг кивнул, давая знать, что понял, о чем речь.
Так и говорили отец с сыном о войне и о политике, о государственных заботах. Но, о чем бы ни шла речь, за чем виделся образ Карломана, о котором они оба сегодня думали неотступно.
-
Интриги, интриги... Бересвинда, привыкшая вертеть своим сыном, видно, считает, что за каждым мужчиной-политиком стоит женщина-кукловод. Может, было бы разумнее Альпаиде сказаться больной, и дело не дошло бы до яда? Или всё же дошло бы? Странный всё же образ мыслей у королевы-матери - Дагоберт безопасен, поскольку уже не коннетабль, а титул, связи и влияние без должности ничего не значат.
-
События выходят на финишную прямую. Я уже и сама жду-не дождусь, когда Карломан очнётся.
Интересные подробности про Норберта Амьемского. Точнее подозрения, но очень правдоподобные. Получается, Одиллон не самодеятельностью занимался? Интересно, но правду уже не выяснить, разве что тот самый приказ неожиданно обнаружится в футлярчике Фульрада или в другом таком же неподходящем для него месте. Ну, а что? Норны могли пошутить.
-
Эрэа Карса, эрэа katarsis, оба соавтора благодарят вас от всей души! :-* :-* :-*
Интриги, интриги... Бересвинда, привыкшая вертеть своим сыном, видно, считает, что за каждым мужчиной-политиком стоит женщина-кукловод. Может, было бы разумнее Альпаиде сказаться больной, и дело не дошло бы до яда? Или всё же дошло бы? Странный всё же образ мыслей у королевы-матери - Дагоберт безопасен, поскольку уже не коннетабль, а титул, связи и влияние без должности ничего не значат.
По крайней мере, Бересвинда считает, что женщины хитрее и изощреннее мужчин.
Альпаида тоже уперлась: нет, она ради Карломана и своих родных не будет прятаться. Возможно, и было бы лучше.
Вообще, конечно, принцы крови имеют большое значение (хоть некоторым, вроде Норберта Амьемского, хотелось бы сделать его еще больше). Но Бересвинда недооценивает Дагоберта. Тем более, он-то как раз сумел схитрить, показавшись ей слабее, чем есть.
События выходят на финишную прямую. Я уже и сама жду-не дождусь, когда Карломан очнётся.
Интересные подробности про Норберта Амьемского. Точнее подозрения, но очень правдоподобные. Получается, Одиллон не самодеятельностью занимался? Интересно, но правду уже не выяснить, разве что тот самый приказ неожиданно обнаружится в футлярчике Фульрада или в другом таком же неподходящем для него месте. Ну, а что? Норны могли пошутить.
Мы тоже ждем не дождемся! :)
Да, Одиллон действовал, как годится для него, но такие чрезвычайные меры были кое-кому выгодны.
Кто знает! Все может выясниться (это по поводу футлярчика Фульрада).
Глава 30. Зов сердец (продолжение)
Младший сын Карломана и Альпаиды, Аделард, тоже собирался во дворец, чтобы вместе со всей семьей увидеть отца. Он, как и вся семья графа Кенабумского, горячо надеялся, что сегодня отец возвратится к жизни.
И сейчас Аделард стоял возле алтаря Циу, рядом со своим наставником, жрецом Нитхардом. Они тихо беседовали о том, что должно произойти.
- Каков бы ни был итог сегодняшнего дня, Аделард, ты должен это выдержать, - проговорил Нитхард. - Судьбу принимают как должно сами боги. Придет время - и Всеотец Вотан погибнет в битве с волком Фенриром, наш покровитель Циу - с Гармом, псом Хель, а Донар Громовержец - с Мировым Змеем. Они готовы встретить свою судьбу, без страха и без протеста. Подобает ли людям противиться, даже если им придется лишиться самых родных на свете?
Аделард глубоко вздохнул.
- Нет, наставник! Я не собираюсь спорить с судьбой. Пусть сбудется, как ведомо богам и всеведущим норнам... Но все-таки, нам пока еще неведома воля Высших Сил! - Аделард намекнул наставнику на ожидание, что поддерживало их семью с самого начала, и особенно - после того, как добыли живую воду для Карломана.
Нитхард глубоко вздохнул, словно пробуя на вкус воздух, сосредоточенно пытаясь уловить новые веяния. Поглядел на мраморный лик Циу. И жрецу привиделось, что бог войны загадочно усмехнулся, словно ему хотелось что-то сказать, однако сдерживался, ибо время еще не пришло...
- В дыме жертвоприношений на алтаре мне видится, что должно произойти нечто, неожиданное для многих, - осторожно проговорил Нитхард. - Я и сам чувствую. как что-то начинает меняться. Со временем ты, Аделард, наверняка научишься ощущать изменения в ткани мироздания. Это носится в воздухе, как напряжение перед грозой. Если у тебя есть хоть некоторая способность тонко чувствовать, ты научишься.
Аделард кивнул, воодушевившись.
- Есть еще на свете сила, способная многое изменить!
Нитхард поглядел на изваяние бога войны за алтарем, и снова обернулся к юноше, загадочно приложив палец к устам.
- Будем надеяться, что жребий норн еще сулит счастье семье графа Кенабумского! Лик судьбы причудлив и удивителен, и трудно бывает распознать его заранее. Жребий норн порой исполняется непредсказуемыми путями. Ему могут содействовать такие силы, о которых люди не всегда имеют понятие... Но все же, прошу тебя и твоих родных быть осторожными! - добавил Нитхард. - Не стану призывать к вражде с тайными силами, как жрецы Донара, но всего лишь к осторожности, даже если сегодня они помогают вам! Только когда вы убедитесь, что все закончится хорошо, радуйтесь победе, но не раньше. Не думай, что я угрожаю тебе, Аделард! Я всего лишь стараюсь тебя утешить, чтобы твои надежды не потерпели крах.
Аделард вздохнул и с благодарностью взглянул в глаза наставнику.
- Пусть боги благословят тебя!
***
В это время богов просила о помощи и королева Кримхильда. Она тоже знала, что должно сегодня произойти, и тоже всем сердцем надеялась, что сегодня граф Кенабумский вернется к жизни. Об этом она молилась сегодня у алтаря Фригг в дворцовом святилище.
Но и не только об этом. Пожалуй, еще горячее молодая королева просила Госпожу Асгарда о любви своего царственного супруга, о семейном счастье, о детях. Возложив на алтарь золотой браслет и цветы, она мысленно беседовала с богиней, зная, что мысль, исходящая от всего сердца, долетит до Высшего Неба, точно на крыльях синих птиц.
"Великая Госпожа, супруга Всеотца Вотана, упроси своего всесильного супруга защитить нас, ваш народ, арвернов! Пусть сохранит жизнь графу Карломану Кенабумскому, не забирает его в Вальхаллу! Граф Кенабумский слишком нужен нам всем - своей семье, родным, моему царственному супругу, который не сможет спокойно жить, имея на своих руках кровь любимого дяди. Рано еще графу Кенабумскому присоединяться к павшим героям! Его жизнь нужна Арвернии и Королевскому Совету. Сберегите, о всемогущие боги, жизнь майордома! А затем, если вы заботитесь о сотворенных вами людях, подарите хоть немного счастья и мне с моим царственным супругом! Помогите мне стать настоящей женой моего Хильдеберта! Пусть он любит только меня, не тревожимый никакими призраками прошлого! Помоги мне, мудрая Фригг, супруга Всеотца Вотана! Ведь если бы Он тебя покинул, был бы рядом с тобой, но не вместе, то и ты страдала бы от одиночества, как я сейчас! Я, королева Арвернии, прошу тебя и других богов о помощи, во имя нашего народа, детей ваших!"
Долго, горячо, истово молилась Кримхильда, простирая ладони к алтарю Владычицы Асгарда. Лицо ее выражало горячую надежду, синие глаза Нибелунгской Валькирии ярко блестели.
Жрица Теоделинда, стоявшая чуть поодаль, наблюдала за женой своего брата, полной молитвенного вдохновения. Она всем сердцем сочувствовала Кримхильде и своему царственному брату, и желала им счастья. Однако понимала, что следует действовать очень осторожно.
Закончив молитву, Кримхильда с привычной решимостью обратилась к жрице:
- Теоделинда, когда будет готово любовное зелье?
Принцесса-жрица отвела глаза под настойчивым взглядом Кримхильды, не в силах возражать ей.
- Зелье готовится, но для него нужно время, государыня-сестра! Оно зреет. Но еще не для всех компонентов пришел должный срок. Когда зелье обретет полную силу, я сообщу тебе.
- Сообщи мне, Теоделинда! - потребовала молодая королева порывисто. - Будь хранительницей нашего счастья, помоги нам с Хильдебертом обрести любовь!
Жрица мягко улыбнулась, сочувствуя невестке и брату.
- Я обещаю тебе, Кримхильда!
Теоделинда понимала невестку, может быть, гораздо лучше, чем кто-либо при арвернском дворе. Ведь жрица и сама была всю жизнь чужой в собственной семье, не знала ни преданности кровной родни, ни мужского прикосновения. Однако Теоделинда родилась для такого предназначения и не знала никакой иной судьбы, воспитанная жрицами ради служения. Она никогда не была так горяча, как Кримхильда, не томилась ожиданием непознанной любви, не стремилась к семейным радостям, что были ей запрещены. Но молодой королеве, напротив, были необходимы семья и любовь, она всем сердцем желала того, что было дозволено ей, и даже прямо-таки вменялось в необходимость. Если Кримхильда могла обрести любовь мужа только с помощью приворотного зелья, значит, ей стоило помочь!
И вновь принцессе-жрице вспомнилось ее тревожное видение в огне: о недолгом счастья брата с Кримхильдой и об одиноком, безутешном Хильдеберте впоследствии.
Так что же: ей помочь Кримхильде, даже зная, что ей грозит гибель?.. Быть может, их семейное счастье в самом деле продлится недолго. Но все-таки, в том видении у них родилась дочь. Значит, и это краткое время будет послано богами не зря! Значит, помочь им обрести счастье хотя бы ненадолго будет добрым делом! Ибо сейчас, когда Хильдеберт и Кримхильда тосковали поодиночке, как чужие, было больно даже глядеть на них.
По крайней мере, Теоделинда сочла себя вправе помочь им, как просила Кримхильда.
- Будет тебе любовное зелье, моя царственная сестра! Подожди еще немного, - пообещала жрица молодой королеве.
Лицо Кримхидьды просветлело от радости.
***
Пока одни готовились к предполагаемой церемонии вложения меча в руки Карломану, а другие с тревогой и надеждой ожидали его возвращения к жизни, по-своему готовилась и юная Фредегонда. Она не считалась близкой родственницей майордома, и не могла открыто заявить о своих заслугах, признанных его семьей. А потому ей предстояло оставаться в стороне, и не показывать, какие важные события должны произойти благодаря ей.
И вот, внучка вейлы спустилась в сад, подошла к Западной башне, где находились покои графа Кенабумского. Она приблизилась к дубу и поглядела вверх, в распахнутое окно, пытаясь угадать, что происходит там, где лежит сейчас раненый Карломан.
Ее ласточка кружила вокруг дуба. Она, конечно, могла узнать гораздо больше, чем девочка, ожидавшая внизу.
Ворон, сидевший, как всегда, на своем посту, хрипло каркнул, приветствуя приятельницу-ласточку.
- Привет тебе, легкокрылая щебетунья! Сегодня состоится знаменательное событие! - торжественно произнес он.
Ласточка ответила ему, стремительно порхая вокруг:
- Здравствуй, чернокрылый вещун, посланец богов! Давно уже ждали мы возвращения коронованного бисклавре! И сегодня все решится! - звонко щебетала ласточка, ликующе порхая вокруг дуба и перед раскрытым окном башни.
Фредегонда расслышала беседу птиц, поняла и сильно обрадовалась, веря, что все будет хорошо. Карломан Кенабумский оживет сегодня, и произойдет это благодаря ей, наследнице вейл!
В покоях возле окна стоял старый жрец Турольд. Он увидел ворона и порхающую ласточку. Хоть и не понял, в отличие от Фредегонды, их слов, но почувствовал, что это не простые птицы, и в их речах есть смысл.
Поглядев вниз, жрец заметил стоявшую внизу Фредегонду. В первый миг он разглядел лишь необыкновенную красоту юной девушки, почти ребенка. Но вслед за тем своим опытным чутьем знающего жреца он почувствовал, что это - непростая девушка, что ей многое дано, и в ней была некая чародейская, волшебная кровь. Силу, которую он ощутил в ней, Турольд не ожидал встретить больше на своем веку.
Задумавшись, старец не оглядывался назад, прекрасно зная, что увидит - жрецов и лекарей, столпившихся у постели Карломана, пока еще лежавшего без чувств. Там пока еще ничего не изменилось. Во всяком случае, с виду. Но Турольд ждал перемен, и верил, что они наступят.
Между тем, жрецы с лекарями стали удивленно переговариваться, разглядывая простертого перед ними майордома.
- Пощупайте: кажется, рука графа Кенабумского стала немного теплее!..
- Точно-точно! Его кожа также сделалась теплой на ощупь. Да и лицо его розовеет, обретает живые краски!
- И в самом деле! Что же это! Боги ли решили сотворить чудо? Или это лишь временные, предсмертные изменения? - удивленно перешептывались ученые мужи, проверяя состояние Карломана и удостоверяясь, что с ним вправду происходят перемены.
Турольд слышал все это, но не оборачивался. Он знал, что увидит: яркий, совсем воплотившийся силуэт черного волка, сидевшего над Карломаном. Зверь выглядел совсем живым. А значит, он передавал жизненную силу и своему побратиму-человеку!
И старый жрец молча кивнул, слушая все это и глядя в окно, на стоявшую внизу Фредегонду.
***
Медленно, но неукоснительно приближалось время встречи с Карломаном для его родных. Не теряя ни минуты лишней, Дагоберт Старый Лис со своим сыном Хродебергом направились в покои к Альпаиде. Беседуя между собой, два полководца собирались встретиться со своей семьей, ибо там, как известно, кроме Альпаиды, находились также Ангерран и Луитберга.
- Теперь я подожду самых точных сведений нашей разведки из Междугорья, - вполголоса пообещал Хродеберг.
Дагоберт коснулся рукой локтя сына, давая понять, что ценит его заботы о будущем войске. Ему ли было не знать, как много значит разведка на войне!
По дороге они встретили Вароха и Магнахара. Те выглядели, как и все родные Карломана сейчас, тревожными и воодушевленными, с горящими глазами.
- Здравствуйте! - приветствовал Дагоберт кузенов своего зятя.
- Здравствуй, почтенный Дагоберт! И ты, Хродеберг! - отозвался Магнахар. - Нам по пути - ведь мы идем к Альпаиде, а после - в покои Карломана.
- Сегодня все решится, - с придыханием произнес новый коннетабль Арвернии.
Варох кивнул, и его синие глаза сверкнули еще ярче.
- Да! Я твердо надеюсь, и мы все должны надеяться: сегодня Карломан вернется к нам!
И они вчетвером направились к покоям Альпаиды, которая тоже вместе с сыном и невесткой ждала только возможности отправиться к своему возлюбленному Карломану, чтобы возвратить его к жизни.
-
Ага, начал потихоньку оживать. Вот и хорошо :)
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ага, начал потихоньку оживать. Вот и хорошо :)
Да, уже заметное улучшение в его состоянии! :)
Глава 30. Зов сердец (продолжение)
В своих покоях находилась величественная Альпаида, ожидая лишь времени, чтобы направиться в покои к своему возлюбленному супругу.
Сейчас графиня Кенабумская была прекрасна и горделива. Ее взор сверкал, как тысячи звезд. Альпаиду воодушевляла горячая надежда, что она скоро взглянет в яркие, как изумруды, очи своего Карломана.
А пока что она глядела на старшего сына и его супругу, разделяя с ними ожидание.
В это время раздался стук в дверь.
- Войдите! - воскликнула Альпаида.
Вошли Дагоберт, Хродеберг, Магнахар и Варох. Они учтиво поклонились графине.
- Здравствуйте, родные мои! - проговорила графиня Кенабумская, протягивая к ним ладони. - Мы с Ангерраном и Луитбергой ждем вас и утешаем друг друга.
Ангерран поклонился своим старшим родственникам, а Луитберга приветствовала их реверансом.
- Желаю и вам доброго дня! - отозвался Магнахар, вкладывая особое значение в эти слова.
- Сегодня будет торжественный день! - добавил Варох.
Отец и брат сразу же приблизились к Альпаиде. Дагоберт пристально взглянул в глаза дочери. Он слишком хорошо знал ее, чтобы обмануться видимым самообладанием, что она переняла от него. Альпаида же не могла скрыть от отца жестокого волнения. Хоть и верила свято, что ее видение в огне показывало правду.
- Сегодня мой Карломан должен вернуться к жизни! - тихо проговорила она.
Дагоберт взял обеими руками холодные от волнения ладони дочери. Наклонившись к ней, он тихо шепнул на ухо, чтобы слышала она одна:
- Твое волнение - это понятно! Ты имеешь право тревожиться, как повернется дело. И на войне тоже можно быть уверенным в победе, только когда установлен мир и подписаны договоры, и бывшие противники дадут клятвы на мече соблюдать оговоренные условия.
Чуть помедлив, Дагоберт добавил:
- Я сам видел во время торжественного жертвоприношения ваше будущее, Альпаида! В этом видении я прогуливался по лугу, что близ дворца в Кенабуме, по берегу Леджии, там, где рядом с беседкой растет жасмин. Гуляя по тропе, я увидел на лугу вас с Карломаном. Вы с ним кружились и смеялись, как влюбленная юная пара. И я, глядя на вас, улыбался, видя, как вы счастливы. Лучшее, о чем может желать родитель - чтобы его дети сохранили свою любовь на всю жизнь, от ранней юности до зрелых лет!
Альпаида кивнула, подумав, как сама только что размышляла о том же относительно собственного первенца и его жены. Но вслух ничего не сказала. А ее отец продолжал говорить ласково и убежденно:
- В этом видении я, приостановившись, наблюдал за вами с Карломаном и радовался всей душой. Но Карломан почувствовал, что за ним наблюдают, и оглянулся. А после мы с вами втроем гуляли возле реки и беседовали. И ты, дочка, была радостна, и твою голову венчала высокая диадема из жасмина.
При этих словах Альпаида вновь кивнула и улыбнулась. Ведь и она все это видела в огне, а одно и то же видение не могло явиться сразу двум людям случайно. Значит, ее отец увидел то, что непременно сбудется!
Дагоберт же произнес, словно улавливая мысли дочери:
- Я верю, дочка: это норны послали нам видение будущего, о том, как вскоре должно сбыться!
Разговор с отцом помог Альпаиде возвратить все ее самообладание, и она проговорила с благодарностью:
- Спасибо тебе, батюшка, за поддержку! Я надеюсь всей душой, что мы очень скоро увидим Карломана живым и здоровым. Ты помогаешь мне сохранить надежду!
Все остальные, присутствующие здесь, молча наблюдали за трогательной беседой отца и дочери. Родственники понимали, как трудно сейчас Альпаиде, и радовались, что хоть кто-то может утешить ее.
***
А в покоях Карломана по-прежнему толпились лекари и жрецы около постели майордома, лежащего без чувств. Вокруг него продолжали мерцать целительные кристаллы, от которых протягивались, сплетаясь, сияющие нити, поддерживающие в раненом жизненную силу.
Турольд сидел теперь возле Карломана, держа его здоровую руку, что и вправду стала намного теплее. Он продолжал видеть над лежащим Карломаном уже совсем проявившийся силуэт черного волка.
Жрецы Эйр, богини исцеления, а также лекари, наблюдавшие за состоянием майордома, давно уже признанным безнадежным, теперь приглушенными голосами удивленно беседовали между собой, пытаясь понять, что происходит.
- Сердце раненого, почти уже остановившееся было, теперь бьется гораздо сильнее, и дыхание его сделалось более глубоким! - отмечали лекари, осматривая Карломана.
- Неужели сама заботливая Эйр склонилась над ложем майордома, исполняя приговор норн? - с тихой надеждой вторили им жрецы. - Если и возможно для графа Кенабумского спасение, то лишь по воле богов! Ибо мы, не скрываясь, можем признать, что человеческое врачебное искусство бессильно вернуть его к жизни.
- Да; и все-таки, его состояние явственно улучшается! Если великие Асы решили возвратить майордома к жизни, верно, он еще нужен Арвернии для великих деяний, - произнес один из лекарей.
- Но пока еще рано утверждать, последует ли за этим полное выздоровление или только временное улучшение, - осторожно заметил другой. - Случается, что свеча вспыхивает ярко, прежде чем угаснуть вовеки...
- Да; пока еще рано обнадеживать родных майордома, - заметил старший жрец Эйр. - Но улучшение, несомненно, есть, и, если оно продлится дальше, нам следует известить короля, что еще рано вкладывать меч в руки графу Кенабумскому!..
И жрецы с лекарями очертили перед собой солнечные круги, прося богов отвести прочь всякое зло. После они продолжили удивленно беседовать о состоянии Карломана. Он же, лежа среди них на постели, теперь напоминал уже не умирающего, изможденного человека, но мирно спящего крепким целительным сном, ожидая пробуждения. И Турольд украдкой улыбнулся, глядя на него.
***
А тем временем, родные графа Кенабумского готовились идти в его покои, как только соберется вся семья, вернее - те, кто присутствовал сейчас в Дурокортере. Они, как могли, помогали друг другу надеяться на лучшее, не забывая, впрочем, и о тревогах, что неизбежно вызывала большая политика.
Ангерран задумчиво обратился к матери:
- Наконец-то, мы все сможем навестить отца, ибо королевские паладины до сих пор не пускали нас в его покои! Было бы очень хорошо, если бы такая же надежная охрана оберегала отца и после того, как он придет в себя, стерегла от чужих людей так же хорошо, как сейчас охраняет от самых близких! Ведь поначалу отец наверняка будет еще слаб. И те, кому по какой-то причине нежелательно возвращение графа Кенабумского к власти, могут попытаться погубить его... Простите, что говорю вам об этом в такой час, но все мы выросли при королевском дворе, и ничему на свете не должны удивляться...
Родные приняли предостережение Ангеррана как должное, действительно ничему не удивляясь. Даже Альпаида не дрогнула ни на миг и проговорила гордо и решительно, только глаза ее вспыхнули еще ярче:
- Я сама буду заботиться о моем Карломане, пока он не встанет на ноги! Мне уже доводилось ухаживать за моим супругом, когда он был ранен, и я знаю, что делать. И я не допущу к нему ни чужого человека, ни непроверенное лекарство, и ничего другого, столь же подозрительного!
Никто не решился возразить графине Кенабумской, исполненной воодушевления. Мужчины восхищенно взирали на нее, а Луитберга потупила взор, видя преданность Альпаиды своему супругу.
Наконец, Магнахар решился заметить:
- Мы все ценим твои заслуги, Альпаида! Но хорошая стража у покоев Карломана во время выздоровления и впрямь не помешает, не то ты будешь подвергаться опасности вместе с ним.
- Ах, мне все равно, лишь бы Карломан сегодня в самом деле пришел в себя, как горячо надеемся мы все! - порывисто вздохнула Альпаида.
Варох, поймав взгляд графини Кенабумской, проговорил с абсолютной убежденностью, успокаивая ее:
- Я точно знаю, Альпаида, что время уже пришло! Сегодня - знаменательный день, когда Карломан вернется ко всем нам. И... - барон-оборотень хитро подмигнул ей синим глазом: - Мне доведется съесть еще не один черничный пирог за вашим столом!
- О, я своими руками поднесу тебе самый большой пирог, какой ты видел когда-либо, если твое пророчество сбудется, как мы все желаем! - воскликнула жена Карломана, в которой надежда и тревога колебались, как чаши весов.
В этот миг кто-то постучал в дверь.
- Это Аделард! - материнским наитием поняла Альпаида, и позвала: - Входи!
Действительно, вошел Аделард в облачении ученика братства Циу. Едва переступил порог, он протянул руки к матери, и они крепко обнялись, а Альпаида запечатлела материнский поцелуй на щеке юноши. Дагоберт же, стоявший рядом с дочерью, теперь отошел к сыну.
- Здравствуй, Аделард, мальчик мой! - проговорила графиня Кенабумская, отступив назад и глядя на сына со стороны. - Как тебе идет облачение воинского братства! Как будет гордиться тобой отец, узнав, что ты с честью готов идти по выбранному пути!
Аделард покраснел и склонил голову, так что его черные локоны закрыли пылающее лицо. Затем, преодолев смущение, смелым взором обвел весь круг присутствующих, и остановился вновь на матери.
- Матушка, я тоже надеюсь, что все будет хорошо! И мой наставник, жрец Нитхард, сообщил мне, что произойдет важное событие, все знамения говорят ему об этом! - горячо произнес Аделард.
Альпаида улыбнулась младшему сыну, без слов благодаря его за поддержку. А Ангерран шагнул вперед и уважительно протянул брату ладонь, а после, не удержавшись, хлопнул его по плечу.
- Как хорошо, что ты сегодня с нами! Мы вдвоем станем призывать отца от имени всех пятерых его сыновей, раз уж наши братья не могут присутствовать возле его ложа!
Пройдя в покои, Аделард поклонился старшим родичам. И дед, принц Дагоберт, обратился к юноше, пристально на него взглянув:
- Хорошо, что ты будешь с нами, Аделард! Мы все станет призывать Карломана вернуться, вложив всю свою любовь в эту просьбу. А ты, как посвященный Циу, попроси своего небесного покровителя помочь вернуться к жизни одному из самых доблестных мужей Арвернии за всю историю.
- Нитхард говорит, что молитва нужна не богам. Им ведомы наши просьбы еще до того, как мы произнесем первое слово, - отозвался Аделард. - Молитва нужна нам, чтобы обновить живущую в каждой душе связь с Небесами, чтобы люди не забывали, что могут рассчитывать не только на собственные силы, ибо боги не дальше от человека, достойного помощи, чем старшие родичи в собственной семье. И я обязательно стану просить доблестного Циу, дедушка, и верю, что он поможет мне! - пообещал юноша.
Теперь вся семья Карломана, что пребывала сейчас при дворе, собралась вместе. И, объединенные общим горячим стремлением, они делились друг с другом своей надеждой сегодня же вернуть Карломана из забвения.
Прошло еще несколько мгновений, показавшихся всем невероятно долгими. Наконец, Ангерран произнес:
- Теперь пора! Пойдемте, и да хранят боги нас и отца!
Он пропустил вперед мать и деда, и Дагоберт с Альпаидой пошли впереди процессии. За ними Ангерран вел Луитбергу под руку, и позади следовали мужчины.
И вот, родные Карломана, побледневшие и взволнованные, как бы ни старались держать себя в руках, приблизились к его покоям, куда им в последние дни было запрещено входить по приказу короля, а вернее - королевы-матери.
У дверей майордомских покоев и сейчас возвышались облаченные в броню паладины. Однако на сей раз Жоффруа де Геклен учтиво склонил голову и посторонился, сделав знак остальным стражам сделать так же.
- Ступайте, благородные дамы и господа! Я искренне желаю вам добра, и сам вместе с вами буду просить богов о благой судьбе для графа Кенабумского! - Жоффруа, не зная правды, пока еще имел в виду посмертную судьбу.
С бьющимися от волнения сердцами, на подгибающихся ногах переступили родные Карломана порог его покоев.
-
Ангерран с Магнахаром, конечно, правы насчёт стражи. Бересвинда вряд ли, а вот жрецы Донара запросто могут захотеть для блага человечества отправить Карломана в Вальгаллу. Незачем их искушать отсутствием стражи.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ангерран с Магнахаром, конечно, правы насчёт стражи. Бересвинда вряд ли, а вот жрецы Донара запросто могут захотеть для блага человечества отправить Карломана в Вальгаллу. Незачем их искушать отсутствием стражи.
Есть еще герцог Окситанский, ненадежный вассал, есть Норберт Амьемский, который может бояться разоблачения. Есть, в конце концов, и военные противники - междугорцы, которым вряд ли выгодно, чтобы Карломан, с его талантами, вновь вернулся к управлению Арвернией.
Много кто может представлять опасность. Так что осторожность не помешает.
Глава 30. Зов сердец (продолжение)
Фредегонда продолжала стоять вблизи дуба, под окнами покоев Карломана. Она чувствовала, что происходит очень важное, и ощущала, как потоки магических энергий сгущаются и усиливаются там, где лежал раненый майордом.
Подойдя к дубу еще ближе, внучка вейлы прислонилась спиной к его шершавому стволу и принялась глядеть вверх, в открытое окно.
И она вновь услышала голоса ворона и своей ласточки:
- Боги возвратили жизнь Карломану! Скоро он оживет! - прокаркал ворон, распахивая широкие черные крылья.
И ласточка защебетала, порхая перед окном; ей-то все было видно:
- Хвала богам! Коронованный бисклавре, друг вейл, будет жить!
Слушая птиц, Фредегонда тихо улыбалась. Им она верила. Хоть и жаль было, что не может увидеть, что происходит сейчас в покоях Карломана...
***
А там, внутри майордомских покоев, Турольд стоял возле окна, глядя на птиц, ведущих себя удивительно осмысленно. Жрец уступил свое место возле постели Карломана его родным.
Сам граф Кенабумский лежал на кровати, как и прежде. Он постепенно восстанавливался: лицо было уже не настолько бледным, дыхание сделалось более слышным, а сердце билось сильнее. Вокруг него сейчас собрались родные. Жрецы и лекари оставили их одних. Лишь старший жрец Эйр подошел к окну и вместе с Турольдом стал наблюдать за птицами.
На краю постели своего супруга сидела Альпаида. Наклонившись, она гладила Карломана по волосам и тихо шептала:
- Возвращайся к нам, Карломан, любовь моя! Открой свои ясные очи, узнай нас всех! Взгляни: мы, твои близкие, здесь, мы любим тебя! мы ждем!
Рядом с графиней стояли сыновья, и Ангерран обнимал мать за плечи. Стоявшая возле мужа Луитберга в свою очередь поддерживала его за локоть.
С другой стороны постели в кресле сидел Дагоберт, держа за здоровую руку своего племянника и зятя. Рядом стояли Хродеберг и Магнахар. Ближе всех к изголовью Карломана встал Варох. Он, будучи бисклавре, лучше других понимал, что происходит. Он глядел на мерцание амулетов, окружавших Карломана переливающейся сетью. Поглядел на своего собрата, черного волка, который сидел, пристально глядя яркими зелеными глазами. Он жил, он передавал жизненную силу телу неподвижно лежавшего Карломана.
Все, собравшиеся вокруг, молчаливо глядели на Карломана и Альпаиду, гладившую его по волосам.
Мысленно они взывали к Карломану, прося его очнуться. Вспоминали самые сокровенные, самые теплые и светлые события, связанные с ним.
Альпаида продолжала гладить мужа по его потускневшим волосам. Не сводя глаз с его изможденного лица, она с болью в душе замечала, как сильно он изменился.
Ее губы тихо зашевелились, и графиня тихо заговорила с мужем, обратилась к нему, не сомневаясь, что он ее услышит:
- Прошу тебя, Карломан! Приди в себя, выздоравливай, стань вновь таким, как был! Я знаю, ты сможешь восстановить силы! Ибо твоя жизнь драгоценна для меня и для всех нас, для Арвернии! Вернись, Карломан, любовь моя!
И другие близкие тоже просили, мысленно взывая к затерявшемуся в безвестности Карломану:
"Мы с Луитбергой ждем тебя, батюшка! - про себя говорил Ангерран. - Я, самый старший из твоих детей, прошу от имени их всех. Прости, так уж совпало, что сейчас рядом с тобой находимся только мы с Аделардом, но поверь, все мы желаем тебе здоровья и счастья! Мы все стараемся выжить, как можем, и я заменяю тебя, сколько хватает сил, на посту майордома... Но нам без тебя плохо, батюшка! Возвращайся, и пусть сбудется видение в огне! Ты еще должен увидеть нашего с Луитбергой будущего сына, дать ему имя!"
Так говорил Ангерран, и его жена вместе с ним мысленно просила свекра вернуться к жизни.
И Аделард выполнял свое обещание, молил Циу спасти отца:
"Доблестный Ас, Самопожертвователь, помоги моему отцу вернуться к жизни! Он готов был отдать жизнь за благо людей, как и ты сам! Мой отец должен жить, он нужен Арвернии и своим близким. Погляди, как страдает вся наша семья! Прошу тебя, мой покровитель, вложивший руку в пасть волку!"
И Дагоберт, бережно держа теплую на ощупь, но пока безжизненную руку названого сына, вспоминал его то ребенком, развитым не по годам, то юношей, каким Карломан был, когда женился на его Альпаиде, а то зрелым мужем, опорой Арвернии. Призывал его теперь, глядя, как склонилась его дочь над ложем возлюбленного супруга.
"Приходи, Карломан! Мы все - и живые, и давно почившие родичи, - продолжаем любить тебя и ждем твоего возвращения! Подумай об Альпаиде, погляди, как надеется она, что ты придешь в себя, как страдала она без тебя все это время! Если ты можешь, Карломан, очнись, скажи нам, что ты будешь жить!"
Хродеберг, стоявший за спиной отца, с болью в душе взирал на него и на сестру, склонившихся над простертым на ложе Карломаном.
"Очнись, брат! Не для того же боги подарили нам всем надежду, чтобы теперь отнимать ее! Тебе еще слишком много предстоит совершить, Карломан! Нам будет трудно, если ты не поможешь!"
И Магнахар Сломи Копье обратился к сводному брату с яростной любовью:
"Так не годится, братец Карломан - у нас на носу война с Междугорьем, королева-мать готова поставить все вверх дном, а ты предоставляешь нам одним расхлебывать всю эту кашу! Ты никогда не бросал своих, не можешь и сейчас оставить нас! Так что возвращайся-ка поскорее, ради наших отца и матери!"
Турольд, бывший Жрец-Законоговоритель, не приближался к родным графа Кенабумского, не чувствуя себя вправе разделять их тревогу вполне. Но и он мысленно горячо призывал майордома вернуться к жизни.
"Если живая вода все-таки исцеляет тебя, благородный граф Кенабумский, возвращайся к жизни, как просят тебя все близкие люди! Как трудно было нам всем осуществить попытку спасти тебя, принести тебе живую воду! Тогда, как и сейчас, тебя сопровождали горячие надежды всех близких. Откликнись же на них! Приди в себя, погляди, как прекрасна жизнь!"
И Варох, внимательно глядевший то на распростертого Карломана, то на его второе "я", черного волка, мысленно взывал:
"Очнись, кузен! Помнишь, как мы с тобой еще маленькими волчатами бегали по всем заповедным местам Арморики, как изучали науки ши и людей? Как мы собирали чернику, и ты всякий раз отдавал мне часть своей порции, потому что я больше любил ее? И как мы с тобой исследовали леса вокруг Кенабума и Дурокортера, знакомились с местными альвами? Сколько с тех пор мы пережили вместе! Ты же обещал мне, что скоро придешь в себя! И вот, я жду тебя! Вся твоя семья ждет! Вся Арверния и Арморика, все люди и ши ждут только тебя одного, Карломан!"
Все замерли в напряженном ожидании. Родные Карломана, высказав просьбы от всей души, теперь не отводили от него глаз, ожидая, что произойдет. Кое-кто даже затаил дыхание, не заметив того. Все ждали чуда. И с каждым мгновением их напряжение все росло, чем дальше, тем тревожнее становилось семье графа Кенабумского. Ибо он по-прежнему не приходил в сознание. Все также лежал без чувств, не видя и не слыша, с каким волнением ждут его родные. Он был теперь похож не на умирающего, а на спокойно спящего, но не мог очнуться.
Варох Синезубый, с тем же напряжением глядевший на своего кузена и друга, растерялся, не понимая, что происходит. Ведь он видел тайным зрением бисклавре, что Карломан достаточно восстановился, и теперь почти совсем здоров. Жизненная сила вернулась к нему, однако что-то мешало придти в себя и откликнуться на зов. Но что же?..
Незримый для других волк, второй облик Карломана, взглянул на Альпаиду, затем перевел на Вароха взор до боли знакомых глаз, и снова - на Альпаиду.
И тогда барона-оборотня осенило. Склонившись к Альпаиде, он тихо проговорил:
- Спой ему колыбельную, что пела королева Гвиневера! Волчью Песню...
Альпаида кивнула и склонилась над лежащим мужем, так что губы ее касались его уха. И завела песню без слов, точнее - без человеческих слов, древнюю, как сама земля. Колыбельную песню бисклавре, сложенную еще до того, как нога человека ступила на землю будущих Арвернии и Арморики. Волки, и дремучие лесные чащи, и зимние лунные ночи научили их этой песне. Казалось, она была предназначена не для человеческого уха, и не человеческому горлу было повторить немыслимые переливы и созвучия, взять ноты, каких вовсе не было в человеческом диапазоне. Однако любовь к мужу выучила Альпаиду и Волчьей Песне. Слушая, как ее свекровь, Гвиневера Армориканская, пела ее внукам, жена Карломана осознала ее смысл и смогла повторить. Потому-то и теперь Гвиневера просила Альпаиду петь Карломану колыбельную, когда уезжала. И вот, время для Волчьей Песни пришло!
Альпаида выводила долгую и протяжную мелодию без слов, то уходящую в низкое горловое урчание, то устремлявшуюся ввысь. Родные тихо ждали, сознавая, как важно то, что она делает. Между тем, если бы кто-то посторонний увидел сейчас Альпаиду, то подумал бы, что она надрывно плачет по умирающему супругу. Но не отчаяние, а несокрушимая надежда помогали женщине призывать мужа.
И, пока она пела, сама принимала образ волчицы, стремительной и легконогой, свирепой и нежной. Чувствовала тысячи запахов в лесу, улавливала чутким слухом самые отдаленные звуки. Мчалась бок о бок со своим супругом, могучим черношерстным вожаком стаи. Она знала очарование зимних погонь, когда полная луна бросает свет на искрящийся снег. И только алая кровь могла быть ярче этой сияющей белизны, - или же сверкающие зеленым лесным блеском глаза большого черного волка рядом с ней.
Альпаида пела песню без слов и видела изнутри, как они вдвоем кувыркаются в снегу, играя, и снег разметается из-под лап искрящимися радугами. А потом вновь настала весна, и они, бесшумные, как тени, бежали через расцветающие поляны и заросли, слушали голоса развеселившихся от тепла обитателей леса. И после Альпаида видела уютное логово под корнями большого дуба, и волчат - ее пятерых крепких сыновей, похожих на своего великолепного отца.
И вновь голос ее поднялся на недосягаемую высоту, прозвучал одиноко и жалобно. У Альпаиды уже саднило горло, но она совсем этого не замечала. Одно счастья для нее на свете - ее милый супруг и их дети! Одна трагедия - если он и теперь не услышит ее, не отзовется на отчаянный призыв... Но так не может статься!
"Приди же в себя, мой Карломан! Очнись, открой глаза, отзовись, любимый мой, желанный мой!" - молила она в своей призывной песне.
И тут родные, что собрались вокруг Карломана и Альпаиды, всем своим существом разделяя и многократно усиливая ее призыв, увидели, как кое-что начало меняться. Веки Карломана начали дергаться, словно он пытался открыть глаза.
- Глядите! - приглушенными голосами воскликнули Ангерран, Луитберга, Аделард, Магнахар. Но не имело значения, кто воскликнул первым. Ибо все тут же увидели дрожь век Карломана, и надежда тут же расцвела во всех сердцах.
И в то же мгновение Дагоберт почувствовал, как рука его племянника и зятя в его руке стала подергиваться, и слабо сжала его пальцы.
Только привычка держать себя в руках помогла Старому Лису не вскрикнуть от изумления. И он продолжал с нескрываемым волнением следить за пробуждающимся трепетом жизни в теле Карломана.
Но и все присутствующие точно так же глядели, не отводя глаз. Их лица горели воодушевлением, но пока еще никто не смел по-настоящему обрадоваться, для этого требовалось сначала вполне убедиться, что эти пока еще судорожные подергивания вправду сулят пробуждение к жизни, как им всем отчаянно желалось.
Наступила тишина. Никто не смел произнести ни звука, даже не двигался, будто самое тихое движение могло сейчас повредить пробуждающемуся Карломану. Одна лишь Волчья Песня продолжала звучать, указывая путь возвращающемуся, чтобы он откликнулся на нее, выйдя из забвения. Альпаида продолжала напевать Волчью Песню, прикрыв глаза, дабы ничто не могло отвлечь ее от того, во что она вложила душу:
"Приди ко мне, отзовись, родной мой, желанный! Пусть навеет тебе высокая луна силу твоих лап и крепкую хватку, бесстрашное сердце, чуткий слух и всевиденье очей! Пусть укажет тебе лунный свет дорогу к моему очагу и приведет тебя ко мне, прямо сейчас! Да хранит тебя Кернунас!"
И всем, кто слышал песню Альпаиды, даже если они не могли понять ее точный смысл, верилось, что Карломан непременно откликнется, выйдет из забытья на зов самых близких, на голос любимой супруги. Иначе просто не могло быть!
-
Ну, теперь-то уж он, наверное, очнётся.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, теперь-то уж он, наверное, очнётся.
Истинно так! :) Смотрим дальше!
Глава 30. Зов сердец (окончание)
Всего этого не могла увидеть Фредегонда, стоявшая внизу, возле дуба вейл. Ей не было доступа к ложу графа Кенабумского, в отличие от его ближайших родных. Однако наследница вейл и отсюда ощущала, что происходит. Она чувствовала, что Карломан возвращается к жизни, что он рядом и готов войти в мир живых. Но ему требовалась помощь, и Фредегонда стремилась призвать его вместе с родными.
Она крепче обняла обеими руками шершавый ствол старого дуба, что стоял здесь при ее прародительницах-вейлах. Его кора была теплой на ощупь, и внучка вейлы порадовалась: значит, ее дерево узнает ее!
Девушка мысленно воззвала к Карломану, вкладывая все свои силы, интуитивно чувствуя, что следует говорить и делать:
"Возвратись, доблестный граф Кенабумский! Ведь ты обещал мне стать моим наставником, учить меня пользоваться моей врожденной силой! Я, наследница вейл, призываю тебя! Все твои родные призывают тебя! Вся Арверния и Арморика ожидают тебя, Коронованный Бисклавре! Приди в себя, открой глаза!"
Она вдохнула и гибко потянулась, ощущая, как состояние Карломана постепенно меняется к лучшему. Ибо она, со своей стороны, поделилась с ним жизненной силой.
И в тот же миг дуб, к которому внучка вейлы прислонилась, посаженный вейлами на вершине Дурокортерского холма, пустил в рост новые ветки. Совсем как его собрат - королевский дуб в Чаор-на-Ри.
Ворон и ласточка над головой внучки вейлы воодушевленно переговаривались.
***
А в покоях майордома в этот миг Турольд и жрец Эйр подошли к ложу Карломана и встали в ногах. Они с замиранием сердца следили за происходящим. Амулеты вокруг раненого майордома сияли неистовым живым блеском.
Все родные Карломана пристально наблюдали за происходящим, затаив дыхание. Сыновья и Луитберга даже протянули руки вперед, словно желая поддержать графа Кенабумского таким образом.
Альпаида, наклонившись к мужу, ласково гладила его по волосам и по скуле, тихо говорила ему на ухо:
- Карломан, любовь моя! Возвращайся скорее! Открой свои прекрасные глаза, взгляни на нас! Мы все ждем тебя: и, и наши сыновья, и батюшка, и Хродеберг, Варох, Магнахар, и жрецы! Отзовись, мой дорогой супруг, радость моя, любовь моя!
Все с волнением и горячей надеждой взирали на Карломана, видя, как подергиваются его веки, как движутся, пусть еще слабо, пальцы. Они жаждали возвращения Карломана, и с волнением думали: неужели они не сделали еще всего возможного, неужели чего-то не хватает, чтобы помочь ему?..
А Альпаида, склонившись над мужем, вспоминала всю их жизнь, прожитую вместе. Заново переживала их первое знакомство, когда ее отец привез Карломана вместе с Варохом из Арморики. Она еще тогда пригляделась к кузену, своему сверстнику, который, казалось, разбирался во всем на свете, все понимал, обо всем имел представление. Поначалу она часто спорила с ним, они не всегда ладили. Но постепенно общение с Карломаном сделалось для Альпаиды необходимым, ей хотелось беседовать с ним, она стремилась быть равной ему, занималась самообразованием, совершенствовала свои познания. И дочь Дагоберта даже не сразу поняла, в какой миг Карломан стал ей дорог не только как кузен. Теперь ей казалось, что она всю жизнь любила его, и мечтала стать его женой. Хотя это, наверное, было не так. Но к шестнадцати годам, когда они с Карломаном осознали, что любят друг друга, их взаимные чувства уже вполне созрели.
И Альпаида прикрыла глаза, и губ ее коснулась лукавая улыбка. Ибо она воочию пережила их первый поцелуй, первые страстные прикосновения того, кто только что считался лишь ее кузеном, а теперь становился женихом. Мерный плеск Леджии, шелковистое прикосновение трав, дурманящий аромат цветущего жасмина... Мысленно Альпаида уносилась в те времена, когда они с Карломаном были вместе, заново переживала их самые счастливые мгновения, протягивала нить из прошлого в сегодня и завтра, горячо веря, что супруг услышит ее и откликнется.
- Приди же в себя, открой глаза! Карломан, любимый мой, желанный мой! Возвратись, ибо на тебя надеются все арверны и "дети богини Дану", но больше всех - мы, твои близкие!
Веки лежащего навзничь Карломана снова затрепетали сильнее. Все с замиранием сердца поняли, что он вот-вот откроет глаза. А в следующий миг Дагоберт почувствовал, как ладонь Карломана в его руке шевельнулась сильнее.
- Карломан, мальчик мой! - проникновенно произнес старик. - Открой глаза, погляди, как прекрасна жизнь! Взгляни, как мы тебя ждем! На свою супругу, что своей любовью вернула тебя к жизни, подобная героиням древности!
Чуть наклонившись вперед, Дагоберт ощутил, как исхудавшие пальцы майордома крепче сжали его руку.
Миг прошел или вечность?.. Этого не могли понять люди, что глядели во все глаза. Никто не смел моргнуть, словно, отвлекись они даже на долю мгновения, это помешало бы свершиться чуду, что вот-вот должно было произойти.
Наконец, веки Карломана приоткрылись вполглаза, словно ему еще трудно было оглядеться по сторонам. В первые мгновения глаза его блуждали по сторонам, не имея сил сосредоточиться, ибо он отвык глядеть на мир живых.
Тогда Альпаида вновь позвала его тихим, задыхающимся от радости голосом:
- Карломан! Взгляни на меня, Карломан, любовь моя!
Тогда его взгляд остановился на лице возлюбленной супруги. И губы Карломана, сухие, еще очень бледные, разжались, и он едва слышно произнес:
- Альпаида!..
Что-то горячее вспыхнуло в груди графини Кенабумской, раскрылось, словно огненный цветок, затопило все ее существо волной неистового ликования. Слезы хлынули из глаз Альпаиды, склонившиейся над своим возродившимся к жизни супругом, как древняя богиня-матерь, что оживила своего мужа, растерзанного врагами на части, - эту легенду, принесенную путешественниками из-за далеких южных морей, очень любили они с Карломаном.
- Я здесь, муж мой!.. - прошептала она хриплым от волнения и от недавней Волчьей Песни голосом. - Мы все здесь, гляди! Батюшка, и наши сыновья, и Луитберга, Хродеберг, Магнахар и Варох! Все, кто мог придти к твоему ложу, кто призывал тебя!.. И жрецы тоже. Мы все радуемся за тебя, а скоро обрадуется весь народ!.. Знаешь, Карломан: батюшка передал жезл коннетабля Хродебергу! А наш Аделард вступил в воинское братство Циу... О, Всеотец Вотан, о чем я говорю, и какое значение это имеет?! Ты скоро сам узнаешь обо всем, Карломан! А сейчас самое главное - что ты жив, ты с нами, и все будет хорошо!
И все присутствующие увидели, как бледных губ Карломана коснулась слабая улыбка.
Но в этот миг и всех остальных охватило такое неистовое волнение, что никто даже не расслышал, о чем говорила Альпаида. Радость заставила их всех открыть сердца, отчего они в этот миг проявляли свои чувства, не стесняясь никого из присутствующих.
Дагоберт не выпускал ладонь Карломана из своей руки, радостно отмечая, что в его прикосновении еще сохранилась сила. Теперь он твердо верил, что выздоровление Карломана - дело времени, и скоро он будет совершенно здоров. Главное же - что вместе с Карломаном спасется и Альпаида, и что теперь, при живом майордоме, жизнь при дурокортерском дворе скоро должна войти в привычное русло! Об этом сейчас думал Дагоберт, не сводя с Карломана прищуренных глаз. И непривычно открытая улыбка выдавала сейчас всю радость старика.
Озарилось радостью лицо Ангеррана, когда он взглянул в глаза отцу и услышал его голос. Молодой человек не говорил вслух, чтобы не мешать матери, но мысленно столь же горячо обращался к отцу:
"Какое счастье, батюшка, что ты вернулся! Отдыхай теперь, набирайся сил, на радость нам всем, на благо Арвернии! Я узнал, что значит быть главой семьи и майордомом королевства в трудный час. И всей душой желаю тебе здравствовать еще долгие годы! Ибо трудно кому бы то ни было заменить тебя!"
Глядя на возвращающегося к жизни отца, Ангерран вновь почувствовал себя молодым, как подобало.
И Луитберга, стоя об руку с мужем, тихо улыбнулась, глядя на свекра, которого почитала, как родного отца. Кроме того, молодая женщина всей душой радовалась за мужа и свекровь, прекрасно зная, как много для них значит спасение отца и супруга.
Аделард же тихо плакал от радости, как и его мать, стоя возле нее у постели. Когда убедился, что ему не мерещится происходящее, поднял глаза к небу, мысленно обращаясь к своему покровителю:
"Благодарю тебя, доблестный Циу! Счастье, что ты помог моему отцу вернуться к жизни! И, хоть мой наставник Нитхард говорит, что не стоит давать лишних обетов и клятв, не зная наверняка, сможешь ли выполнить их, но я клянусь тебе, Защитник: в предстоящей войне я стану биться изо всех сил, не струшу ни перед кем. Это будет мой выкуп за спасение отца!"
Хродеберг тоже с благодарностью глядел на пришедшего в себя кузена.
"Как хорошо, что ты вернулся к нам, Карломан! И отец мой, и сестра теперь окрепнут телом и душой от радости за тебя! И как раз вовремя, ибо у нас впереди война. Твои дарования, твой несокрушимый авторитет в Арвернии и за ее пределами нужны нам всем!"
А Магнахар, более порывистый, бесшумно смеялся от радости, так что его широкие плечи дрожали. Будь его воля - расхохотался бы так, что услышал бы весь Дурокортерский замок.
"Здравствуй, Карломан! Ну и испугал ты нас всех! Но теперь это уже неважно, самое главное - что ты пришел в себя и останешься с нами... Одного только жаль, что нет сейчас возле твоей постели батюшки с матушкой, дедушки Сигиберта и дедушки Риваллона, и всех, кто сейчас в Арморике!.. Я пошлю им письмо, но ведь оно еще не скоро дойдет... Но, может быть, ворон обо всем поведает им?"
Успокоив себя такими мыслями, Магнахар широко улыбнулся ожившему сводному брату.
И синие глаза Вароха смеялись от радости, глядя в прояснившиеся зеленые глаза Карломана.
"Ну здравствуй, кузен и друг мой, наш Коронованный Бисклавре! Ты ожил, на счастье всем ши и людям! Живая вода вейл воскресила тебя! - Варох обернулся, завидев сидевшую на подоконнике ласточку, и улыбнулся: - Ну конечно, без Девы с ласточкой, Фредегонды, не обошлось и сегодня! Ну что ж: мы с тобой преодолеем еще много лесных троп, Карломан, и распутаем еще немало придворных интриг!"
Турольд также заметил на подоконнике ласточку, что зорко, осмысленно глядела внутрь покоев. И он был единственным здесь, кроме Вароха, кто ощутил полузабытую магию вейл, витающую в воздухе над пробудившимся Карломаном. Старый жрец усмехнулся про себя. Ну что ж, верно, на то воля богов, чтобы значимый в мире дар не был утрачен! Он вспомнил стоявшую под окном юную деву.
"Благодарю вас, великие Асы, служению которым я посвятил всю жизнь! Большое счастье для всех нас, что вы спасли графа Кенабумского, да ожидает его долгая жизнь и вечная благодарность потомков! А от себя я благодарю также, что вы позволили мне к старости сделаться свидетелем и даже участником великого чуда!"
Словно в тон размышлениям Турольда, в этот же миг его собрат, жрец Эйр, воскликнул вслух:
- О, Эйр Милосердная, Облегчающая Страдания! Не иначе как ты сама восстановила силы графа Кенабумского и вывела его из забытья, ибо не в человеческих силах было спасти его! Но вот, к нему наяву возвратилось сознание, и даже речь!.. Конечно, рано ручаться за будущее... Я имею в виду: без тщательного осмотра... Но теперь можно смело надеяться, что его окончательное исцеление - вопрос времени! Разумеется, необходимо назначить лечебные средства и уход за больным, чтобы его исцеление шло поскорее, однако за жизнь майордома, вероятно, можно теперь поручиться окончательно, к великой радости всего королевского двора Арвернии!
Так говорил, стоя в ногах постели Карломана, рядом с Турольдом, жрец-целитель. И уже в следующий миг родные майордома успокоились настолько, чтобы выслушать совет и внять ему.
Но в самый первый миг вся семья сознавала в своем ликовании лишь одно: что Карломан ожил!
-
Ну, наконец-то :)
Теперь ещё хотелось бы узнать реакцию ВООБЩЕ ВСЕХ! Понятно, что большинство обрадуются, жрецы Донара огорчатся, Бересвинда, видимо, растеряется на первых порах (но, надеюсь, обрадуется, что не успела прикончить Альпаиду). Но кто что конкретно скажет или подумает или сделает, будет очень интересно узнать.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ну, наконец-то :)
Теперь ещё хотелось бы узнать реакцию ВООБЩЕ ВСЕХ! Понятно, что большинство обрадуются, жрецы Донара огорчатся, Бересвинда, видимо, растеряется на первых порах (но, надеюсь, обрадуется, что не успела прикончить Альпаиду). Но кто что конкретно скажет или подумает или сделает, будет очень интересно узнать.
Пока вот показаны только родные Карломана и самые заинтересованные люди. Что до всех остальных - если ничего не помешает, обязательно расскажем обо всем по порядку. Может быть, дальше за сегодняшним эпизодом. Или несколько позднее - как получится.
Эпилог
На следующий день, четвертого числа хеуимоната месяца, когда должна была состояться церемония вложения меча в руки Карломану, вместо того во всем Дурокортерском замке царило радостное оживление.
Тихо было только в покоях Карломана, вокруг которого собрались пока лишь его родные.
Граф Кенабумский все так же лежал в своей постели, но уже осмысленно глядел вокруг и видел, что происходит. Альпаида сидела рядом с ним, гладя мужа по волосам. На ее глазах непроизвольно выступили слезы радости. Она уже успокоилась после вчерашнего неистового волнения. Но оно порой все еще давало о себе знать.
- Ах, Карломан! Сколько же у нас произошло важных событий, пока ты отсутствовал!
Рядом с матерью, придерживая ее за плечо, сидел Аделард. Юноша был воодушевлен, веселым тоном беседовал со жрецом Эйр, который тут же проверял амулеты, все еще светившиеся вокруг распростертого Карломана.
С другой стороны постели сидел Дагоберт, что, как и вчера, сжимал здоровую руку Карломана. Неосознанно он повторил позу своего покойного брата Хлодеберта, который всего несколько седьмиц назад, вернувшись из Вальхаллы, сидел возле ложа своего любимого сына. Что ж, теперь ему, Дагоберту, довелось встретить Карломана в мире живых и от имени тех, кто не вправе присутствовать здесь постоянно!
Хоть Старый Лис и сильно постарел за последнее время, но теперь великая радость вернула ему силы. Сегодня ему не хотелось скрывать свою радость, и он, так же, как и Альпаида, открыто выражал чувства.
- Ты вернул нынче счастье и солнечный свет нам всем, Карломан, сын мой! - еще никогда старик не разговаривал таким задушевным тоном со своим племянником и зятем, хоть и не скрывал ни от кого отцовской любви к нему.
Помолчав немного, он совладал с собой и продолжал говорить уже спокойнее:
- Сегодня в главном храме Дурокортера состоится торжественная служба в честь милости Небес, что сохранили тебе жизнь! А вскоре и сам король захочет побеседовать с тобой. Но, конечно, не раньше того часа, когда ты окрепнешь достаточно, чтобы говорить без усилий!
Карломан был еще очень слаб, но уже мог говорить, хоть и очень тихо, и старался беречь силы. Но внешний вид тестя сам по себе многое сказал графу Кенабумскому. И он с глубоким сочувствием пожал руку старику. А Дагоберт растроганно кивнул в ответ. Ибо для него жест названого сына был значимее самых красноречивых тирад.
Затем, взглянув на Альпаиду, Карломан тихо проговорил в ответ:
- Я вижу, что вам всем пришлось пережить!..
Спустя некоторое время жрец, удостоверившись, что амулеты действуют, отошел к окну, чтобы позволить родственникам еще немного побыть у ложа больного. Стоя у окна, жрец-целитель поглядел на дуб. На его ветке, прямо напротив окна, сидел ворон и, в свою очередь, с интересом вглядывался, что происходит внутри покоев.
Карломан, чувствуя жажду, обратился к жене еще слабым, прерывающимся голосом:
- Любимая моя... Прошу воды... Так хочется пить!..
Аделард, тут же метнувшись к тумбочке, налил отцу воды из кувшина в кубок. Затем передал его матери, а сам чуть приподнял отца за плечи, чтобы Альпаида могла напоить его.
Дагоберт с ностальгией наблюдал за трогательной заботой. И мысленно обратился к своему покойному брату-королю:
"Не беспокойся теперь о своем сыне, Хлодеберт! Теперь все будет хорошо. И я постараюсь сделать все возможное, чтобы сберечь наших детей!"
Напившись воды, Карломан слабо улыбнулся. Альпаида же, передав сыну кубок, ласково обратилась к супругу:
- Отдыхай, Карломан, любовь моя! Скоро ты восстановишь все силы, станешь могучим и крепким, как прежде! Теперь это лишь дело времени, ведь мы снова с нами!
Аделард же, чтобы не мешать родителям, поставил кубок на тумбочку и подошел к окну. Став рядом со жрецом, взглянул на черного ворона, сидящего на ветке дуба. Юноша обратился к нему, как к человеку:
- Все хорошо! Батюшка выздоравливает!
Ворон ликующе каркнул в ответ. И в тот же миг откуда ни возьмись выпорхнула ласточка. Примчалась, как оперенная стрела, присела на подоконник и, склонив черную головку, взглянула внутрь покоев круглым глазом.
Полюбовавшись птичкой, Аделард оглянулся назад, услышав доносящиеся из комнаты голоса родных. Его отец проговорил еще слабым голосом, но до боли знакомым:
- Как хорош солнечный свет, после того, как его долго не видишь! Золотистые лучи колесницы Суль жарко обнимают! Похоже, Дарительница Тепла тоже радуется мне! - он тихо рассмеялся.
Дагоберт тоже не смог сдержать счастливый смех, но тут же предостерег Карломана:
- Ты еще слишком слаб! Тебе нельзя так много говорить!
Карломан ничего не сказал в ответ, лишь слабо улыбнулся, радуясь любви и заботе близких, лучам жаркого лета, ощущениям своего оживающего тела. И Альпаида тоже улыбнулась ему в ответ, продолжая гладить мужа по волосам, разбирая их спутанные пряди.
Любуясь этой семейной идиллией, Аделард почувствовал, как на душе становится необыкновенно широко и просторно, кажется - сейчас бы расправил крылья и полетел! Жаль, что летать ему удавалось лишь во сне, да и то - когда был намного младше!
И юноша не заметил, как с подоконника продолжает наблюдать за ними ласточка.
***
А внизу, под открытым настежь окном Западной Башни, стояла, едва дыша от радостного волнения, Матильда Окситанская. Она была бледна, но глаза ее ярко сияли, и с губ рвалась ликующая улыбка. Ибо она уже узнала, конечно, что тот, кто был ей дороже всех на свете, вернулся к жизни. И ее радость омрачалась лишь тем, что покуда ей нельзя было увидеться с ним. Жрецы-целители все еще осторожничали, и в покои к выздоравливающему майордому пускали только самых близких родственников.
Поблизости от герцогини стояла Фредегонда, не напоминая о себе лишний раз. Им с Матильдой королева Кримхильда поручила узнать о состоянии графа Кенабумского. А заодно, по пути навестить в святилище Теоделинду, узнать у нее, в порядке ли то, что молодая королева поручила ей приготовить.
Услышав карканье ворона, Матильда замедлила шаг и взглянула вверх, туда, где было распахнуто окно покоев майордома. Мысленно она сейчас пребывала там.
Фредегонда тоже остановилась чуть позади, прекрасно понимая, о чем сейчас думает ее наставница. Внучка вейлы мысленно усмехалась, скрестив руки на груди. Она-то знала через свою ласточку обо всем, что происходит в покоях Карломана. И втайне гордилась собой, хоть и не собиралась никому хвастаться своими заслугами. Как-никак, она сделала доброе дело, и одновременно приобрела признательность самого могущественного человека Арвернии, - прекрасно для начала!
Матильда, с тоской поглядев вверх, обернулась к Фредегонде. Скрывать что-то от нее не имело смысла, ибо девушка была мудра не по годам и интуитивно чувствовала все сердечные тайны. И герцогиня Окситанская проговорила четырнадцатилетней девочке, как равной:
- Я всем сердцем радуюсь, что Карломан Кенабумский будет жить! Ничто иное не могло бы обрадовать меня сильнее. И вдвойне я рада за него и его замечательную супругу. Они заслужили счастье, которого никто не сможет заменить. И мне не причиняет больше боль, что там, возле него находится Альпаида, а не я. Если я буду стремиться, сумею превратить свою безответную любовь в узы дружбы. Ибо дружба - не менее сильное чувство, чем любовь. И отличается лишь одним - отсутствием телесного влечения.
- Дружба с такими замечательными людьми, как граф Кенабумский и его сильная духом супруга, сама по себе огромная честь! - проговорила Фредегонда, тонко чувствующая, что на душе у собеседницы. - Я думаю, что их преданная дружба стоит долгих лет неразделенных страданий.
Матильда задумчиво кивнула, одобряя слова Девы с Ласточкой. Конечно же, быть другом Карломана и Альпаиды - великая честь. Безответная любовь научила ее работать над собой, стремиться к высокой цели и совершенствовать себя, и тем самым развила ее способности и подняла на недосягаемую высоту. И всем этим нынешняя герцогиня Окситанская была обязана графу Кенабумскому и его супруге.
А Фредегонда подумала про себя, что у большинства людей даже самые сильные чувства со временем проходят, как догорает костер. Но, если сильный духом человек возьмет верх над страстями, обуревающими его душу, то сумеет превратить одно чувство в не менее сильное, но другое, как мастера-оружейники отливают из железа и других веществ твердую сталь. Это внучке вейлы следовало запомнить на будущее. Быть может, и этот урок со временем пригодится ей, хоть она пока не знала, где и как.
***
Тем временем, на дубе громко закаркал ворон. Фигуры людей возле окна (это были Аделард и жрец-целитель) скрылись в покоях, так что дамы уже никого не могли разглядеть.
Но зато до чуткого слуха Фредегонды донеслись голоса говоривших в покоях Карломана, сквозь распахнутое окно.
Там Дагоберт, желая порадовать Карломана, обратился к нему:
- Я сегодня все утро вспоминал твое детство! Помнишь, как мы встретились, когда я приехал за тобой? Мне необходимо было добиться, чтобы тебя отпустили ко двору, и я постарался разжечь твое любопытство, чтобы тебе самому захотелось поехать. Сделать это было не так уж трудно после того, как я поймал вас с Варохом и Гвенаэль под дверью...
- Если бы ты не взял над нами верх, я бы не захотел поехать с тобой, - тихо улыбнулся Карломан. - А так, я решил, что у тебя есть чему поучиться... И рассказал тебе, что читал, о нашем прародителе, великом императоре...
- А я уже тогда понял, что из тебя вырастет незаурядный человек, - за одно утро Старый Лис, казалось, готов был высказать Карломану больше, чем за всю жизнь, которая теперь начиналась для их семьи заново. - Разумеется, тогда мне еще не приходило в голову, что я везу Арвернии ее будущего майордома, а своей дочке - будущего ненаглядного супруга!
Карломан еще не в силах был повернуть головы, но покосился лукаво блеснувшими глазами на сидевшую рядом Альпаиду.
- А я думал, батюшка, ты заодно решил составить счастье Альпаиды и мое, - засмеялся он еле слышно, но все же до стоявшей внизу внучки вейлы донесся его счастливый смех.
Альпаида тоже хотела бы порадоваться вместе с мужем и отцом, но привычная тревога одержала в ней победу.
- Тебе еще рано столько говорить и смеяться, любовь моя, - проговорила она, склонившись к Карломану и поцеловав его в висок, покрытый мелкими каплями пота, возле линии волос. Затем графиня с упреком обратилась к отцу: - Не втягивай Карломана в такие долгие беседы, батюшка!
- Молчу, молчу! - усмехнулся старик в притворном страхе. И, не удержавшись, подмигнул Карломану: - Ты уж выздоравливай поскорее, будь любезен! А то Альпаида станет распоряжаться нами, как настоящий главнокомандующий в юбке!
Карломан и Альпаида переглянулись сияющими взглядами, исполненными такой любви, что им не требовалось ничего говорить - их взоры были красноречивее слов.
И Аделард, глядя на своих старших, воскликнул, воздев руки к небесам:
- Хвала вам, всемогущие Асы, что уготовили моему отцу жизнь, а нам всем - эту радостную встречу!
***
Матильда, постояв немного возле высокой башни, направилась дальше. Фредегонда, услышав все, что говорилось в покоях графа Кенабумского, направилась следом за ней, воодушевленная. При этом она подняла голову и улыбнулась: у окна, рядом с сидящим на ветке вороном, порхала, щебеча, ее ласточка.
А вокруг них, по всему Дурокортерскому замку, недавняя печаль уже готова была смениться всеобщим ликованием, ибо графа Кенабумского почитали все. Счастливая весть перелилась из дворца в город, расплескалась устами приезжих людей за пределы городских стен, и готова была разлиться все дальше по лесам и долам Арвернии, известить всех, что знаменитый Карломан Кенабумский вернулся к жизни.
-
Наконец-то.
Итак, Карломан очнулся. Кто-то этому радуется, кто-то, вероятно, не очень. Теперь политический расклад должен измениться.
Но авторы, наверное, в следующей части покажут нам других героев.
-
Да уж, многие планы теперь полетят в мусорную корзину. Но вообще-то и у жрецов Донара и у Бересвинды ещё есть шансы. Карломан ещё слаб, убеждать в чём-то короля, особенно, воодушевлённого дурацкой идеей, в таком состоянии не просто. Так что им имеет смысл поторопиться и закрепить свои успехи так, чтоб это было уже не отменить, пока есть время.
А за родных Карломана, конечно, очень радостно. Даже больше, чем за него. Наконец-то они дождались.
-
Благодарю за все, эрэа Карса, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Наконец-то.
Итак, Карломан очнулся. Кто-то этому радуется, кто-то, вероятно, не очень. Теперь политический расклад должен измениться.
Но авторы, наверное, в следующей части покажут нам других героев.
Самое главное - что Карломан будет жить! :)
Мы постараемся в ближайшее время написать еще один сборник рассказов, "Радости и печали". А потом хотелось бы вернуться и к основному произведению! :)
Да уж, многие планы теперь полетят в мусорную корзину. Но вообще-то и у жрецов Донара и у Бересвинды ещё есть шансы. Карломан ещё слаб, убеждать в чём-то короля, особенно, воодушевлённого дурацкой идеей, в таком состоянии не просто. Так что им имеет смысл поторопиться и закрепить свои успехи так, чтоб это было уже не отменить, пока есть время.
А за родных Карломана, конечно, очень радостно. Даже больше, чем за него. Наконец-то они дождались.
Хотелось бы обо всем узнать, как все получится!
Но само возвращение Карломана к жизни, я надеюсь, покажет королю, что лучше не предпринимать теперь необдуманных шагов, не посоветовавшись с ним. Если что, тот же Ангерран поможет царственному кузену, пока что.
Очередная часть у нас завершилась на хорошей ноте! :)
Благодарю всех, кто читал - и кто, надеюсь, еще почитает! :)