Расширенный поиск  

Новости:

Просмотр сообщений

В этом разделе можно просмотреть все сообщения, сделанные этим пользователем.

Сообщения - Марриэн

Страницы: [1] 2 3 ... 8
1
Адресное / Re: Виват! - 15
« : 26 Июл, 2020, 18:09:00 »
Эрэа Akjhtywbz22, мои поздравления!  :)

2
passer-by, спасибо за подробную экскурсию по Женеве. Очень понравился город - и улочки, и зелень. Памятники вот только эти, современные...
"Письма русского путешественника" в свое время несколько раз перечитывала, так что многое вспомнилось - про того же англичанина-женевохулителя.  :)

3
Адресное / Re: Виват! - 15
« : 01 Июн, 2020, 23:31:21 »
Амэ, мои поздравления с днём рождения! :)

4
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 19 Мая, 2020, 22:19:07 »
Спасибо!
Цитировать
завязано много узелков, всяких и разных
passer-by, развязать бы все вовремя.  :)
Цитировать
Очень стоящая вещь вырисовывается, мне кажется.
Leana, надеюсь, что так.
Цитировать
Эх, как жаль, что процесс переноса авторской задумки в буковки - такое небыстрое и кропотливое дело. ))
Что тут поделаешь... :)

5
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 18 Мая, 2020, 21:04:06 »
Спасибо.  :)

Цитировать
Загадок добавилось и ничего пока  не разрешилось
Автор вредный и любит загадки.  :)

Увы, продолжение пока существует лишь в авторской голове, а процесс переноса оного в компьютерный файл - дело неторопливое.   



6
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 16 Мая, 2020, 22:56:47 »
Спасибо.  :)

И завершение. Пятой главы и всего первого осколка.

Вейтц вернулся перед рассветом, когда небо уже серело. Томазо услышал, как зацокали копыта на тропе, как скрипнула, отворяясь, калитка.
Они просидели молча весь остаток ночи — в темноте и неподвижности. Светильник погас. Тетка Джемма горбилась у у окна, напрасно таращась во мрак, Томазо скорчился на топчане, постепенно наполняясь все большей злостью. Твареныш решил поглумиться! Ничего –  он за это заплатит! Томазо придумывал способы мести, один изощреннее другого, но время шло, и он невольно внезапно задумался: а что если дурень Вейтц и в самом деле сгинет или уже сгинул в сумраке, разодранный в клочки порождениями ночи?!
И как тогда? Как возвращаться к границе одному и без лошади?!
Один раз тишину нарушило дребезжанье тележной оси на дороге внизу. Женщина встрепенулась, но звук проследовал мимо и вскоре замер вдали. И снова потянулось время. Свежело. Светлело. И вот, когда он уже совсем уверился, что ненавистный щитоносец получил свое, гаденыш вернулся.
Тетка Джемма выглянула в окно и ахнула. Вейц был один. Мерина он вел за собой в поводу. Обе лошади шли шагом.
Крестьянка поспешила наружу. Томазо наблюдал с подоконника. Вейтц спрыгнул наземь, тяжело ударив подметками в пыль. Он что-то сказал подбежавшей женщине, и та словно бы посветлела лицом и принялась торопливо расспрашивать. Вейтц отвечал, попутно занимась своим конем: поправил попону, потуже затянул подпругу, выровнял стремена. Наконец он оставил свое занятие и пошел к дому. Томазо отскочил от окна.
Он представлял этот момент ночью. Как сплеча врежет гаденышу в морду, чтобы тот знал, как подставлять честного человека, чтобы понял, что с ним, Томазо, нельзя играть в подлые игры. С ним вообще нельзя играть!
Вейтц вошел в комнату, и вся решимость Томазо моментально испарилась.  Оруженосец  шел вразвалку, тяжело, и нагловатое лицо его казалось усталым и даже каким-то... задумчивым, что ли? Если, конечно, предположить, что Вейтц обладает способностью думать...
– Собирайся, сморчок! – позвал он. – Едем!
Затем, не глядя, вскинул на плечо ремень своей торбы. Подошел к столу, плеснул в чарку из кувшина. Залпом выпил.
– Доброе вино, – сказал он, обращаясь не к Томазо и не к тетке Джемме, а к утреннему свету за окном. – Доброе.
Тетка Джемма  молча сунула ему в руку тряпицу с парой лепешек. Тот взял с коротким кивком и, не оглядываясь, пошел вон из дома. Томазо поплелся следом. У лошадей Вейтц остановился, развернув сверток, разломил лепешку пополам. Одну половинку скормил своему серому, другую – мерину. Раскрыл торбу, чтобы спрятать остатки. Покопался в барахле. Еще покопался. Перевел взгляд на Томазо.
Вот все и выяснилось, подумал тот.
– Ублюдок, – проговорил он, стараясь вложить в это слово всю ненависть и презрение, на какие был способен. – Мразь и ублюдок.
Он напрягся, ожидая взрыва ответной ярости, но Вейтц со странным спокойствием улыбнулся.
– Ублюдок, – согласился он и  добавил бесцветным тоном. – Зато не трус.
И это было сильнее пощечины.
Они сели в седла и двинулись прочь со двора. Уже у поворота тропы Вейтц оглянулся на домик под апельсиновым деревом и женщину, закрывавшую за ними воротца.
– Доброе вино, тетка! –  внезапно во всю глотку заорал он и рассмеялся, посылая коня рысью.
Томазо не спешил его догонять. Они сделали с милю, прежде чем оруженосец наконец соизволил придержать серого.
– Эй, сморчок! – внезапно прошептал Вейтц, когда они поравнялись. – Не вздумай сказать ван Эйде или Трандуони, что здесь было! Добром прошу — молчи! 
Он быстро крутанул лезвие ножа меж пальцами, направив острие на Томазо. Тот вздрогнул, но Вейтц уже спрятал оружие и улыбнулся своей всегдашней мерзкой улыбочкой.

Деревья устало шелестели листвой. Солнце едва поднялось, но уже ощутимо припекало. День обещал быть  еще жарче предыдущего.
Эрме осторожно пробиралась по чащобе, стараясь придерживаться изначально выбранного направления. Она отправилась в путь одна, оставив Крамера на опушке – зевающего и недовольного таким ее безрассудством.   
Здесь не было троп, лишь перепления корней, покрытые бурым лишайником и опадающими ломкими листьями. Лес был так же измучен зноем, как и вся долина. Птицы молчали. Зато дышать стало легче – омерзительный чад костра, устроенного крестьянами, ветер отнес в сторону и вниз.   
Как только они вернутся в крепость, она примет ванну, даже если придется собрать всю воду в городе. Сожжет всю одежду. А после найдет колодец поглубже и швырнет туда футляр с инструментами. Если бы только можно было так же выкинуть воспоминания прошедшей ночи, забыть, пустить все на самотек. Но нет, уже не выйдет...
Слева, в гуще терновника показался серый каменный бок. Эрме пошла напрямик, через заросли дикой малины. Она не сомневалась, что если кто-то и прячется в лесу, то именно в таком месте. Не сомневалась с той самой минуты, когда крестьяне сказали, что поблизости есть Стол.
Когда-то здесь, наверно, была расчишенная поляна, но сейчас малина и терн заполонили все вокруг, так что каменные плиты подымались прямо из кустарника. Пять камней стояли вертикально — все разного уровня, самый малый по колено Эрме, самый высокий  –  на две головы выше ее роста. Шестой камень – гладкая округлая плита –  лежал на земле, и плети малины плотно обвивали его серую грудь.
Такие места называют Столами Скитальцев, и они есть везде в Тормаре. Везде, где выращивают виноград  и приносят дары Покровителю лоз и его веселой свите. Осенью в  последнее полнолуние перед Паучьей полночью сюда являются окрестные виноградари, молча выбивают дно бочонка, заливая камень лучшим молодым вином, и удаляются прежде чем, оно впитается в землю. В другое время сюда и нос не кажут.
В этот год обряд не состоится, с горечью подумала Эрме. Повелитель лоз останется трезвым.
Плита не пустовала. На сером камне вольно расселся человек и самым усердным видом начищал лезвие чикветты. Он, казалось, полностью ушел в свое занятие. Эрме остановилась неподалеку, разглядывая его. 
Это был молодой человек лет двадцати пяти – двадцати семи. Высокий, стройный, атлетического сложения, но крайне небрежного вида. Серая рубашка промокла от пота и потемнела под мышками и груди. На левом колене штанина была продрана. Сапоги превратились в совершенные опорки — подметки едва держались, грубо пришитые через край.   
Человек тщательно полировал лезвие и время от времени недовольно выдвигал вперед нижнюю челюсть, заросшую рыжей (в цвет волос) щетиной. Лицо его казалось красным от загара, и капли пота бисеринами блестели на высоком лбу. Бродяга бродягой, бандит бандитом. Правда, весьма миловидный бандит.
– Попался, Йеспер, – вдоволь налюбовавшись на столь сомнительное зрелище, негромко сказала Эрме.
Он вскинул голову и просиял широченной улыбкой, в белизне которой блеснул металл – верхние резцы были вставные, красного сфарнийского золота. Зубоскал – такое прозвище даром не дается.
– Доброго утра, монерленги! – проговорил Йеспер, спрыгивая со своего сиденья. – Рад видеть вашу светлость в добром здравии! Что ж вы стоите, я сейчас местечко расчищу.
Он принялся обрывать плети малины.
– Спасибо, Йеспер, я лучше здесь.
С этими словами она опустилась на древесный корень в паре шагов от Стола.
– Ну, как знаете, – он снова шлепнулся на камень, глядя на нее лучистым веселым взглядом.  Эрме стоило большого труда не улыбнуться в ответ.
Человек, так вольно и удобно рассевшийся на каменном столе, был приговорен к смертной казни по меньшей мере в двух государствах Тормары. Впрочем, такие мелочи не в состоянии были отравить безмятежной жизнерадостности Йеспера Зубоскала. Йеспера Бледного. Йеспера Красавчика. Бездомного авантюриста Йеспера Ярне Варендаля. 
– Пять лет тебя не видела, а ты почти не изменился, – заметила она.
– Все такой же дурак? – довольно сказал он. – Это точно, ничего не поменялось.
– Значит, ты назначил себя джиором Кастелло Кобризе? Неосторожно с твоей стороны.
– О, монерленги, это очень долгая история. Если кратко – мне срочно нужно было назвать дыру... подырее. Ляпнул первое, что пришло на ум. Язык мой — враг мой. Каюсь неистово.
В подтверждение своей речи он демонстративно шлепнулся на коленки прямо в малину. Эрме поморщилась. Паяц, как есть паяц.
– Это преступление, если ты забыл. Назови причину, по которой я тебя не повешу сей же час, Йеспер. Или не  отрежу твой язык, избавив от врага. Но для начала поднимись на ноги.
– Легко назову пять, монерленги, – с широкой улыбкой согласился он, отряхивая штаны. – По степени возрастания важности. Первая:  я благородного рода, меня нельзя казнить смертью простолюдина.
– Эти сказки можешь плести кому угодно, только не мне.
– Я не подданный его светлости герцога Джеза. Вы не вольны в моей жизни...
– Когда и кого это останавливало? Ты отщепенец, бродяга. Уж твой-то бывший сюзерен за тебя  точно не вступится.
– Я подгадил банку Фоддеров.
– Мелочь, но так приятно.
– Этой ночью я был храбрым воином.
– Соглашусь, твое появление было своевременным, пусть ты и тянул до последнего и выбрал странное оружие. Принимается к сведению. И пятая?
– Я всей душой верю в милосердие самой доброй из женщин, что когда-либо занимали трон.   
– Перестарался, Йеспер. Вряд ли кто-то в этом мире додумался бы назвать меня доброй.  И я не занимала трон, слава Благим. Просто сторожила его, как цепная псина.  Льстить не умеешь, – вздохнула Эрме. – А пора бы и научиться. Большой мальчик. Пригодилось бы.
– Не умею, – покаянно согласился Варендаль. – Оттого всегда говорю правду. Так я прощен?
– Я подумаю над этим вопросом, пока мы будем добираться до крепости. Идем. Крамер заждался. Заодно расскажешь про свои приключения.
Лицо Варендаля посерьезнело –  словно облако набежало на солнце.
– Простите, монерленги, но я не могу сопровождать вашу светлость. Я должен в ближайшие дни попасть в Корреджио, а путь еще долог. Я и так задержался.
– В Корреджио?! – удивилась Эрме. – Ты что, пойдешь напрямик, через Ламейю?! Да, и что ты забыл в этой благонравной  дыре?! Вот где тебя точно повесят!
– Я собирался пройти через земли обители, но эти засранцы в синем появились не к месту. Так что придется напрямик. Простите, монерленги, но дело не терпит.
– Что ж, если так, иди. Постарайся, чтобы тебя не сожрали черные медведи. 
– Подавятся, монерленги. Смею я надеяться, что когда моя дорога приведет меня обратно в долину Ривары, меня не вздернут на ближайшей пинии?
– Надейся, – милостиво разрешила Эрме. – Веревки нынче в цене, жаль будет тратиться на твою грязную шею.
– Эта мысль будет греть мое сердце, – Йеспер поднялся на ноги. – Да, чуть не забыл. Я тут у вашего легионера игрушку подзанял, – сказал он, постучав по сверкающему лезвию чикветты. – Она парню  все равно пару месяцев без надобности, а мне теперь без оружия, что голышом посередь базарной площади встать... Позор один. Уж не взыщите. Жив буду – верну.
Эрме кивнула. Даже если бы она и была против, как бы она смогла помешать? Прости, Эйрик,  но ты вряд ли встретишься со своим мечом.
Однако она не удержалась от шпильки.
– Так же, как кредит банку?
– Придет время – верну и кредит, – с усмешкой ответил Йеспер. – С пенями и процентами. Доброго пути, монерленги.
Он поклонился и, вскинув чикветту на плечо, вразвалку пошел прочь вглубь чащи. Эрме смотрела на пятно пота, что расплывалось по его рубашке между лопатками.
–  Йеспер! – негромко окликнула она.
Он резко остановился, словно уже заранее ожидая вопроса.
– Разве ты теперь путешествуешь в одиночку? – произнесла Эрме как можно небрежнее, уже презирая себя за то, что спрашивает.
Йеспер оглянулся. Лицо его приобрело серьезное, грустное выражение.
– Вы же знаете, монерленги, – проговорил он, – Говорят, что Маравади пьет жизни, словно вино. Уйдут двое – вернется один.
Он умолк с горестным вздохом.
Нет, до боли сжимая пальцы в кулак, подумала Эрме. Неправда! Я же не видела его на Лестнице. Не видела...
– Но мы же непутевые, – с виноватой улыбкой продолжил Йеспер. – Все не по-людски. Ушли двое – вернулось четверо.

Здесь и заканчивается первая история.   ;)


7
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 13 Мая, 2020, 22:46:39 »
Спасибо.  :)

Продолжаем идти по пятой главе...

Наконец дело было сделано. Ройтер старался, как мог, и швы получились пусть кривые, косые, но вроде бы крепкие. В Фортецца Чиконна есть приличный врач, и если  рукоделие не разойдется по пути...   
Эрме понимала, что надо поторапливаться.
– Где, ты говорил, местные? И повозка?
– Эй, сюда, идите! – крикнул Крамер. Эрме оглянулась.
Поодаль жались друг к другу три крестьянина, остекленевшими от ужаса взглядами пялясь на место боя. Эрме и сама рада была бы вовек не видеть такого мерзкого зрелища. Крестьяне торопливо приблизились.
– Где лошадь ваша? – спросил капитан.
– Там, джиор, – сказал старший, сутулый человек среднего возраста с редкой, словно кустами растущей бородой, и веснушчатыми щеками, тыча пальцем вниз в сторону дороги.
– Скидывай бочонки, – приказала Эрме. – Повезете его в Фортецца Чиконна. Прямо сейчас, пока еще нет жары. Ройтер, Клаас, поедете с ними.
– А вы? – проговорил Ройтер.
– Мы с Куртом вас догоним. Поспешите! Если удача будет с нами, довезете до лекаря живым..
Она старалась не думать,что удача может и отвернуться. Эйрик был один из двадцати, так же как Курт и Ройтер. Было бы жаль потерять его так глупо. По ее вине.
– Эй, Ненча! – крикнул крестьянин приказным тоном. – Ты что здесь забыла?! А ну, пошли! Пошли, кому сказано! 
Девчонка понуро поплелась следом, шаркая сандалиями по камням. Другие крестьяне гуськом потянулись за ними. Эрме опомнилась.
– Вы двое! А ну стоять!
Они остановились, опасливо втянув головы в плечи. Несомненно, парни надеялись убраться отсюда побыстрее. Не выйдет.
– Собирайте трупы в кучу, – велела она. – Закидаете ветками и подожжете.
Парни испуганно переглянулись. Крамер подался вперед, положив руку на эфес чикветты. Это подействовало. Оружие всегда действует сильнее слов, в этом беда нашего мира. Крестьяне бочком приблизились к бродильцу, потыкали его палкой, словно боясь, что он вскочит и вцепится в глотку. Неловко наклонились...взялись... потащили...
Эрме отвернулась от этого зрелища и вздрогнула. Она лишь сейчас заметила, что все это время на поляне был еще один человек. Он сидел на камне в отдалении, казалось, безучастный к людской возне.
Эрме присмотрелась. Юноша, почти подросток. Коренастый, неровно стриженый и курносый, он горбился и крутил меж пальцами нож – лезвие то и дело тускло поблескивало. Под ногами валялся легкий самострел.
На парне была короткая синяя куртка, усаженная металическими пластинами, темно-синие же широкие штаны – цвета банка Фоддеров. Да, кажется, он был в своре этого толстяка из Форлиса. Они, что, решили продолжить путь, наплевав на запрет?!
– Этот еще откуда взялся? –  процедила она сквозь зубы.
– Не поверите, монерленги, – отозвался Крамер. – Говорит, прискакал на помощь, когда услышал крики.
– Да неужто?! А где остальные?
– Говорит, вернулись к границе. Не знаю, врет или нет, но стреляет он прилично. Пару-тройку точно положил. Бойкий парнишка.
Эрме поморщилась. Только бойкого соглядатая от Фоддеров здесь и не хватало!
Она подошла к юнцу. Тот встал, не торопясь. Взглянул исподобья, словно молодой волк. Убрал нож в ножны.   
– Говорят, ты смело сражался, – начала она. – Это достойное качество. Ты всегда так отважно бросаешься на помощь?
Парень выпрямился,   
– Нет, госпожа, – нагло ответил он. – Только когда чую выгоду. Иначе чего марать руки?
Крамер хмыкнул за ее спиной. Эрме подняла бровь. Не такого ответа она ожидала.  От юнца тянуло вином и цинизмом. Сочетание, которое Эрме откровенно презирала во взрослых и просто не выносила в сопляках, толком не нюхавших  жизненной плесени, но уже напоказ прокисших. Слава Благим, ни Джеза, ни Лауру не затронула эта порча – они видели мир по-разному, но уж точно не через тусклые стекла. А Фредо еще мал...
– Настоящий наемник, –  с неприязнью отметила она. – Твой цинизм столь же дешев,  как то вино, что ты пил. И где же твоя выгода?   
Парень прищурился.
– Я греардец, – заявил он так гордо, словно объявлял «я король мира».
– Допустим. Что дальше?
– Я греардец. Как и они.
Он кивнул в сторону Крамера. 
– То есть ты желаешь стать легионером? – догадалась Эрме.
– Черный мне пойдет, госпожа, – заявил юнец. – Да и вы в накладе не будете, это уж я обещаю.
Эрме не знала, рассмеяться или разозлиться. Наглость мальчишки была невероятной, и  он сам казался неотесанным и пустоватым, но все же что-то в нем было – в этой самоуверенности или в той странной надежде, что она внезапно уловила в волчьих глазах. 
– Как твое имя?
– Вейтц, госпожа. И я уже два года как взрослый, восемнадцать зим разменял. Не смотрите, что тощий.
– Тебя не помешало бы высечь за дерзость, Вейтц, – заметила она.  – Но дело весит больше слов. И твои сегодняшние дела искупают твои речи. Я бы могла сказать тебе: подожди пару лет и явись на плац в урочный день.  Но я не стану тебе лгать. Ты служишь банку Фоддеров. Мы не берем в герцогскую гвардию никого, кто служил или служит Дражайшему Иеремии и его родне. Иногда судьба выбирает прежде, чем выбор сделаем мы сами, Вейтц.       
Парень закусил губу, словно пытаясь скрыть разочарование. Глаза его вспыхнули, словно два уголька.
– Мужчина сам выбирает свой путь, – процедил он. – Болт арбалетный на судьбу!
Не говоря больше ни слова, он нагнулся, схватил самострел и бегом бросился прочь – камни шуршали, когда он сбегал по осыпи. Повисло молчание.   
– Иногда я думаю, – начал Крамер.
– Не думай, – резко оборвала  его Эрме. – Это вредно. Ступай, проверь, как там лошади. А вы двое, что встали?!
Крестьяне снова взялись за свое грязное занятие. Эрме пошла напрямик через поляну, осматривая тела. На душе было мерзко. Несколько раз она останавливалась, вглядываясь внимательнее, и то, что она видела, наполняло разум сомнениями и тревогой.  С каждым шагом она убеждалась: здесь на забытой Благими террасе среди виноградников случилось нечто, чему не было примеров в естественной истории Тормары. Нечто пугающее.  Нечто скверное.
Я должна это обдумать. Должна понять. Должна разгадать эту загадку. Так твердила она себе, стараясь запомнить все подробности. Ничего нельзя упустить. Ничего нельзя потерять...
Эрме кружила и кружила по поляне, точно ворон над падалью. Ноги заплетались. Наконец она обнаружила, что пялится в одну точку, без всякого подобия мысли, а Крамер пристально наблюдает за ней с почтительного расстояния.
Тогда она вернулась к дымному кедру. Расстелила плащ на траве. Села и долго смотрела, как шевелятся ветви на фоне луны, пока они не начали расплываться.
Утром, подумала Эрме, опуская голову на седло. Утром, все утром...

8
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 11 Мая, 2020, 19:11:48 »
Спасибо  :)

Цитировать
"Что творится, понимаете..." (с)
Да вообще ужас. Но не ужас-ужас.  :)

С интересом прочитала вашу дискуссию, но, естественно, комментировать ее не буду.  ;)
Будущее покажет.

А будущее - т.е. пятая глава - достаточно крупное, так что показывается по частям.

Глава пятая. После драки

Лба коснулась влажная ткань, осторожно спустилась на щеки. К губам кто-то поднес оловянную кружку – Эрме чувствовала, как металл царапнул кожу, и сквозь зубы начала просачиваться вода. Она поспешно сделала глоток, и еще, и еще...   Вода была тепловатой, но чистой и с тем слабым привкусом, который свойственен здешним минеральным источникам.
Эрме открыла глаза. Она лежала под дымным кедром – под головой седло и ее свернутый плащ. Неподалеку горел костер — она слышала, как трещат ветки. Поблизости то отдаляясь, то возвращаясь, бродили голоса. Неужели все закончилось? И они выжили?
Рядом сидел Курт Крамер. В свете огня его лицо казалось маской – пот, пыль и кровь из множества царапин смешались и превратились в грязную корку. Заметив, что Эрме очнулась, капитан снова поднес к ее губам кружку, и Эрме прикончила воду двумя долгими глотками.
С другой стороны, чуть в отдалении к древесному корню прижалась веснушчатая девчонка. Крамер сунул ей опустевшую кружку.
– Тащи еще.
Девчонка убежала. Эрме приподнялась (Крамер придержал ее за плечи) и прислонилась спиной к стволу. Огляделась и мысленно выругалась. Зрелище было не из легких. Повсюду на поляне валялись тела бродильцев.  Где поодиночке, где по двое, но у края поляны они громоздились целой кучей, чуть ли не друг на друге. Значит, они все же отбились. Но как?! Эрме перевела взгляд на капитана.
– Что стряслось?
Крамер пожал плечами.
– Мы дрались, – проговорил он. – Я уж думал: все, сожрут. И вдруг они начали орать, как будто живьем кожу сдирают. И вот...
Он озадаченно указал на трупы.
– Клаас сказал, вы упали на ровном месте, и после этого все и случилось. Вы ведь что-то сделали, монерленги?! Да?!
Капитан с опасливым почтением перевел взгляд на перстень. Эрме последовала его примеру. Зеленая искра одиноко мерцала на пальце – мирная, едва теплящаяся. Перстень выглядел совершенно таким же, как и всегда. Если бы не трупы на поляне, можно было бы предположить, что все произошедшее привиделось.
Она что-то сделала? Или нет? Что-то свершилось –  помимо ее воли. Или в соответствии с ней – она же желала смерти этим тварям. Ясно одно – бродильцы мертвы, умерли они не своей смертью и преимущественно не от меча.   
Поздравляю, Эрмелинда Гвардари, теперь ко всему прочему ты  еще и колдунья... Голова начала кружиться.
– Возможно, Курт, – прошептала Эрме. – Возможно.
Вновь появилась девчонка – подбежала, в одной руке таща кружку, в другой – тяжелый бурдюк. Сунула и то, и другое капитану, вновь метнулась к корню, забилась за него, тараща на Эрме кощачьи глазищи.
– Откуда вода? – пробормотала Эрме, прикладываясь к кружке.
– Папаня мой привез, – пискнула девчонка и, словно испугавшись собственной смелости, спряталась глубже в тень.
– Так и есть, – подтвердил ее слова Крамер. – Крестьяне из обители возвращались. Полна повозка бочонков. Пигалица их всех сюда и  развернула...
Эрме кивнула и снова принялась пить, но внезапно остановилась, пораженная новым воспоминанием.
– Где Эйрик?!

Штольц лежал у костра на расстеленном плаще, без сорочки и сапог, с разрезанной до бедра правой штаниной. Ройтер и Клаас, тоже по пояс нагие, возились вокруг него,  торопливо накладывая повязки из своих разорванных на полосы рубашек. Лицо Эйрика было бледнее полотна.
Опираясь на плечо Крамера, Эрме кое-как доковыляла до раненого.
– Как?
– Дерьмово, монерленги, – проворчал Ройтер.
Эрме и сама видела, что дело неважное. Бродильцы, разумеется, не смогли пробить кирасу и наплечники, но зубы и когти исполосовали Эйрику лицо, предплечья, бедро и голени, так что крови он потерял немало. Поохотились...
Эрме сжала губы. Неужели придется взяться за старое?! Одна мысль вызывала тошноту.   
– Сумку седельную мою принеси, – велела она девчонке. – Там, под деревом лежит.
Та умчалась, щелкая своими  сандалиями, точно танцовщица — кастаньетами. 
Эрме опустилась на колени (чашечки заныли от соприкосновения с  землей) и принялась осматривать Эйрика, выясняя, где кровоточит сильнее  всего. Долго искать не пришлось – повязка на бедре быстро темнела. Легионеры молча смотрели, не зная, что предпринять. 
Эрме смотрела и чувствовала, как нарастает тошнота.
«Вы станете весьма недурным аптекарем, ваша светлость, но к хирургическим инструментам лучше никогда не прикасайтесь. Добром не кончится. Не тот у вашей светлости нрав». Так говаривал ее первый наставник, маэстро Руджери. Тогда ее возмущали эти слова, но временем стала понятна бескопромиссная правда учителя. А после стал ненавистен один вид драной человеческой плоти.
Руджери оказался прав. Добром не кончилось.   
Девчонка уже неслась обратно, таща сумку. Внутри позвякивало. Осторожно, жеребячья твоя порода! 
Крамер успел выдернуть сумку прежде, чем девчонка шмякнула бы ее оземь. Эрме порылась внутри и вытянула флакончик. Затем извлекла футляр. Раскрыла – иглы и ножи заблестели, вызывая желание немедленно вышвырнуть все к бесам.
– На руки мне плесни, – велела она, кивая на флакончик.
Клаас укоризненно покачал головой, учуяв знакомый резкий запашок.
– Лучше б вовнутрь, – пробормотал он, но приказание выполнил.
Это было новое веяние: Тео Вератис, ректор  Вирентийской лекарской школы, полгода назад издал трактат «О несомненной полезности в деле исцеления жидкости горючей, методом дистилляции получаемой». Трактат вышел тиражом крошечным, для узкого круга, но сразу же был оспорен конкурентами из Фортьезы и Метофиса. Без сомнения, шум обещал быть не меньшим, чем после безумного предложения Тео опускать хирургические ножи на пару минут в кипяток.
Эрме, по праву и положению патрона школы первой получавшая все, что порождал печатный стан, нашла выводы Тео по меньшей мере занятными и решила при случае применить в деле. Но она никак не ожидала, что это будет вот такой случай.
Она взяла иглу – пальцы тряслись, как у последнего пьяницы, и не желали унять дрожь.
Курт и Ройтер переглянулись – они прекрасно поняли, в чем дело. И от этого постороннего понимания, от осознания собственной беспомощности и стыда за нее Эрме чуть не зарычала.   
– Монерленги, может, лучше я, – сказал Ройтер, – я ребят пару раз штопал. Повезет – и тут справлюсь. Нить-то где?   
Она молча протянула иглу. Кивнула на футляр.
– Что застыл? – рыкнул Ройтер на Клааса. – Держи его крепче.  Ну, терпи, Эйрик. Как умею. 




9
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 10 Мая, 2020, 11:53:31 »
Спасибо ))

Ilona, Красный Волк, получится ли развести костер из этой щепы - покажет время.
 
Leana,
Цитировать
Но буковка таки пропущена.
Спасибо, поправила.  :)

Продолжаем...

Глава четвертая. Битва под Козьим пригорком

– Ушли?!
Вейтц стоял у порога, лицом к двери, выставив арбалет перед собой. В рыжем  свете лампадки лицо его казалось очень бледным. Лоб усеивали капли пота. Девчонка, прижавшись  к оконной раме, вслушивалась в ночные шорохи. Мотыжка в руке ходила ходуном.
– Ушли, – подтвердила она тонким голоском, и Томазо внезапно понял, что это первые ее слова, сказанные за вечер. – Как есть сгинули.
Томазо выдохнул, не веря в собственное счастье. Он совсем уж приготовился отдавать душу Благим, но внезапно дробь ударов, терзавшая стены, разом смолкла. Он откинул голову назад и пребольно врезался затылком в  ножку топчана.
Вейтц обернулся. Лицо его исказила гримаса ярости, столь знакомая Томазо.
– Ты, карга! – рявкнул он, направляя арбалет на крестьянку, стоявшую посреди комнаты. – Ты куда нас заманила?! На какую погибель?!
Голос его срывался на крик. Глаза были злыми и мутноватыми. Палец подрагивал на крючке. Он же пил, с ужасом подумал Томазо. Сейчас палец дрогнет, нажимая, и тогда... Томазо даже зажмурился, чтобы не видеть. Девчонка у окна издала негодующий вопль.     
Но тетка Джемма не сробела.
– Чего ты, малый? – успокаивающим грудным голосом произнесла она. – Чего взбеленился? Чего стрелой тычешь? Уймись, малый...
Томазо в жизни не слышал, чтобы с Вейтцем кто-нибудь так разговаривал. Он ожидал  взрыва бешенства, но оруженосец уставился на тетку Джемму, как будто доселе не видел, потом бросил арбалет на лавку, оперся кулаками о столешницу и грязно, самыми последними словами, выругался.   
– Я, может, вам, ребяткам, жизнь спасла, – все тем же тоном продолжала тетка Джемма. – Что ежели б вы с ними где-то на воле повстречались, а? Я все сделала, как монерленги велела. Дверь заперла, ставни заперла...
– Монерленги? – Вейтц снова вскинул голову. – Саламандра?! Она здесь была?! Куда она отправилась?!
– Была, – подвердила крестьянка. –  А куда пошла, не ведаю. То ее светлости дело...
– А эти...они куда деваются? –  рискнул спросить Томазо.
Тетка Джемма помрачнела.
– Кто ж знает. Здесь этой пакости лет пятнадцать как не видывали... Как теперь будем жить... с такой дрянью в соседстве...
– Где лаз на крышу? – Вейтц снова взялся за арбалет, закидывая ремень за спину.
– Там, – тетка указала на внутреннюю каморку, и оруженосец, едва не столкнув женщину с дороги, бросился туда. – Сморчок, посвети!     
Лаз на крышу – обязательная деталь любого тормарского дома. На крыше сушат травы, вялят виноград на изюм, а летом так и спят, если не донимают комары. Для чего он понадобился сейчас, когда снаружи, возможно, еще бродят ночные твари?!
– Сморчок, чтоб тебя!     
– Ты чего, малый? – тетка Джемма сама взяла светильник и пошла за щитоносцем. – Чего задумал? А ну, перестань!
Вейц ее не слушал: он стоял на деревянной лесенке в углу и уже отодвигал щеколду. Толкнул люк – в душную вонючую теплынь каморки ворвался поток свежести. Вейтц взбежал по ступенькам и –  идиот несчастный!  –  исчез в проеме люка.   
Тетка Джемма опустилась на широкий топчан, укрытый мятым лоскутным одеялом.
– Ой, малый, – пробормотала она.
Томазо остановился на пороге каморки, не решаясь двинуться следом, и в этот момент кто-то толкнул его в плечо. Девчонка! Она протиснулась внутрь и, насупившись, ринулась мимо бабки к лестнице.
– Ты-то куда?! – тетка Джемма поймала ее за ворот рубашки, но девчонка вывернулась угрем. Сандалии застучали по ступенькам, и спустя мгновение уже было слышно, как хрустит солома.
– Эй, сморчок! – раздалось с крыши. – Слабо тебе?!
Томазо, чувствуя, как все тело протестует, осторожно протиснулся мимо женщины и медленно, словно на позорный помост, полез. Ноги стали словно ватные.
Они  же сумели, говорил себе Томазо. И ничего. Бродильцы уже ушли. Ничего не случится, не случится, не случится... Шепча эти слова, как заклинание, он добрался до отверстия люка,  перевалился через край, и кое-как поднялся на ноги. Колени еще противно подрагивали. 
После пропитанной уксусной вонью комнаты ночь поражала обширностью пространства и тишиной.  Убывающая луна видела над виноградником и темными лесистыми склонами. Отчего-то сразу привиделись времена, когда он вот так же ночевал на крыше. Век бы не вспоминать.
Вейтц, держа арбалет под рукой, стоял у кроны апельсинового дерева.
– Ишь ты, выполз, – пробормотал он, когда Томазо, опасаясь приближаться, замялся поодаль. Но слова эти прозвучали почти равнодушно, словно мысли оруженосца были заняты другими вещами.
Девчонка сидела на соломе, свесив ноги вниз. Томазо подошел ближе, осторожно огляделся. Никакого движения. Серое полотно двора выглядело совершенно так же, как вечером. Разве что  колодезное ведро валялось на земле. Апельсиновые деревья позади дома стояли  в безмолвии.
Куда ушли твари? Появятся ли они еще, или Томазо повезет, и он уберется из этой проклятой долины раньше?   
Солома шуршала под ногами. От нее еще шло дневное тепло.
Справа, на склоне блеснула вспышка огня. Исчезла. Блеснула снова. Вейтц насторожился, вытянулся, вглядываясь, но долина снова была темна и спокойна.
Текли минуты, но ничего не менялось. Томазо уже надоело топтаться на крыше, и тут ветер донес крик. Неразборчивый, приглушенный расстоянием, он повторился вновь. И вновь — уже тише.
Томазо сжался, не зная, куда прятаться.
– Где?! – рявкнул Вейтц. Девчонка вскочила, ткнула пальцем куда-то за виноградники, что-то тараторя.
Ни слова больше не говоря, Вейтц подбежал к краю крыши и спрыгнул вниз. Приземлился на пятки, мягко, точно дикий кот, мотнул башкой, вскочил и бросился к конюшне. Томазо в полном ужасе следил, он пытается сбить замок, на который предусмотрительная тетка Джемма заперла лошадей и коз. 
Девчонка сдавленно пискнула и прыснула к люку. Послышались негодующие вопли тетки Джеммы, оконные ставни ударили о стену, и девчонка перелезла через подоконник, бренча связкой ключей.
Сандалии-стукалки процокали через двор, где Вейтц все еще пытался  с помощью колышка вырвать петли кованой накладки. Девчонка сунула щитоносцу ключи, тот мигом расправился с замком и вбежал внутрь. Заржала лошадь, истошно заблеяли козы.   
Томазо ошеломленно замер, не понимая толком, что случилось.  Внизу, в доме ругалась тетка Джемма: кажется, она (еще одна безумная!) снимала дверной засов.
Наспех оседланный жеребец вылетел из конюшни. Вейтц, приникнув к гриве, направил его к колючей изгороди, всадил шпоры в бока. Конь прыгнул над оградой и спустя миг уже исчез за поворотом тропы.
– Ой, малый, малый, – пробормотала тетка Джема, отворяя дверь. – Куда ж ты?! Дурная голова у твоего дружка, парень. Отчаянная. Не удержится на шее. 
– Он мне не дружок, – пробормотал Томазо, садясь на краю пристройки на корточки. У него не было ни малейшего желания высматривать, куда понесло долбанутого щитоносца. Дождаться бы утра и убраться восвояси. Пусть выпорют. Зато не сожрут.
Тетка Джемма взглянула на него снизу, с порога.
– Твоя правда, парень, –  себе под нос произнесла она. – Не водить вам дружбы.
Вновь загремели копыта, и к изумлению Томазо из конюшни показался мерин. На его спине без седла, управляясь лишь при помощи узды, сидела девчонка. Мерин спорой рысцой процокал к воротцам.
– Ненча, ты куда?! – вскинулась тетка Джемма. – А ну, стой! Стой сейчас же!
– Эй, ты! – заорал Томазо, вскакивая на ноги и мечась по крыше. – Верни лошадь, дура!
Но девчонка, подстегнутая криками, только сильнее заработала пятками. Мерин, словно очнувшись от всегдашней своей полусонной одури, развил невероятную для такой ленивой скотины прыть и вскоре скрылся из глаз.   
– Да что ж такое деется-то! – тетка поспешила к изгороди, но на полпути остановилась, пойманная одышкой, приложила ладонь к груди. Постояла, глядя на темные дебри виноградника, и, сгорбившись, поковыляла назад к дому.
– Вернется – выпорю! – услышал Томазо бормотание. 
Томазо едва дождался, пока она войдет в дом и, торопливо сбежав по лестнице вниз, вновь запер дверь на засов. Собрался было закрыть ставни, но тетка Джемма остановила:
– Не надо... 
Уселась у открытого окна на лавке, уставилась во мглу.
Томазо упал на топчан, привалившись к стене. Ночь ползла в комнату. Дальние вскрики больше не повторялись, но все равно сердце екало при каждом шорохе во дворе. Какого рожна Вейтц понесся туда? Совсем спятил от винища? Про девчонку Томазо и не раздумывал — дура она и есть дура!
Дорожная торба Вейтца, истрепанная, с потрескавшейся кожей, вещь под стать владельцу, – валялась в изголовье. Один из карманов порвался, и из него выкатились стертые игральные кости. Томазо лениво подобрал их, подкинул на ладони. Вейтц вечно подбирал всякие подобные вещицы: камни, пуговицы, мелкие медные монетки не поймешь какой страны, раскрашенные карты. В торбе вечно бренчало, и ван Эйде не раз по пьяни угрожал вышвырнуть вон «лавку старьевщика». Томазо раскрыл торбу, чтобы забросить туда кости. Пальцы разжались.
Внутри сумки, среди всякой мелкой дешевой дряни, составлявшей имущество щитоносца, лежал прекрасно знакомый Томазо кожаный футляр, перевязанный синей лентой.

– Не смотри в глаза! – закричала Эрме. – Эйрик, не смотри им в глаза! Беги!
Но было поздно. Штольц еще пятился, но шаг его уже сделался нетвердым, замедленным. Сквозь прищуренные веки Эрме различила, как светлячки устремились вперед... и сама побежала, выдергивая кинжал, еще надеясь оттащить Эйрика и уже понимая, что не успеет.
Еще миг – и на поляну ворвалась живая лавина. Сопящая, визжащая, булькающая, она накатила на Штольца, вмиг сбив его с ног. Навстречу ей с обнаженной чикветой ринулся Крамер. Твари облепили его. Чикветта вметнулась и опустилась, расплескивая желтую кровь, еще раз и еще раз. Крамер бил наугад, чикветтой, латной перчаткой, бил, бил, бил. Где-то слева орал Ройтер – бродильцы атаковали и оттуда. 
Эрме на мновение замерла в растерянности. Бродильцы, приметив новую цель, устремились к ней. Эрме, опомнившись, рванула плащ, обматывая руку. Вовремя: зубы первой твари вцепились в ткань, с треском разрывая ее.  Эрме ударила кинжалом, метясь в горло. Попала – кровь плеснула в лицо, едва не залепив глаза. Вторая гадина прыгнула, ударив в живот. Эрме пошатнулась и, уже падая, успела пнуть бродильца ногой в грудь. Тварь отскочила, бросилась вновь и напоролась на  выставленный кинжал.
– Клаас! – прорычал Крамер. – Уводи монерленги! К лошадям! Живо к лошадям!
Рука легионера вцепилась в плечо, рывком поставив Эрме на ноги.
– Быстрее! – крикнул он прямо в лицо.
И побежал, таща Эрме за собой. Краем глаза она увидела Ройтера, увешанного бродильцами, как затравленный медведь – собаками.  Видение меркло – огни гасли, и только луна теперь освещала поле боя. Сколько же их?! Сколько?!
Она выдернула руку так резко, что Клаас едва не упал.
– Стой!
– Монерленги?!
– Стой! Я приказываю! Стой и дерись!
Никто и никогда больше не скажет, что Саламандра побежала на своей земле, бросив своих людей! 
– Монерленги! – заорал Клаас, и она шарахнулась в сторону, лишь чудом увернувшись от налетевшего бродильца. Легионер взмахнул чикветтой, но сзади прыгнули еще несколько. Эрме ударила ножом, наугад, чувствуя, что удар не достиг цели. Ударила вновь, со всей силой, чувствуя, как лезвие ушло в мягкую плоть.  Бродилец рванулся и потянул тощие когтистые пальцы к ее глазам.
Что-то тяжелое свистнуло сбоку. Эрме бросила взгляд через плечо: рядом с Клаасом возник человек — светлая рубашка серела в свете луны. Он держал здоровенный древесный сук с торчащими шипами обломанных веток.
– Берегись! – крикнул человек.
Она едва успела пригнуться. Человек ударил своей дубиной, разнося голову нападающей твари. В лицо полетели теплые ошметки. Эрме некогда было осознавать, что это такое – она просто сдернула шарф и наскоро вытерла глаза и щеки. Клаас продолжал отбиваться, и она бросилась ему на помощь, но новоявленный спаситель успел раньше. Он отшвырнул бродильца, как щенка, оставив добивать легионеру, и поспешил навстречу катящейся волне, в центре которой еще держался Курт Крамер.
Эрме бросилась следом, до боли сжав кулак с кинжалом. Только бы не выронить...
– Монерленги! – Клаас все еще пытался ее остановить, но Эрме едва различала его сбивающийся голос. В уши ворвался перестук копыт. На край поляны вылетела лошадь. Взвилась на дыбы, отчаянно заржав. Всадник скатился с ее спины, вовремя выскользнув из стремян. Вскочил на ноги. Кто это? Откуда? Какая разница, лишь бы помог!
Удар был такой, что она забыла, как дышать. Ноги подкосились, и она упала, врезавшись ладонями и коленями в каменистую землю. Кровь забарабанила в виски, и ее грохот уничтожил все иные звуки. Каждый удар сердца сотнями игл отдавался во всем теле.
Что со мной?!     
Эрме попыталась глотнуть воздуха – хоть самую малую каплю, но он словно загустел.  Подбежавший Клаас кинулся поднять ее и вдруг отпрянул, точно обжегшись.
Что со мной?!   
Перстень на безымянном пальце наливался неправильным, злым, алым светом. Еще миг и от ее ладони  по земле, залитой слабым лунным сиянием, поползли тонкие — не толще волоска –  едва различимые алые нити. Они расползались, словно змейки, исчезая среди камней и редкой травы, и Эрме зачарованно смотрела, как они утекают, сливаясь с тенями. Пальцы царапали землю, словно не повинуясь ее воле.   
А потом, словно разорвав завесу кошмара, в уши ворвался истошный визг.

10
История очень позитивная и поднимающая настроение.  :) И горгульи  :)
И да, продолжение напрашивается (хотя бы для того, чтобы прояснить дальнейшую судьбу хомячьего семейства и взаимоотношения героев).

11
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 07 Мая, 2020, 21:25:08 »
Спасибо.  :)
Эр Colombo, так будет же. Сейчас вот третью главу будем заканчивать. :)
И что же не дает Билли Оккаму спокойно закрыть свою бритву? Что его тревожит?  ;) 
Что не так? Слишком явное просторечие?   

Тем временем продолжаем рассказ...



– Монерленги! – негромко позвал Крамер, и Эрме открыла глаза. Надо же, сама не заметила, как задремала. Слава Благим, сон пришел пустой, смутный. Даже не отпечатался в памяти, что было большой редкостью.
– Что, Курт? – спросила она, потирая щеку, на которой явно отпечатался след древесного корня. – Пора?
Крамер кивнул и протянул ей руку, помогая  подняться с земли. Другие легионеры бродили поблизости, потягиваясь и проверяя оружие. Лошадей уже отвели чуть дальше, привязав на полянке в окружении частого колючего кустарника.
Над миром плыли короткие сумерки. Загорались звезды. Дышать стало чуть легче. Недолог был тот момент, когда ночь зальет все вокруг своими чернилами.
– Собрались, – проговорил Крамер, и легионеры выстроились у кедра. Эрме отстегнула с пояса фляжку и протянула капитану.
– Каждый по глотку, – велела она, и фляжка двинулась по кругу, чтобы через минуту вернуться — почти пустой.
– Пошли, – прозвучал приказ, и Ройтер первым двинулся к кедру. Вцепился в  ветви, легко подтянулся и взобрался на нижний сук, быстро перебрался повыше, на заранее облюбованную позицию, уселся поудобнее. Устроил на колене заряженный арбалет.
– Готов, –  отрапортовал он.  Эйрик Штольц вмиг последовал его примеру. Эрме приподняла руки, позволяя Курту подсадить себя – сама бы она не дотянулась, даже подпрыгнув.  Клаас Крамер уже ловил ее под локти. 
– Лет двадцать не лазала по деревьям, – заметила Эрме, усаживаясь на высоте пятнадцати пьедо над землей. –  Ничего. Упаду – лететь недолго.
Курт Крамер хмыкнул, занимая место по соседству.
Засада готова. Теперь оставалось лишь ждать.

– Вкусно ты, тетка Джемма, стряпаешь, – заявил Вейтц, облизывая пальцы. – Прямо заправский повар.
Томазо промолчал. Еда, на его вкус, была самая что ни наесть дикарская: лепешки из грубой, наполовину ржаной, муки, жареные стебли золотого лука и какая-то непонятная подлива бурого цвета.  Но даже будь они на приеме в герцогском палаццо и угощайся отборными яствами, Томазо не смог бы проглотить ни куска: не лезло. Завтрашний день внушал тоску. Выпорют. Обязательно выпорют...   
Вейтц же жрал в три горла и, против всякого ожидания, вел себя без особой заносчивости, даже напротив, сделался на свой лад любезен. То ли устал собачиться, то ли еще что...
За столом они сидели вчетвером – откуда-то с огорода приплелась веснушчатая замурзанная девчонка, изумленно воззрилась на  новые лица и, повинуясь легкому бабкиному шлепку, молча упала на лавку. Так и сидела, вытягивая из своей плошки хрусткие луковые побеги, жевала и исподлобья зыркала то на гостей, то на дверь. Не чаяла, видать, когда уйдут.
Не дождется, угрюмо подумал Томазо. Вейтц твердо вознамерился заночевать здесь и, как ни странно, крестьянка была не против такого расклада. Может, надеялась на звонкую монету от банковского служивого. Это она зря — Вейтц только обещать был горазд.   
– Сейчас бы испить, – мечтательно сказал оруженосец, запуская пальцы в свои патлы. –  Чего легенького...
Томазо ожидал, что крестьянка пошлет наглого вымогателя ко всем безликим тварям, но тетка Джемма встала и отправилась во внутреннюю пристройку-кладовую. Вернулась с глиняными чарками и кувшином. Светлая, соломенного оттенка жидкость наполнила сосуды, распространяя вокруг себя щекочущий ноздри аромат.
Вейтц  пригубил напиток и, напустив на себя вид знатока, одобрительно прищелкнул языком. Крестьянка скупо улыбнулась и подошла к земляному порогу, за которым открывался вид на кусок остывшего сумеречного неба, с неясной пока еще россыпью звезд. Выглянула наружу и резко – Томазо даже вздрогнул – захлопнула дверь.
– Ты чего? – удивленно спросил Вейтц. – Только-только посвежело чуток...
– Комарье налетит, – проворчала та, накладывая засов. – Или собаки бродячие. Шляются. В дом лезут, паскуды.
Она плотно прикрыла ставни, набросила крючок, и комнатушка погрузилась в полумрак — масляный светильник-плошка не давал толкового света. Уксусный привкус на языке сделался ощутимее. Бутыль они, что ли, разлили?
– Ложитесь спать, ребятки, – сказала тетка Джемма. – Нечего сумеречничать. И мы с внучкой пойдем.
Она турнула девчонку из-за стола, и обе направились в соседнюю комнатушку, отделенную  дощатой щелястой дверцой. 
– Лады, тетка, – не стал перечить Вейтц. – Доброй тебе ночи.
Он взял кувшин, свою чарку и с самым беспечным видом завалился на топчан, закинув ноги в грязных сапогах на спинку. Томазо тоскливо огляделся: больше спального места не наблюдалось.
– А я где?
– А где пожелаешь, –  фыркнул Вейтц. –  Можешь на лавке, можешь на полу. Кто первым лег — того и постелька, сморчок. И ты не теплая девка, чтоб я ее с тобой делил. Огонь гаси!
Томазо обиженно поморщился, но делать было нечего – пришлось устраиваться на лавке, подложив под голову свернутый плащ. Можно было, конечно, пойти на конюшню, зарыться в сено, но... он же не крестьянин и не бродяга, из милости пущенный на ночлег. Приличный человек ночует в доме, под крепкой крышей.
Он вытянул шею и дунул на светильник.

Минуты текли медленно. Клаас завозился, точно курица на насесте, и шепотом проговорил:
– А если они не придут? Если...
– Брат, ты чем слушал, когда объясняли? – резко оборвал его Курт Крамер.
– Придут, Клаас, – уверила Эрме. – Стая всегда идет по следу разведчика. У него вот здесь, – она коснулась себя под нижней челюстью, – железы. Они, даже у мертвого, выделяют ту вонь, которая тебя так бесит...
– А я-то думал, это башка от жары тухнет...
– На себе не показывают, монерленги, – заметил Курт. – Примета дурная.
– Что, жабры прорежутся? – улыбнулась Эрме. – Или лишние зубы?
Легионеры рассмеялись, но быстро смолкли, оборванные шиканьем Ройтера. Он вглядывался в окрестности, держа арбалет наготове.
Эрме чувствовала лопатками шершавую кору. Этот дымный кедр был куда меньше того гигантского мертвого дерева, с которого начался отсчет ее собственного, подлинного пути. Тогда тоже стояла жара, летняя, тяжкая, и годовалая Лаура постоянно плакала и просилась на руки. Лаура...
На столе в Башне лежит неоконченное письмо – она успела написать лишь одну фразу, прежде чем посланец Джеза вызвал ее на Герцогский Совет. Чернила давно уже высохли, и ветер, пробравшись через приоткрытые окна, читает и перечитывает одни и те же слова.
Лаура, девочка моя, надеюсь, ты простишь свою матушку, за то, что ее письма так редки, но знаешь...
Она попробовала представить дочь. Почему-то она никогда не могла вообразить ее взрослой, почти девятнадцатилетней, в строгом белом плаще Сестер Времени. Нет, навязчивая память всегда подкидывала тот момент, когда они впервые расставались в весеннем саду, и пятнадцатилетняя Лаура, застыв в оплетенной плющом арке, глядела ей вслед со своей загадочной мечтательной улыбкой.   
Честно говоря, все эти годы  Эрме надеялась, что девочка передумает. Но срок близился, а Лаура так и не решилась выбраться из своего уютного, скрытого за прочными стенами, мирка. Большой мир, его потрясения и предательства  слишком напугали этого ручного птенца... 
«Знаешь, девочка моя, мир так переменчив. Ничего прочного, ничего надежного».
Эрме мысленно скомкала неписанную страницу.
Нет, девочка моя, лучше тебе об этом не напоминать.

Через час Томазо измучился вконец. Лавка была жесткой и узкой, лежать было жутко неудобно, да еще и ноги свисали, когда вытянешь. И что самое обидное, мучился лишь он один.
Зараза Вейтц вовсю сопел носом. Наверно, весь кувшин вылакал, со злостью подумал Томазо, не раз за этот час слышавший, как оруженосец прикладывается к чарке. Женщины сперва возились в своей каморке, но вскоре тоже улеглись и примолкли.
В комнате стояла душная тьма, наполненная дымком очага, запахами уксуса, жареного лука  и вина.  Надрывно звенел комар-пискун, и Томазо отчего-то не сомневался, кого он изберет своей жертвой.
Окно, что ли, открыть? Плевать на комарье, все равно не спать, зато уксус перестанет есть губы. Томазо приподнялся на локте, сел, потирая лицо.   
Шлепанье. Легкое, едва различимое, словно ребенок бьет ладошкой по столу. Вот, снова и снова, и звук идет снаружи.
Томазо отнял руки от лица. Прислушался. По ту сторону двери кто-то был. Кто-то бродил у порога, приближался, шлепая по стене, по косякам и двери, и тут же отскакивал, словно    играя. Собаки?  Но ни одна собака не будет так себя вести...
Шлепанье усилилось. И что самое жуткое: теперь оно слышалось сразу и у порога, и под окном и по правой стене. Невидимые ладони ударяли в глинобитные стены, точно в барабан.
Томазо продрал озноб. Сразу, словно всплыв из темного колодца, вернулись все слышанные в детстве рассказы, все те страшилки о жутких порождениях Язвы, которыми матери по горло пичкают детей. 
Благие, сейчас же весна... Гнилые ветра еще спят, воды чисты и все грязные твари таятся по своим логовам. Или не таятся?! Или пришли по его несчастную душу?!   
– Вейтц! – осторожно позвал Томазо. – Вейтц, просыпайся!
Вейтц не слышал. Он повернулся на бок и безмятежно похрапывал. Чувствуя, что вот-вот разрыдается, Томазо вскочил с лавки и принялся трясти щитоносца.
– Вставай! Вставай! Встава-ай!
Шлепанье нарастало. Резкое, словно частая дробь дождя. Словно ладони сжались в твердые кулачки, готовые проломить стену.
– Сдурел?! – Вейтц спросонья рванулся и отвесил Томазо сильнейший тычок в лицо. – Порешу, сморчок!
Томазо откатился к очагу. Кровь из рассеченной скулы текла на губы. Вейтц во мраке застыл на месте, выставив руки для обороны, и вслушивался в перестук, часто дыша.
– Что за шутки?! – проревел он, хватая со стола арбалет. – Кто ломится?! 
Внутренняя дверь распахнулась, в глаза ударил свет. Томазо загородился рукой, зажмурился, отползая в угол.
В проеме стояла тетка Джемма бледная, с собранными в узел волосами и железной лопатой наизготовку. За ее спиной, словно взъерошенный котенок, жалась девчонка. Глаза ее были дико вытаращены, в одной руке –  мотыжка, в другой — светильник с горящим фитильком.
Тетка Джемма оглядела комнату. 
– А ну, ребятки, – недобрым шепотом сказала она. – Ну-ка заткнулись.
И Томазо внезапно понял, что кроме Вейтца, никто в доме не спал.

Луна ползла по небосводу, точно усталая галера. Говорят, на Мраморном архипелаге есть поверье, что ночное светило — призрачный корабль, перевозящий души с берега бренного мира на берег вечный. Оно плывет по небу, меж звездами и планетами, словно меж островами, собирая пассажиров и постепенно погружается все глубже в темные воды вселенной, наполнясь грузом сомнений, страстей, пороков, пока не перевернется под этой тяжестью в новолуние. Те, кто сумеет отбросить все лишнее, ненужное, земное, доплывают до обетованного берега, а остальные...
Благие, что только не лезет в голову! Призрачный корабль, надо же... Человек, который рассказал ей эту легенду, сам оказался ненадежным и лживым, как месяц, и так же легко исчез в тумане времени, как меркнет месяц при наступлении дня. Может, и впрямь лежит где-нибудь на морском дне – ведь не зря же Йеспер шатается по Тормаре в одиночку! – и жадные крабы давно полакомились его наглыми бледно-зелеными глазами.(Эрме передернуло при этой мысли).
И только память продолжает выбрасывать воспоминания, словно прибой — обломки разбитого при кораблекрушении корабля. Щепки, ни на что не годные, но такие острые...
Сегодня поистине день колкой щепы.
– Ш-ш-ш, – Фриц Ройтер вскинул кулак, привлекая внимание. – Слышите?
Они насторожились, но поначалу ничего не услышали. Дымный кедр легонько качал ветвями, фыркнула вдали лошадь, стукнув копытом.   
– Вот, – Ройтер поднял палец. – Вот. Снова. Оно?
Теперь и Эрме различала, как шелестят камешки под плоскими ступнями. 
– Да, думаю. Оно. Они.
– Ну, Фриц, не подведи, – сказал Крамер. – Сделай все чисто.
– Не бойся, командир, – хмыкнул Ройтер. – Главное, чтобы болтов достало.
Он вскинул арбалет и принялся искать цель. Эрме приподнялась, ододвинув нависшую ветку. Лунный свет давал возможность различать кустарник на дальнем краю поляны и ближнюю осыпь, но тени были глубоки. Создания ночи привыкли таиться в тени, но сейчас  им придется показаться, пусть и на короткое время.
– Слева, – прошептал Курт. – За валуном.
Ройтер только кивнул. Он, видимо, выжидал, пока цель не приблизится. Эрме и сама теперь различала приземистые силуэты, копошашиеся на склоне. Один, второй, еще двое...
Она чувствовала странное спокойствие. Это всего лишь охота, пусть дичь в этот раз непривычная. Но в сущности, чем это отличается от засады на черного горного медведя? Джез Старый постоянно таскал ее на медвежьи травли. Однажды она даже сидела на помосте  с копьем, вот так же поджидая добычу. 
Тени двигались на краю поляны, словно не решаясь приблизиться. Все труды по естественной истории Тормары, сами по себе весьма путанные и спорные, сходились в одном: бродильцы неразумны. Жажда человеческой плоти выводит стаю наружу и подземной норы и заставляет следовать за вожаком-разведчиком, как стадо овец — за старым бараном. Если бы не странная способность парализовывать внимание жертвы своим близоруким желтым взглядом, они были бы не опаснее мелкого волка с лавовой пустоши. Самые простые и незамысловатые твари из всей проклятой фауны Язвы.
Разглядят ли они, что вожак мертв? Или почуют? Испугаются? Или все же подойдут ближе? Ветер сопутствовал людям, но насколько тонко чутье тварей,  Эрме могла лишь догадываться. 
Одинокая тень, припадая к земле, поковыляла через террасу к каменной горке. За ней двинулась другая, третья... Эрме видела, как напряглась спина Ройтера. Легионер выцеливал дичь.
Щелкнул спусковой крючок. Болт врезался в тело, отбросив бродильца шагов на пять, и тот же миг Крамер ударил кремнем, высекая огонь. Комки горящей промасленной пакли полетели вниз, на камни, высветив бледные оскаленные морды и синюшные тела. Клаас уже зажигал факел.
Ройтер бешено крутил ворот арбалета. Вот он снова вскинул его, и новый болт ушел в полет и отыскал цель. Эйрик Штольц решил не остаться в стороне и бросил в одну из тварей кинжал. Попал в бедро, и бродилец, завыв, заметался, ударился боком о камни, упал, суча лапами и истекая кровью.
Ворот работал снова – Ройтер явно намеревался подтвердить славу самого быстрого арбалетчика в Легионе. Еще две твари  кинулись врассыпную, шлепая между камней. Свистнула стрела, тварь споткнулась на бегу и упала, как подкошенная.
– Вон еще один! – заорал Штольц. – Удирает!
И, не совладав с азартом, он вырвал у младшего Крамера факел и спрыгнул наземь.
– Эйрик! – крикнул капитан, но Штольц уже в три  прыжка преодолел расстояние до каменной горки, схватил булыжник и со всей силы запустил в спину бродильца. Эрме поморщилась, услышав, как омерзительно хрустнули кости и как тело покатилось вниз по склону.
Настала тишина, прерываемая лишь хрипением раненой твари. Эйрик Штольц повыше поднял факел, освещая поляну, вытянул из ножен чикветту и, подойдя к бродильцу, быстро ткнул острием.
Хрипение прекратилось.
Ройтер опустил арбалет. Лицо его было невозмутимо.
– Мишени кончились, монерленги?
– Да, Фриц, – ответила Эрме. – Удачная охота, джиоры.
В стае редко когда бывало больше пяти-шести особей. И если они не напали все разом, значит, или больше никого и не было, или оставшийся был стар или слишком слаб. Если такой и высунется из норы, то конце концов крестьяне добьют его сами. Основное дело они сделали. Долина Монте Россо очищена от дерьма.
Завтра вернемся в Фортецца Чиконна, подумала Эрме, спрыгивая наземь прямо в руки капитана Крамера.  Пара дней передышки – и в Тиммерин, дела не ждут.
Она вышла к каменной горке. Голова бродильца таращилась на разгром, учиненный его стае.
– У него зубы не ядовитые? – спросил Штольц с края поляны. – Я выбью парочку – парням в роте показать...
– Не вздумай! Весь будешь в этой слизи, а мыться негде.
– Как скажете, монерленги, – отозвался он обиженно-дурашливым тоном. – А я-то ожерелье собра... Монерленги...
Голос Эйрика звучал придушенно, словно легионер подавился. Эрме оглянулась и увидела, как Штольц пятится, выставив чикветту перед собой. 
Сначала она различила только тьму за камнями, мглу, в которой теплой россыпью зажглось множество светлячков. 
И лишь миг спустя пришло понимание.


12
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 06 Мая, 2020, 21:24:50 »
passer-by,
Цитировать
И да, где там уже бродит Зубоскал,  скорее бы уже они встретились.
Ну, встретиться они, может, и встретятся, но его ли она ждет? Или не ждет? Или думает, что не ждет?  ;)

Идем дальше.

Глава третья. Ночная охота

Обратный путь казался нестерпимо унылым. Усталые лошади тащились по белой дороге, поднимая пыль. Наездники кашляли. Солнце медленно, но неуклонно склонялось к выжженым горам, и оставалось только надеяться, что скоро оно упадет за край мира.
Мерин все больше и больше отставал, пока наконец не оказался самым последним в кавалькаде. Томазо пробовал его подгонять, но скотина, даром что холощеная, была на диво неуступчивой. А, может, просто вымоталась. 
– Эй, сморчок! – окликнул его Вейтц. – Ты что? Совсем поплыл?
Джор Трандуони оглянулся, недовольно сжав губы.
– Томазо! Что ты плетешься?! Догоняй!
Мерин не поддавался. Наконец один из наемников не выдержал и ожег животину плетью. 
– Пошел!
Мерин опомнился, и Томазо, вздрагивая от тряской рысцы, наконец подобрался к голове отряда.
– Вы только погляньте! – издевательски приветствовал его Вейтц. – Сидит, как мешок с репой. Сумку застегни, клерк несчастный! 
Что?! Томазо схватился за ремень и обомлел. Сумка и врямь была нараспашку. Учетная книга и перетянутые бечевами свитки болтались как попало, выскочив из гнезд-отделений. 
– Я застегивал, – растерянно пробормотал Томазо. Джиор Трандуони затряс щеками.
– А ну проверь, разгильдяй! – приказал он.
Томазо торопливо поставил сумку на седло и принялся перебирать документы, чувствуя, как душа медленно скатывается в пятки. Кожаный футляр, перевязанный синей лентой, исчез. 
– Ну!
– Недостает свитка... с разрешительной грамотой, – запинаясь, проговорил он.
– Растяпа! – возопил джиор Трандуони.
– Я застегивал, – снова пробормотал Томазо, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. – Я помню...
– Возвращайся и ищи! – джиор Трандуони был в ярости. – Лукас, выделите солдата для сопровождения.
– Мои люди не воробьи, чтобы без конца сновать туда-сюда! – раздраженно ответил ван Эйде. – Ваш сопляк просрал бумаги, пусть сам и ищет!
Они уставились друг на друга, словно рассерженные псы, готовые оскалить зубы.
– Дозвольте, я его сопроводю... сопровожу! – внезапно встрял Вейтц.  – Я легкий, и потому мой конь еще не слишком устал.
Томазо насторожился: такая щедрость души была странна для Вейтца. Но ужас от допущенной промашки и тревога оттого, что придется возвращаться в негостеприимные пустынные места одному на ночь глядя, перевесили всю неприязнь.
Лукас ван Эйде смерил взглядом  Вейтца. Щитоносец капитана почитай его личный слуга: Вейтц чистил его оружие, приглядывал за конем и стаскивал с пьяного командира сапоги. Возможно, поэтому ван Эйде был расположен к парню на пядь больше, чем к прочим людям на земле.
– Ладно, – согласился он. – Мы станем лагерем недалеко от границы. Чтобы к утру были на месте, сопляки!

Эрме сидела, прислонившись спиной к стволу дымного кедра, и смотрела на солнце, наполовину ушедшее за горб Ламейи. Тень от древесной кроны простиралась далеко, давая укрытие и людям, и лошадям. Легионеры валялись на траве, лениво переговариваясь. Фриц Ройтер так и вовсе дремал, прикрыв лицо беретом. И правильно делал: на сегодняшней вечеринке он будет главным заводилой.
Чуть ниже на обширной плоской террасе на сложенной из булыжников горке лежала голова бродильца. Резкий  запах доносился даже сюда, усиливаясь с каждой минутой, но ничего не поделаешь — это был единственный надежный способ выманить  всю стаю.
Застывшие желтые глаза слепо таращились. Бродилец был самцом: они в отличие от самок, вылезали на сумеречный, а иногда и на предзакатный свет. То, что разведчик выполз  чуть ли не в полдень, весьма настораживало Эрме: ни в одном известном ей труде, посвященном этому представителю нечистого мира тормарской Язвы и ее окрестностей, не было упоминания о столь нетипичном поведении.  Возможно, какая-то патология. Жаль, но предъявить тело в Школу для изучения не выйдет. Тео Верратис бы покопался...     
Место для засады выбрал Крамер, и Эрме была полностью согласна с его доводами.  Дымный кедр был крепок и раскидист, и с его ветвей можно было без труда следить за пространством внизу. Луна поднимется по левую руку и будет только в помощь.
Оставалось лишь ждать, пока не сгустятся сумерки. 
Чтобы отвлечься, Эрме принялась сочинять письмо Джезу. В уме, разумеется, поскольку примостить чернильницу и лист бумаги было некуда. 
Его светлости... и так далее... и так далее...
«Дорогой Джез!
Моя поездка получается куда более продолжительной и беспокойной, чем можно было бы  предположить. Я позволю себе отбросить мелкие дорожные неприятности, неизбежные в любом путешествии, и перейду сразу к основному вопросу. 
Вся долина Монте Россо так же, как и долина Ривары, страдает от зноя, так непривычного для здешней весны. Однако, если окрестности Виренцы отчасти спасает близость полноводной реки, то здешние места лишены такого блага и вынуждены довольствоваться мелкими речушками и ручьями, уже истощившими свои запасы влаги. Впрочем, надеюсь, землеописание собственной державы ты прекрасно помнишь и без пояснений...   
Положение серьезное, Джез. Возможно, обильные дожди смогли бы спасти лозы от окончательной гибели и позволили бы рассчитывать на второй урожай пшеницы, но, увы, горизонт бесконечно чист, что делает эти надежды призраками, готовыми рассеяться от лучей безжалостного солнца. Со всей уверенностью могу утверждать, что со сбором налогов здесь возникнут сильные затруднения. При самом же неблагоприятном развитии событий следует ждать голод и все те последствия, что он принесет...».
 
Эрме задумалась, не усилить ли последние строки, чтобы мальчик полностью осознал тяжесть ситуации. Нет, не стоит. Джез, увы, слишком жизнерадостен, он скорее сочтет, что это лишь ее всегдашние мрачные предчувствия. Вот казначею джиору Арнольфини она отпишет во всех подробностях, чтобы он постарался как следует донести до своего повелителя, насколько опасен голодный бунт.
Арнольфини  будет в ярости – страна лишь год назад погасила долги, оставленные герцогом Алессандро. Казна полупуста, а тут еще новые расходы...   Но зерно лучше закупать сейчас: цены и так уже поднимаются, а к осени взовьются до небес.
Нет, пусть  казначейство само чешет затылки, выискивая звонкую монету. У нее сейчас другая цель. 
«... Я приняла решение по возвращении в Фортецца Чиконна, не следовать назад в Виренцу, а двинуться в Тиммерин к подножию Ступеней, чтобы убедиться, насколько надежны тамошние источники и крепки посты...».
А это значит, еще пару недель без возможности работать в Башне, без книг и без приличной ванны. Тоскливая перспектива.
«А вообще, Джез, твоя кузина в свои почтенные тридцать восемь лет сидит под деревом на забытом Благими склоне и  ждет, пока не наступит ночь и твоя земля не явит мерзость из чрева своего...»
Нет, это она уж точно не напишет. Только сомнительной славы ловца тварей ей недоставало к ее и без того богатой и разносторонней репутации. Джез обожает такие истории, он обязательно выспросит подробности и превратит незначительный эпизод в невесть какую байку. Лучше промолчать.
Солнце ушло. Вечер наступал, ясный и неотвратимый.

– Куда они могли отправиться? – едва различимо пробормотал Вейтц.
– Что?! – рассеянно отозвался Томазо, с трудом отрывая вгляд от земли, камней и пропыленной придорожной травы.  – Не отвлекайся. Она должна быть где-то здесь. Не могла же...
– Далась мне твоя бумажка! – рявкнул Вейтц. – Зад ей подотри, когда найдешь!
Томазо удивленно взглянул на оруженосца. 
– Разве ты не сам вызвался вернуться со мной? Что ж теперь бесишься?
– Я вызвался сопровождать тебя, недотепа, – надменно возразил Вейтц. – Стеречь твою унылую рожу. А свитки свои сам ищи. Не отыщешь — выпорют, как галерника. То-то будет забава... Давай-давай, пырься в землю!
И он  встал на стременах, впиваясь взглядом в поросшие лесом склоны.
Томазо закусил губу. Поведение Вейтца настораживало и бесило, но сейчас его куда больше заботила судьба свитка. Кожаный футляр словно провалился сквозь эту жесткую потрескавшуюся землю прямо в огненные глубины Бездны.   
Отчаяние Томазо возрастало с каждой минутой. В том, что его высекут, он не сомневался: в  школе Каррано новициев секли методично, с дотошностью соотнося тяжесть проступка и количество плетей, пока каждый не начинал понимать, что состояние его спины  напрямую зависит от его собственной разумности и осмотрительности. А еще Томазо знал, что плетки не вынесет: боли он боялся ужасно, еще  с той глупой и дикой, добанковской жизни.
Как он мог потерять бумаги? Как?! Он, считавшийся образцовым учеником?!
Шея задеревенела. От жары, усталости и головной боли ломило виски. Солнце ушло, и длинные мягкие тени протянулись по дороге, затрудняя и без того безнадежные поиски. Томазо свешивался с седла, шевеля палкой лопухи на обочине и поднимая ветки акации, но тщетно.
– Все, – внезапно сказал Вейтц. – Приползли.
Несмотря на поглощенность своим занятием, Томазо уловил в его голосе растроенные нотки. Он выпрямился и осмотрелся.
Прямо над ними высился черный межевой столб. Они добрались до того самого места, где днем встретились с Саламандрой. Дальше искать смысла не было, а значит, плетей не миновать. Томазо был готов разрыдаться. 
– И что, – едва сумел пробормотать он. – Повернем назад?
Вейтц снова привстал в седле, дернул плечом и внезапно с шумом, по-собачьи,  принюхался.
– Чуешь, сморчок? Паленым несет. Где-то близко люди.
Томазо и сам уже ощущал отчетливую вонь. Откуда-то из-за пригорка подымалась струйка дыма. Кто жжет костры в такую жарищу?
– Давай-ка проедемся подале, – неожиданно мирным тоном предложил Вейтц. – Может, добудем винца себе. И кони устали. И кто знает, вдруг это те, кто там живут, подобрали твои долбанные бумаги?
Томазо было все равно, куда идти. Плети никуда не денутся. Годился любой повод оттянуть неизбежное.
– Давай, – пробормотал он, и щитоносец торопливо  пнул своего жеребца пятками, заставляя взбираться по склону.

Дом под плоской соломенной кровлей прятался в тени апельсинового дерева и казался полностью безлюдным. Двери и окна были открыты настежь. Просторный двор с каменным колодезным кругом посередке испещряли следы подкованных конских копыт, в колоде для скота запеклась грязевая корка. Вокруг стояла душная вечерняя тишина. Где-то звенела назойливая оса.
Вонь ощущалась гуще, но дым исчез. Казалось, где-то поблизости недавно жарили мясо, и оно попалось, как говорится, с душком. С сильным таким, аж до тошноты.
Вейтц досадливо поморщился, толкнув стоящее на краю колодца ведро.
– Э! – крикнул он. – Селяне?!
Ответом была все та же  тишина. Вейтц спешился и, важно держа ладонь на рукояти ножа, прошел к раскрытой двери. Повел носом.
– Во уксусом-то прет, – заметил он и, стукнув по дверному косяку в знак приветствия, шагнул в дом.
Томазо остался в седле. Отчего-то этот мирный деревенский домик настораживал. Зачем Вейтц полез внутрь?! Ну как сейчас появятся местные, засучат рукава да и покажут заезжим, как шастать  по без спросу по усадьбе. А то ведь и вилы возьмут...
В его деревне чужакам не радовались. Вряд ли здесь иначе.
Словно  подтверждая его подозрения, где-то заскрипела калитка, и послышалось клацанье. Томазо брезгливо поморщился: он прекрасно знал этот звук. Так клацает гнилыми зубами бедность. Сандалии-стукалки с подошвами из коры медной пинии и веревочными завязками надевали только полные нищеброды, кому не по карману были приличные сандалии из бычьей или свиной кожи, не говоря уже о более добротной обуви. Ниже падать было некуда – босиком в Тормаре рискнул бы бродить лишь полный идиот.
Такое убожество носили родители Томазо, его братья и сестры, вся его родня. Носил и он сам до того невероятного дня, за который он каждое утро и вечер возносил благодарные молитвы всем Девяти Благим.
Звук бесил, как бесит скрежет железа по стеклу.
Из-за дома показалась грузная женщина в домотканой серой одежде. Юбки были поддернуты и подвязаны передником, как всегда делают простолюдинки, отправляясь на работу в поле, так что взору Томазо предстали толстые икры и тяжелые ступни с синими линиями вздутых вен. Рукава сорочки были подвернуты, обнажая сильные обветренные руки. В левой женщина держала лопату,  в правой – здоровенный кол для подвязки лоз, которым упиралась в землю, словно посошком. Она шла медленно, словно вконец взопрев  от тяжкого труда.       
– Вейтц! – громким шепотом воззвал Томазо. – Вейтц, вылазь немедля!
Вторя его словам, конь щитоносца топнул копытом и заржал.  Женщина подняла голову.
– Вы еще кто такие? – недовольно произнела она. – Чего надобно?!   
– Мы... мы... водички, – пробормотал Томазо, – Попить...
Из дома показался Вейтц. В руке он держал ломоть лепешки и ожесточенно работал челюстями.
– Водички попить?! – взревела женщина. – А ну пошли прочь, ворье!
Кол поднялся и со свистом рассек пустоту у виска Томазо. Тот чудом успел увернуться — видать, взыграла память об отцовских оплеухах.
– Тише, бабка! Тише! – завопил Вейтц, отбрасывая лепешку. – Я просто зашел посмотреть, не случилось ли чего! Как так – дом настежь!
– Твое какое дело?! То за месяц ни одной чужой рожи – а то весь день ломятся!
Она снова занесла кол и так крутанула острием, что Вейтц шарахнулся прочь и, не удержавшись на ногах, шлепнулся на задницу. Он тут же вскочил, весь красный от злости и унижения, и, сдернув с плеча арбалет,  размахнулся им, словно дубинкой, и заорал: 
– Стой, карга! А то врежу!
Женщина задержала руку, готовую ударить. Медленно опустила кол и оперлась на него. Вытерла лоб и пристально осмотрела юношей. Томазо показалось, что взгляд ее скользнул по форменным синим курткам, задержался на арбалете Вейтца и отметил нож на его поясе.
– А что, ребятки, – внезапно успокоившись, сказала она. – Проголодались?


13
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 06 Мая, 2020, 00:04:06 »
Спасибо.  :)
Ilona,
Цитировать
Загадок самых разных только прибавляется
Но только не все они сразу раскроются.  :) Спасибо, что подсказали опечатку - проскальзывают, увы.
Цитировать
И охота познакомится с Зубоскалом поближе
Tany, возможно, и удастся.  ;)
Цитировать
Атмосфера хороша, ни разу не спотыкаешься, ощущение достоверности в отображении эпохи имеется. И исторические аналогии читаются неплохо.
Морис, хорошо, если так.  :)
 

14
Наша проза / Re: Вирентийский витраж
« : 05 Мая, 2020, 13:58:37 »
Спасибо.  :)
Первая история, так сказать, вводная, написана полностью и будет постепенно выложена в ближайшее время. А дальше - как повезет.
Продолжаем?  ;)

Глава вторая. Нежданные гости

Выйдя из дома на истоптанный круг подворья, Эрме перешагнула через обезглавленный труп бродильца, вскочила в седло и пустила Блудницу через низенькие воротца в  колючей изгороди и дальше по накатанной тропе вдоль края виноградника. 
Она никак не могла продышаться. Чад пригоревшего масла заполнил легкие, и жар предвечернего неба казался спасением. Даже та вонь, которую уже начинало источать тело бродильца во дворе, не смогла поспорить с гарью внутри комнаты. Казалось, волосы и одежда пропитались насквозь. В бассейн бы сейчас окунуться, с тоской подумала Эрме, снова накидывая на голову шелковый шарф и застегивая плащ у горла. Или принять ванну с розовым маслом и апельсиновыми лепестками. Или встать под горный водопад и чувствовать, как струи бьют по плечам и спине …       
Честно говоря, сгодилась бы уже и бочка дождевой воды.
Блудница недовольно фыркала, но шла резвее прежнего: лошадей все же удалось напоить, пусть вода и была смешана с грязью: колодец уже вычерпали почти до дна. Легионеры процедили муть через шарф и рискнули сделать по несколько глотков и наполнить бурдюк. Эрме не смогла себя заставить даже пригубить.
Все еще слепящий солнечный свет жег сквозь резную листву, лозы шуршали, усики винограда цеплялись за белую гриву Блудницы. Кто-то уже прошел здесь совсем недавно: в пыли виднелись следы грубой обуви, лозы кое-где были обломаны, а в паре мест Эрме заметила на земле темно-алые пятна.
Когда показался сложенный из камней столбик – межевая мета, обозначающая конец надела Джеммы с Козьего пригорка, женщина остановилась, дожидаясь, пока подъедут легионеры. Здесь следовало решить, куда двигаться дальше.
Тропа, укатанная грубыми тележными колесами, уводила влево и вниз, туда, где вдали за реденькими рощицами белела полоса тракта на Монте Россо. Дорога была пуста – все, кто шли в обитель к единственному надежному источнику питьевой воды, предпочитали двигаться вечером и даже ночью, благо луна еще не совсем сошла на нет. Позади обреченно шелестели лозы.
По правую же руку лежала серая скальная проплешина – одна из множества в этой части долины. За века пронизывающие ветра содрали отсюда  почву, точно плоть с костяка, и обнажили скелет земли во всей суровой простоте. Порода частью растрескалась и осыпалась, но среди каменного крошева тут и там выделялись крупные серые выступы, плоские и гладкие, словно из-под зубила каменотёса. На одной такой плите темнело пятно.
Эрме расстегнула сумку, притороченную к седлу, и достала оттуда зрительную трубу. Навела, старательно щурясь.
Человек лежал неподвижно, точно статуя на крышке саркофага. Он закинул левую руку за голову, а правой прижимал к лицу тряпку, как будто пытался остановить идущую носом кровь.
Эрме, поморщилась, представив, насколько должен раскалиться от солнечного жара камень. Нужно либо совсем спятить, чтобы выбрать такое место для передышки, либо совсем обессилеть. Но шкура на спине и пониже припечется в любом случае.
Позади послышался перестук копыт. Эрме обернулась. Курт Крамер первым выбрался из-за поворота. Остальные догоняли.
– Где башка? – спросила Эрме.
–У Ройтера, – отозвался Крамер и, помедлив, продолжил: – Монерленги, ребята спрашивают: обязательно эту дрянь с собой тащить? Воняет ведь уже. Все равно до дома не довезем.
– Обязательно, – отрезала Эрме. – И еще сильнее завоняет. Но домой мы попадем нескоро.
– А в обитель ведь не впустят, с такой-то мерзостью, – добавил Крамер.
– А в обитель и не поедем, – сообщила Эрме.   
Крамер открыл рот, но ничего не сказал, а вместо этого направил коня вперед, потеснив Блудницу, встал посреди дороги у межевого столба и положил руку на эфес чикветты. 
Вовремя: навстречу по тропе поднимались конные.

Все шло через задницу. Так уже который раз едва слышно ворчал себе под нос Вейтц, и Томазо чуть ли не впервые в жизни был согласен с непутевым щитоносцем. Не такого он ожидал от своей первой инспекторской поездки.
Они тащились по дороге почти целый день, до обидного сократив время сиесты. Управляющий, джиор Микеле Трандуони, совсем размяк и уныло колебался в седле, словно подтаявшее лимонное желе, то и дело отирая пот со щек. Однако мантию с оторочкой из черной лисы упорно не снимал всю дорогу. Встречные крестьяне сразу сдергивали шапки. Пока не исчезли. Не шапки, конечно, а крестьяне. Вместе с шапками.
После обители Монте Россо, как только они миновали перевал, полосу Ничейной земли и спустились мимо пограничного поста в долину, местный люд как вымер. Лишь дважды  Томазо замечал по склонам крошечные белые домики, спрятавшиеся под тенью пинии или желтой акации, да раз где-то в отдалении коротко взлаяла собака и только. Даже спросить дорогу стало не у кого.         
– Дикие места, – проговорил Лукас ван Эйде. – Задворки Тормары. Не ждал бы я здесь толку…
– Мы обязаны освидетельствовать имущество, – просипел джиор Трандуони. – Я не желаю тащить невзысканные долги в следующий отчетный год. Если ваш прежний управляющий был столь небрежен, это его просчеты. Не мои.
Он в который раз вытянул из рукава заскорузлый от пота платок и промокнул лоб. 
Сам Томазо тоже мучился от зноя в своей суконной темно-синей курточке. Мучался, но терпел. Он знал правила. Цвета банкирского дома должны быть видны всякому: они не праздные гуляки, а люди на службе. Только наемники наплевали на все предписания, и в Монте Россо даже стащили бригантины. Сейчас, правда, натянули обратно. Томазо, будь его воля, выговорил бы за такое вопиющее нарушение правил, но джиор управляющий смолчал. Значит, помни свое место, ученик.
Он и помнил. Качался в седле, чувствуя, как солнце печет затылок, а когда поднимал голову, то видел уши своего мерина и спину джиора Трандуони. Дорогущий воротник запылился – черная лиса посерела.
Внезапно конь джиора управляющего стал на месте, да так резко, что Томазо пришлось изо всей силы дернуть поводья мерина. Тот обиженно наддал задом, и ученик едва не перелетел через лошадиную голову, но тут Вейтц бесцеремонно поймал его за шкирку, дернул назад, удерживая в седле.
– Куда прешь, дурень косорукий! – с презрением буркнул щитоносец. Томазо вырвался, весь мокрый, чувствуя, как лицо обдало жаром стыда, кое-как подобрал поводья и только сейчас понял, что именно послужило причиной столь резкой остановки.
У межевого столба выстроились всадники. Они напрочь перегораживали дорогу. В первый миг с перепугу Томазо подумал, что напали разбойники, которыми, как уверяли в Каррано, просто кишели юго-восточные склоны Ламейского плоскогорья. Но эти черные латники смахивали на разбойничью банду так же мало, как долбанный Вейтц – на умного человека. Отчасти они напоминали ту стражу на пограничном посту в Монте Россо (по крайней мере гербом Вирентийского герцогства на одежде), но эти были крепче, внушительнее. Опаснее.
Нас больше, подумал Томазо, пересчитав латников. У нас десять бойцов (себя и джиора Трандуони он не учитывал, поскольку драться – удел необразованного солдатья). Однако успокоения такие мысли отчего-то не принесли.   
Наконец крайний справа всадник – высокий мужчина с лицом жестким, как кирпич, и скучающе-равнодушными глазами – произнес: 
– Кто такие?
– Кто спрашивает? – раздраженно отозвался Лукас ван Эйде. Командир наемников с утра пребывал в отвратительном настроении и явно искал повода для потасовки. Томазо стало не по себе.   
– Капитан Черного легиона герцога Джезарио Вирентийского Курт Крамер  спрашивает, и больше он спрашивать не станет! – почти не повышая голоса, ответил солдат, и тут, к радости Томазо, вмешался джиор  Трандуони. 
– Мы мирные путники, джиор капитан! – торопливо воскликнул он. – Я Микеле Трандуони, управляющий отделением Банкирского дома Фоддера в Форлисе, а это мои люди. Мы совершаем путешествие по делам банка!   
– Разрешительные грамоты, – все тем же ровным тоном сказал Курт Крамер.
– Оформлены и заверены, – успокоил его джиор Трандуони. – Томазо, предъяви!
Томазо торопливо сбросил с плеча сумку, готовясь вытащить свиток с удостоверяющей печатью пограничного прево. Грамота давала добро на пересечение границы чужого государства с отрядом сопровождения числом до дюжины. Где же она? Где? А, вот…
– Не стоит, джиор Трандуони, – услышал он  глубокий мелодичный голос. Женщина, что до того момента держалась за спинами латников, подала свою лошадь вперед. Джиор Микеле насторожился, словно фотренская борзая, выпрямился в седле, приосанился и даже попытался втянуть живот, что являлось задачей невыполнимой. Лукас ван Эйде только презрительно поморщился, глядя на эти старания, и Вейтц, подражая наставнику, фыркнул.
Томазо же  смотрел на женщину и пытался оценить, что она из себя представляет. Он не мог сказать, молода она или нет, красива или нет (алый шарф полностью окутывал голову и плечи, оставляя только глаза), но он отлично видел, что шарф этот тончайшего шелка и стоит соответственно, что и плащ не из дерюги. И что лошадь – ладное серое создание — вообще беррирской породы, благороднее (и  дороже) которой в Тормаре не бывает.
Словом, чем больше Томазо смотрел, тем сильнее ощущал, что они нарвались на неприятности. 
– И какие же дела привели управляющего столь почтенного банкирского дома в наши дикие места? – спросила женщина. Джиор Трандуони слегка замялся, но тут Курт Крамер сделал весьма заинтересованное выражение лица.   
– Видите ли, прекрасная незнакомка, – любезно ответил джиор Трандуони. – Дело наше самое скучное. Мы ловим злонамеренного должника.
– Как занятно. А если чуточку подробнее?   
– Можно подробнее, дамочка, – Лукас ван Эйде смачно сплюнул в пыль. – Пять лет назад один ушлый сукин сын взял займ и решил, что может не отдать. Сделал ноги. Сгинул, чтоб его. Недавно наш человек встретил этого парня в порту Фортьезы и, естественно, доложил по начальству. С той поры мы и разыскиваем говнюка…
– Лукас! Как можно! Дама...
– Этого негодного человека.         
– Но разве это не дело вашей стражи? – удивилась женщина. – Отчего же вы, почтенный джиор Трандуони сами предпринимаете столь утомительное путешествие? И отчего вы решили, что ваш должник скрывается в этом унылом, выжженном солнцем краю? Есть места куда привольнее и многолюднее.
– Ответ на оба вопроса прост: как оказалось, этот парень имеет здесь имущество. Ранее этот момент весьма небрежно упускался из виду прежним руководством нашего отделения, но после моего назначения на должность была проведена ревизия просрочек, и...
– И выяснилось, что с вашего беглеца есть что содрать? – пророкотал Курт Крамер.
– Да чтоб ваша братия столько ждала, да ни в жизнь не поверю! – подал голос еще один всадник.
Вот здесь Томазо был с ним согласен. Как он ни ломал голову, но столь странное поведение прежнего главы отделения туда не укладывалось.
Женщина подняла ладонь, призывая к молчанию.
– Имущество? Здесь, в долине Монте Россо? – спросила она с внезапным напряженным интересом. – Вы уверены, джиор Трандуони?
– Именно так. Он указал, что является господином замка… замка? Как называется эта дыра, Томазо? – щелкнул пальцами управляющий.
– Кастелло Кобризе, джиор, – осмелился блеснуть своей отменной памятью Томазо.
Женщина рассмеялась.
– И что, за все эти годы вы и впрямь не проверили, правда ли это? – весело спросила она
– Эти сведения были подтверждены подписью нашего бывшего управляющего, оформившего сделку, джиори. Мы не имеем основания сомневаться в подлинности… 
– Вы что, имеете в виду, что этот ублюдок наплел с три короба? – рявкнул Лукас ван Эйдэ, впиваясь в женщину злым взглядом.
– Не то чтобы совсем наплел,  – голос женщина все еще был смешлив, но глаза ее сделались серьезными. – Замок Кастелло Кобризе действительно существовал. Четыре столетия назад. Он стоял где-то в той стороне, – рука, вокруг запястья которой были обвиты четки, указала вправо, туда, где за скальными проплешинами и сплошной стеной колючего кустарника подымались красные склоны Ламейи, заросшие непролазным лесом. – Кастелло Кобризе был полностью разрушен во время землетрясения. Теперь там живут разве что дикие козы да птицы. И этот ваш должник никак не может быть джиором замка. 
– Да кто вы такая?! – рявкнул Лукас ван Эйде. – Что мы, как идиоты, слушаем неизвестно кого?!
– Лукас! – возопил джиор Трандуони. – Где твоя учтивость?!
 Черные латники дружно положили руки на оружие. Томазо сглотнул.
 – Что ж, джиоры, пора представляться...
Женщина скинула шарф на плечи.
Красивая? Томазо ни пяди не понимал в такой странной материи, как женская красота. Но от женщины словно распространялось ощущение властности. 
-– Я Эрмелинда Диаманте ди Гвардари графиня ди Таоро, – проговорила женщина, и, глядя в ее  бесстрастное лицо, Томазо понял: всякие шутки кончились. – Здесь я представляю Его Светлость герцога Виренцы, Таоры и Армини Джезарио Второго, моего кузена. Все что я говорю сейчас, должно расцениваться как официальный ответ его светлости банкирскому дому Фоддеров. Земли долины Монте Россо принадлежат непосредственно герцогской короне, за исключением Фортецца Чиконна, господином  которой является наш вассал барон Феррис. Если вы желаете получить письменное подтверждение, вы вольны обратиться в канцелярию Реестровой палаты в Виренце. Я развеяла ваши сомнения, джиоры? 
Ее речь произвела сильное впечатление. Джиор  Трандуони весь как-то обмяк, словно  бурдюк, в котором проткнули дыру. Лукас ван Эйде выругался сквозь зубы (крайне неразборчиво и с осторожностью). Наемники перешептывались.   
Вейтц толкнул Томазо пальцем под ребра. Его глаза горели.
– Во нарвались! Это ж Саламандра! – прошептал он. – Дыши через раз, сморчок: говорят, ей убить – как стакан вина выпить!   
Кажется, этот факт вызывал у щитоносца восторг. Вейтц вообще был слегка помешан на оружии и кровопролитии. Дурень на голову ударенный.
– Я слышал иное, – пробормотал Томазо. – Говорят, она покровительствует Вирентийской школе лекарей...
– Видел четки? – не унимался  Вейтц. – Видел?
– Ну, видел, – ответил Томазо.
– Она, говорят, человека ими задушила. Как гароттой, прикинь?
Томазо прикинул. Поглядел на руки графини ди Таоро, на тонкие запястья, на узкие ладони с длинными пальцами. Не верилось, что ей достанет силы затянуть узел на чьей-то шее и держать достаточно долго.
Это было из того же разряда, что невзысканный вовремя кредит, оформленный под сомнительное слово нищего лжеца. Глупо, нелогично и необъяснимо, как и вообще весь мир за пределами банка. Стоило ли вникать в  подобные странности? Томазо сомневался.
На правой руке графини ди Таоро мерцал перстень с зеленым камнем. Та самая Искра Гвардари?
Он так отвлекся на болтовню Вейтца и свои мысли, что не расслышал вопрос джиора Трандуони. Зато расслышал ответ.
– Это нежелательно, – твердо заявила Саламандра. – Мой совет: возвращайтесь в обитель Монте Россо. В противном случае я именем герцога отзову вашу грамоту, что повлечет определенные... последствия для вашего отряда. Повторяю, вы можете отправить своего гонца в Виренцу, но я не позволю вооруженным наемникам слоняться по долине и ломиться в каждый дом без повода.
Джиор Трандуони и Лукас ван Эйде сблизили головы и принялись совещаться. Лукас ван Эйде недовольно стучал кулаком по колену, джиор Трандуони качал головой, отчего щеки у него смешно тряслись. Вейтц что-то бубнил. Томазо не слушал. Он вдруг ощутил усталое разочарование. Все пошло через задницу –  с самого начала. Жизнь за пределами конторы по-прежнему оставалась тупой и неприятной штукой.
– Мы возвращаемся, ваша светлость, – объявил  наконец Микеле Трандуони. – Но позвольте узнать: не направляетесь ли вы сами в обитель? Я почел бы за честь сопровождать...
Даже здесь он пытался выглядеть любезным кавалером.
– О нет, благодарю, – отозвалась  Саламандра. – Я, знаете, как и вы – охочусь. Легкой дороги, господа!
Пожалуй, в голосе ее звучал тончайший оттенок насмешки.
Лукас ван Эйде первым развернул коня. Наемники последовали его примеру. Особо расстроенными они не выглядели: слишком жарко, чтобы обнажать мечи.   
– Да, джиор Трандуони, окажите любезность... Скажите: как зовут этого вашего злонамеренного должника? Должна же я знать, кого  повесить за столь непростительную ложь?
– Йеспер Варендаль, – отозвался джиор Микеле, оборачиваясь. – Также известный как Йеспер Зубоскал.
– Какое интересное имя, – равнодушно заметила Саламандра, но Томазо мог поклясться, что она добавила что-то еще. Не очень лестное.

– Какое интересное имя, – сказала Эрме, чувствуя, как сердце ускорило стук. – Наглец, – прошептала она. – Сукин сын, не знающий меры.
Как он сказал, этот наемник? «Недавно наш человек встретил его в порту Фортьезы». Корабли с Маравади чаще всего возвращаются именно туда. Был ли Зубоскал один? Или... нет? Кто еще вернулся?!
Какая тебе разница, Эрмелинда Гвардари, одернула она себя. Все давно забыто и засыпано пеплом и солью. У тебя есть свои дела, и они куда важнее. И нечего здесь раскисать от одного напоминания...
– ... дорога, – проворчал Крамер, и Эрме моментально вернулась к реальности.
– Что ты сказал?
– Я говорю: скатертью дорога! – повторил легионер, кивком указывая на удаляющийся отряд. – Катитесь, пока целы, живоглоты.
– Банки полезны, Курт, – заметила Эрме. – Ты и сам знаешь. Правда, иногда они зазнаются, и тогда следует вовремя бить по жадным рукам.
– Может и так, монерленги. Но, сдается, эта синяя шваль здесь не к месту.
Эрме невесело улыбнулась. Крамер слишком долго служил ее семье, чтобы не понимать подоплеки слов и дел.
– Ты прав, Курт. Арнольфини, Ларони, Медео – все эти банки Виренца примет у себя. Но Фоддеров здесь не будет. По крайней мере, пока я могу этому помешать.  Пусть идут, откуда пришли.
– Тогда отчего наши чиновники вообще выдали грамоты?  – недоуменно спросил Клаас. – Не пускали бы и все. Пинком под зад и пусть катятся с того склона перевала.
– Они подданые Гордейшей. Это слишком малый повод, чтобы ссориться с Акульим садком.   
– Это, брат, называется политикой, – пояснил Курт Крамер. – Когда вроде бы и войны нет, но и с миром туговато. Привыкай, здесь так часто бывает. После обмозгуешь.
– Дозвольте спросить, монерленги, – встрял Эйрик Штольц. – Мы, что и впрямь на Монте Россо не двинемся? Или вы так сказали, чтоб от этого жирдяя отвязаться?
– Ты скверно слушал, Эйрик. Мы сегодня охотимся.
–  Без сокола и без собак? – с некоторым подозрением спросил Крамер. – Это на кого же?
Капитан, как и другие легионеры-греардцы, довольно мало знал об милых особенностях  тормарской фауны. Увы, сегодня придется восполнять пробелы.
– На довольно пакостное зверье. Видишь ли Курт, к моему глубокому сожалению, бродильцы – твари стайные.

 

15
Адресное / Re: Виват! - 14
« : 04 Мая, 2020, 15:56:39 »
Leana, мои поздравления!  :)

Страницы: [1] 2 3 ... 8