Печать

[katarsis]

Заинтриговали. Что Варох такое обнаружил?

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Заинтриговали. Что Варох такое обнаружил?

Обнаружил, где найти вероятных союзников, кого и как можно использовать, чтобы помочь розалийцам.

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Прошло две седьмицы, и в Дурокортер приехал Лоренцо Висконти, чтобы показать портрет маленькой Беатриче.

И вот, вечером в кабинете майордома собрались Варох, Лоренцо, Дагоберт и, конечно же, Карломан.

Дагоберт и Варох стояли возле своих кресел, не спеша садиться. А Карломан приблизился к Лоренцо, стоявшему на середине зала. Тот же поклонился присутствующим и проговорил с изысканной вежливостью:

- Приветствую тебя, благородный граф Карломан Кенабумский! И тебя, доблестный коннетабль, принц Дагоберт, и тебя, мудрый советник, барон Варох! Я буду счастлив приветствовать также всех первых лиц королевства Арвернии, от своего имени и от лица благородного герцога Розалийского, Антенорио Луччини, и всего совета патрициев, а также сената Венетийской Лиги и самого дожа, ее верховного правителя! - это было официальное приветствие, высказанное согласно придворному церемониалу. Арверны же отвечали ему, кланяясь не менее учтиво.

Но, едва Лоренцо закончил обязательную речь, Карломан стремительно приблизился к нему и проговорил уже от себя, сочтя придворный официоз достаточно соблюденным:

- Здравствуй, Лоренцо! Вижу, ты прекрасно выглядишь, так что спрашивать о здоровье нет необходимости!

И в следующий миг Карломан и Лоренцо, вовсе позабыв все придворные церемонии, крепко обнялись, как подобало давним друзьям, обязанным друг другу жизнью.

- И ты здравствуй, Карломан! Как же я рад тебя видеть! - негромко засмеялся Лоренцо.

- Мы тебя заждались, с того дня, как ты сообщил о своем приезде! - ответил, тоже смеясь, Карломан. И сейчас слова его относились целиком к Лоренцо. Ему майордом Арвернии всегда был рад, какие бы вести он ни привез.

Варох, наблюдая за встречей двух друзей, тихонько улыбнулся в ответ. Он знал, что все равно останется для Карломана самым близким, с какими бы друзьями ни сводила его жизнь в самых разных странах, где ему случалось побывать.

А Дагоберт задумчиво поглаживал свой пояс. Он понимал, что встретившимся друзьям все равно придется вспомнить о важных политических делах. Им предстояло многое обсудить. Коннетабль не сомневался, что Лоренцо привез важные для Арвернии вести.

После дружеского приветствия, Карломан сделал знак Лоренцо садиться в свободное кресло. Венетиец сел, но прежде молча передал ему запечатанный свиток пергамента. Карломан нарочито небрежно отложил его на стопку документов, не позволяя себе отвлекаться. И тут же принялся расспрашивать Лоренцо:

- Поведай, друг мой, с чем ты приехал к нам! Что происходит сейчас в Розалии? Герцог сообщил нам о важных проблемах. Верно, он не стал бы беспокоиться зазря!

Карломан старался думать и говорить прежде всего о политике. Между тем, Варох, тоже сев на свое место, вдохнул слабый аромат восточных благовоний, исходящий от пергамента. Только оборотень мог почувствовать этот почти выветрившийся запах. Но ведь письмо и предназначалось оборотню!

Дагоберт не почувствовал запаха благовоний. Но, как бы невзначай, взглянув на стопку документов, заметил надписанное сверху обращение. Почерк явно был женским...

Лоренцо же тем временем ответил Карломану с явным сожалением, но спокойно и обдуманно:

- У семейства герцога Розалийского есть давние соперники, одно из знатнейших патрицианских семейств, издавна соревнующиеся с домом Луччини богатством и влиянием. Теперь они вошли в союз с герцогом Аскийским, обещая выполнять его волю, если смогут придти к власти в Розалии. Они готовили заговор против герцога Розалийского. Его предотвратили вовремя, но следующий может и удасться. А далее, за Аскией стоит могущественная Марция. Ведь Розалия - один из сильнейших городов Венетийской Лиги. Она соперничает своим торговым флотом с марцийцами. Понятно, что те хотели бы подмять ее под себя! - в голосе Лоренцо, казалось, послышалась даже гордость, что его соотечественники вызывают хищные помыслы в своих соседях.

Карломан кивнул в ответ и переглянулся с Варохом, который заранее нашел возможность поддержать розалийцев и достойно ответить их врагам. Тот подмигнул своему другу.

Видя, как переглядываются два оборотня, Лоренцо понял, что они уже определились, как действовать, и у них есть замысел, как обратить происходящее на пользу Арвернии и Розалии. Это воодушевляло и одновременно успокаивало. Лоренцо почувствовал крепкую дружескую поддержку.

А Дагоберт, убедившись, что Карломан и Варох знают, что делают, мысленно произнес про себя: "Враг моего врага - мой друг". Если им удалось найти в Аскии и Марции тех, кто, в свою очередь, готов подставить ножку своим патрициям, будет очень кстати использовать их. Арверния охотно заплатит золотом своим союзникам, чтобы те могли, если потребуется, вооружить войско, призвать на службу наемные отряды, и устроить своим сюзеренам именно то, что те готовят герцогу Розалийскому. Дагоберт полагал, что, если южане не могут сплотиться вокруг единого правящего рода, то сами боги велят соседям играть на их внутренних противоречиях. Если у противников Розалии начнутся собственные междоусобицы, то Арвернии, может быть, даже не придется вводить войска. Или собрать лишь небольшую их часть, чтобы не дать жителям Венетийской Лиги утопить друг друга в крови, выступив при этом в роли третейского судьи. И, таким образом, Арверния выполнит свой долг перед королевским родичем и союзником, герцогом Антенорио Луччини.

Коннетабль Арвернии, Дагоберт Старый Лис, умел воевать, но не брезговал, как иные рыцари, и политическими методами.

***

В то время, как государственные мужи обсуждали обстановку в городах Венетийской Лиги, в зимней оранжерее сегодня прогуливалась сама старая королева, Радегунда Аллеманская. Ее сопровождали две знатнейшие дамы - супруга коннетабля, принцесса Герберга, и ее дочь Альпаида. За ними, далеко позади, следовали фрейлины старой королевы.

К этому времени Радегунда Аллеманская сильно постарела. И не только годы были причиной тому, но и смерть обоих ее сыновей. Ибо теперь королем был ее старший внук, Хлодеберт VII, и она именовалась королевой-бабушкой, в отличие от ее племянницы и невестки, Бересвинды Адуатукийской, королевы-матери. Теперь Радегунда ходила медленно, взгляд ее голубых глаз потускнел и давным-давно сделался ледяным, волосы совершенно поседели. Из уважения к своему сану, она все еще заботилась о своей внешности, и осанка ее оставалась идеально прямой, а фигура почти не изменилась по сравнению с годами ее молодости. Да и кожа на лице и руках, на шее, сколь позволяли видеть последнюю пышные адуатукийские кружевные воротники ее траурного платья, была неизменно ухожена. Но зато ее лицо стало еще бледнее с годами, или казалось таковым на фоне неизменных траурных нарядов. Тем не менее, ее ум был по-прежнему тверд и остр, и сам Карломан уважал и чтил старую королеву, примирившись с ней. Радегунда по-прежнему разбиралась в политике не хуже любого государственного мужа. Она содержала осведомителей при королевском дворе Арвернии и в окрестных странах, и неизменно была осведомлена обо всех важных событиях. В этом теперь состояла ее жизнь. Пока королева Радегунда могла участвовать в управлении Арвернией и влиять на мировые события, она чувствовала себя нужной.

И вот, теперь Радегунда, опираясь об руку Герберги, говорила о важных делах, о которых думали все трое. И казалось, что от ее негромкого, размеренного голоса в жарко натопленную оранжерею должен проникать снаружи студеный дух зимы.

- Сегодня, как я узнала, должен прибыть посол от герцога Розалийского, и привезти портрет внучки герцога. Быть может, он имеет в виду последующую помолвку девочки с одним из моих младших внуков.

Герберга кивнула.

- Благодарю тебя, государыня, что ты позаботилась обо всем разузнать! Дагоберт тоже говорил мне об этом. Сейчас мой муж и зять, должно быть, как раз совещаются с прибывшим венетийцем. И я не сомневаюсь, что девчока своей красотой и воспитанием достойна самого лучшего жениха на свете.

Тонкие бледные губы королевы Радегунды изогнулись в усмешке. Она знала все, выяснила одной из первых при Арвернском дворе, хотя ей Карломан отнюдь не рассказывал о своем непродолжительном романе с Лукрецией Луччини, которая родила от него дочь. Тем не менее, Радегунда Аллеманская выяснила все, усмехнувшись про себя. Все-таки, в Карломане взыграла кровь отца, ее покойного супруга! Она не сомневалась, что Лукреция Луччини похожа на Гвиневеру Армориканскую. И тоже не против не только развлекаться с чужим мужем, но и пристроить своего бастарда к королевскому двору...

- О том и речь, сестрица Герберга! Красота красоте рознь. Смотря от кого она получена. Если девочка окажется похожей на Карломана, как похожи его сыновья от Альпаиды, никогда моя царственная племянница Бересвинда не согласится помолвить ее со своим сыном или племянником! Более того, с нее станется объявить скандал при всем Королевском Совете и расторгнуть союзнический договор с Розалией из-за того, что в невесты принцу предлагают бастарда. Попомните мое предупреждение, вместе с Карломаном! Это будет не только тяжело для вашей семьи, но и может пошатнуть торговлю Арвернии с Венетийской Лигой. Пшеница, плоды, вино, оливковое масло, серебро с Артунгских рудников, а также пряности, благовония, слоновая кость, жемчуг, драгоценные камни и разные редкости из южных стран, - все это перестанет поступать к нам или сделается гораздо дороже, приходя через третьи руки. И все из-за того, что девочка - дочь Карломана!

Герберга потупила взор. Она давно знала о проступке своего зятя, сразу же узнала обо всем, вместе с Дагобертом и Альпаидой. Но всем казалось, что это дело далекого прошлого. Еще недавно никому из них и в голову не могло придти, что последствия скажутся через столько лет. Но вот прошлое напомнило о себе, и принцессе оставалось только надеяться, что ее муж и зять найдут достойный выход.

- Пока еще слишком рано говорить, на кого похожа маленькая девочка, которой пока никто из нас не видел, - осторожно заметила Герберга. - Она вполне могла пойти в мать. Но, даже если нет, черты лица преображаются в женственном облике, становятся мягче и нежнее. Кроме того, я уверена, что Карломан сумеет как следует подготовить Королевский Совет в любом случае! Король прислушивается к своему дяде майордому, и даже королеве Бересвинде будет трудно пересилить его влияние. Да и мужи совета, я верю, будут действовать, исходя из государственных интересов, и королеве-матери не удастся настроить их против союза с Розалией. Хотя брак внучки герцога с арвернским принцем и могут счесть нежелательным.

Королева Радегунда остановилась на мощеной дорожке и проговорила с саркастичной усмешкой:

- Было бы очень хорошо, если бы Карломан распутал узел, который сам же и завязал десять лет назад! Если у него получится решить проблему Розалии с выгодой для Арвернской короны, я готова уважать его гораздо сильнее, чем до сих пор.

И она направилась дальше, продолжая опираться на руку Герберги. А та молча вздохнула про себя. Ей хотелось верить, что Карломан и Дагоберт найдут выход. Но принцессе было неприятно, что это дело затрагивало их семью, а главное - она переживала за свою дочь Альпаиду. Ведь, как-никак, если при дворе разразится скандал, это прежде всего ударит по ней, поставив в унизительное положение обманутой жены.

Между тем, Альпаида, идущая немного позади старой королевы и своей матери, слышала их разговор, но не произнесла ни слова. Потому что она мысленно находилась сейчас рядом со своим супругом, который вот в эти мгновения, прямо сейчас, должно быть, вглядывался в портрет своей дочери, с любовью и невольным волнением искал в еще нежном детском лице свои черты, пытался понять, какая она. Его Беатриче, чужое дитя...

Как подобало жене и верному другу, Альпаида сочувствовала в этот миг своему супругу. Если возможно любить свое дитя, которого никогда не видел, и знаешь лишь, что оно живет на свете, то Карломан любил свою дочь, как подобало отцу. И, когда он увидит ее портрет, пожалуй, станет тосковать еще сильнее, ибо изображение не заменит живого человека. Его тоска, с которой он старательно боролся эти две седьмицы, получив весть из Розалии, лишь примет определенный облик, тогда как до сих пор Беатриче была словно бы вымышленным образом. И впредь она останется все так же далеко от своего отца. Если, конечно, не приедет к Арвернскому двору - но на это, как понимала Альпаида, шансов было мало.

И еще думалось ей, как ни отгоняла старательно эту мысль: любуясь портретом дочери, Карломан, должно быть, невольно возвращался мыслями к той, кто родила ее. Хоть муж и объяснил Альпаиде все, но она понимала, что он не может совершенно вытравить из памяти розалийскую красавицу.

Но и тут, после беседы с мужем, Альпаида старалась понять его. В конце концов, о Лукреции Луччини слышали далеко за пределами ее родины еще до посольства Карломана в Венетийскую Лигу. И не только о ее необыкновенной, прямо-таки ослепительной красоте. Одна из прекраснейших дев была, к тому же, еще и одной из самых ученых: читала поэмы древних авторов и философские трактаты в подлиннике, изучала разнообразные свойства растений и животных, за что слыла чуть ли не чародейкой, разбиралась в медицине. Словом, была более чем незаурядной личностью. А Карломану всегда нравилось в женщинах сочетание красоты и ума, сильный характер, яркая личность. Лишь по-настоящему необыкновенная женщина могла понравиться ему, видевшему идеал женщины в своей великолепной матери. Альпаида была счастлива, что он любит ее, - и до сих пор, несмотря ни на что. То, что произошло у него с Лукрецией, было просто притяжением, зовом горячей крови. Ведь сама она к тому времени не виделась с Карломаном, во время его посольства в Венетийскую Лигу, уже полтора года. И в душе у него образовалась пустота, которую Лукреция смогла на время заполнить. Однако впоследствии все вернулось на круги своя.

[katarsis]

И опять все проблемы (к счастью, пока только предполагаемые)  - от Бересвинды
Но я не совсем понимаю, почему это будет таким скандалом. Разве Лукреция была не конкубиной? А дети от конкубины - они достаточно законные, чтобы даже на престол претендовать (будь иначе, Хлодион был бы сейчас жив).
И я уже жду-не дождусь, когда нам покажут портрет. Уже самой интересно, на кого он похож и какие там глаза.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

И опять все проблемы (к счастью, пока только предполагаемые)  - от Бересвинды
Но я не совсем понимаю, почему это будет таким скандалом. Разве Лукреция была не конкубиной? А дети от конкубины - они достаточно законные, чтобы даже на престол претендовать (будь иначе, Хлодион был бы сейчас жив).
И я уже жду-не дождусь, когда нам покажут портрет. Уже самой интересно, на кого он похож и какие там глаза.

Бересвинду наши герои успели хорошо узнать, и теперь заведомо ждут подвоха.
Впрочем, так или иначе, мы уже знаем, что Беатриче в Арвернию не приедет.
Хлодиона стремился выдвинуть в наследники Риваллон, майордом в то время. Он уже начинал интриговать в его пользу, собирал партию для его поддержки. Сам он уже тогда проявлял себя как хороший воин  в будущем, от него ждали свершений. Он уже начал зарабатывать политический авторитет. Просто так, за происхождение, ему бы ничего не перепало. Пришлось бы стараться, так, чтобы потом никто не вспомнил, что он родился бастардом.
Это как Вильгельм Завоеватель: унаследовать-то Нормандию от отца он смог, хоть и был бастардом, но сколько ему пришлось еще бороться, чтобы утвердить власть хотя бы на своей земле! До Англии же много позднее дошли руки.
Беатриче же, если бы приехала в Арвернию, на первых порах была бы там никем.

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Поздней ночью в покоях майордома сидела в кресле Альпаида. Она расчесывала распущенные по плечам волосы гребнем из слоновой кости, ожидая возвращения Карломана. Графиня Кенабумская была спокойна внешне, но внутренне вся напряжена.

Она думала о своем муже и о портрете его дочери, который он сегодня увидел.

А заодно она размышляла о словах королевы Радегунды Аллеманской. Она мудро предупреждала их. Ведь королева Бересвинда, с юности недолюбливающая Альпаиду, только рада будет раздуть скандал, если для этого появится хоть малейшая возможность. Если Беатриче унаследовала глаза Карломана, а заодно и некоторые из его свойств, как двое средних сыновей Альпаиды...

***

А в рабочем кабинете майордома по-прежнему сидели сам Карломан, Дагоберт, Варох и Лоренцо Висконти. А также в кабинет вошли два венетийца, что внесли и поставили на стол портрет, вокруг которого кипело столько страстей. Пока еще он был прикрыт полотном.

Лоренцо поднялся с кресла и подошел к портрету.

Карломан тоже стоял возле своего кресла. Сегодня его обыкновенно невозмутимое лицо выражало сильнейшее волнение. В этот миг он открылся родным, ибо ему не по силам было скрывать свои мысли. При всем своем самообладании, Карломан обладал живыми чувствами.

Варох и Дагоберт напряженно смотрели то на него, то на Лоренцо и на полотно, закрывающее портрет. Как им хотелось бы, чтобы ткань скорее исчезла, чтобы увидеть, что скрывается под ней!

Карломан поглядел на тестя, чувствуя вину перед ним и Альпаидой. Наконец, он сделал знак Лоренцо, и тот стянул ткань, укутывающую холст.

Перед государственными мужами предстал портрет...

Портрет девочки, сказочно красивой, словно нимфа лесов. Ее густые волосы, черные как смоль, были удивительно мягки и легки. Сколотые над висками черепаховыми заколками, они ниспадали на плечи крупными вьющимися локонами. У нее были выразительные черты лица, немного крупные для девятилетней девочки, но ни в коем случае не слишком резкие. Кожа была светло-золотистого оттенка, слегка подсвеченная южным солнцем. Но самым необыкновенным были глаза девочки. Огромные, затененные длинными черными ресницами, они отливали чистой, неправдоподобной зеленью молодой, только что распустившейся листвы, еще не тронутой пылью и жарким солнцем. Конечно, самое невероятное мастерство живописца не в силах было передать пронзительного блеска глаз бисклавре. Но ощущение невероятной насыщенности зелени ее глаз и удивительной выразительности ее лица вместе с недетской осмысленностью выражения просто поражало всякого, кто видел ее, пусть даже на портрете. Такие глаза, такой взгляд бывают лишь у детей лесного бога Кернунаса - оборотней.

Неизвестно, как долго Беатриче пришлось позировать художнику, и насколько эта необходимость отягощала ее живую натуру. Но на портрете не отразилось ни малейшего неудобства, что она могла бы испытывать. Девочка очаровательно улыбалась, приподнимая уголки губ, словно замышляла в этот миг веселую игру, и на щеках ее появились ямочки. Да, это было сказочно красивое дитя, и даже подчеркнуто простое, хоть и изящного покроя, белое платье лишь оттеняло яркость ее облика. Для дополнительного представления о портрете следует упомянуть, что Беатриче стояла в саду, среди цветущих апельсиновых деревьев, и нижние ветки спускались к самой голове девочки, венчая ее белоснежной пеной крупных цветов. Она протягивала одну руку к цветущей ветке, как бы лаская ее, а другую опустила вниз, к цветущим у ее ног золотистым нарциссам и лиловым анемонам. Казалось, будто только что пришедшая южная весна благословляет расцветающую под ее руками природу.

Четверо мужей совета застыли перед этим портретом, обуреваемые множеством противоречивых мыслей. И долго ни один из них не проронил ни слова.

Дагоберт Старый Лис тихо вздохнул про себя, безусловно признавая сходство девочки с Карломаном, ее отцом. Точно такой взгляд был у его племянника, когда он привез его из Чаор-на-Ри в Кенабум... И теперь Дагоберт неизбежно думал о своей дочери Альпаиде: что почувствует она, увидев в лицо напоминание об измене Карломана?.. Однако, как коннетабль Арвернии, Дагоберт неизбежно думал и о том, как отреагирует Королевский Совет, коль скоро происхождение Беатриче написано на ее лице?.. Королева Бересвинда не позволит, чтобы девочка-бастард вошла в ее семью, хотя мать девочки была Карломану конкубиной - временной женой. Только не Бересвинда, сама открыто сожительствующая с Хродебергом, к горечи его отца! Не так уж редко люди порицают других за то, к чему склонны сами!

Однако Дагоберт надеялся, что участники Королевского Совета и сам король окажутся более здравомыслящи, и не испортят отношений с полезным союзником, каковым для них являлось герцогство Розалия. Может быть, даже королева Радегунда поддержит Карломана, с целью влияния на своего царственного внука, вопреки вздорной Бересвинде. Хотелось верить, что так получится. Ибо за последние две седьмицы, как пришли известия из Розалии, Дагоберт с Карломаном и Варохом подготовились, как могли, к наиболее тревожному варианту развития событий.

И Варох, сам будучи оборотнем, вглядываясь в портрет дочки своего друга, видел больше, чем другие. В Беатриче, несомненно, кипела волчья кровь, она ощущалась в ее улыбке, проявлялась во вздрагивающих тонких крыльях носа, ярче же всего сверкала в глазах, - глазах Карломана. Она была похожа на него, как и двое средних сыновей от Альпаиды, что воспитывались при дворе своей бабушки, королевы Гвиневеры, в Чаор-на-Ри. Не столько даже чертами лица, сколько выражением. В детстве Варох много раз видел на лице своего друга такое выражение - мечтательно-задумчивое, со скрытым веселым лукавством, когда Карломан замышлял очередную шалость. На мгновение барон-оборотень даже сам окунулся в детство. Но тут же, опомнившись, взглянул на портрет, затем на Карломана. Он неизбежно подумал, что будет чувствовать его друг, увидев, наконец, свою дочь, пусть и на портрете, но мастерски передавшем не только ее облик, но и душу. Теперь Карломан станет скучать о ней еще сильнее. И от тоски не бывает лекарства, остается только научиться с ней жить.

Лоренцо Висконти, в отличие от других, знал, что предстояло увидеть Карломану. И теперь наблюдал прежде всего за ним, внимательно изучая все изменения в выражении его лица. Ибо сегодня майордом Арвернии и впрямь открылся перед близкими, как рукописная книга.

А сам Карломан, окинув сперва портрет дочери общим взором, стал затем пристально разглядывать каждую его деталь, каждую черту. Он словно вбирал в себя весь облик Беатриче. И по лицу его скользили то радость, то боль, а то загадочная улыбка узнавания. Это воистину была его дочь! Карломану даже подумалось, что иначе она и не могла выглядеть, и он подсознательно представлял ее именно такой. Даже больше того: либо мысленная сила самой Беатриче была уже настолько велика, ибо необыкновенно одаренный живописец владел умением переносить на холст не только облик, но и всю душу человека, но только из портрета сразу почувствовалось - какая она. Карломан глядел - и узнавал дочь, которой никогда не видел наяву. Теперь он чувствовал, что, если когда-нибудь встретится с дочерью, заранее поймет, что она хочет сказать ему, как она повернет голову, как засмеется. Ибо мастерски изображенный портрет помог ему узнать ее.

И все же он, затаив дыхание от волнения, продолжал вглядываться в портет дочери.

Наконец, собравшись с мыслями, Карломан задумчиво проговорил, обращаясь к Лоренцо:

- Благодарю тебя, друг, и семейство герцога Розалийского, что показали мне Беатриче! Большей услуги вы не могли оказать!.. Позже я передам богатый подарок для живописца, изобразившего ее. Хотя боги уже наградили его превыше всех земных благ, наделив даром запечатливать и внешний облик, и душу!.. Вот она, моя Беатриче! Эта улыбка и очаровательные ямочки на щеках у нее от матери, - он невольно вынужден был вспомнить о женщине, приславшей ему письмо, пропитанное ее благовониями. -  Но глаза, взгляд - мои, в этом не может быть сомнений... - он склонил голову, думая о своей вине и перед Альпаидой, терпеливо простившей его, и перед Лукрецией. Она знала тогда, на что идет, и бросилась в его объятия, отринув сомнения. Но все же - если бы не он, то, может быть, она нашла бы себе достойного супруга, и теперь была бы счастлива, а так - избрала одиночество. Ей не подходило спать одной...

Однако, снова задержав взгляд на портрете Беатриче, Карломан немного успокоился. Если от любовной истории с Лукрецией родилась такая прекрасная дочь, значит, боги все же не напрасно свели их. Быть может, Беатриче - дитя судьбы, как вейла Вультрагота, дочь его покойного кузена, Хильдеберта Потерянного Принца, и должна была родиться именно там и именно от тех родителей? Кто знает, какая роль суждена этой девочке?..

И он пристально взглянул на Лоренцо, ожидая от него ответа.

Венетиец понял состояние друга, и поведал, дополняя то, чего искусство живописца, при всем желании, не могло передать:

- Беатриче действительно унаследовала очаровательную улыбку матери и глаза отца! Когда она смеется, в глазах у нее загораются зеленые огоньки, если же что-то вызывает ее гнев, ее глаза темнеют. Она любит подвижные развлечения: лазает по деревьям лучше любого деревенского мальчишки, ездит верхом, плавает. Но, если ее заинтересует какой-то предмет, она может долго изучать его, и, в конце концов, дознается до сути. Когда художник писал ее портрет, Беатриче сперва сердилась и скучала, потому что приходилось подолгу стоять неподвижно. Но через несколько дней придумала игру: будто она Диана-охотница, подстерегающая лань в засаде. И с тех пор не было натурщицы, терпеливее нее. Наш почтенный живописец недаром передал на портрете всю ее душу: к концу работы они были уже лучшими друзьями, и она бойко расспрашивала его, как он смешивает краски для работы...

Карломан улыбнулся с тихой печалью: его дочь задавала такие же вопросы, какие ему самому приходили в голову в детстве! Значит, и в ней кипит та же неуемная жажда жизни, и для нее мир прекрасен, широк и таинственен, и хочется разгадать все его тайны. Впрочем, так же ощущала жизнь и Лукреция, так что дочери было в кого пойти...

- Она любознательна? Развивают ли ее способности, как подобает? - поинтересовался Карломан, хотя понимал, что Лукреция и ее отец сумеют дать маленькой оборотнице все необходимое.

- Ну разумеется! Лучшие наставники учат девочку счету и письму, иностранным языкам, музыке, началам истории и другим наукам, подобающим в благородных домах! - заверил его Лоренцо. - А мать сама обучает ее тайнам природы, когда показывает ей растения в саду или ездит с дочерью в лес. Розалийцы уже говорят, что скоро у них будут две прекрасные чародейки - и никто не поверит, что это мать с дочерью, - только произнеся эти слова, Лоренцо спохватился: ведь говорить Карломану о красоте Лукреции сейчас было неблагоразумно.

Но граф Кенабумский даже не заметил обмолвки побратима, думая только о дочери. Лишь ее образ стоял у него перед глазами.

Ну почему Беатриче не родилась от Альпаиды, под крышей Дурокортерского замка, почему растет не у него на глазах, не вместе со своими братьями?!

- Добра ли она? Стремится ли помогать окружающим? - со скрытым волнением спросил Карломан. Он понимал, что вся красота и выдающиеся способности ничего не стоили бы, если бы достались заносчивой аристократке, думающей только о себе.

К счастью, Лоренцо мог успокоить побратима:

- Беатриче воспитывали с сознанием, что все сословия важны по-своему, и не должно презирать ни одного человека. Она нередко играет с детьми слуг, когда хочет повеселиться. А недавно я видел сам, как она спасла лисенка с подшибленной лапой из рук мальчишки, который мучил его. Налетела, как фурия, хотя мальчишка был на голову выше нее, и принялась царапать его и трепать за волосы, так что он завопил, как поросенок. А лисенка Беатриче взяла себе и сама вылечила его, лишь чуть-чуть советуясь с матерью. Этот лисенок прижился у нее и ходит за ней, как щенок.

- Хвала владыке лесов, Кернунасу! - вырвалось у Карломана на языке "детей богини Дану". - Если так, то можно надеяться, что она вырастет одной из лучших потомков нашего рода!

От радости глаза Карломана вспыхнули ярче, совсем как у маленькой Беатриче, как заметил Лоренцо. И впрямь, граф Кенабумский был рад, что его дочь, хоть и живет далеко от него, воплощает все лучшие черты, какие ему хотелось видеть в ней.

[katarsis]

Портрет замечательный, но выдаёт Карломана с головой Вряд ли кто-то поверит, что в южной Венетии у кого-то совершенно случайно оказались такие же зелёные глаза. Надеюсь, счастливый отец уже придумал, как избежать скандала.
Кстати, художника этот портрет может прославить. Если, конечно, он уже не прославленный.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Портрет замечательный, но выдаёт Карломана с головой Вряд ли кто-то поверит, что в южной Венетии у кого-то совершенно случайно оказались такие же зелёные глаза. Надеюсь, счастливый отец уже придумал, как избежать скандала.
Кстати, художника этот портрет может прославить. Если, конечно, он уже не прославленный.

Ничего, у Карломана уже готов замысел, как устроить судьбу своей дочери. И он уже готовит почву для этого. Смотрите дальше!
Упоминается, что художник - один из лучших в городах Венетийской Лиги. А теперь и арверны о нем узнают, и могут пригласить ко двору.

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Утром следующего дня в залах Дурокортерского замка, как обычно, толпилось множество придворных, даже не подозревавших, что минувшей ночью для кое-кого из здешних обитателей кипели бурные страсти.

Те же немногие, кто все-таки знал о происходящих событиях, теперь размышляли, что произойдет дальше.

Королева Радегунда Аллеманская медленно двигалась через анфиладу комнат, в сопровождении принцессы Герберги и следовавших за ними фрейлин. Почтенные дамы тихо беседовали о том же вопросе, что тревожил их накануне.

- Ну вот, государыня: венетийский посол привез портрет внучки герцога, и скоро предъявит его перед всем двором, - проговорила Герберга, без особенной радости.

Старая королева уловила ее интонации и поинтересовалась, не сомневаясь, что оправдалось ее знание людей:

- Ну и что показывает портрет внучки герцога? Сбылись наши опасения или нет?

Герберга лишь уклончиво пожала плечами:

- Моя дочь этим утром была слегка расстроена, но ничего мне не объяснила. Это могло быть от того, что Карломан вернулся ночью в покои очень поздно, как и мой Дагоберт.

Радегунда Аллеманская молча кивнула в ответ, но на устах ее застыла ледяная усмешка. Она не сомневалась, что Беатриче унаследовала все яркие черты своего отца. И теперь ему придется постараться, чтобы избежать скандала.

***

Тем временем, в зале фресок молодой король сидел за шахматной доской с маршалом Хродебергом и своей матерью, вдовствующей королевой Бересвиндой Адуатукийской. Мужчины играли в шахматы, а Бересвинда просто наслаждалась в это утро обществом самых дорогих людей: старшего сына и невенчаного мужа, радуясь, что они отлично ладят между собой.

Вокруг них собрались придворные, наблюдая за ходом игры. Все были в нарядных, богато украшенных одеяниях. Один лишь командир паладинов, Жоффруа де Геклен, и тут по долгу службы стоял в доспехах, как и его воины, охранявшие зал.

Среди наблюдавших за игрой в шахматы были и иноземные послы. В том числе, посол Нибелунгии, граф Рехимунд, и Лоренцо Висконти, посол Венетийской Лиги.

Пока что шахматная игра складывалась для молодого короля не очень успешно. Все больше его фигур отставлялись с доски, "съеденные" фигурами Хродеберга, а оставшихся теснили по всем правилам военной науки.

- Увы, мне еще многому предстоит научиться, прежде чем садиться играть в игру полководцев со столь искусным военачальником, как наш маршал Хродеберг! - сокрушенно проговорил юный король. И, пытаясь спасти ситуацию на доске, он, не полагаясь на собственные силы, обратился к королеве Бересвинде: - Матушка, может быть, ты, как более опытный игрок, что-нибудь подскажешь мне?

Бересвинда усмехнулась, радуясь, что может быть полезной своему царственному сыну. И, взглянув на Хродеберга, целиком сосредоточенного на игре, она проговорила, указав сыну на сильнейшую из фигур:

- Вот королева! Она может ходить любыми путями, ей открыта вся доска! Почему ты мало пускаешь ее в ход? Ударь ею по фигурам противника!

Хлодеберт VII с благодарностью кивнул матери.

- Я попробую поиграть королевой! Теперь держись сам, маршал Хродеберг!

Сын Старого Лиса усмехнулся, подняв голову.

- Я обещаю сделать, что смогу, государь! - произнес он, двигая своего коня на помощь ладье.

Игра на доске осложнялась. Сперва королева, которую ввел в бой Хлодеберт по совету матери, "съела" несколько вражеских фигур и пешек. Но скоро на нее была устроена настоящая охота, и король уже несколько раз едва уводил ее от опасности. Он сидел, нахмурившись от досады, размышляя, как можно спасти положение. Видел уже, что совет матушки оказался ошибочным, и теперь он проигрывает партию.

Столпившиеся вокруг придворные стали вглядываться еще внимательнее, следя за оживленной игрой. Впереди них оказался Лоренцо Висконти, тоже видевший, что король проигрывает.

Оглянувшись, Хлодеберт заметил венетийца и приветствовал его:

- Здравствуй, благородный посланник Венетийской Лиги! Я рад видеть тебя при моем дворе. Надеюсь, что с хорошими известиями? Кстати, я слышал от моего дяди, графа Кенабумского, что ты прекрасно играешь в шахматы. Посоветуй-ка мне, как не проиграть эту партию окончательно...

- Здоровья и долгой жизни тебе, государь Хлодеберт! - поклонился Лоренцо. - Я привез важные сведения. Надеюсь также, что ты сочтешь их и счастливыми для себя и для Арвернии! А сейчас, если ты просишь, государь, я советую тебе двинуть вперед своего уцелевшего офицера, он поможет королеве.

Хлодеберт двинул вперед указанную фигуру, надеясь избежать полного разгрома. И, спустя еще несколько напряженных ходов, ему удалось довести игру до ничьей, так что ни он, ни Хродеберг не могли двигать фигуры, ибо оба короля стояли под ударом, и любой ход означал бы верный проигрыш.

Молодой король совсем по-мальчишески встряхнул руками и улыбнулся, протянув ладонь Хродебергу.

- Благодарю тебя, дядя Хродеберг! Ты показал мне, что я должен еще многому научиться!

- Государь, опыт - дело наживное, а рассудительности у тебя вполне достаточно, - заверил Хродеберг.

- Благодарю тебя, матушка, что попыталась помочь мне, - почтительно кивнул король Бересвинде Адуатукийской.

Та, не желая признавать, что едва не поспособствовала поражению своего сына, принужденно улыбнулась:

- Я сделала все, что могла, мой дорогой сын!

Выразив благодарность своим родным, Хлодеберт повернулся к венетийскому послу.

- Благодарю тебя, сеньор Висконти! Вижу, что ты хорошо умеешь играть в шахматы.

Лоренцо тонко улыбнулся.

- Я присоединяюсь к словам маршала Хродеберга: у меня было просто больше времени научиться!

Король, исполненный благодарности, принялся расспрашивать венетийца:

- Поведай же, сеньор Висконти, о тех, кто послал тебя! О нашем родиче - герцоге Розалийском, Антенорио Луччини. О его дочери, прекрасной Лукреции, - при этих словах своего сына Бересвинда нахмурилась, а Хродеберг покачал головой. Однако царственный юноша продолжал, не заметив их: - И, конечно, не забудь о внучке герцога, моей маленькой кузине, Беатриче!

Лоренцо отвечал ему по порядку, с нескрываемой гордостью за свою родину:

- Благодарю, государь, за твое внимание! Благородный патриций Антенорио Луччини, герцог Розалийский, также передает тебе наилучшие пожелания, и готов впредь оставаться надежным союзником, как в торговле, так и в политике. Его дочь, прекрасная Лукреция, по-прежнему озаряет Розалию своей красотой и мудростью. А что касается ее дочери, маленькой Беатриче, то она не уступает красотой и дарованиями своей благородной матери! Я привез к Дурокортерскому двору ее портрет, написанный одним из величайших живописцев Венетии. Если ты пожелаешь, государь, я буду счастлив показать его тебе!

Король, довольный, что сумел не проиграть, благосклонно кивнул венетийцу, другу его дяди Карломана.

- Я буду рад взглянуть на портрет моей маленькой кузины Беатриче! Хоть мы и далеки друг от друга, все же остаемся родственниками, и должны иметь представление друг о друге. Пусть вся королевская семья и мои советники соберутся взглянуть на портрет и выскажут свое мнение!

Таким образом, король дал понять, что осмотр портрета розалийской наследницы - не только частное, семейное, но и государственное дело. Все, кто обитал при дворе не первый год, мгновенно это поняли.

Догадались также и иноземные послы. В их числе был и граф Рехимунд. Ему мгновенно вспомнилось, как Карломан несколько дней назад пригласил его на конную прогулку.

Накануне перед тем бушевал сильнейший зимний буран, а теперь небо прояснилось. Но всадники все равно то и дело преодолевали целые сугробы, наметенные накануне, видели кругом обломанные ветки и даже большие деревья, сломанные вчерашним бедствием.

Миновав очередной бурелом, возле которого суетились горожане, растаскивая упавшие деревья на дрова, Карломан обернулся к Рехимунду и многозначительно проговорил:

- Такие бедствия, конечно, тяжелы для людей! Но на суше от них все-таки можно укрыться под крышей, возле теплой печи. Даже последние бедняки обычно имеют хоть какое-то пристанище в стужу!

- Ты прав, благородный граф Кенабумский! - кивнул Рехимунд, еще не понимая, к чему тот клонит.

А Карломан продолжал дальше:

- Гораздо ужаснее, если зимние шторма настигают корабли в открытом море! Там некуда укрыться от ярости разбушевавшейся стихии, ветер и волны никого не щадят.Коварным морским божествам нет разницы, рыбачья лодка перед ними, торговая ладья или королевский, богато снаряженный корабль. По-настоящему сильный шторм погубит любого... Вот, например, я слышал, что совсем недавно у берегов Нибелунгии разбился корабль под флагом Артунги и Заморры! И среди тел погибших моряков обнаружили мертвым и наследника престола Островного Королевства...

Граф Рехимунд скорбно кивнул.

- Увы, это правда! Король Торисмунд передал соболезнования королевской семье Артунги и Заморры. Хотя жители островов - лучшие мореходы в Окруженном Море, как бы ни оспаривали у них славу венетийцы и марцийцы, но такого жестокого шторма не выдержал бы никто.

Карломан отвечал ему с той же скорбью:

- Арвернская корона также выразила глубокие соболезнования!.. Лишь бы власть в Островном Королевстве не пошатнулась теперь! Ведь единственным наследником престола остался мальчик-подросток, кузен погибшего принца?..

- Ты, как всегда, осведомлен обо всех мировых событиях, господин майордом! - Рехимунд, чуть придержав коня, учтиво склонил голову. - Новому наследнику тринадцать лет. Хотя о нем, как будто, до сих пор доходили только хорошие отзывы, но ему придется спешно осваиваться с ответственностью, к которой его не готовили.

В этот момент глаза Карломана блеснули ярче, как будто он только теперь привел собеседника к мысли, ради которой и пригласил нибелунга на прогулку.

- Если потребуется, мы готовы поддержать молодого принца. Надеюсь, и вы тоже! И для Арвернии, и для Нибелунгии будет весьма полезно, чтобы власть в Островном Королевстве оставалась крепкой. Торговля с ними выгодна для всех...

- Ты, как всегда, прав, благородный граф Кенабумский, - Рехимунд повел затянутой в перчатку рукой. - Я передам твой совет государю Торисмунду, а также учту его сам...

И вот, теперь Рехимунд, слушая беседу короля Арвернии с венетийским патрицием, стал догадываться, к чему клонил Карломан, высказываясь в защиту юного наследника Островного Королевства, как раз перед тем, как будет показан портрет внучки герцога Розалийского. Похоже, майордом задумал помолвку девочки с нежданным наследником Артунги и Заморры, который был старше нее всего на четыре года. А как оба подрастут, придет время и для свадьбы. Что ж, обоим правящим домам такой брак будет весьма выгоден! Серебро Артунги и морские торговые пути помогут им держать в руках чуть ли не все побережье Окруженного Моря! Кроме того, Карломан прав: для континентальных держав такой союз тоже будет весьма выгоден, ибо морская торговля пойдет легче и без задержек. Так что Рехимунд был готов высказаться от лица Нибелунгии в пользу помолвки Беатриче с наследником Островных Королевств.

***

А тем временем, Карломан беседовал с Варохом в своем кабинете, в ожидании важных событий. Барон-оборотень докладывал ему о событиях в зале фресок:

- Все происходит наилучшим образом, Карломан! Король в добром расположении духа, и готовится в семейном кругу поглядеть на  портрет Беатриче. Так что и твой замысел должен удастся наилучшим образом!

Карломан тихо кивнул, но Варох вдруг понял, что он думает о чем-то совершенно другом. Майордом сидел за столом, не поднимая головы, и его пристальный взгляд был устремлен куда-то в сторону. Проследив за ним, барон-оборотень вновь заметил на стопке документов письмо Лукреции Луччини, подписанное ее почерком и пахнущее ее благовониями. На него, тяжко задумавшись, и глядел Карломан, не сводя глаз, как будто надеялся, что письмо исчезнет под его взглядом. Но оборотни не обладают таким даром, и письмо оставалось на том же месте.

Вароху очень хотелось спросить друга о содержании письма. Но он не обмолвился ни словом, понимая, что никому не нравится, когда касаются их больных мест, хоть с праздным любопытством, хоть с дружеским участием. Если будет можно, Карломан все расскажет сам. Пока же его друг заметил, что майордом Арвернии, должно быть, совсем не спал минувшей ночью. Бисклавре могли долго обходиться без сна, поскольку два облика подпитывали силы друг друга. Но заботы, должно быть, утомили Карломана сильнее, чем бессоница, и, кто хорошо знал его, мог заметить на его лице усталость.

[katarsis]

Идея выдать Беатриче за наследника Артунги и Заморры выглядит хорошей, только ведь это должны решать не арверны. Это дело Розалии и Артунги и Заморры. Подобная инициатива со стороны арвернов не будет ли воспринята, как вмешательство не в своё дело?
Но первоочередная задача сейчас - не допустить скандала со стороны Бересвинды.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Идея выдать Беатриче за наследника Артунги и Заморры выглядит хорошей, только ведь это должны решать не арверны. Это дело Розалии и Артунги и Заморры. Подобная инициатива со стороны арвернов не будет ли воспринята, как вмешательство не в своё дело?
Но первоочередная задача сейчас - не допустить скандала со стороны Бересвинды.

Арверны не решают за родственников будущей пары. Всего лишь готовят почву, чтобы все соседи не мешали закреплению союза, а, наоборот, способствовали. К тому и был разговор с Рехимундом, ибо нибелунги с венетийцами обычно в плохих отношениях.
После Карломан в письме посоветует герцогу Розалийскому, за кого лучше просватать Беатриче. Как отец, он имеет право. А договариваться, естественно, будут родственники с обеих сторон.

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Сидя в своем кабинете вместе с кузеном и другом Варохом, Карломан, почувствовав его пристальный взгляд, пришел в себя. Подняв голову, он вздохнул и проговорил:

- Я опять стою на распутье! Мне хочется открыть и прочесть письмо Лукреции, что лежит здесь, запечатанное. Но сердце мое принадлежит Альпаиде! Я объяснился с ней и твердо решил, что возврата к прошлому не будет. Но, если я открою письмо Лукреции и прочту, то тем самым сделаюсь как бы и сообщником ее... И перед ней я тоже виноват, если она еще на что-то надеется после стольких лет. Мне придется ответить отказом женщине, в чью жизнь я вторгся, не думая о будущем. Как мне поступить, чтобы не оскорбить и Альпаиду, и Лукрецию? - Карломан глубоко вздохнул, исполненный сожаления.

Варох внимательно слушал друга. И вновь вспомнил о девочке, что унаследовала его лучшие черты...

Сам барон-оборотень никогда не изменял своей жене, с которой прожили вместе с самой юности, как дружная чета волков. Но он никогда и не расставался с ней так надолго, как Карломан с Альпаидой в то время. И на пути у него не вставала столь необыкновенная женщина, как Лукреция Луччини... Словом, Варох не осуждал своего друга.

Карломан же продолжал негромко говорить, словно бы и не Вароху, а самому себе, собственной совести:

- Лукреция была достойна настоящей любви, чтобы пришел мужчина, готовый посвятить ей всю жизнь, чтобы она стала для него светом в окошке! А пришел заезжий гость и все изменил... "Плату недобрую деве я отдал за ласки, любовь, за всю ее скорбь",* - с горечью повторил Карломан из "Речей Высокого". - Однако у меня есть моя Альпаида! Мы с ней прошли вместе всю жизнь, шаг за шагом узнавая друг друга. Когда-то она превратилась для меня из просто кузины в чарующую деву, которой я отдал свое сердце. Она мудра и сильна духом, как женщины бисклваре, всегда открыта новому, как и я сам. Она - и жена, и страстная возлюбленная, и надежный друг, и заботливая мать. Ей одной присуще все, что менее внимательные мужчины стали бы искать в разных женщинах. И перед ней я тоже виноват, увы! Знаешь, что мне сказала Альпаида, когда я сообщил ей о портрете Беатриче? "Если бы ты погиб, я умерла бы вместе с тобой, как Нанна, жена светлого Бальдра. А любовь моя пережила все испытания." Вот такая она, моя Альпаида! И она не преувеличивает, но говорит, твердо зная свое сердце, я не сомневаюсь! Я в долгу перед моей великолепной женой. Мне хотелось бы искупить свою вину перед ней, чтобы она, по крайней мере, больше никогда не страдала по моей вине!

* "Старшая Эдда"

Варох молчаливо слушал, понимая, что Карломану необходимо выговориться. А тот продолжал говорить, глядя перед собой невидящим взором:

- Ни один из наших поступков не остается без последствий! Что бы ты ни совершил, это взыщется, в самый неожиданный час, когда ты ничего не подозреваешь. Следует сто раз подумать, прежде чем совершать даже самые приятные действия. Я же утратил осторожность в объятиях Лукреции и не предусмотрел даже, что она может родить ребенка!.. Что ж, я благодарен ей и ее отцу, что они растят Беатриче с любовью, и не скрывают, кто ее отец, как говорит Лоренцо. Я признаю свой долг перед дочерью, и сделаю все, чтобы позаботиться о ней. Я найду для нее хорошего жениха и устрою, чтобы Арверния и наши соседи поддержали их. Посоветую герцогу Розалийскому помолвить ее с юным наследником Артунги и Заморры. Я сделаю для моей дочери все, что обязан сделать отец, даже если она никогда меня не увидит. Позабочусь, чтобы она стала будущей королевой на Островах. Только о Беатриче мне и следует думать. Это мой долг и моя радость! А о Лукреции я не стану тревожиться. Она осталась в прошлом. Если она дорожит счастьем дочери, тоже будет благодарна за то, что я смогу сделать для нее. Мой выбор определен раз и навсегда. Я слишком многим обязан Альпаиде, чтобы оглядываться на других!

В это время послышался стук в дверь. Вошел Дагоберт. Кивнув Карломану в знак приветствия, он подошел ближе к его столу и произнес:

- Король назначил осмотр портрета через три дня. Заодно, граф Рехимунд и Лоренцо Висконти в кои-то веки договорились о взаимопомощи между Нибелунгией и Венетийской Лигой!

Варох и Карломан все внимательно слушали. Наконец, майордом проговорил с надеждой:

- Значит, договорились? Это хорошо! Теперь даже со стороны Нибелунгии не должно возникнуть препятствий. Значит, я напишу герцогу Розалийскому после осмотра портрета, что наилучшим женихом для его внучки будет наследник Артунги и Заморры. Если сеньор Луччини прислушается к моему совету, пусть далее занимается сватовством. Думаю, что и для самой Беатриче там будет лучше, чем в Арвернии, - последние слова вырвались у Карломана как бы сами собой, словно мысли вслух. - А самое главное, теперь у королевы Бересвинды не будет повода возражать против девочки. Никакая правда, что откроет портрет, не заставит королеву-мать устроить скандал.

Дагоберт многозначительно покачал головой, как бы желая заметить, что Бересвинда, если захочет, найдет повод придраться к чему угодно. Но не сказал, признавая, что Карломан нашел остроумный способ устроить судьбу своей внебрачной дочери, при этом щадя чувства Альпаиды и свою настоящую семью, насколько это возможно.

И тут цепкий взор Дагоберта упал на все еще нераспечатанный свиток пергамента, лежавший на стопке документов, там, где его положил Карломан минувшей ночью. Его скрепляла личная печать Лукреции Луччини - алая роза, за которой поднималась волчья голова. И у нее, и у Карломана были на эмблеме волки, - это неспроста. Дагоберту вспомнилось, как его племянник в детстве расспрашивал его о гербах и эмблемах...

И все же, коннетабль всерьез задумался, почему это письмо так долго лежит нераспечатанным. Неужели Карломан испытывает отвращение к той, кто, как-никак, подарила ему дочь? В это Старый Лис не мог поверить. Его зять сам нес ответственность за то, что произошло десять лет назад. Да и прекрасная Лукреция, если правду рассказывали о ней, не заслуживала, ятобы он ее возненавидел. Скорее было похоже, что Карломан боялся того, что она может сообщить ему. Боялся, что розалийская красавица попытается вновь заманить к себе, используя для приманки их общую дочь. И - если вправду притяжение этой женщины столь велико, - то, может быть, Карломан боялся вновь не устоять перед ней?.. А самое главное - боялся предать Альпаиду, которая все простила ему. Прочти Карломан письмо бывшей возлюбленной, тем самым словно уже завязал бы с ней новые узы, от которых Альпаида страдала бы.

Дагоберт видел в эти дни, что его дочь, хотя она все поняла, едва узнала о портрете, и держалась, как обычно, с изумительным мужеством, все равно сникла. Ее точила тайная тревога, хоть она и верила обещаниям Карломана. И сам Дагоберт, на глазах у которого развивалась вся история любви его дочери и племянника-зятя, надеялся, что она продолжает жить в их сердцах. Просто еще одно испытание, какие проходят время от времени многие супружеские пары. Если после истории с Лукрецией Карломан и Альпаида помирились и стали еще дружнее, родили еще младшего сына, Аделарда, то неужели теперь ее тень способна разлучить их? Нет-нет, они выдержат все! Как же может быть иначе, если вся их жизнь прошла друг в друге, и все, что было дорого каждому из них, соединено с самым близким на свете образом? Дагоберт подумал, что даже если бы Беатриче приехала в Дурокортер, Альпаида смогла бы принять падчерицу, тем более что она так похожа на Карломана. Но все же, лучше для Альпаиды будет, если дочь ее мужа не станет своим видом напоминать о том, чего уже не изменить. Карломан хорошо придумал, найдя для девочки иного жениха, ближе к ее солнечной родине. Не только из-за королевы-матери, но, прежде всего - ради Альпаиды.

Так размышлял коннетабль, разглядев нераспечатанное письмо Лукреции Луччини на столе у Карломана.

Между тем, сам майордом Арвернии преодолел сомнения, и был готов заниматься государственными делами, властно требующими его внимания.

И он проговорил, жестом приглашая Дагоберта сесть в кресло сбоку от него и Вароха.

- Садись, батюшка Дагоберт! Поведай нам с Варохом о том, что было после того, как король назначил дату осмотра портрета.

- Ничего особенного не было, Карломан, - заверил коннетабль. - Осмотр состоится через три дня, в присутствии всей королевской семьи, а также участников Королевского Совета и чужеземных послов. Все предполгают, что портрет внучки герцога Розалийского прислали, чтобы со временем сосватать ее за одного из арвернских принцев...

- Так! А что говорят чужеземные послы? - поинтересовался Карломан. - В особенности Лоренцо Висконти с графом Рехимундом, которого я нарочно посвятил в наш замысел, ибо опасался, что Нибелунгия станет препятствовать нам.

И Карломан, и Варох нахмурились. Ибо им было известно, что у Нибелунгии и Венетийской Лиги издавна сложные взаимоотношения. В прошлом эти государства не раз сражались из-за территориальных претензий и морской торговли. Гордые нибелунги до сих пор распевали песни о том, как своей доблестью завоевали выход к Зеленому Морю. А злопамятные венетийцы клялись охладить голову "победителям дракона", сделав им хорошее кровопускание, после чего запереть их на равнинах навсегда, вновь прибрать к рукам все морское побережье. И, хоть своих целей, со всей очевидностью, не могла достичь в настоящее время ни одна из сторон, это не мешало им даже в мирное время недоверчиво коситься друг на друга. Один лишь Капломан, имевший друзей в каждом государстве, мог добиться, чтобы представители соперничающих государств хоть как-то договаривались между собой.

Ввиду этого, его тревогу относительно послов можно было понять. Но Дагоберт поспешил развеять ее.

- Когда король объявил дату осмотра портрета, сеньор Висконти поблагодарил его от своего имени, и от герцога Розалийского с семейством, как и от имени дожа и сената Лиги. А граф Рехимунд неожиданно пожелал успеха его миссии при Арвернском дворе, и проговорил: "Судьбой маленькой наследницы Розалийского герцогства следует уже теперь распорядиться так, чтобы она принесла наибольшую пользу всем странам, омываемым Окруженным и Зеленым морями. Я напишу государю Торисмунду, что для Нибелунгии будет полезно сейчас поддержать герцогство Розалийское, когда для девочки сосватают достойного жениха".

Карломан успокоенно выдохнул. Стало быть, его разговор с послом Нибелунгии не пропал даром!

- Что ж, король Торисмунд послал к нашему двору достойного мужа, который не поддается мелочному упрямству! Союз Беатриче с наследником Островного Королевства усилит Венетийскую Лигу, это так! Но он же подрежет крылья марцийскому орлу, который уже давно нацеливался на Артунгу с Заморрой. Марция вполне могла бы, устроив смену власти в Розалии, одновременно воспользоваться ослаблением власти на Островах и захватить их. Серебро и хлеб мгновенно сделали бы их богаче всех на свете. Кто тогда смог бы их остановить? Давние распри Венетии с Нибелунгией (потому и длящиеся давно, что их силы примерно равны) показались бы детской игрой перед единой силой, способной в одночасье смести любого противника! Хорошо, что граф Рехимунд это понимает! Если Нибелунгия вместе с нами поддержит союз Беатриче с принцем Островного Королевства, мы поможем им удержаться на плаву, в прямом смысле, - усмехнулся Карломан. - А они, надеюсь, отблагодарят нас выгодной торговлей!.. Кстати, а как отреагировал Лоренцо на заявление Рехимунда? - спохватился майордом.

- Он, казалось, не ожидал от него такого жеста доброй воли, - произнес Дагоберт. - Однако венетийцы мало чем смущаются, и он не исключение. Усмехнулся и заверил нибелунгского посла и всю Нибелунгию в вечной благодарности со стороны герцогства Розалийского. А потом уже, отойдя в сторону, сеньор Висконти шепотом сказал мне на ухо: "Прошу тебя, принц Дагоберт: поблагодари Карломана за то, что он напоминает нам всем наши подлинные интересы! Нибелунгия - наш старый враг, настолько старый, что стал как бы и другом. А значит, можно с ними дружить против общего противника".

Карломан и Варох переглянулись, усмехаясь. То, что велел передать Лоренцо, было типичным образцом венетийской дипломатии! Но ведь это им и было нужно в сложившихся обстоятельствах.

[katarsis]

Думаю, Карломану всё же стоит прочитать письмо. Вдруг там не про любовь, а какая-нибудь полезная информация.

[Карса]

Карломану, на мой взгляд, стоило бы всё же прочитать письмо Лукреции. Оно действительно может быть не о любви. Может, стоит прочитать его вместе с Альпаидой. Интересно, какова же будет реакция королевской семьи на портрет.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса!

Думаю, Карломану всё же стоит прочитать письмо. Вдруг там не про любовь, а какая-нибудь полезная информация.

Прочитает, надеюсь. А пока ему есть о чем подумать и решить для себя.

Карломану, на мой взгляд, стоило бы всё же прочитать письмо Лукреции. Оно действительно может быть не о любви. Может, стоит прочитать его вместе с Альпаидой. Интересно, какова же будет реакция королевской семьи на портрет.

Надеюсь, что узнаем в ближайшее время все - и содержание письма, и реакцию на портрет!

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

После ободряющих вестей от Дагоберта, Карломан мог подвести некий итог их успешных действий.

- Итак, мы почти устроили будущее замужество внучки герцога Розалийского! Для сохранения власти самого герцога мы привлекли на его сторону сильных союзников, так что теперь вряд ли кто-то осмелится зариться на его владения. Венетийская Лига и Островное Королевство с нашей помощью избегнут враждебности соседей, а морская торговля продолжит развиваться, но не попадет целиком в одни руки, я имею в виду - марцийские. Если мы сможем довести задуманное до конца, то вопрос Розалии будет улажен.

Дагоберт серьезно кивнул, любуясь своим племянником и зятем, которого некогда сам же учил разбираться во всех хитросплетениях международной политики. Его по-отечески радовало, что Карломан превзошел его.

- Я уже послал тайных гонцов в Розалию и Аскию. Теперь там начала действовать наша шпионская сеть. За одними, неблагонадежными, теперь внимательно следят, других, способных доставить неприятности нашим врагам, подкупают золотом, чтобы они действовали в наших интересах. Словом, тайная борьба уже началась! И она может спасти немало людских жизней, - прибавил Старый Лис.

Карломан, в свою очередь, бросил исполненный благодарности взгляд на дядю, с которым столько лет делали общее дело - правили Арвернией.

Между тем, Варох, долгое время молчавший, вновь выразительно взглянул на свиток пергамента, тонко пахнущий благовониями.

Карломан и Дагоберт заметили его внимательный взгляд. И два друга пристально переглянулись над письмом Лукреции Луччини. Тогда Варох тихо поинтересовался:

- Все это очень хорошо, Карломан! Но скажи: как ты намерен избежать скандала, если при осмотре портрета все заметят сходство отца и дочери? Твои глаза ни на кого больше не спишешь.

В этот момент и Дагоберт внимательно смотрел на зятя, и Варох - на своего друга, выжидая, что он ответит, как выйдет из затруднений.

В ответ Карломан задумчиво отвечал:

- Я прежде всего побеседую с королем. Он поймет меня, как мужчина мужчину. А главное - осознает, что для нас сейчас важнее сохранить добрососедские отношения с Венетийской Лигой и ее союзниками, уберечь мир на побережье Зеленого и Окруженного Морей, нежели разоблачать кого-то. Хвала богам, наш молодой король умен, и умеет отличать государственные интересы от личных. Я смогу добиться от Хлодеберта многого, как прежде договаривался с его отцом, моим царственным братом! Верю, что король не пойдет на поводу у своей матери.

Дагоберт, согласно кивнув, проговорил, правда, нехотя:

- Я же, в свою очередь, попрошу своего сына Хродеберга быть как можно обходительнее с королевой-матерью, дабы умилостивить ее и усыпить внимание.

Коннетабль предложил это без всякого желания. Ибо он отлично разбирался в людях, и королева Бересвинда, возлюбленная его старшего сына, была неприятна ему. Еще в юности она  проявляла необъяснимую неприязнь к Альпаиде. Впоследствии, живя со своим царственным супругом, Бересвинда уже начинала вмешиваться в политику, руководствуясь понятными ей одной принципами. Ну а, овдовев и сделавшись регентом при своем сыне, нынешняя королева-мать показала себя во всей красе, и, к тому же, сделала Хродеберга своим невенчаным мужем. Ни Дагоберт, ни Герберга не желали своему сыну такой судьбы. Но Хродеберг любил эту женщину с самой юности, а она любила его, горячо и яростно, как только могла любить женщина ее склада. И в последнее время Хродеберг сделался едва ли не единственным человеком, кто имел хоть какое-то влияние на Бересвинду Адуатукийскую. Только к нему она хоть иногда прислушивалась, и он мог смягчить ее ожесточенное сердце. Как отец, Дагоберт не мог этого одобрить, однако, как принц крови и коннетабль Арвернии, понимал, что было бы глупо не пользоваться возможностью повлиять на королеву-мать.

Карломан, разумеется, осведомленный о судьбе своего шурина, с благодарностью кивнул тестю, понимая, чего ему стоит такая жертва.

- Спасибо тебе, батюшка Дагоберт! Мы постараемся, чтобы королева Бересвинда не вмешивалась в политику больше, чем нужно! Варох поведал мне, как она сегодня за шахматной партией посоветовала королю, игравшему с Хродебергом, такой ход, что он чуть не проиграл. Так и в политике может получиться, если ее не ограничивать.

Дагоберт мог лишь согласиться в ответ. Но тут же заметил кое-что важное:

- Герберга сообщила мне, что Радегунда Аллеманская заинтересовалась Розалийской проблемой. Она надеется, что ты разрешишь ее. И, скорее всего, она поддержит тебя в случае скандала со стороны королевы Бересвинды. Чем дальше, тем больше она расходится в средствах со своей племянницей и невесткой, относительно влияния на молодого короля. Ты же сделался ей названым сыном, и она поддержит тебя.

- Если так, я буду от души благодарен моей мудрой мачехе, королеве Радегунде! - от души пообещал Карломан.

Вдруг при слове "мачеха" он вспомнил, как сказал Вароху, что, если бы потребовалось, Альпаида смогла бы стать мачехой для Беатриче. И вновь взгляд Карломана потянулся к нераспечатанному письму Лукреции. Его черные брови досадливо нахмурились, блестящие глаза потемнели, едва он вновь задумался о сложных взаимоотношениях с дочерью герцога Розалийского - самой прекрасной и самой необыкновенной женщиной, какую он когда-либо встречал, кроме Альпаиды.

От пергамента, скрепленного ее печатью, исходил тонкий аромат зимних роз и хиндского сандала. Это были ее любимые благовония, которые она сама любила составлять, не хуже самого знающего парфюмера. Чутье и знание природы, свойственные оборотням, помогали ей, как и при занятиях медициной. Лукреция шутила, что, если бы семейство Луччини вдруг лишилось власти и богатства, она смогла бы зарабатывать на жизнь самостоятельно. Что ж, она умела подбирать и наряды, и благовония, что особенно усиливали ее женское притяжение! Вот и теперь, вдыхая исходящий от пергамента аромат, Карломан на мгновение задержал на нем взгляд, мыслями улетая в прошлое.

Варох, глядя на него, сурово нахмурился. Он понимал, что Карломану нужно решиться прочесть письмо.

А сам Карломан, чувствуя аромат благовоний Лукреции, вспоминал его в гармонии с естественным запахом ее тела. И память невольно возвращала его в прошлое.

К тому времени, как Лоренцо познакомил их, Карломан и Лукреция уже много слышали друг о друге, не только как о родственниках, но прежде всего - о красоте и незаурядных дарованиях друг друга. И, встретившись, были взаимно восхищены. Дни, полные изысканных развлечений, в которых венетийцы знали толк, летели напролет, и на всех пирах, балах, карнавалах, Лукреция оказывалась рядом с Карломаном, в любом, самом многолюдном обществе отыскивала его, и он радовался ей. Даже сейчас, стоило графу Кенабумскому вспомнить об этом, он слышал шум моря, переливы музыки на ветру среди апельсиновых, лимонных, гранатовых рощ, и - восхитительный аромат прекрасной девы-волчицы рядом с ним...

И все же, ничего не произошло бы, и он сумел бы уклониться от близости с Лукрецией, - ведь сам же рассказывал ей о своей жене! - если бы она восхищала его одной лишь красотой. Но в ней сочеталась та пьянящая смесь красоты, женского обаяния и силы духа, богатого и всесторонне развитого ума, которая пленяла Карломана всю жизнь. С ней он мог говорить о чем угодно, она многое знала и высказывала собственные суждения, чем до боли напоминала Карломану его жену Альпаиду, по которой он соскучился в чужом краю. Поскольку его посольская миссия еще не была завершена, он не мог пока вернуться домой, и дружба с Лукрецией скрашивала ему тоску по Альпаиде. Но в некоторых отношениях дочь герцога Розалийского была ему еще ближе и могла понять лучше: ведь она была бисклавре, как и он! Уехав на загородную виллу герцога, они, устав от светской суеты и шума, оборачивались волками и бегали в широколиственном южном лесу, наслаждаясь свободой. Да, то были восхитительные дни!..

Карломан быстро понял, что Лукреция любит его. Она и не думала скрывать этого от него или стыдиться, находя свое чувство вполне естественным. И в какой-то миг граф Кенабумский с удивлением осознал, что можно любить двух женщин одновременно. Образ Альпаиды вовсе не померк и не потускнел в его сердце, но рядом с ним появился не менее восхитительный образ прекрасной розалийки. Перед его мысленным взором золотые кудри переплетались с черными, словно разноцветные полосы на шкуре тигра, из которой был сделан ковер в покоях Лукреции. Взгляд огненных очей волчицы просвечивал сквозь спокойные голубые глаза Альпаиды, за которыми крылась страстная душа.

И он позволил себе на краткое время забыться, нырнуть, словно в омут, в любовь вместе с Лукрецией. Какое-то время они и впрямь чувствовали себя, как единственная пара на свете, не тревожась ни о чем. Лишь когда Лукреция забеременнела, пришло отрезвление. Тогда Карломан, терзаемый запоздалым чувством вины, заключил с ней договор о временном браке - конкубинате, чтобы ее ребенок считался в Венетии законным и мог наследовать владения матери и деда. Да, по закону он сделал для Лукреции и Беатриче все, что мог. Потому-то Лоренцо и отказался от вендетты, как и отец Лукреции. Но была еще совесть самого Карломана, и, покидая тогда берега Розалии, он чувствовал бесконечную вину перед двумя женщинами - той, которую оставил, и той, к которой спешил теперь, чтобы повиниться перед ней и перед всей семьей дяди Дагоберта.

Альпаида простила его тогда, простила и теперь, хотя портрет Беатриче причинил ей новую боль. Но что насчет Лукреции? Что чувствует она, десять лет живущая ради их дочери? Оборотни часто находят пару только раз и на всю жизнь - во всяком случае, среди их однолюбов всегда было гораздо больше, чем среди людей, - но Карломан все же надеялся, что Лукреция обретет настоящую большую любовь, какой была достойна. Увы, его надежды не сбылись. Не захотела отчима для Беатриче или не смогла разлюбить его, Карломана? Нет, ему вовсе не льстило, что она сочла его лучшим их мужчин! Напротив, это усугубляло в нем чувство вины.

Очнувшись от задумчивости и вернувшись мыслями к текущему дню, Карломан снова взглянул на письмо Лукреции, которого так и не решился прочесть. Все же следовало ознакомиться с его содержанием. Быть может, она сообщает ему некие важные сведения, которые могут быть полезны. Правда, надушенный пергамент?.. Но было бы вполне в духе Лукреции зашифровать важное послание в любовной переписке. Следовало бы все-таки прочесть!.. Но, тем не менее, Карломан никак не мог решиться взять свиток в руки.

Дагоберт, видя, куда так упорно глядит его зять, задумавшись о чем-то своем, мгновенно встревожился. Все же, несомненно, портрет дочери пробудил в душе Карломана мысли и о ее матери. Он боролся с собой, не жалая поддаваться былой слабости. Но, если Лукреция Луччини все еще дорога Карломану, что будет тогда с его семьей, и прежде всего - с Альпаидой?.. Прежде всего, Дагоберт тревожился о своей дочери. Если Карломан разлюбит ее и покинет или останется рядом только ради детей и из чувства долга - для Альпаиды это будет хуже кинжала в сердце. Слишком много значил для нее Карломан, с самой юности, едва они оба созрели...

Между тем, граф Кенабумский почувствовал на себе взгляд Дагоберта, полный тревоги и горечи. Сразу уловив, о чем думает его тесть, Карломан постарался успокоить его:

- Не беспокойся, батюшка Дагоберт: возврата к прошлому не будет! Я не разлюблю Альпаиду. С той поры я повзрослел и кое-чему научился, да и в последние дни многое переосмыслил для себя. Прошлого не изменить. Но я сумею не повторить ошибок в будущем. Я любил и буду любить по-настоящему одну лишь Альпаиду. И мы с ней сможем быть счастливыми только вместе.

И, по интонациям, с какими Карломан произнес это "мы с ней сможем", а не "я смогу быть счастливым", Дагоберт понял, что он в самом деле твердо все решил, и не передумает. Ибо Карломан говорил о себе и об Альпаиде, словно они представляли единое целое.

У него отлегло от сердца, и он молча, но с глубокой благодарностью поглядел в глаза Карломану, без слов выражая признательность за Альпаиду.

Карломан, тоже молча, тихо улыбнулся ему в ответ.

[katarsis]

Что ж, надеюсь, они сумеют не допустить скандала.
Хотя, если бы кое-кто не бегал по лесам с чужими волчицами , и необходимости бы такой не возникло
Но всё же Бересвинда меня поражает. Неужели, и правда, может поднять скандал, не считаясь с политическим ущербом, который он принесёт?!

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Что ж, надеюсь, они сумеют не допустить скандала.
Хотя, если бы кое-кто не бегал по лесам с чужими волчицами , и необходимости бы такой не возникло
Но всё же Бересвинда меня поражает. Неужели, и правда, может поднять скандал, не считаясь с политическим ущербом, который он принесёт?!

Во всяком случае, король и часть советников готовы их поддержать.
Да, Карломан и сам признает вину. Поглядите, что он дальше говорит молодому королю, своему племяннику.
Ну, кто ее знает, Бересвинду? Она могла бы своего мужа вспомнить, по аналогии, хоть у него и не было внебрачных детей. Насчет Альпаиды-то она скорее позлорадствует, но Карломана со своим мужем сравнит. Тем более, что они так похожи

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Вечером молодой король направлялся в сопровождении свиты через анфиладу комнат к своему кабинету. За ним следовали, как обычно, Жоффруа с другими паладинами, а затем - придворные. Королю следовало заняться важными документами. По дороге в кабинет он иногда встречал по пути других придворных и иностранных послов. Встречные приветствовали Хлодеберта поклонами, а дамы - реверансами. Он же время от времени милостиво склонял голову в знак внимания.

На одном из перекрестков король встретил свою царственную бабушку, Радегунду Аллеманскую. Ее сопровождали Дагоберт, Герберга и их дети - Альпаида и Хродеберг.

- Приветствую тебя, государыня Радегунда! - проговорил Хлодеберт, поцеловав бледные руки старой королевы.

Та тихонько улыбнулась уголками губ. Старший внук был одним из немногих, кому она по-настоящему радовалась. С ним были связаны ее наибольшие надежды.

- Здравствуй, государь Хлодеберт, мой дорогой внук! Чем ты занимаешься? Я собираюсь обратиться к богам в домашнем святилище, вместе с Гербергой и Альпаидой.

Король поклонился женщинам и переглянулся с мужчинами.

- Приветствую и вас тоже, дамы и господа! Все ли у нас готово для осмотра портрета внучки герцога Розалийского?

- Все готово, государь! - заверил Дагоберт. - Только сперва следует собрать всех причастных и подготовиться, как подобает.

- Верно, и мне не следует задерживать вас! - спохватился Хлодеберт. - Долг перед богами важнее всего.

- Мы помолимся об успехе твоего правления, государь, а также об отдельно взятых целях! - пообещала королева Радегунда. И задержала пристальный взгляд на Альпаиде: - Как ты себя чувствуешь, моя дорогая? В последнее время ты что-то слишком бледна, и держишься так отстраненно...

Альпаида ответила тихо, но учтиво:

- Благодарю за внимание, государыня! У меня все хорошо.

Родители пристально смотрели на нее. Да и Радегунда Аллеманская, казалось, не была удовлетворена ответом.

Между тем, король кивнул своим родичам и проговорил:

- Мне пора идти к себе, разбираться с документами! Встретимся с вами за осмотром портрета!

И он стремительно направился прочь, в сопровождении своей свиты.

Проводив внука взглядом, королева Радегунда вновь обратилась к Альпаиде:

- Ступай вместе со мной в святилище, вместе помолимся богам за наших родных!

- Благодарю, государыня! Я охотно разделю с тобой молитву! - проговорила Альпаида, подумав, что ей действительно станет легче, когда она попросит богов за Карломана и его семью.

Они последовали в дворцовое святилище. По пути Радегунда беседовала с Альпаидой, проявляя неожиданный такт:

- Я всегда считала тебя самой умной из нынешних молодых дам при нашем дворе, моя дорогая! Надеюсь, ты и в будущем не посрамишь своего ума, если даже тебе выпадут испытания. Быть женой, тем более настолько необыкновенного человека, как Карломан - нелегкий труд. Но быть одинокой вдовой - гораздо тяжелее, поверь! Когда лишишься супруга, начинаешь глядеть другими глазами на всю жизнь, что прожила с ним. И, кажется, все бы простила, если бы он мог вернуться назад.

Пока они так беседовали по пути в святище, Дагоберт с супругой и их сын шли немного позади них.

Спустя некоторое время им навстречу вышли королева Бересвинда в сопровждении своей свиты. Среди них находились жена канцлера, графиня де Кампани, и ее дочь Матильда.

Две вдовствующих королевы остановились напротив друг друга. Бересвинда, как младшая годами, первой уважительно кивнула своей тетке и свекрови, а та обратилась первой.

- Здравствуй, дочь моя, государыня Бересвинда! - голос Радегунды Аллеманской был исполнен учтивости, но в нем едва ли слышалось человеческое тепло. - Куда ты направляешься? Мы собираемся в святилише, обратиться к Царице Асгарда.

- Мне с вами по пути, матушка, - ответила Бересвинда, продолжая путь вместе со свекровью.

Тем временем, Дагоберт украдкой сделал знак сыну. И тот, шагнув вперед, поклонился королеве Бересвинде. Она сдержала ласковую улыбку и протянула руку своему верному рыцарю.

- Здравствуй, наш доблестный маршал запада! - проговорила она.

Хродеберг обратился к ней:

- Государыня, я слышал, что в оранжерее расцвел новый сорт алых зимних роз, которые ты любишь! Если ты позволишь, я буду счастлив преподнести их тебе.

В темных глазах Бересвинды сверкнул живой интерес.

- Розы? Я буду рада взглянуть на них! И, если они вправду так хороши, я прикажу украсить ими мои вдовьи покои.

Обернувшись к старой королеве, Бересвинда проговорила:

- Я прогуляюсь сейчас по оранжерее со своей свитой и маршалом Хродебергом. А в святилище придем позже, не отвлекая вас пока что от молитвы.

Голубые глаза вдовы Хлодеберта Жестокого заледенели еще сильнее, когда она провожала взором свою племянницу и невестку, удалявшуюся с Хродебергом.

Следом за сыном, и Дагоберт решил покинуть дамское общество.

- Прошу у тебя прощения, государыня Радегунда, и у вас, благородные дамы! Но меня ждет слишком много важных дел.

Он ушел прочь. А Герберга последовала за старой королевой и своей дочерью в святилище.

По пути женщины продолжали беседовать о нелегких обязанностях супруги, обязанной сохранять мир в благородной семье.

***

Несколько позднее молодой король сидел в своем кабинете за столом, просматривая важные документы, на которых требовалась его подпись. Он ждал прихода своего дяди и майордома, графа Кенабумского. Тот должен был, как обычно в это время, принести наиболее значимые грамоты, которые сперва проверял лично. Так было принято, согласно расписанию дня, установленному для короля раз и навсегда. После майордома, короля в этот час обыкновенно навещала его матушка, возвращаясь из святилища.

Но сегодня королеву Бересвинду отвлек Хродеберг, и она ушла с ним в оранжерею, нарушив привычный распорядок. Это было устроено нарочно, чтобы у Карломана было достаточно времени побеседовать со своим царственным племянником.

И вот, Карломан пришел, неся в кожаном чехле важные документы. Склонив голову перед королем, разложил их на столе. Это был отчет о мерах, принятых по поводу герцогства Розалийского. А заодно, повод для серьезного разговора с королем...

Тот, глубоко уважавший своего дядю, радостно улыбнулся ему и жестом пригласил садиться. При этом он заметил, как глаза Карломана таинственно блеснули.

- Что ты хочешь поведать мне, дядя Карломан? - осведомился Хлодеберт.

- Твоя семья и весь двор готовы к осмотру портрета внучки герцога Розалийского, твоей юной кузины, государь, - почему-то на этих словах Карломан сделал особый акцент.

Король тогда не придал им значения, думая, что речь идет о родстве через принцессу Химнехильду, сестру его деда.

- Я буду рад помочь своим родственникам из Розалии, что с нашей помощью получат гарантию безопасности! - искренне заверил он. - А что сделано для оказания военной и политической поддержки?

- Едва две седьмицы назад до нас дошли тревожные вести, как были посланы гонцы в Розалию и к ее соседям - аскийцам и марцийцам, чтобы разведать обстановку и сорвать планы противников семейства Луччини, - Карломан кратко изложил королю все приготовления, что они устроили вместе с Дагобертом и Варохом.

Затем он продолжал, негромко, но веско, основательно обдумав все, что собирался сказать:

- Если ты спросишь у меня совета, государь, я предложил бы, заручившись поддержкой государственных мужей, переслать портрет Беатриче Луччини ко двору короля Артунги и Заморры. Их юный наследник будет прекрасным женихом для твоей кузины, государь! И Розалии, и Островному Королевству будет выгоден этот союз, что со временем завершится браком, ибо поможет обуздать аппетиты Марции.

Хлодеберт, достойный ученик Карломана, кивнул, ибо знал, что его дядя, которому он всецело доверял, мудр и дальновиден.

- Если Королевский Совет одобрит твое предложение, дядя Карломан, я сделаю, как ты говоришь! Но все же мне интересно поглядеть, вправду ли дочь Лукреции Луччини обещает вырасти первой красавицей на свете, как рассказывают! Если так, то жаль, что ей не суждено украсить двор Арвернии...

Карломан судорожно усмехнулся и глубоко вздохнул.

- Поверь, государь: сильнее всех об этом сожалею я! Но все же, уверяю тебя: и для самой Беатриче, и для международной политики будет лучше, если она станет невестой наследника Артунги и Заморры! А что до Королевского Совета, то я уже поговорил с теми, кто заслуживает доверия, чтобы они проголосовали как следует... И не удивлялись, когда увидят портрет Беатриче!..

Царственный юноша почувствовал что-то особенное в словах дяди, уловил, что лицо его выражает глубокую грусть. И спросил с удивлением, будто сын у отца:

- Дядя Карломан! Ты говоришь о Беатриче Луччини так, словно она тебе не чужая...

Карломан глубоко вздохнул. Что ж, он сам собирался все объяснить племяннику, и теперь пришло время!

- Ты проницателен, как зрелый муж, государь! И я буду говорить с тобой, как говорил бы с твоим царственным отцом, зная, что ты все поймешь!

Хлодеберт кивнул, невольно взволнованный сравнением с отцом. Он старался быть достойным его, но чувствовал, что ему еще не хватает как государственной, так и житейской опытности.

- Я постараюсь понять тебя, дядя Карломан, как подобает мужчине, - пообещал он.

И граф Кенабумский, одобрительно улыбнувшись племяннику, начал рассказывать:

- Беатриче Луччини родилась девять лет назад, государь! Через несколько месяцев после того, как я, наконец, возвратился из Венетийской Лиги, где в течение полутора лет выполнял посольскую миссию... Она тогда увенчалась успехом и доставила Арвернии выгодные условия в торговле, это правда! Но на меня наибольшее впечатление произвела встреча с дочерью герцога Розалийского - великолепной Лукрецией Луччини! Она была - и остается, конечно, поныне! - не только прославленной красавицей, но и одной из мудрейших на свете. Философ, ученый, поэт в прекраснейшем женском обличье... Если найдется мужчина, который сумел бы остаться равнодушным, при условии, что она сама полюбила бы его, как меня, и была готова на все, - ему следовало бы при жизни воздвигнуть памятник... Я, во всяком случае, оказался слабее. Хотя я никогда не думал отречься от любви к Альпаиде, даже ради нее! Я продолжал любить свою жену, как и теперь - даже еще сильнее, чем прежде. Но ее не было со мной рядом слишком долго... Лукреция пробудила во мне желание, да, это так! Но не только это. Мужчина должен уметь владеть собой. Однако вдали от Альпаиды в моей душе образовалась пустота, которую Лукреция поспешила заполнить... Словом, все это было похоже на волшебный сон. Но, когда она забеременнела, пришло отрезвление, а с ним - чувство вины. По древним законам, я заключил с Лукрецией конкубинат, чтобы наш с ней ребенок считался законным наследником семейства Луччини... Одним словом, Беатриче - моя дочь, государь! И портрет показывает это со всей очевидностью. Я прошу тебя все учесть, когда увидишь его.

Молодой король слушал очень внимательно. Его лицо, едва узнавшее первые касания бритвы, сперва выразило крайнее изумление. Он, как и весь двор, привык считать Карломана и Альпаиду идеальной парой, и не представлял, что в их жизни бывали такие драмы. Но, вспомнив свое обещание держаться, как подобает мужчине, он задумчиво проговорил:

- Я не вправе тебя судить, дядя Карломан, тем более что прошлого не изменить! Сам я еще слишком недавно женился, хоть и стараюсь чтить свою жену, как подобает. Но не поручусь, как поступил бы на твоем месте... или на месте своего отца, - добавил он, вспомнив об отцовской фаворитке, Гудуле де Триньи, и о вражде своей матери с нею, даже через много лет.

Карломан печально усмехнулся и ответил юноше, угадав его невысказанные мысли:

- Старайся все же жить в любви и согласии со своей женой всю жизнь, государь! Если только сама Фрейя соединит твое сердце с другой женщиной узами истинной любви, перед которой отступают все законы. Но не разменивайся на мимолетные увлечения, происходящие от прихоти избалованного сердца! Испортишь жизнь сразу двум женщинам, и сам после будешь сожалеть.

Молодой король почувствовал, что дядя Карломан стал ему еше ближе, поговорив с ним, как мог бы отец. И протянул руку родичу в знак согласия.

- Благодарю тебя, что поведал мне обо всем, как подобает! Я обещаю, мы устроим судьбу твоей дочери Беатриче надлежащим образом. Ты прав во всем, дядя Карломан! Ну что ж: я обещаю тебе, что пресеку, если кто-то станет высказывать ненужные догадки, увидев портрет! Не позволим устроить скандала! Тем более, если часть советников уже готовы поддержать нас.

Карломан с мягкой улыбкой поглядел на племянника. Тот держался сегодня, как истинный сын своего отца!

- Прими мою вечную признательность, государь! С твоей помощью, розалийская проблема уже почти решена.

***

Поздним вечером, после множества дневных забот, Карломан и Альпаида, наконец, встретились в своих покоях. Но пока еще держались поодаль друг от друга. Графиня Кенабумская сидела перед зеркалом, переодевшись в ночную сорочку и отпустив служанок, и расчесывала волосы гребнем. Делала она это с умыслом, чтобы муж мог ее увидеть и оценить, достаточно ли она молода и женственна.

Карломан и впрямь залюбовался женой, сидя в кресле возле камина и, не замечая как, расстегивая пуговицы на камзоле. Он не сводил глаз с черного шелка волос Альпаиды, с ее красивого лица и по-молодому гибкого тела, просвечивающего сквозь тонкую ткань.  И кто мог бы поверить, что это зрелая женщина, мать пятерых сыновей!..

Карломану хотелось подойти и заключить жену в объятия, но что-то сдерживало их обоих. Еще не все было решено между ними. Карломан так и не осмелился прочесть письмо Лукреции, а Альпаида тревожилась, что почувствует, когда увидит портрет Беатриче...

Наконец, именно Альпаида первой решилась прервать молчание, напомнив Карломану об их сыновьях.

- Я сегодня встретила наших мальчиков, и сообщила им, что привезли портрет Беатриче, - все их сыновья с детства знали, что у их отца есть еще и дочь от другой женщины, ибо родители своевременно приучали их к превратностям жизни. - Ангерран проявляет любопытство, а Лисята бурно обрадовались, что, наконец, увидят свою сестричку. Так что с этой стороны не должно возникнуть проблем.

Карломан с глубокой благодарностью взглянул на жену.

- Хвала тебе, моя мудрая Альпаида, что сумела как следует подготовить их! Я же, со своей стороны, заручился поддержкой короля и мужей совета...

- А также старой королевы и послов, - усмехнулась Альпаида. И проговорила немного серьезнее: - Я надеюсь, что Беатриче подойдет стать королевой Артунги и Заморры!

Глаза Карломана таинственно светились в сумерках, сгустившихся у камина.

- Уверен, что ей, уроженке жаркого края, привычной к морскому побережью, будет лучше жить ближе к своей родине! На Островах и говорят почти на том же наречии, что в городах Венетийской Лиги, хоть их язык и отличается. Впрочем, Беатриче обучают арвернскому языку, как и еще двум-трем общеупотребительным... Но самое главное - там она будет принята, как полновластная наследница престола, и никто не станет коситься на нее!.. Ибо при Арвернском дворе, к сожалению, далеко не все так мудры, как ты, Альпаида, любовь моя, чьей поддержкой я дорожу больше всего!

С этими словами он поднялся с кресла и направился к ней. Альпаида, встав, шагнула навстречу, и они сблизились, хоть и не вплотную, взяли друг друга за руки, и остановились так, освещаемые сполохами пламени камина.

- И я тоже готова увидеть портрет твоей дочери, - тихо проговорила Альпаида, выглядя примирившейся с судьбой. - Если уж так произошло, что Норны не послали мне ни одной дочки...

- Это не беда, любовь моя! - заверил ее Карломан, целуя ее руки. - Мы с тобой будем еще молодыми, когда наши сыновья приведут нам целых пять названых дочек!

- Да услышат тебя боги! - проговорила Альпаида, сделав шаг еще ближе к мужу и ощущая совсем рядом горячее касание его сильного тела, все еще волнующее ей кровь, как в юности. Он взял в обе ладони ее волосы, ласкал и гладил их, пропускал между пальцами - целый водопад тяжелых, черных, блестящих волос, пахнущих жасмином. И это прикосновение, и аромат возвращали их обоих в юность, когда они поцеловались впервые и определили свою жизнь раз и навсегда.

А Альпаида обняла мужа руками за шею, одновременно склонив голову так, чтобы ему удобнее было гладить ее волосы. Совсем так же, как в их самые счастливые мгновения, у нее все пело внутри от радости, что он с ней, что ему по-прежнему нужна она одна.

Карломан повел жену в сторону ложа. И для него ласки Альпаиды были не меньшим вознаграждением за эти дни, полные тревоги, чем для нее самой. Если она все еще с ним, и по-прежнему наслаждается любовью - значит, простила все, что случилось по его вине!

Так и было. Но все-таки, что-то мешало супругам совершенно сбросить напряжение, слиться в любви и обо всем забыть в объятиях друг друга. Пока еще Карломан не решился узнать, о чем пишет ему Лукреция Луччини. А Альпаида невольно продолжала думать, какой окажется дочь ее мужа, хотя бы лишь изображенная на портрете. Призраки прошлого еще продолжали тесниться вокруг них, и пока еще не все задачи в их жизни были разрешены. Многое еще предстояло уладить.

[Артанис]

Портрет (продолжение)
(Январь 799 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт\Герберга, Лоренцо Висконти)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Наконец, настало утро того дня, когда должен был состояться осмотр портрета Беатриче.

За это время обитатели Дурокортерского замка продолжали переживать, не имея пока возможности решить свои проблемы.

Карломан все еще сомневался, прочесть письмо Лукреции Луччини или нет. Варох изо всех сил морально поддерживал своего друга, однако не решался давать ему советы. В былые годы случалось, что он помогал Карломану даже вопреки его воле. Но здесь был совсем другой случай: только сам Карломан имел право разрешить тайну своей совести.

Дагоберт и его жена тревожились за дочь, видя, что она переживает из-за усложнившихся отношений с супругом.

Хродеберг усиленно ухаживал за дамой своего сердца, королевой Бересвиндой, и сам был счастлив, а королева-мать полностью отвлеклась на него, чувствуя себя любимой и желанной.

И вот, настало долгожданное утро того дня, когда королевский двор готовился смотреть портрет Беатриче.

Пока еще тронный зал, оцепленный стражей, был закрыт для посторонних. Но в середине зала уже установили на высокой подставке портрет, пока еще накрытый тканью, словно олицетворение тайны.

Зал не был пуст. Здесь собрались те, кто стремился первыми увидеть портрет, и кто по своему положению имел на это право.

Пришел Карломан вместе с Альпаидой и сыновьями: Ангерраном, Аледрамом и Аделардом. Им граф Кенабумский решил все показать заранее, чтобы они были готовы ко всему. Теперь его супруга стояла рядом, и ее рука в его ладони была холоднее обычного. Ангерран тихо стоял напротив портрета, скрестив руки на груди, стараясь быть спокойным, как его родители. Зато его младшие братья, Лисята, чуть ли не подпрыгивали от нетерпения, ожидая увидеть портрет своей сестры.

Их сдерживало прежде всего присутствие царственного кузена, который тоже стоял перед потретом в сопровождении своей верной тени, Жоффруа де Геклена. Тут же находилась и старая королева, Радегунда Аллеманская, и Дагоберт с Гербергой, а также Варох. Все выстроились полукругом, в середине которого стоял молодой король.

Возле накрытого тканью портрета стоял Лоренцо Висконти, словно фокусник, готовый вытащить кролика из шляпы.

Альпаида держала себя в руках, ничем не выдавая сильного волнения, хотя чувствовала, как внутри у нее все трепещет от волнения, как будто появившийся портрет девочки мог отнять у нее Карломана навсегда.

Рядом с ней перешептывались младшие сыновья, сдерживая веселье.

- Вот здорово будет увидеть сестричку Беатриче! Интересно, какая она? - говорил Аделард, едва не приплясывая на месте.

- Батюшка говорит, что похожа на наших средних братьев, что сейчас живут у бабушки Гвиневеры, - ответил более рассудительный Аледрам. - У нее такие же блестящие глаза, как у батюшки.

- Вот здорово! Наконец-то увидим сестричку! - шепотом воскликнул Аделард, и в порыве чувств подтолкнул братца в бок. Тот в ответ ткнул его в плечо.

Ангерран, заметив возню братьев, оглянулся и нахмурился, приказывая им успокоиться. Он никогда не забывал об ответственности старшего брата. Лисята притихли, глядя блестящими глазами на закрытый тканью портрет своей сестры, мысленно представляя, как она должна выглядеть.

Тем временем, Дагоберт и Герберга внимательно наблюдали за дочерью. Им ли было не знать свою гордую Альпаиду? Она могла сдерживать чувства при окружающих, владела собой настолько хорошо, что самый опытный придворный не разгадал бы ее. Но родители, помнившие ее маленькой девочкой, ясно видели, что она встревожена и, пожалуй, даже боится.

Родители, конечно, верили в лучшее. Ведь Карломан обещал Дагоберту, что ни в коем случае не покинет Альпаиду, свою единственную настоящую любовь. Но им было больно глядеть, как она сникла.

Тем временем, Радегунда Аллеманская пристально наблюдала за своим царственным внуком. Она видела, что Хлодеберт предупрежден Карломаном заранее о том, что ему предстояло увидеть. Что ж, Хлодеберт держался, как подобало мужчине и королю! Его царственная бабушка верила, что он сможет не допустить скандала, и возразит даже своей матери, если потребуется.

Карломан выразительно переглянулся с молодым королем.

- Государь, я думаю, что уже можно открыть портрет! Все остальные соберутся позже.

- Ты прав, дядя Карломан! - кивнул Хлодеберт. - Мне и самому любопытно взглянуть на изображение внучки герцога Розалийского, моей кузины.

Тогда Карломан сделал знак Лоренцо, и тот отдернул шелковую ткань, закрывавщую портрет.

И перед всеми присутствующими показался портрет прекрасной Беатриче - словно часть благодатной южной весны вошла в холодный зимний день, в замок, чьи крыши укутывал снег.

Все присутствующие в первый миг залюбовались портретом. Кто-то даже приглушенно ахнул, мгновенно осознав сходство девочки с майордомом Арвернии.

Король, как подобало ему, проговорил первым:

- Очаровательная девочка! Надеюсь, что ее ждет счастливая судьба. А мы, как ее родственники, обязаны постараться, чтобы никакие политические события не омрачили ее жизнь.

В ответ королева-бабушка процедила еще более холодным, чем всегда, голосом:

- Такой я и представляла ее себе!

А принцесса Герберга, поглядев на портрет, перевела сочувственный взор на свою дочь. И проговорила, стиснув руки в замшевых перчатках:

- Она очень хороша, и, несомненно, вырастет красавицей! Только вот ее происхождение сразу читается на лице...

Дагоберт так же тихо отвечал супруге:

- Прошлого не изменить, раз уж эта девочка живет на свете, значит, так угодно богам! Наши дети должны выдержать и это испытание, не нужно только растравлять их раны. К счастью, она остается вдали от арвернского двора, как и ныне.

Герберга тихо вздохнула, сочувствуя дочери.

Варох, не удивлявшийся, ибо видел уже портрет дочери своего друга, сочувственно кивнул, но поглядел с надеждой на Карломана с Альпаидой, стоявших перед портретом, держась за руки. Теперь только от них зависело, сохранится ли их любовь.

А сама Альпаида в этот миг пристально вглядывалась в портрет дочери своего мужа. И, хотя она знала, чего ждать, графиня Кенабумская все же ощущала боль, разглядев поразительно живое изображение девочки. Альпаиде трудно было на нее глядеть, ибо во всех чертах, в самом выражении детского личика, запечатленного кистью искусного живописца, виделись черты ее возлюбленного супруга, в сочетании ее матери - блистательной красавицы Лукреции Луччини. Беатриче была прекрасным плодом их любви, или, если угодно, колдовского наваждения...

- Вот она какая! - прошептала Альпаида одними губами, почти без голоса - Что ж, боги по справедливости наделили ее самым прекрасным обликом, какой только мог быть!..

Карломан, хотя уже видел портрет дочери, глядел на него с тоской. Он, разумеется, понимал, что для всех будет лучше, если Беатриче станет невестой наследника Аргунги и Заморры. Но в какой-то миг ему стало невыносимо жаль, что она не приедет сюда, и он не сможет увидеться с дочерью наяву...

Но, почувствовав волну тревоги, пробежавшую по телу жены, Карломан мгновенно поглядел на нее. Взяв ее руку, за которую поддерживал, он поднес ее к своим губам и поцеловал, ласково глядя в глаза, без слов успокаивая: "Я здесь! Я люблю тебя и никогда не покину!" И Альпаида, чуствуя невидимые потоки его мыслей, сумела улыбнуться уголками губ, а ее лицо обрело живые краски.

Зато их сыновья переглядывались горящими глазами, особенно двое младших, и видно было, как много хочется им сказать. Однако королевский двор воспитывал в детях выдержку.

Но все голоса умолкли, когда вновь заговорил король:

- Прежде всего, моя благодарность герцогу Розалийскому и его семейству за их родственные чувства, с какими прислали нам этот чудесный портрет! Прошу тебя, сеньор Висконти, передать мою благодарность.

Лоренцо учтиво поклонился. А Карломан, стоя об руку с Альпаидой, переглянулся со своим царственным племянником и добавил:

- А я приглашаю живописца, создавшего этот портрет, приехать работать к Арвернскому двору! Почту за честь заказать ему наш с моей возлюбленной супругой Альпаидой семейный портрет. Надеюсь, ты наймешь его от моего имени, Лоренцо, - многозначительно обратился он к венетийцу.

Тот все понял. Парный супружеский портрет - окончательный выбор Карломана, тут все было ясно.

- Я выполню твое желание, и полотна нашего прославленного мастера украсят и королевский дворец Арвернии, - пообещал он.

- Дядя Карломан прав! Я и мои родные также найдем множество тем для заказа, - подхватил король.

Радегунда Аллеманская одобрительно кивнула внуку, а затем пристально взглянула на Карломана.

- Ты хорошо начал, желаю тебе благополучно разрешить эту историю! А я, со своей стороны, помогу тебе, если потребуется! - пообещала она, опираясь на руку Хлодеберта.

А молодой король, обернувшись еще раз на портрет кузины, улыбнулся Карломану напоследок.

- Здесь все ясно! Итак, мы выполним все, как договаривались с тобой, дядя Карломан. А сейчас нам пора.

Король и его бабушка покинули зал, в сопровождении Жоффруа де Геклена.

В зале сразу сделалось шумно: дети, не сдерживаемые более высочайшим присутствием, громко выражали свою радость при виде портрета сестры.

- Какая красивая у нас сестрица! Какие у нее замечательные глаза, прямо, как у батюшки! - звонко воскликнул Аделард.

- Как жаль, что она не сможет приехать к нам! Мы могли бы играть все вместе, - вздохнул Аледрам.

Лисята, по малолетству, еще не сознавали, что со своими восторгами невольно ранят мать. Но Ангерран, как старший, все понимал. Стоя возле портрета, он старался понять изображенную на портрете девочку: чудесное мастерство художника выдавало в ней яркую личность! Но, услышав, о чем говорят братья, он с тревогой оглянулся на родителей, и проговорил, взяв обоих мальчиков за руки:

- Наша сестра и впрямь очень хороша! Но не кричите так! Вы - сыновья майордома Арвернии, а не лесные разбойники! Но вам еще рано присутствовать в знатном обществе. А потому пойдемте-ка!

Мальчикам явно не хотелось так скоро уходить от портрета сестры. Но Дагоберт и Герберга пришли на помощь Ангеррану.

- Пойдемте-ка в наши покои! Там есть на что взглянуть, - пообещала им бабушка.

И сам коннетабль поддержал жену:

- Я вам покажу книги, а, если пообещаете быть осторожными - то и мою коллекцию оружия!

Против таких уговоров мальчики не могли устоять! Помахав на прощание родителям, Лисята стремительно вышли вслед за дедом и бабушкой. Ангерран, сам изрядно заинтересованный, последовал за ними.

Дагоберт же, прежде чем покинуть зал, оглянулся у самого порога и внимательно переглянулся с Варохом и с Карломаном. Они безмолвно напомнили друг другу о письме Лукреции Луччини, что, так и не распечатанное, лежало на столе в кабинете Карломана.

Поглядев на свою дочь, что, как могла, старалась сохранять надежду на лучшее, Дагоберт вновь перевел взор на Карломана, желая спросить: "Это твое окончательное решение? Ты не передумаешь, что бы ни говорилось в том письме?"

Карломан понял его. Он кивнул, глядя в глаза тестю твердым взглядом, и еще ласковее обнял Альпаиду, мысленно отвечая: "Нет, не передумаю! Альпаида - моя судьба, и мне не нужно другой! Устроить судьбу дочери я обязан. А с Лукрецией все завершилось еще десять лет назад".

Карломан и вправду надеялся, что так будет, и неспроста задумал пригласить венетийского живописца, чтобы тот увековечил их с Альпаидой супружескую любовь. Граф Кенабумский готов был заверить всех по ту и по эту сторону Окруженного Моря, что в своей супруге обрел совершенное воплощение своих мужских желаний: и жену, и возлюбленную, и друга, и мать своих детей...

Дагоберт ушел, немного успокоившись. А Карломан тоскливо упрекнул сам себя: "Если ничто не в силах повлиять на твой выбор, то зачем ты трусишь прочесть письмо Лукреции?"

Тем временем, Варох сновь задернул тканью портрет Беатриче. Возле него остались в тронном зале теперь только Карломан с Альпаидой, а также Варох и Лоренцо.

[katarsis]

Как-то оно в королевских дворцах всё громоздко устроено. Чтобы просто посмотреть на портрет, целая церемония устраивается.
Кстати, почему на церемонии не было Бересвинды? Неужто не пригласили? Не посчитает ли она это оскорблением?