Печать

[Menectrel]

Сборник «На Исходе Лета»

1. На Исходе Лета (Август 814 года. Сварожьи Земли. Дедославль. Всеслав Брячиславович, Всеслав и Тихомир Мирославовичи)
2. Старинная Рукопись (Декабрь 815 года. Арверния. Замок Львов. Лютобор Ядгорский (фоном), Аделард Кенабумский)
3. Княгиня Лесной Земли (Весна 785 года. Сварожьи Земли. Лесная Земля. Тихомиров. Всеслав Брячиславович и Всеслава Судиславна)
4. Рыцарь Дикой Розы (Июнь 818 года. Арверния. Дурокортер. Виконт Гизельхер)
5. Королева и Ее Сестра (Сентябрь 821 года. Арморика. Чаор – На – Ри. Гвиневера Армориканская и Беток Белокурая)
6. Любовь Ангрбоды \Любовь «Сулящей Горе»\ (Декабрь 821 года. Арверния. Дурокортер. Бересвинда Адуатукийская\Паучиха и Хродеберг)
7. И Был Месяц Май (Май 815 года. Арверния. Кенабум. Карломан/Альпаида, Ангерран/Луитберга, Дагоберт, Аделард)
8. Глазами Убийцы (Декабрь 821 года. Арверния. Дурокортер. Дагоберт Старый Лис, Имант (Фоном))
9. Бисклаврэ и Праздник Черники (1 Августа 775 года. Арморика. Озерный Край. Номиноэ\Ангарад, Карломан, Варох Синезубый)
10. Нерожденный (Декабрь 825 года. Арверния. Кенабум. Бересвинда Адуатукийская\Паучиха, Ангерран Кенабумский)
11. Дитя Скорби (Май 765 года\Март 780 года. Адуатукия. Тонгерен. Беренгар V, Бересвинда Адуатукийская и ее братья)
12. Честь и Достоинство (Декабрь 789 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Варох Синезубый, Дагоберт)

[Convollar]

Она - чудовище, требующее власти и преклонения! Проклятье ли сделало ее такой, или сиротство с момента рождения, но теперь уже ничего не изменить!

Дед прав, сработало и то и другое. Но, кмк, бОльшое значение имеет всё-таки воспитание Бересвинды и её характер. Проклятье действовало не на саму Бересвинду, а на тех, кто был ей дорог. Однако, Кримхильду она вовсе не любила, как и многих других,  и уж тут проклятье не при чём. И вновь задумываешься  хотя бы о том, почему люди, обычные люди, ши не жаловали и старались держаться от них подальше.  Разница менталитетов даёт себя знать.

[katarsis]

Однако, Кримхильду она вовсе не любила, как и многих других,  и уж тут проклятье не при чём.

А я вот не уверена, не при чём ли. Ведь именно убийство Кримхильды привело к войне с Нибелунгией, в которой погиб Хильдеберт. Неизвестно, как именно проклятье действует. Толкает ли оно под руку Бересвинду предлагать и делать глупости, или оно играет с вероятностями, чтобы после того, как Бересвинда сделает что-то рискованное, вероятность, что пронесёт, стремилась к нулю? Хотя, я думаю, что даже в первом варианте преодолеть искушение, наверняка, было возможно. Или я рассуждаю, как атеист? В этом мире многое определено заранее. Сами ли люди принимают решения, приводящие к неизбежному? Хочется думать, что, всё равно, но тут ключевое слово "хочется", а доказательств этому нет.

[Артанис]

Благодарю, эрэа Menectrel, за Ваши замечательные идеи!
Эрэа Convollar, эрэа katarsis, благодарю за прекрасные комментарии!

Она - чудовище, требующее власти и преклонения! Проклятье ли сделало ее такой, или сиротство с момента рождения, но теперь уже ничего не изменить!

Дед прав, сработало и то и другое. Но, кмк, бОльшое значение имеет всё-таки воспитание Бересвинды и её характер. Проклятье действовало не на саму Бересвинду, а на тех, кто был ей дорог. Однако, Кримхильду она вовсе не любила, как и многих других,  и уж тут проклятье не при чём. И вновь задумываешься  хотя бы о том, почему люди, обычные люди, ши не жаловали и старались держаться от них подальше.  Разница менталитетов даёт себя знать.

В случае с убийством Кримхильды и с другими сознательными действиями Бересвинды - их смерти, опять же, причиняли боль тем, кого она любила. Гибель Кримхильды била по Хильдеберту, гибель Дагоберта - по Хродебергу. А затем, их смерти, так или иначе, вредили Арвернии, для блага которой Бересвинда думала, что старается. Так что самой большой жертвой ее проклятья сделалось все королевство.
С одной стороны, такие случаи, как с Бернхардом, конечно, могут отпугивать людей от ши, и даже враждовать с ними, как получилось в Арвернии. А с другой - люди шарахаются вместо того, чтобы понимать, и обе стороны только больше становятся враждебны друг другу, и в результате, чаще происходят такие вот трагические непонимания. Тут замкнутый круг.

Однако, Кримхильду она вовсе не любила, как и многих других,  и уж тут проклятье не при чём.

А я вот не уверена, не при чём ли. Ведь именно убийство Кримхильды привело к войне с Нибелунгией, в которой погиб Хильдеберт. Неизвестно, как именно проклятье действует. Толкает ли оно под руку Бересвинду предлагать и делать глупости, или оно играет с вероятностями, чтобы после того, как Бересвинда сделает что-то рискованное, вероятность, что пронесёт, стремилась к нулю? Хотя, я думаю, что даже в первом варианте преодолеть искушение, наверняка, было возможно. Или я рассуждаю, как атеист? В этом мире многое определено заранее. Сами ли люди принимают решения, приводящие к неизбежному? Хочется думать, что, всё равно, но тут ключевое слово "хочется", а доказательств этому нет.

Скорее всего, тут происходит нарушение теории вероятностей. В любой ситуации возможны разные варианты событий, от благополучных до самых трагических. Но вмешательство Бересвинды всякий раз подталкивает к тому, что осуществляется худший их возможных вариантов.
А о том, возможно ли людям исправить последствия своих решений, как раз говорится в нашем новом рассказе. Пусть и совсем по другому поводу. И, в общем, получается, что, если действовать с умом и с сердцем, то да: возможно преодолевать искушения. И, даже если их не удалось преодолеть, возможно не усугублять последствий дальше. Но это, конечно, не для Бересвинды, а для совсем других наших героев.

Честь и достоинство (начало)

Сколько раз граф Карломан Кенабумский возвращался домой, в столицу Арвернии, из своих дипломатических поездок! Он всегда с честью и с блеском исполнял труднейшие поручения своего царственного брата, короля Хлодеберта VI. Завоевывал новых союзников, даже в тех странах, где прежде питали к арвернам неприязнь. Но вот, сейчас, в конце 789 года, он возвращался из Венетийской Лиги, хотя и с победой, но скрывая в глубине души тревогу.

Как ему хотелось бы вернуться домой с чистой совестью! Ведь он полтора года не видел свою жену, прекрасную Альпаиду, и трех сыновей! Да и по всем, кого оставил дома, Карломан успел соскучиться. Вот только у него на душе лежала тяжесть, и он не знал, как встретится с женой.

Ибо во время выполнения своей дипломатической миссии, он ненадолго поддался слабости, ответив на чувства дочери герцога Розалийского, Лукреции Луччини, красавицы-бисклавре. Она стала его конкубиной, и он признал ребенка, которого она ждала, своим. Но вот, теперь сладостное наваждение развеялось, и Карломан вновь увидел перед собой Альпаиду - нежную и мудрую, сильную и верную до конца, как женщины его расы, заботливую мать, знающую, надежную подругу, страстную возлюбленную... Воистину, в ней одной сочетались все достоинства, какие только могут мужчины искать в разных женщинах! Но сможет ли Альпаида простить его?

Терзаясь такими мыслями, Карломан приближался в карете к предместью Дурокортера. Несмотря на свою тревогу, он с радостным волнением заметил знакомые остроконечные крыши арвернских домов. Он и в самом деле возвращался домой!

Недалеко отсюда, у загородной заставы, его встретил кузен и лучший друг Варох Синезубый. Теперь он сидел в карете рядом с Карломаном, оживленно беседуя с ним. Варох был послан с отрядом воинов самим королем, чтобы встретить Карломана. Теперь воины ехали верхом позади кареты, вместе с теми, что вернулись вместе с Карломаном из дальнего пути. А сами кузены, радостно обнявшись при встрече, поехали дальше, в карете. Они беседовали обо всем, смеялись, радовались, как только можно после долгой разлуки. При этом, Варох рассказывал Карломану про его жену, сыновей, родственников, обо всем, что происходило при дворе его царственного брата, про родичей в Арморике. А Карломан поведал Вароху о том, как обстоят дела в городах Венетийской Лиги, избегая покуда называть имя Лукреции Луччини. Он напряженно думал, как ему начать разговор о том, что тревожило его.

Но Варох и сам почувствовал, о чем Карломан не договаривает. Он недаром был бисклавре: почувствовал исходящий от Карломана запах другой женщины, не Альпаиды. Это был аромат женщины-волчицы - страстный, манящий и сладкий. Но Варох ни о чем не спрашивал, ожидая, что его друг сам поведает обо всем.

Сам же Карломан продолжал расспрашивать друга:

- Расскажи мне еще об Альпаиде, прошу тебя! Такова ли она, какой я ее оставил?

Варох внимательно взглянул своими синими глазами в глаза другу.

- Она заботится о детях, наблюдает за обстановкой при дворе и ждет тебя, Карломан, - осторожно проговорил он. - Рассудительная, мудрая, любящая, как всегда. Время не действует на твою жену, Карломан!

Граф Кенабумский склонил голову, пряча глаза.

- Альпаида - лучшая из женщин на свете! И мне не следовало покидать ее надолго, больше года... К сожалению, ее образ в какой-то миг померк в моих глазах, и я позволил другой вытеснить его...

Варох более не сомневался, что Карломан был с другой женщиной, оборотницей. Но его друг говорил об Альпаиде с таким сожалением, что его друг просто не решился задавать вопросы, ожидая, что тот все расскажет сам.

В это время карета остановилась. Лошади фыркали, не смея ступить ни шагу вперед. К ним приблизились воины, сопровождавшие Карломана и Вароха.

Выглянув в окошко кареты, Карломан увидел огромное сухое дерево, перегородившее дорогу. Это был ствол старого бука, давно совершенно засохший, с корявыми сучьями, с пустыми прошлогодними птичьими гнездами, все еще высокий и могучий. Так при взгляде на состарившегося воина можно угадать, каким он был в пору расцвета.

- Должно быть, сильный ветер опрокинул дерево, - проговорил Варох. - Теперь придется подождать, пока его оттащат с дороги.

- Прогуляемся пока в соседней рощице, - предложил Карломан, легко выпрыгнув из кареты.

Варох последовал за ним, и они сошли с дороги, прогуливаясь в роще поблизости, меж тем как их спутники принялись оттаскивать тяжелый, набухший от влаги ствол упавшего дерева.

Хельмонат, первый месяц зимы, в этом году был теплым и малоснежным, так что Карломан с Варохом гуляли в роще, не проваливаясь в снег на каждом шагу. Тем более, что повсюду были протоптаны тропинки, ибо местные жители часто ходили сюда за дровами.

Они обошли с дороги, прогуливаясь среди черных, голых деревьев. И за ними следовала стража. Воины считали необходимым охранять брата короля. Кроме того, Карломан вез с собой документы государственной важности, настолько важные, что он не мог доверить их запертому на ключ железному ларцу, в котором хранились другие, менее значимые грамоты. Самые значительные из них Карломан хранил у себя на груди, во внутреннем кармане камзола. Его стража, зная о них, следовала за графом Кенабумским на почтительном расстоянии. Он не возражал, хотя они с Варохом на пару вполне могли постоять за себя сами. Главное - что охрана держалась позади, и не подслушивала, о чем они беседуют.

И вот, двое бисклавре оказались в своей родной стихии - в лесу, пусть и изрядно прореженном, ослабленном постоянным давлением со стороны людей. Здесь было не найти могучих чащ, пристанища диких зверей и ши, как у них на родине, в Арморике. Нынешняя роща была лишь остатком леса, что рос здесь до постройки Дурокортера, при вейлах. Звери, что обитали здесь, давно были истреблены или разбежались. Но и сейчас двое бисклавре замечали, как с ветки на ветку перелетали, бойко перекликаясь, синицы, как винтом спускалась по обледенелому стволу белка в серой зимней шубке. И такие приметы радовали оборотней. Жизнь продолжалась. Весной, конечно, расцветет и эта роща, наполнится зеленью и цветами, и голосами птиц, как и должно быть...

Идя рядом с Карломаном по протоптанным в снегу тропинкам, Варох не спешил заводить разговор. Он тактично ждал, чтобы Карломан сам поведал о том, что явно угнетало его, мешало радоваться возвращению домой.

И, наконец, Карломан медленно проговорил, взглянув в глаза Вароху в бледном свете зимнего солнца:

- Приехав в герцогство Розалию, я был представлен семье герцога Антенорио Луччини, моего кузена. Род Луччини - оборотни, как и мы. И во время бала-маскарада я познакомился с дочерью герцога, обворожительной Лукрецией...

В голосе Карломана прозвучала тень давнего восхищения, но сильнее всего было чувство вины и злость на самого себя.

Варох проговорил с удивлением:

- Разумеется, я помню, ты сообщал в своих письмах о поездке в Розалию и о том, как тебя приняли в замке герцога! Я тогда еще понял, что Лукреция, о которой ты пишешь с такой похвалой - должно быть, незаурядная женщина...

- Незаурядная - слишком бледное слово, чтобы поведать о ней! - с невольным воодушевлением воскликнул Карломан. Но тут же спохватился, и голос его погас: - Да, Лукреция Луччини по праву слывет самой прекрасной женщиной на берегах Окруженного Моря! И также самой знающей, образованной, мудрой. Она - воплощенная гармония двух начал: человека и волка, тела и духа. Она знает средства, усиливающие красоту, и так же успешно применяет средства, врачующие раны и болезни. Изучает мистические обряды древности и песни величайших поэтов. Устраивает балы и увеселения - и оказывается серьезным, вдумчивым собеседником. Нет ничего пленительнее сочетания женственности и зрелой мудрости. Лукреция стала моим другом, необыкновенно одаренным и остроумным, как... как Альпаида! - произнеся имя жены, Карломан тяжело вздохнул и склонил голову. - Но Альпаиды не было рядом со мной слишком долго, и я чувствовал в душе пустоту, которую Лукреция поспешила заполнить... И вот мы сошлись. Это было как наваждение, как неистовое пламя, захватившее нас обоих! Она ведь бисклавре, а потому еще ближе мне, несмотря на то, что я уже встретил истинную любовь... Наверное, если бы в моей жизни не было Альпаиды и детей, Лукреция могла бы стать моей истинной любовью, моей судьбой. Но они есть, и отрезвление пришло слишком быстро! Я узнал, что Лукреция ждет ребенка. У нас будет дочь - еще одна чудесная дева-бисклавре, прекрасная, как Матерь Богов! Я заключил с Лукрецией временный брак, чтобы наша дочь имела отца и могла наследовать семейству своей матери.

- А потом тебя едва не убили за это, - нахмурился Варох, вспомнив последнее письмо Карломана, после которого король спешно отозвал своего брата домой.

- Да, произошло недоразумение, которое Лоренцо Висконти помог мне разрешить, спасая от наемных убийц, которых сам же успел подослать ко мне, - отмахнулся Карломан, думая совсем о другом. - Лукреция спасла меня, поклявшись, что я ни в чем не виноват перед ней, и она же излечила меня от ран. А ведь она знала уже тогда, что я не останусь с ней... Прекрасная, благородная Лукреция, она заслужила лучшей участи, чем мог ей подарить я!.. Но она - волчица, и сама выбрала свою судьбу. Ни одного упрека не сорвалось с ее уст, даже в момент расставания. Я же, едва развеялся чарующий туман в голове, вспомнил об Альпаиде. О наших спорах и играх в отрочестве, о том, как возрастала наша любовь. О нашем поцелуе под жасмином и о свадьбе! О рождении наших сыновей, и о том, с каким доверием Альпаида всякий раз отпускала меня в путь и встречала дома. Мне показалось невероятным: неужели я мог когда-нибудь провести вдали от нее хоть пять минут?! И вот, я возвращаюсь домой... Совсем скоро Альпаида встретит меня, улыбаясь, взглянет своими ясными глазами. И что я скажу ей, Варох? Честь и достоинство не позволят мне трусливо скрывать от жены свою измену!

Варох сочувственно молчал, глядя на Карломана. Он не сомневался, что его друг продолжает любить Альпаиду. К ней он стремился, встречи с ней жаждал и одновременно боялся. Одна лишь Альпаида в целом свете могла простить Карломана  либо обвинить его и повергнуть в отчаяние. И он страшился ее. При этом Варох видел на нем отпечаток Лукреции, ощущал запах волчицы, терпкий и сладкий, как спелая вишня. В какой-то момент Карломан, видимо, любил их обоих, что, вообще-то, было исключительным случаем для оборотней. Но все же Альпаида всегда была его истинной любовью, и он стремился вернуться к ней.

- Я согласен с тобой, что следует поведать Альпаиде сразу же, - осторожно проговорил Варох. - Семейство Луччини - патриции, известный род, в родстве с королевским двором Арвернии! Так что правда рано или поздно выяснится. Особенно если дочь Лукреции будет похожа на тебя...

- Да, да! - воскликнул Карломан, мотнув головой, точно конь, которому досаждают слепни. - Если правда откроется позднее и из чужих уст, Альпаида точно не простит мне трусливого молчания! Чтобы сохранить ее любовь и доверие, если это еще возможно, я должен признаться сразу! Но как? Впервые в жизни слова не идут мне на ум...

Варох с сочувствием глядел на Карломана. Семья таниста прежде казалась ему идеальной. Их лучший друг даже представить не мог, чтобы между Карломаном и Альпаидой встала другая женщина, чтобы мудрый граф Кенабумский совершил ошибку, которой уже не исправить.

Варох подумал, что прав, как всегда, его дед, барон Номиноэ Вещий, утверждавший, что даже мудрейшие из ши порой поступают глупо, если потакают своим слабостям. И истинная мудрость состоит в том, чтобы не позволять себе поступать необдуманно. Иначе неизбежно покатишься вниз. Но, если руководствоваться разумом, возможно принимать правильные решения, думать об их последствиях. Если же сомнительный поступок уже совершен, следует вдвойне осторожно позаботиться, чтобы он не повлек за собой еще более печальных последствий. Если человек, или ши, все равно, поймет сделанную ошибку и сумеет ее искупить, то поднимется на новую высоту, обретет новую мудрость и силу. Еще Номиноэ Вещий говорил, что одни понимают истину сразу, всем существом, до других же она доходит постепенно, после горького опыта ошибок.

Теперь Карломан выглядел тем, кто обрел эту горькую мудрость. Оставалось надеяться, что Альпаида осознает ее тоже, и сохранит семью, и их с Карломаном любовь переживет это испытание...

[katarsis]

Последствия-то Карломан исправит, как мы знаем. Кроме одного, которое исправлять и не надо (я имею в виду рождение дочери). А вот насколько было возможно не косячить? Была ли их связь неизбежна или это была развилка? И, если неизбежна, мог ли он всё же не поддаться искушению? Или вообще никак не мог? Он всё же не был зачарован, как Эрмингол.
А Альпаиде предстоит тяжёлое испытание. Лукреция, с её яркостью, умом и красотой, да ещё бисклавре, да ещё должна родить дочь, которых у Альпаиды никогда не было - это серьёзный повод беспокоиться за свой брак.

[Convollar]

Многое сейчас зависит от Альпаиды. Карломан, конечно, накосячил, но невозможно пройти по жизни ни разу не оступившись. Ошибки тоже многому учат, а люди есть люди, не ангелы. Да и ангелы... Если вспомнить Священное писание, бывало, что и оступались.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Convollar!

Последствия-то Карломан исправит, как мы знаем. Кроме одного, которое исправлять и не надо (я имею в виду рождение дочери). А вот насколько было возможно не косячить? Была ли их связь неизбежна или это была развилка? И, если неизбежна, мог ли он всё же не поддаться искушению? Или вообще никак не мог? Он всё же не был зачарован, как Эрмингол.
А Альпаиде предстоит тяжёлое испытание. Лукреция, с её яркостью, умом и красотой, да ещё бисклавре, да ещё должна родить дочь, которых у Альпаиды никогда не было - это серьёзный повод беспокоиться за свой брак.

Нет, Карломан, конечно, не был околдован! Даже если рождение его дочери входило в замыслы Высших Сил (а ей, как намекалось в "Портрете", отводится весьма важная миссия Хранительницы), вряд ли возможно заставить оборотня действовать вопреки желанию. Так что Карломан мог не поддасться искушению. За то, что поддался, он отвечает сам, и не слагает с себя ответственности.
Альпаиде, должно быть, будет очень трудно! Тем более достойно восхищения, что она не только сумела сохранить свой брак, но и впоследствии никогда не ревновала Карломана, сумела повести себя мудро с той же Матильдой. Видимо, в том, что отношения между супругами настолько укрепились, немалая доля ее заслуги.

Многое сейчас зависит от Альпаиды. Карломан, конечно, накосячил, но невозможно пройти по жизни ни разу не оступившись. Ошибки тоже многому учат, а люди есть люди, не ангелы. Да и ангелы... Если вспомнить Священное писание, бывало, что и оступались.

Он бисклавре. Но все равно, не застрахован от ошибок.
Теперь, как Вы сами пишете, им нужно суметь выйти из болота. И желательно - вдвоем.

Честь и достоинство (продолжение)

Тем временем, в своих покоях Дурокортерского замка Альпаида, графиня Кенабумская, готовилась встретить мужа. В этот миг она стояла перед зеркалом, проверяя, достойно ли выглядит, чтобы встретить своего Карломана. Вокруг молодой графини суетились две служанки, помогая ей наряжаться. Рядом с Альпаидой стояла ее мать, принцесса Герберга, супруга принца Дагоберта Лиса.

Обе дамы входили в свиту королевы Бересвинды Адуатукийской. Однако сегодня им позволили побыть вместе и подготовиться к встрече Карломана.

Альпаида была одета в изумрудно-зеленое атласное платье, которое очень шло ей. Кроме того, она знала, что зеленый - любимый цвет ее мужа. Графиня Кенабумская велела служанкам сделать прическу, что нравилась Карломану: гребень из индриковой кости сдерживал ее тяжелые черные волосы, но дальше они ниспадали гладким плащом, свободно распущенные. Карломан любил вечером, в спальне, распускать ее волосы, ласкал их, говорил, что они похожи на бурные морские волны. От ее волос и платья исходил тонкий аромат жасмина,  напоминающий об их с Карломаном юности, об их первом поцелуе, о начале их любви.

Ныне Альпаида была уже матерью трех сыновей. Но оставалась по-прежнему красива: стройная, как молодая девушка, с высокой грудью, с тонким одухотворенным лицом. Сейчас, в предвкушении долгожданной встречи с возлюбленным супругом, она улыбнулась, сдерживая волнение. Глаза ее в этот миг сияли так же ярко, как у оборотней.

Принцесса Герберга, оглядывая дочь, одобрительно улыбнулась:

- Как ты хороша, моя дорогая Альпаида! Карломан непременно восхитится, увидев тебя. Встретившись, вы начнете все сначала, словно юные новобрачные.

Альпаида вздохнула, сдерживая волнение, исполненная тревоги и надежды:

- Да помогут Владыки Асгарда, чтобы так и сбылось, матушка! Как же я соскучилась по Карломану... Мне кажется, я целую вечность живу вдали от него, в совсем другой жизни! Пусть он приедет, а потом мы поедем в Чаор-на-Ри, ко двору его царственной матушки, где сейчас живут наши сыновья!..

Герберга взяла из лежащей в шкатулке на столе ожерелье с крупным изумрудом и, подойдя к дочери, застегнула его на ее белоснежной шее.

- Я уверена, что так и сбудется, девочка моя! Увидев тебя, Карломан пожалеет, что так много времени провел вдали от тебя!

Альпаида мечтательно улыбнулась своему отражению в зеркале, признавая, что она красива.

- Какое счастье, что Карломан, наконец, возвращается домой!.. Я так тревожилась, когда он сообщил, что на него совершили покушение! Как видно, не все в Венетийской Лиге готовы поддерживать союз с Арвернией... Хотя я знаю, что моего доблестного мужа не так легко убить, все равно боялась за него! Хвала Владыкам Асгарда, что король согласился отозвать Карломана домой! Королевский Совет во главе с дедушкой Риваллоном добился его отзыва.

Она отвернулась от зеркала, закончив украшать себя, и принцесса Герберга ласково взяла дочь за руку.

- К счастью, все закончилось хорошо! Ну, теперь пойдем к окну, чтобы не проглядеть приезд Карломана.

И мать с дочерью проследовали в другие покои, где имелось окно, выходящее во внутренний двор замка. Там они сразу же увидели бы, как только приедет Карломан со своим отрядом.

Но во дворе было пусто. Лишь слуги время от времени пересекали его, выполняя повседневные работы. Карломан, должно быть, задерживался. И мать с дочерью сели в кресла, стоявшие напротив окна. Они стали ждать и, поглядывая в окно, продолжали беседовать откровенно, как подобало близким людям.

Должно быть, принцесса Герберга все же тревожилась за семейное счастье своей дочери гораздо больше, чем хотела показать. Потому что проговорила, осторожно подбирая слова, чтобы не задеть чувства Альпаиды:

- Как удивительно, что покушение на Карломана произошло именно в Розалии, где правят наши родичи, патриции рода Луччини! Но, впрочем, о нем зато было кому позаботиться. Карломан сообщает, что дочь герцога Розалийского, прекрасная Лукреция, прислала лучших лекарей врачевать его раны, полученные во время покушения.

Альпаида кивнула матери, с видом одобрения, однако размышляла при этом о своем:

- Да, да! Я благодарна великолепной Лукреции Луччини, что она заботилась о Карломане, и вообще, во время его поездки в Розалию стала для него настоящим другом и прекрасным собеседником как он сообщает в письмах...

Но в сердце Альпаиды шевелилась еще неясная тревога. Она-то знала, что Карломана восхищала женская красота, если она сочеталась с незаурядными качествами, с мудростью и силой духа. Он и не мог чувствовать иначе: ведь его матерью была королева Гвиневера Армориканская, величайшая из женщин. Сознательно или нет, Карломан искал в женщинах образ своей матери. И более достойного примера нельзя было найти. И теперь Альпаида готова была радоваться, что дочь герцога Розалийского сделалась для Карломана настоящим другом. Быть может, ей он был обязан жизнью! Но все же, ощущала потаенную тревогу.

Нельзя было сказать, чтобы графиня Кенабумская уже готова была ревновать своего супруга. Однако у женщин бывает чутье, по остроте не уступающее оборотническому. Она заметила, что в своих письмах Карломан много рассказывал ей о Лукреции Луччини. Образ розалийской красавицы представлялся Альпаиде столь ярко, что казалось, она узнала ее лично. Ей бы хотелось познакомиться с Лукрецией наяву, тем более что они были родственницами: ведь бабушкой Лукреции была принцесса Химнехильда Арвернская, старшая сестра отца Альпаиды, принца Дагоберта. Но, к сожалению, Альпаиде не довелось сопровождать мужа в его длительную поездку. Карломан так долго был вдали от нее! И, верно, полтора года вдали от дома и родины, ото всех родных, были бы долги для Карломана, если бы дочь герцога Розалийского не скрашивала ему жизнь... Ибо слухи о красоте Лукреции Лучиини доходили до Арвернского двора и прежде, равно как об ее исключительных дарованиях.

Словом, Альпаида, еще не зная о произошедшем между Карломаном и Лукрецией, чувствовала, что у нее есть повод для тревоги. Потаенное женское предчувствие подсказывало ей, что Карломан в своих письмах не договаривал чего-то, самого важного. Ей хотелось бы знать, если ему есть что скрывать: решится ли он рассказать ей наяву, глаза в глаза, если и впрямь между ним и Лукрецией завязались нити? От этого зависела их семья, все их будущее. Альпаида по-прежнему любила Карломана, своего единственного возлюбленного, отца своих детей. Только бы он рассказал обо всем, честно, не скрывая от нее! И тогда она простит ему все, потому что ее судьба - жить ради него и умереть вместе с ним. Одно только могло убить ее любовь - ложь и трусость. Но Альпаида верила, что ее Карломан не способен на эти пороки.

Однако в беседе с матерью молодая женщина не могла высказать своей потаенной тревоги. Ее чувства покуда касались ее одной. Кроме того, графиня Кенабумская не могла позволить, чтобы ее родители плохо думали об ее супруге.

Пока две дамы сидели так напротив окна, прошло некоторое время. О Карломане же все еще не было никаких вестей, словно он и не должен был приехать сегодня.

И тут в покоях появился принц Дагоберт Лис, маршал запада. Приветствовав жену и дочь, он проговорил с улыбкой, ибо тоже радовался скорому приезду своего племянника и зятя:

- Радуйтесь, мои милые дамы! Примчался гонец от Карломана и Вароха. У них произошла заминка в дороге: упавшее дерево преградило дорогу. Но они уже в пути, и скоро прибудут. А покуда сам король сгорает от нетерпения, ожидая своего брата на аудиенцию! - Дагоберт был исполнен гордости, втайне думая, что король ничего не сделает без его любимца Карломана.

Альпаида не меньше отца знала заслуги своего супруга, и горделиво улыбнулась. И, размышляя о своем, проговорила:

- Мне бы все-таки хотелось хоть на миг повидаться с Карломаном, прежде чем он отправится на аудиенцию к королю! Ведь мы не виделись полтора года... Это слишком долго! Мне кажется, прошла целая жизнь!

- Я надеюсь, что король даст вам время, прежде чем пригласит Карломана для аудиенции, - проговорила Герберга, стараясь обнадежить дочь.

Дагоберт коротко улыбнулся, понимая, что иногда государственная необходимость может оторвать человека от возлюбленной супруги и отправить выполнять свой долг.

В этот миг, наконец, раздался пронзительный звук сигнального рога. Это был звонкий, веселый голос, словно извещающий всех о торжественном и радостном событии, каким было для всего королевского двора Арвернии возвращение графа Карломана Кенабумского.

Альпаида и Герберга вскочили на ноги и вместе с Дагобертом выглянули в окно. Во двор въезжала карета Карломана, с его эмблемой на дверях - коронованным волком. По обеим сторонам карету сопровождали воины, сильные, нарядные, на отличных верховых конях.

По ступеням дворца уже спускались посланцы короля. Впереди всех был младший брат короля, Теодеберт, которого в семье все еще звали Малышом, по привычке с детства. Он был младшим сыном покойного короля Хлодеберта Жестокого от его законной супруги, королевы Радегунды Аллеманской, и приходился родным братом королю Хлодеберту VI и единокровным - Карломану Кенабумскому и покойному Хлодиону. Теперь Теодеберт, миловидный молодой человек, широко улыбался, спеша приветствовать приехавшего брата. Все сыновья Хлодеберта Жестокого были дружны между собой, хоть королева Радегунда и пыталась внушить своим сыновьям недоверие к потомству Гвиневеры Армориканской.

Итак, Теодеберт Малыш стремительно сбежал по ступеням во внутренний двор замка, готовясь распахнуть объятия возвратившемуся брату, первым поздравить его с успехом миссии. Что Карломан, как всегда, добился полного успеха, было известно из его писем. Да по-другому и не могло быть! Если его послали заручиться доверием правителей Венетийской Лиги - значит, они станут верными союзниками Арвернии. Так бывало всегда! И потому Теодеберт Малыш радостно встречал брата вместе с отрядом придворных. Они были готовы торжественно проводить графа Кенабумского к королю.

Ведь и венценосный Хлодеберт VI тоже стремился как можно скорее увидеть брата! И он тоже ждал его в своем кабинете не только затем, чтобы узнать об успехе его миссии, едва не стоившей Карломану жизни. Прежде всего, король хотел увидеть любимого брата, о котором тревожился, по которому скучал за прошедшие полтора года. А теперь радовался, что все завершилось благополучно, и Карломан совсем скоро предстанет перед ним, живой и здоровый. Но королю приходилось ждать брата у себя в кабинете. Ибо строгий арвернский церемониал запрещал королю встречать у дверей кого-либо, кроме равного себе правителя союзной державы.

Туда же, во внутренний двор замка, устремилась Альпаида в сопровождении своих родителей. Она шла по лестницам и коридорам замка так стремительно, что Дагоберт с Гербергой едва успевали за дочерью.

Встретившись в коридоре, королевские родственники обменялись приветствиями. При первом же взгляде обе группы родичей поняли, что их всех привело одно и то же.

Коннетабль Сигиберт тихо улыбнулся, радуясь приезду названого внука не меньше всех остальных.

- Нам поручено приветствовать Карломана от имени короля! - произнес он.

Дагоберт и Альпаида кивнули, отметив про себя, что король и впрямь оказывает Карломану величайшую честь из возможных.

- Хвала Матери Богов: Карломан возвращается домой! - торжествующе улыбнулся Риваллон. - Я пошлю ворона Гвиневере: пусть и она радуется, что ее сын благополучно возвратился!

- Напиши ей также, что Карломан еще более достоин называться Миротворцем, чем я! - с гордостью произнес Теодеберт. - И напиши еще, что, можно надеяться, скоро танист Карломан со своей прекрасной супругой приедет в Арморику! Ведь это правда, Альпаида? - свекор обратился к графине Кенабумской.

- Я пока еще не знаю в точности, - ответила Альпаида, немного смутившись. - Ведь я пока еще не виделась с Карломаном, и не знаю, что он решит... Но я надеюсь всей душой, что мы и впрямь как можно скорее отправимся в Арморику, к матушке Гвиневере и к нашим детям!

- Надеюсь, что король позволит своему брату хотя бы немного отдохнуть после столь долгой и опасной поездки! - вмешался Дагоберт, хмуря брови: ибо опасная рана, что получил Карломан в Розалии, встревожила его дядю, как и других родичей.

- Моя супруга, королева Гвиневера Армориканская, настоятельно просила меня встретить Карломана в Дурокортере и сопроводить в Чаор-на-Ри. Ибо он заслужил отдых после длительной дипломатической миссии, которая и меня поставила бы в тупик! - произнес Теодеберт Миротворец, слегка подтрунивая над материнским беспокойством своей жены, и одновременно восхищаясь талантами пасынка.

И родственники вместе направились во двор, чтобы встретить Карломана.

[Convollar]

Конечно, Альпаида чувствует тревогу. Женщина, особенно любящая, на уровне подсознания такие вещи чувствует.

Она заметила, что в своих письмах Карломан много рассказывал ей о Лукреции Луччини. ****Потаенное женское предчувствие подсказывало ей, что Карломан в своих письмах не договаривал чего-то, самого важного.

Лучше бы уж совсем ничего не писал, хотя.. всяко неприятно. Уж точно, нашлись бы доброжелатели, просветившие Альпаиду.

[Артанис]

Благодарю, эрэа Convollar!

Конечно, Альпаида чувствует тревогу. Женщина, особенно любящая, на уровне подсознания такие вещи чувствует.

Она заметила, что в своих письмах Карломан много рассказывал ей о Лукреции Луччини. ****Потаенное женское предчувствие подсказывало ей, что Карломан в своих письмах не договаривал чего-то, самого важного.

Лучше бы уж совсем ничего не писал, хотя.. всяко неприятно. Уж точно, нашлись бы доброжелатели, просветившие Альпаиду.

Да. Она уже фактически все поняла. Хоть и не хочет верить своему предчувствию. Но ей придется.
Совсем не упоминать о Лукреции Карломан не мог. О ней много слышали, она известна, не только как дочь герцога, но и благодаря своим личным качествам. К тому же, их родственница. Так что, если бы Карломан о ней не упоминал, это бы вызвало только больше подозрений. И, действительно, могло бы получиться, что Альпаида обо всем узнала бы не от мужа. А это было бы очень плохо.

Честь и достоинство (продолжение)

И вот, как только карета остановилась, сам Карломан вышел из нее, легким и стремительным движением, как всегда. За ним последовал Варох.

Придворные, что первыми вышли встречать графа Кенабумского, внимательно разглядывали его. Нет, конечно, за прошедшие полтора года Карломан изменился мало. Он возмужал, в свои двадцать три года выглядел старше, ибо чувствовал, какая ответственность возложена на него, полномочного посла Его Величества короля Арвернии. Однако облик его остался прежним, до боли знакомым всем его близким. Пожалуй, он только немного загорел под жарким южным солнцем, отчего его блестящие зеленые глаза сделались еще ярче.

Впрочем, у них было мало времени разглядывать Карломана. Потому что навстречу ему шагнул младший единокровный брат, Теодеберт Малыш.

- Приветствую тебя, граф Кенабумский, полномочный посланник короля Арвернии, Его Величества Хлодеберта VI! - торжественно проговорил молодой принц, стараясь держаться чинно, как подобало брату короля. Но уже в следующий миг он широко улыбнулся и горячо потряс руку брата, уже не сдерживая свою радость: - Здравствуй, Карломан, брат мой! Какое счастье, что ты вернулся, живой и здоровый!

Карломан ответил брату такой же широкой улыбкой, искренне радуясь ему. Теодеберт Малыш был самым приветливым из всего королевского семейства, с детства дружил с Карломаном и рад был видеть его.

- Здравствуй, принц Теодеберт, милый брат мой! - тепло отозвался граф Кенабумский, от всей души пожимая ему руку в ответ. - Наконец-то я вернулся домой!

- Это правда; и наш царственный брат ждет скорейшей встречи с тобой, оспаривая эту честь у твоей прекрасной супруги! - улыбнулся Малыш.

В этот миг во двор вышли участники Королевского Совета, чтобы приветствовать Карломана. А вместе с ними - принц Дагоберт со своим семейством.

Увидев мужа, Альпаида едва преодолела желание сразу броситься к нему, чтобы их разлука не длилась ни одного лишнего мгновения. Она видела, как воины и слуги, приехавшие с Карломаном, отойдя в сторону, приветствовали своих родных, обнимались с женами и детьми. Но для высшей знати церемониал значил слишком много, и молодая женщина осталась стоять, не сводя глаз с супруга.

При первом же взгляде у Альпаиды сладко замерло сердце. Ей показалось, что Карломан сделался еще красивее за это время. На одно мгновение взоры мужа и жены пересеклись, и Альпаида улыбнулась, встречая, наконец, своего великолепного супруга, по которому так долго скучала. Уловив его взор, графиня Кенабумская заметила, как меж черных бровей Карломана пролегла едва заметная морщинка. И тут же его лицо стало старше и тревожнее.

Альпаида подавила вздох. Стало быть, у Карломана все же была тайна, и теперь он смущался, встретив ее. Что ж, воспитание урожденной принцессы крови должно было помочь ей выдержать и это испытание, не показав никому, что ей больно и тревожно! Альпаида могла лишь надеяться, что в ближайшее время они с Карломаном поговорят откровенно и все выяснят.

Беспокойство графини Кенабумской подтвердилось и поведением Вароха, стоявшего рядом с Карломаном. Он внимательно взглянул на Альпаиду, и она по взгляду ближайшего друга Карломана, поверенного всех его тайн, поняла, что произошло нечто важное. Нечто, о чем Варох уже знал, и о чем ей бы тоже было полезно узнать от своего супруга.

Но беспокойство, скрытое в глубине души Альпаиды, отражалось и на ее лице. Оно сделало молодую женщину еще одухотвореннее. Поглядев на жену, Карломан еще сильнее осознал, как сильно скучал по Альпаиде за время разлуки. Неужто ему когда-либо нужен был кто-то, кроме нее?! И слова брата о чести болезненным уколом отозвались в нем.

"Честь... Это правда: мои благородные родичи оказывают мне еще небывалые почести! Но истинную честь я уронил, когда позволил себе слабость, уступив чувствам Лукреции и собственной огненной вспышке. А честь создает не золото и не слава при дворе. Она живет лишь в поступках самого человека или ши. И только он властен возвысить ее или опорочить навсегда", - так подумал Карломан.

А родичи, между тем, продолжали приветствовать его, не подозревая о его волнении. После младшего из королевских родственников, к Карломану обратился старший из присутствующих арвернских принцев, коннетабль Сигиберт:

- Приветствуем тебя, мудрый граф Кенабумский, от имени Его Величества короля Арвернии и от своего собственного! Войди же в замок, как подобает!

Карломан учтиво поклонился, одновременно тепло улыбнувшись "дедушке Сигиберту".

- Рад, что ты совсем не изменился, доблестный коннетабль, принц Сигиберт! - с чувством проговорил он.

Следом за Сигибертом, вперед вышел Риваллон Сто Воронов, майордом Арвернии и дед Карломана по матери.

- Королевский Совет, а также все твои родные приветствуют тебя, граф Кенабумский, доставивший новых союзников Арвернии! - проговорил майордом с великой гордостью за своего внука, таниста Арморики.

- Благодарю тебя, благородный майордом! - поклонился Карломан своему деду. - Весь успех моей миссии принадлежит единственно Арвернии!

- И Арморике тоже! - мягко добавил Теодеберт Миротворец, шагнув вперед. - Кстати, твоя великолепная матушка, королева Гвиневера Армориканская, выражала надежду, что вы с Альпаидой приедете в Чаор-на-Ри в скором времени, навестить ее и ваших детей!

При этих словах Карломан вновь переглянулся с Альпаидой, что отошла от родителей и встала рядом со свекром. В ее глазах была надежда, готовая выдержать все испытания, и одновременно - тоска и тревога.

- Я надеюсь, что мы обязательно скоро приедем в Чаор-на-Ри! Ведь правда, Альпаида, жена моя? - в голосе Карломана звучало неподдельное волнение, при всем его самообладании.

Альпаида кивнула, взглянув на мужа, и глаза ее при этом сверкали, как звезды.

- Здравствуй, Карломан, возлюбленный супруг мой! Я тоже хочу вместе с тобой поехать в Арморику... А сейчас войди в дом, сядь к нашему очагу!

- Здравствуй, Альпаида, милая супруга моя! - взволнованно воскликнул граф Кенабумский.

Супруги крепко обнялись и троекратно поцеловались, приветствуя друг друга. Но, чувствуя под своими ладонями руки и плечи Карломана, Альпаида поняла, что он сильно напряжен. Нет, не только радость доставило ему возвращение домой!

Тем временем, Риваллон беседовал с Сигибертом и Теодебертом Миротворцем об успехах миссии Карломана. Все трое мужей совета от всего сердца радовались его возвращению, и пока еще не замечали перемен. Остальные придворные и подавно, если и заметили что, то приписали естественное волнение супругов радости от встречи.

Но зато Варох очень пристально наблюдал за Карломаном и Альпаидой. И этот взгляд заметил Дагоберт Лис, от которого мало что могло укрыться, особенно если это касалось его детей. Он стоял спокойно, приобняв Гербергу за плечи, но уже почувствовал тревогу за будущее семьи своей дочери и племянника-зятя...

Между тем, Теодеберт Малыш стоял чуть позади брата, ожидая, когда тот поздоровается с женой. Наконец, проговорил с сожалением, но повинуясь необходимости:

- Пойдем, Карломан! Наш царственный брат ожидает тебя на аудиенцию. Прости, но долг перед королем превыше всего!

- Это так! - кивнул граф Кенабумский, отстраняясь от жены и улыбаясь своим родным: - Я скоро вернусь! - заверил он, поднимаясь по ступеням крыльца вместе с братом.

За ними последовали родственники, участники Королевского Совета и другие придворные, встречавшие Карломана.

Альпаида, прежде чем уйти в замок, еще раз встретилась взглядом с Варохом, надеясь по его состоянию понять, что происходит с Карломаном. Но барон Приозерный, тень ее супруга, лишь нахмурился и отвел глаза. И графиню Кенабумскую охватила еще более сильная тревога.

Она направилась в замок, вместе со своими родителями, видя, как с каждым шагом удаляется от нее высокая, величественная фигура ее супруга. Альпаида пыталась разобраться в происходящем. Она безошибочно почувствовала, что Карломан был рад их встрече! Но одновременно он тревожился, словно явился к ней не с чистой совестью.

За поворотом Карломан скрылся, направившись к парадной лестнице, что вела в покои короля. А Альпаида, расставшись с родителями, направилась в свои покои одна. Ей нужно было подумать.

***

Но в своих покоях Альпаида не находила себе места. За что бы ни взялась, все валилось у нее из рук. Строки любимой книги ускользали от ее глаз, потому что в мыслях молодой женщины была лишь встреча с Карломаном. Она видела, что ее супруг сильно изменился, и пока не знала, не суждено ли этой перемене стать роковой для их семьи.

Наконец, она подошла к столу. Там, в приоткрытой шкатулке, лежало последнее письмо Карломана, посланное им незадолго до отъезда из Венетийской Лиги. Письмо это Альпаида перечитывала много раз, но сейчас некоторые его строки привлекли ее особенное внимание.

"Я хочу, чтобы ты всегда помнила, моя милая Альпаида, что Лукреции Луччини я обязан жизнью! Если бы ты сама могла встретиться и пообщаться с ней, ты нашла бы в ней родственную суть. Встретила бы самый изысканный ум и самую благородную душу, какая когда-либо являлась на свет в облике прекраснейшей из женщин!.. Лукреция Луччини, наша очаровательная родственница, столь же знающа, как прекрасна, и так же легко пленяет сердца, как изучает науки и искусства! Она - живой образ вечной женственности, как и ты, моя Альпаида, но только совсем по-другому. Такова, верно, была Матерь Богов на заре времен. Общаясь с Лукрецией, я все время думаю о тебе, жена моя!"

Теперь Альпаида вновь перечитала эти строки, и тревога ее все возрастала. Если Карломан в самом деле возвратился из Венетийской Лиги не таким, как всегда, то причиной тому явно было восхищение Лукрецией Луччини, которого он не мог скрыть.

Альпаида ощущала своим вещим сердцем то, чего еще не могла, не хотела осознать умом. Что ж: теперь у нее существовал только один выход: как можно быстрее встретиться с мужем и поговорить с ним, выяснить все раз и навсегда. Она старалась сдерживаться, не давать воли бурному воображению, пока сам Карломан не объяснит ей все. Но никогда не думала, что ей будет так трудно.

***

Несколько позднее Карломан возвращался к себе в покои, отпущенный, наконец, своим царственным братом. Граф Кенабумский исполнил свой долг посланника, передал королю в руки важные документы и отчитался о результатах своей миссии. Теперь он, наконец, принадлежал своей семье...

Карломан направлялся в Западную Башню через оранжерею, где цвели пышные поздние розы и росли сладкие гранаты. Но он не оглядывался на прекрасные растения среди зимы, ибо думал совершенно о другом.

Здесь, в оранжерее, его встретил Варох. Он улучил момент, чтобы побеседовать с другом один на один. Карломан приветствовал его кивком головы. И они направились дальше, сквозь чудесный сад, созданный стараниями людей посреди зимы.

- Альпаида выглядит встревоженной, - сказал Варох, внимательно взглянув в лицо другу. - По-моему, она уже догадывается о самом важном. Она надеется, что ты поможешь ей развеять тревогу...

Карломан пристыженно склонил голову.

- Увы, мне придется  подтвердить ее подозрения, тягостные для любой женщины! Но, каков бы ни был итог, я обязан тотчас признаться во всем. Отмалчиваться было бы недостойно и Альпаиды, и меня.

Варох тяжело вздохнул, тревожась за семью таниста.

- Лучше всего было бы тебе подумать о чести и достоинстве еще там, в Розалии, Карломан, - он все-таки не мог скрыть осуждение его поступка. - Но, если уж так случилось, могу лишь пожелать тебе добиться прощения Альпаиды. Любовь и доверие легко утратить, но трудно вырастить вновь, как огромный дуб из маленького желудя!

Карломан проговорил глухо, не поднимая глаз:

- Мне кажется, я еще никогда не дорожил любовью и доверием Альпаиды так сильно, как сейчас, когда пренебрег ею!

Варох тихо вздохнул:

- Что ж, ступай к ней! И желаю тебе удачи! Добиться прощения Альпаиды для тебя будет важнее, чем союза с Венетийской Лигой!

Он положил руку на плечо другу и крепко сжал, давая понять, что по-прежнему сопереживает ему, хоть и не одобряет отношений с Лукрецией.

И Карломан направился через оранжерею в сторону лестницы, ведущей в Западную Башню. Туда, где ждала его Альпаида.

***

За беседой двух оборотней наблюдали Дагоберт и Герберга, тоже прогуливающиеся среди цветущих растений. Едва заметив Вароха и Карломана, Дагоберт притянул к себе супругу, и они замерли неподвижно за кадкой с большим лимонным деревом, чтобы их не заметили.

Их зять со своим другом прошли далеко от супружеской пары, так что нельзя было услышать, о чем они разговаривали. Но они видели, что Карломан направился в свои покои, к Альпаиде. И догадались, о чем был разговор.

Принцесса Герберга тихо проговорила, провожая зятя взглядом:

- Карломан сделался еще прекраснее, чем прежде! Он стал зрелым мужем, когда его ровесники еще остаются мальчишками, телом и душой.  Каждый новый успех на службе королю и Арвернии украшает его, как новая награда.

Но Дагоберт, уже почуявший неладное своим лисьим чутьем, тревожно заметил:

- До сих пор Карломан проявлял не только внешнее благородство, но главное - совершал благородные поступки! Да помогут Владыки Асгарда, чтобы так оставалось и впредь! Ибо одни лишь поступки определяют честь и достоинство каждого.

Герберга поняла, о чем тревожится ее супруг. И отвечала ему с надеждой:

- Я верю, что Карломан любит Альпаиду по-прежнему! Может быть, даже еще сильнее, чем прежде. Когда они встретились на крыльце, я поняла, что еще никогда не видела таких страстных объятий!

Но и в интонациях Герберги слышалась скрытая тревога, имевшая тот же источник, что и беспокойство ее супруга. И Дагоберт, и его жена вместе с Альпаидой читали письма Карломана, и замечали прямо-таки звучавшее в них восхищение Лукрецией Луччини. Они не беспокоились бы, будь это иная женщина, менее яркая личность. Дагоберт со своей супругой хорошо знали и свою дочь, и зятя. Весьма гордились ими обоими, как только могут горячо любящие, но при этом здравомыслящие родители. И знали, что трудно найти женщину, сравнимую личными качествами с Альпаидой. Но Лукреция - женщина-философ, женщина-ученый, причем необыкновенно красивая и обаятельная женщина, - была уж слишком незаурядна, чтобы встреча с ней прошла для Карломана бесследно. Против двойного сочетания ума и красоты было трудно устоять даже графу Кенабумскому! Родители Альпаиды надеялись все же, что это восхищение не успело завести Карломана слишком далеко. Они скрывали свою тревогу даже друг от друга, и особенно тщательно - от дочери, не ведая, что и она думает о том же. Но втайне, разумеется, беспокоились, как бы не пошатнулся брак Карломана и Альпаиды.

Никто покуда не знал, с какими чувствами и ради чего приехал Карломан домой!..

Дагоберт с Гербергой переглянулись и взялись за руки, поддерживая друг друга, как подобало супружеской паре, прожившей вместе много лет. Они надеялись, что все будет хорошо.

[Convollar]

Общаясь с Лукрецией, я все время думаю о тебе, жена моя!

Прелестно! У меня нет слов, даже немного обидно за Лукрецию.  Конечно, Альпаида  поняла, наконец, почему ей так тревожно.

[Артанис]

Благодарю, эрэа Convollar!

Общаясь с Лукрецией, я все время думаю о тебе, жена моя!

Прелестно! У меня нет слов, даже немного обидно за Лукрецию.  Конечно, Альпаида  поняла, наконец, почему ей так тревожно.

Он в этом письме заранее готовил почву, старался заверить Альпаиду, что никакая Лукреция не вытеснила ее из его сердца по-настоящему.

Честь и достоинство (продолжение)

В покоях Карломана и Альпаиды горел огонь в камине, согревая комнаты и придавая ей жилой, уютный вид. Огонь неугасимого домашнего очага потрескивал, словно разговаривал с хозяевами этих покоев. Было так тепло, что дверь на балкон приоткрыли, и в комнату проникал свежий воздух.

Альпаида стояла у стола, на котором лежало письмо Карломана, где он рассказывал о Лукреции.

Графиня Кенабумская вновь перечитывала эти строки. И буквально видела перед собой пленительный образ возможной соперницы. Видела Карломана рядом с розалийской красавицей, о которой он рассказывал с таким восхищением. И сердце у Альпаиды сжималось от тягостного предчувствия, насколько далеко могло завести ее мужа это восхищение. Хотя умом ей хотелось верить в лучшее...

Но вот послышался стук в приоткрытую дверь, и наваждение развеялось.

- Войдите! -- воскликнула Альпаида.

Дверь приоткрылась, и в покои вошел Карломан. Он двигался плавно, как всегда. Но Альпаида сразу почувствовала, что ее супруг сильно встревожен. И приготовилась, что бы он ни собирался поведать ей.

Карломан поклонился жене и проговорил:

- Здравствуй, моя Альпаида! Я счастлив видеть тебя!

- Я тоже рада тебе, Карломан! - ах, если бы ее радость не омрачалась тревогой...

Он стремительно пересек комнату и обнял супругу, как всегда при приветствии. Но не решился поцеловать в губы, как обычно. И Альпаида поняла, что он чувствует свою вину перед ней.

Вглядываясь в лицо мужа, графиня Кенабумская проговорила, все еще не желая верить в худшее для себя. Она надеялась, что найдется другое объяснение:

- Почему ты так сумрачен, мой дорогой супруг? Неужели произошло что-то неприятное во время аудиенции с нашим царственным кузеном? Король недоволен тобой?

Теперь супруги стояли посреди покоев, держась за руки. И Альпаида видела все оттенки выражения лица Карломана. Он покачал головой в ответ.

- Нет! Король доволен успехом моей миссии, и принял меня не как государь, но как любящий брат! - при этом его голос и лицо оставались печальны.

Супруги пристально вглядывались друг в друга, при отблесках пляшущего в камине пламени. Ветер, влетающий в приоткрытую дверь на балкон, раздувал шторы на окне, подхватывал языки пламени в камине, и те яростно вспыхивали.

Альпаида же еще раз высказала предположение, надеясь на лучшее для их семьи:

- Верно, дорога сильно утомила тебя?

Карломан покачал головой. Дорога не могла утомить бисклавре.

- Тогда, может быть, твои раны еще не совсем зажили? - Альпаида с сочувствием коснулась его руки. - Ты бледен, Карломан! Скажи: как ты себя чувствуешь?

- Я вполне здоров, - выдавил из себя граф Кенабумский, стремясь поступить, как велели ему мужская честь и достоинство, необходимое, чтобы быть мужем Альпаиды.

И он проговорил, стараясь говорить как можно осторожнее, пытаясь смягчить роковой удар:

- Альпаида, возлюбленная жена моя! Мать моих сыновей, сестра, подруга детства! Мудрейшая из всех женщин, лучшая из собеседниц, всегда исполненная разума и понимания! Моя белая лебедь, верная волчица! Твой образ оставался со мной целых полтора года, что мы провели в разлуке. Но только образ, к сожалению, а не ты сама, - он вздохнул, чувствуя, как похолодели в его руках пальцы Альпаиды. - В моей душе без тебя образовалась пустота. Я тосковал без тебя, стремился быть рядом с тобой, как прежде, беседовать с тобой обо всем, чего другие люди даже не могли себе представить... И тут я повстречал Лукрецию Луччини, нашу с тобой двоюродную племянницу! Ты слышала о ней и раньше, моя дорогая Альпаида, и не только от меня! Не только об ее ослепительной красоте, которая сама по себе многим вскружила головы! Она также необыкновенно образована и талантлива, она - прекрасный собеседник. Нет такой темы, на которую она не могла бы высказать разумное мнение! Только в двух женщинах я видел ту же пленительную гармонию женской красоты и высшей мудрости, - в моей матушке и в тебе, Альпаида!

Что-то холодное, острое, как обломок льда, вошло в грудь Альпаиды и осталось там, замораживая кровь в жилах молодой женщины. Она уже не могла сомневаться, что именно ей поведает супруг. И проговорила холодным, неживым голосом:

- Я всегда буду благодарна Лукреции Луччини за то, что та спасла тебе жизнь, муж мой, что бы не связывало тебя с нею, помимо того...

Карломан склонил голову, про себя удивляясь великодушию своей супруги.

- Благодарю тебя, Альпаида! Лукреция Луччини - еще и мудрый лекарь, богато одаренный самой Матерью-Землей. Она сама излечила мои раны, что были получены из-за нее.

- Из-за нее... - медленно проговорила Альпаида.

- Да, жена моя! - Карломан, наконец, взглянул ей в глаза, и удержал ее руки, не позволяя отстраниться. - Лукреция полюбила меня, хотя я вовсе этого не желал. Мне не хотелось, чтобы хоть кто-то страдал по моей вине - ни ты, ни она. Я рассказывал Лукреции о тебе, о нашей любви. Она восхищалась тобой, Альпаида, и сожалела, что не может узнать тебя лично! Но в ней самой пылал огонь любви, и в какой-то момент ни она, ни я не смогли больше сопротивляться взаимному притяжению... Я провел ночь с Лукрецией. Но, как только опомнился, вспомнил о тебе, жена моя, и стал мерзок самому себе! А она - она была благодарна мне за то, что произошло, и не просила ни о чем большем.

- Не надеялась, что ты расстанешься со мной и женишься на ней? - спросила Альпаида с жутким ядовитым сарказмом, ранившим больнее всего ее саму.

Карломан склонил голову, признавая справедливость упреков жены, хоть ему и больно было видеть ее такой.

- Я много говорил Лукреции о тебе, и она поняла, что не сможет вытеснить тебя из моего сердца, - вздохнул он. - Однако у каждого поступка бывают последствия... Она забеременнела от меня. У нее родится дочь.

Альпаида кивнула без удивления. Карломан был наделен даром видеть, кто родится у беременной женщины. Все три раза, когда она зачинала, он безошибочно видел, что родится мальчик, и предсказывал ей. Так и происходило.

- Ну что ж, - проговорила она с тем же леденяшим спокойствием в каждом слове. - У нее будет твоя дочь, о которой ты всегда мечтал! Я ведь смогла родить тебе только сыновей!

Она хотела отнять у него руки, как бы давая понять, что он свободен, и может идти куда хочет. Однако Карломан не отпустил ее рук, проговорил умоляющим голосом, исполненным страдания:

- Альпаида, Альпаида, я знаю, что безгранично виновен перед тобой! И, когда родные Лукреции сперва покушались меня убить, я думал, что пришла заслуженная кара, клянусь тебе! Но Лукреция смягчила их гнев и примирила нас, ибо я, узнав о ребенке, заключил с ней временный брак. Так что наша дочь будет иметь законного отца, и по праву станет наследницей рода Луччини! Я должен был это сделать, чтобы искупить вину перед Лукрецией. Хотя было бы лучше для всех, если бы она никогда не встречала меня!

Говоря так, Карломан не сводил глаз с лица Альпаиды, на котором отражались самые разные чувства. Наконец, она проговорила, глубоко вздохнув:

- Что ж, ты поступил с ней достойно, насколько это было возможно! Конечно, дочь герцога Розалийского не нуждается в средствах, но и ей нужно, чтобы ее ребенок был признан, согласно законам богов и людей.

Карломан с немым восхищением глядел на жену, которая была готова поступиться частью прав его единственной супруги, матери его детей, ради своей соперницы. Ему казалось - он только теперь вполне узнал свою жену, понял, насколько она благородна. Но неужели теперь ничего нельзя было исправить?!

И он проговорил тихо, прерывисто, вполне сознавая свою вину:

- Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, Альпаида? Лукреция поразила меня, это правда, но даже ей лишь на мгновение удалось вытеснить тебя из моего сердца. Ты, как жила в нем, так будешь жить всегда! Вот, послушай, любовь моя!

Он поднес руку жены к своей широкой груди, и она почувствовала под его зеленым, в тон ее платью, камзолом живое тепло и стук сердца. В нем ясно слышалось: "Аль-па-и-да! Аль-па-и-да!"

Наконец, графиня Кенабумская отняла у мужа свою руку. Взглянула на него устало, ибо ее разрывали на части самые противоречивые чувства.

- По крайней мере, тебе хватило чести признаться во всем самому, не откладывая! Это самое достойное, что ты мог сделать!

Карломан судорожно сглотнул.

- Молчать о случившемся было бы подло. Этого ты точно не простила бы мне!

- Ты хорошо знаешь меня, муж мой! - Альпаида безжалостно усмехнулась. - Что ж, если ты смог признаться мне, сумей поведать о Лукреции и моим родителям, а затем - батюшке Теодеберту и матушке Гвиневере, когда увидишься с ней! Пусть наши старшие родичи узнают, каков ты на самом деле! А я погляжу, как ты расскажешь им!

В голосе ее прозвучало нечто яростное, исступленное. И Карломан, хоть и чувствовал, как трудно будет снова признаться в том, что совершил, кивнул, понимая, что иначе нельзя. Если только он хотел сохранить свою семью и уважение старших родичей.

- Пойдем, Альпаида! Твои почтенные родители сейчас в оранжерее, я видел их. Пойдем, и я расскажу им все.

И они с Альпаидой вместе вышли из покоев. Спускаясь по лестнице, Карломан напряженно размышлял, как же ему сохранить честь и достоинство в глазах всей семьи.

***

Тем временем, Варох гулял в оранжерее, среди цветов и растений. Подобрал с земли плод граната, спелый, даже немного треснувший. Разглядывая сквозь трещину темно-красные, блестящие, будто лакированные зерна, он напряженно думал, как помочь танисту Карломану, своему родичу и ближайшему другу, чем поддержать их с Альпаидой в столь щекотливой ситуации.

Раздумья Вароха прервал резкий, взволнованный голос маршала запада, Дагоберта Лиса:

- Что ж, похвально, по крайней мере, что ты признался в своих похождениях нашей дочери и нам, Карломан! Далеко не каждому на твоем месте хватило бы на это смелости. В тебе все же живут мужская честь и человеческое достоинство.

Варох бесшумно прокрался сквозь цветущие кусты, что росли в огромных кадках. И остановился, увидев вдалеке Карломана с Альпаидой. Они стояли близко, но позы их были напряжены, а лица печальны. Варох понял, что между ними только что состоялось объяснение.

Карломан поведал обо всем также и родителям своей жены. И теперь стоял перед своим дядей и тестем, словно узник, ожидающий приговора. Альпаида же не глядела на мужа, она отвернулась к матери, что подошла к ней и ласково приобняла дочь за плечи. А напротив Карломана застыл в напряженной позе принц Дагоберт. Лицо его было печальным и гневным.

Глядя на зятя, что изменил Альпаиде, заставил ее страдать, Дагоберт видел в нем умного мальчика, которого сам некогда привез к Арвернскому двору, доблестного воина, спасшего жизнь своему царственному отцу, почти пожертвовав при этом собой; наконец, возлюбленного супруга Альпаиды, отца ее детей...

Внимательно поглядев на дочь, Дагоберт понял, что она еще продолжает любить Карломана. И проговорил, обращаясь к нему сурово, назидательно:

- Твоя вина велика, Карломан! Ты, развлекаясь в Розалии, не подумал, что жестоко оскорбляешь этим свою жену. Не думал о нанесенной ей обиде, о будущем вашей семьи и детей. В тот момент ты думал только о себе. Надеюсь, что ты никогда не забудешь свой нынешний стыд и свою вину!

Карломан тоже понял, что только любовь к нему и к дочери заставляет Дагоберта говорить так резко. И он склонил голову:

- Не забуду, батюшка Дагоберт! Ибо я узнал, кто мне нужен на самом деле. Узнал, что значит быть виновным перед самыми близкими, и не захочу больше вести себя недостойно.

Дагоберт вновь взглянул на дочь. Она во время всего разговора не проронила ни слова, стояла бледная, неподвижная, рядом с матерью, молча гладившей ее по волосам. Ей оставалось одно - сохранять гордость в несчастье.

Со стороны за этой семейной сценой молча наблюдал Варох. Он тревожился за семью Карломана, прекрасно зная, что сейчас все решается: помирится ли он с Альпаидой или нет.

И Дагоберт немного смягчился, давая понять обеим женщинам, что Карломана все-таки можно простить:

- Что ж, я благодарен, что ты признался в случившемся. Это делает тебе честь, хотя мне больно за мою дочь! Но следует все же учесть, что ты прожил в разлуке с Альпаидой целых полтора года, а это само по себе могло бы стать тяжким испытанием для молодого мужчины. Тебя же, Карломан, привлекла не простая женщина, не только телесная оболочка, но яркая личность, достойная любви и восхищения! Так что, я думаю, - Дагоберт попытался разрядить обстановку, - тебе, Альпаида, вряд ли встретятся равные соперницы!

Графиня Кенабумская глубоко вздохнула, сцепив руки в замок на груди. А ее мать проговорила, утешая дочь:

- Подумай о детях, Альпаида! Когда между родителями разлад, больше всех страдают они.

Молодая женщина устало прикрыла глаза.

- Мне нужно подумать. Прошу вас, оставьте меня одну!

Дагоберт сказал Карломану:

- Тогда пойдем, и ты расскажешь обо всем кузену Теодеберту, твоему второму отцу!

Карломан, поглядев на печальную жену, последовал за тестем к выходу из оранжереи. Герберга задержалась было, не решаясь оставить дочь. Но Альпаида проговорила твердо, решительно:

- Мне нужно побыть одной, матушка!

И такая уверенность прозвучала в ее голосе, что Герберга была вынуждена повиноваться дочери и вышла из оранжереи. А Варох, забрав плод граната, вышел в другую дверь.

***

Вечером они застали Теодеберта Миротворца в зале с фресками. И вскоре Карломану пришлось в третий раз поведать о своей измене. Причем, каждый раз ему давалось это признание все тяжелее.

Герцог Теодеберт, его отчим, узнав, что пасынок изменил жене с Лукрецией Луччини, в первый миг был ошарашен, сбит с толку. Он побледнел, как мел, и раскрыл рот, будто задыхался. Так что Дагоберт и Карломан встревожились за него. Однако он быстро пришел в себя. Как опытный дипломат, он понимал, что уже ничего не исправить, и оставалось лишь постараться выйти из щекотливого положения, не усугубляя его еще больше.

Устремив взгляд на пасынка, он медленно проговорил:

- Что ж, Карломан... Разумеется, я не ожидал от тебя такого! Как и все родные, радовался за вас с Альпаидой... Но, коли ты сумел изменить жене, сумей и добиться у нее прощения! А пока я надеюсь, что пережитое станет для тебя уроком на всю жизнь!

- Станет, батюшка Теодеберт! - потупил глаза Карломан под взорами старших мужчин, в которых была и боль и гордость за него, ибо он, несмотря ни на что, держался с достоинством.

- Если так - то хорошо, - проговорил его отчим, несколько успокаиваясь. - Альпаида - такая женщина, что равной ей не найти! Кроме, конечно, Гвиневеры, твоей матушки. Если потеряешь ее любовь - всю жизнь локти кусать будешь. Единственное, за что она может тебя простить - что обошелся честно и с ней, и с той женщиной. Не посрамил себя окончательно.

- Я не мог обманывать ее, как и вас, - сдавленно прошептал Карломан.

Дагоберт одобрительно кивнул. А Теодеберт Миротворец, переглянувшись с ним, сказал Карломану:

- Вы с Альпаидой поженились еще совсем молодыми. Любя друг друга взаимно, еще не успели узнать друг друга вполне. Только теперь вы взрослеете и познаете самих себя и друг друга по-настоящему. Я думаю, когда ты увидишь душу своей жены в истинном свете, измена станет для тебя неприемлема!

- Я и вправду лишь сейчас понял, сколь прекрасна и благородна душа моей жены. Именно сейчас, когда жестоко ранил ее! - с сожалением произнес Карломан.

- Надеюсь, что она простит тебя, - ответил Теодеберт ободряюще. - А своей царственной матушке расскажешь обо всем сам, когда приедешь в Арморику! Надеюсь, что вместе с Альпаидой, - подчеркнул он.

- Я тоже на это надеюсь, батюшка Теодеберт! Ой как надеюсь! - вздохнул Карломан.

Двое старших мужчин по очереди пожали руки младшему, который, по крайней мере, мог теперь глядеть им в глаза с честью и достоинством.

***

А тем временем, Альпаида гуляла по оранжерее, любуясь роскошными розами, изящными лилиями, царственными ирисами, что выросли здесь, в тепле, когда снаружи царила зима. И мучительно размышляла над своей жизнью, над тем, как быть с Карломаном.

Графиня Кенабумская пребывала в жестоком смятении. Различные мысли тянули ее в разные стороны, и она чувствовала себя совершенно измученной, но не могла перестать размышлять. Измена мужа глубоко ранила ее. Доверие к Карломану было поколеблено, и она не была уверена, сумеет ли верить ему, как прежде. Но, с другой стороны - она чувствовала благодарность, что он честно поведал ей обо всем, без уверток. Тем самым он показал, что по-прежнему любит и уважает ее, даже в своей измене сумел поступить достойно.

Так что же: ей простить его, и жить, как ни в чем не бывало? Хотя бы ради их сыновей, что не должны потерять ни мать, ни отца! Но Лукреция и дочь, которую она родит от Карломана, - не встанут ли они однажды между ними?

И все-таки - он же вернулся к ней после долгого отсутствия, не поддался очарованию Лукреции на долгий срок! Так может ли она, Альпаида, сама оттолкнуть возлюбленного супруга?! Разве может, если сердце ее по-прежнему тянется к нему, готово вместе с ним преодолевать все жизненные испытания? Даже сейчас Альпаида твердо верила: сама смерть не разлучит ее с Карломаном! Ибо, если не станет его, то и она быстро покинет опустевший мир. Так разве она могла позволить, чтобы их разлучила жизнь?!

Стало быть, ей оставалось лишь одно: еще раз поговорить с Карломаном и попытаться начать все сначала, дабы с честью и достоинством пережить это испытание. И желательно - вместе!

[Convollar]

Родня это страшная сила! Какое-то семейное бичевание Карломану устроили, а теперь ещё и перед матушкой надо отчитываться. И с Альпаидой разбираться. Рано их поженили, пожалуй.

[Colombo]

Хорошее имя - Алькаида...

[Артанис]

Благодарю, эрэа Convollar, эр Colombo!

Родня это страшная сила! Какое-то семейное бичевание Карломану устроили, а теперь ещё и перед матушкой надо отчитываться. И с Альпаидой разбираться. Рано их поженили, пожалуй.

Личная жизнь такого влиятельного человека, как Карломан, даже в молодости - далеко не только его личное дело. А за свои поступки надо отвечать. А как же он хотел? Так-то и урок будет доходчивее! Пусть прочувствует свою вину, и перед собой, и перед близкими!
Поженились они с Альпаидой сами, раз и навсегда определившись с выбором. Но люди (и бисклавре) с годами меняются, так что им постепенно приходится узнавать друг друга все лучше. Мы знаем, что они с этим успешно справятся.

Хорошее имя - Алькаида...

Это где у нас такое?! Я перечитала вчерашнюю порцию, но не нашла. Покорнейше прошу простить - глаз замыливается, когда перепечатываешь весь вечер...
Вообще-то, имя АльпаИда, видимо, происходит от Белых Гор, из-за которых пришли арверны. Так что, на сварожском языке ее звали бы Белогорка.

Честь и достоинство (продолжение)

Побеседовав со своими родичами, Карломан ушел искать Вароха. В трудную минуту ему особенно необходим был лучший друг, тот, кто всегда его понимал. Хоть и осуждал его отношения с Лукрецией, но все равно поддерживал, как подобало другу.

Они встретились в одном из коридоров, ища друг друга. Грустно улыбнулись в знак приветствия.

- Пойдем в зал скульптур? - предложил Варох, взглянув в глаза Карломану.

- Да, пойдем! - согласился граф Кенабумский. - К моему отцу и другим великим владыкам, которые подают нам прекрасный пример, как надо поступать правильно...

И они пришли в зал скульптур, где ныне среди изваяний былых королей и героев высилась и фигура отца Карломана, короля Хлодеберта Жестокого. Приблизившись, граф Кенабумский поклонился отцу, на которого так походил лицом.

- Здравствуй, батюшка! - задумчиво проговорил он, глядя вдаль сквозь ряды былых королей, что подавали пример ныне живущим потомкам.

Он продолжал, негромко размышляя вслух:

- Уже несколько столетий, как короли Арвернии и принцы крови стараются не заводить фавориток. Во всяком случае, не возвышать их открыто, перед живой королевой, на которую они могли бы бросить тень оскорбления.

Варох понял, что он укоряет себя за историю с Лукрецией, и мягко проговорил:

- Но твоя матушка была фактически женой твоего отца, причем его первой женой. Это королева Радегунда заняла ее место. И Хлодион родился раньше государя Хлодеберта, -в нем заговорила кровь "детей богини Дану". - А вот твой царственный брат, влюбившись в Гудулу де Триньи, не скрывал связь с ней ни от кого. Так что королева Бересвинда готова была жестоко отомстить ей, если бы дочь барона не поспешили выдать замуж за графа де Раун...

- Мой венценосный брат просто увлекся Гудулой, и хотел заставить ревновать королеву Бересвинду, видя, что она радуется знакам внимания кузена Хродеберга, - ответил Карломан. - Но у него и в мыслях не было возвысить Гудулу наравне с королевой или поддаваться ее влиянию! Бывает плохо, если знатный муж наносит оскорбление законной супруге, и может тем самым вызвать месть со стороны ее родных.

Варох понял, к чему он клонит. И тихо проговорил, стоя рядом с Карломаном под изваянием Хлодеберта Жестокого:

- Я глубоко сочувствую тебе и Альпаиде! Но ты сам говорил, что Лукреция Луччини - совершенно необыкновенная женщина. Кроме того, Альпаиды не было рядом с тобой целых полтора года. За такое время многое могло бы произойти. Кроме того, я уверен, что Альпаида сумеет простить тебя! Иначе не может быть, если вы с ней любите друг друга по-прежнему. Ведь ты поведал ей обо всем благородно и с достоинством, как честный человек. К счастью, и почтенный принц Дагоберт вместе с герцогом Теодебертом простили тебя, как и король, которому, как я понимаю, ты уже все открыл! И с семейством Луччини ты простился по-хорошему, так что можешь не опасаться мести с их стороны.

Карломан кивнул и печально вздохнул в ответ.

- Да, да... Родные мои простили меня, и семья Лукреции отказалась от мести, чего не так-то просто добиться от венетийцев... Я могу не бояться, что моя неверность принесет беду другим людям! Но мне самому придется жестоко платить за мою вину!..

Вновь поглядев на статую отца Карломана, Варох перешел на наречие "детей богини Дану" и тихо проговорил, обращаясь к другу:

- Случившегося не изменить, Карломан, но я верю, это будет тебе уроком на всю жизнь! Быть может, так должно было произойти, чтобы родился ребенок нужной крови, с особыми дарованиями? Только будущее покажет: возможно, вашей дочери предстоит совершить нечто важное, и для этого Высшие Силы свели вас!

Карломан вздохнул и ответил, тоже на языке "детей богини Дану":

- Кто знает, возможно, ты и прав! Быть может, воля Небес свела нас с Лукрецией... Но каждый, даже выполняя высшую волю, все равно ответственен за свои поступки. И теперь мне будет трудно вернуть доверие Альпаиды! Зато моя царственная мачеха теперь, верно, будет рада тому, что я совершил ошибку с Лукрецией, отчуждению между мной и Альпаидой. Королева Радегунда непременно использует это против меня.

Варох помолчал, исполненный сочувствия. Он понимал, что измена жене в самом деле может принести Карломану большие неприятности.

А Карломан продолжал, и в его голосе звучало неподдельное страдание:

- Если Альпаида не сможет простить меня, но останется со мной ради детей, я не приму от нее этой жертвы! Не стану мучить жену... Лучше отпрошусь у моего царственного брата и уеду куда угодно, хоть на край света! Пусть я сгину безвестно, лишь бы Альпаиде было легче... Без нее мне теперь и жизнь не дорога... Я сам, по своей вине, могу потерять все...

Варох вновь положил руку на плечо другу, выражая поддержку.

- Если ты соберешься бежать на край света, позови меня, я пойду с тобой, - он говорил шутя, но глаза его были серьезны. - Я больше не оставлю тебя!

Карломан растроганно взглянул на кузена и друга.

- Прошу тебя, не надо, Варох! У тебя есть семья, которой ты нужнее, чем мне.

Но от Вароха было не так-то легко отвязаться.

- Я надеюсь, что никому из нас не придется бежать на край света! Но, если так случится, можешь всегда рассчитывать на меня! Нельзя тебя оставлять без присмотра...

Карломан, несмотря на все печальные обстоятельства, улыбнулся и крепко обнял друга.

***

В зале с фресками после ухода Карломана остались Дагоберт Лис и Теодеберт Миротворец. Они проводили взглядом Карломана, что был зятем и племянником для Дагоберта, а для Теодеберта - пасынком, для обоих - названым сыном и надеждой на лучшие времена. Оставшись наедине, оба благородных мужа стали беседовать. Их одинаково беспокоило, как теперь сложится семейная жизнь Карломана и Альпаиды.

Дагоберт высказал, что решил для себя:

- Для меня проблема исчерпана. Карломан постарался выйти из трудного положения, как человек чести: и с Лукрецией Луччини, будущего ребенка которой он признал, и, безусловно, с моей дочерью. Я вижу, что Альпаида все еще продолжает любить Карломана. Если так, я первым порадуюсь их примирению, и ни словом не вспомню больше о случившемся. Независимо от того, простит Альпаида Карломана или нет, сам я доволен его сегодняшним признанием. Он проявил слабость, но искренне сожалеет о ней, и сумеет ее искупить. Кроме того, как военачальник, я понимаю, что значит долгая разлука с женой. Хорошо зная моего зятя, я понимаю, что далеко не каждая дева могла бы затмить его рассудок настолько, чтобы он хоть на миг забыл об Альпаиде! Лишь поистине великая женщина, что во всем равна его матери, королеве Женевьеве Армориканской, и его супруге, моей дорогой дочери.

Теодеберт внимательно выслушал кузена и произнес ему в ответ:

- Благодарю тебя, Дагоберт, что смог простить Карломана! Я же, как дипломат, сделаю все возможное, чтобы сгладить острые углы в этом щекотливом деле. Ни у кого не должно возникнуть вопросов к Карломану - ни у Королевского Совета, ни у самой Радегунды Аллеманской. Она наверняка тоже вскоре узнает о случившемся, ибо у нее кругом шпионы. Я напомню, что Луччини - влиятельное семейство, и лучше не ссориться с ними, коли они признали временный брак благородной Лукреции. И да, я соглашусь с тобой: пленить Карломана могла лишь женщина, похожая на его замечательную мать! Но таких женщин очень мало, и среди них Альпаида встретилась Карломану первой, завоевала его сердце на всю жизнь. И пересилила соперницу, даже в свое отсутствие. Это отрадно!

Так беседуя, оба благородных мужа пожали друг другу руки, молча благодаря за то, что каждый из них сделал для воспитания Карломана. Ибо его старшие родичи видели, что из молодого графа Кенабумского получится величайший из мужей Арвернии, который превзойдет их обоих. Они оба признавали, что Карломан даже в столь щекотливом деле не посрамил чести. И оба надеялись от души, что Карломан и Альпаида, пережив это испытание, сохранят свою семью. Если они помирятся теперь, станут друг другу еще ближе, и их брак укрепится...

***

А тем временем, Альпаида, все еще одна в оранжерее, собиралась с силами, чтобы осуществить единственно правильное решение, что ей диктовало сердце. Она была глубоко ранена изменой мужа. Но чувствовала, что эту рану они с Карломаном сумеют исцелить только вдвоем. Иначе ей никогда не найти утешения.

И графиня Кенабумская покинула оранжерею, направилась на поиски мужа. Она хотела сказать ему, что готова начать все сначала, что любит его как прежде и ценит его честность и благородство, что он проявил даже в измене.

Но, по странному стечению обстоятельств, она нигде не могла найти Карломана. Проходя через анфилады комнат, Альпаида встречала лишь придворных и слуг. Они кланялись ей и учтиво приветствовали.

- Здравствуй, высокочтимая графиня Кенабумская! Да пошлют Владыки Асгарда счастье тебе и твоей семье! - произносили они на разные голоса.

Альпаида приветствовала их кратко, едва замечая, ибо мысли ее были далеко отсюда. В душе у нее нарастало смятение, хоть она и не показывала его открыто. Ибо ей нужен был Карломан, которого нигде не было.

- Не знаете ли вы, где мой муж, благородный граф Кенабумский? - спрашивала она у всех встречных, с улыбкой на лице и с жестокой тоской и тревогой в сердце.

Но никто не мог ей указать, где искать Карломана. Обитатели королевского замка качали головами и, уходя, удивлялись про себя, как сильно любят друг друга граф Кенабумский и его супруга, что не желают расставаться даже ненадолго.

А Альпаида, проходя комнату за комнатой в напрасных поисках Карломана, приходила в отчаяние. Ей казалось, что она потеряла драгоценное время, и теперь они с мужем уже никогда не увидятся, не найдут друг друга, и она не сможет сказать своему Карломану, что по-прежнему любит его, что готова простить, видя его сожаления.

***

В зал скульптур, где находились Карломан с Варохом, вошли в это время старейшие из родичей графа Кенабумского - коннетабль принц Сигиберт и майордом Риваллон Сто Воронов, отец королевы Гвиневеры Армориканской. Оба они еще не знали о случившемся с Карломаном в Розалии. Они возвращались от короля, что радовался соглашениям, достигнутым его братом. Сообщил им вести, что привез Карломан - они были весьма отрадны и для почтенных мужей совета. Также король показал им некоторые важные документы, доставленные Карломаном. Теперь они беседовали, исполненные радости за своего общего внука.

- Хвала Матери Богов: теперь еще одно важное испытание для Карломана завершилось, и он может спокойно отдохнуть в кругу родных, - проговорил Риваллон. - Посмотрим, кому из нас король поручит сопровождать своего брата в Арморику! Конечно, я хотел бы повидать мою царственную дочь и сам рассказать ей об успехах ее сына! Но я понимаю, что и ты вместе с Дареркой принадлежите Арморике не меньше, чем Арвернии.

- Для нас главное теперь - как и прежде, обезопасить Карломана от неприязни вдовствующей королевы Радегунды, - понизил голос Сигиберт. - Ей вряд ли придется по нраву, что Карломан с блеском выполнил и это поручение. Скоро она опять начнет интриговать против него...

В этот миг они вошли в зал со скульптурами и увидели там Карломана и Вароха. Они стояли перед изваяниями короля Адальрика Вещего и его царственных сыновей, Хильдеберта Строителя и Хлодеберта Жестокого.

Два оборотня тотчас услышали разговор почтенных мужей, и обернулись к ним, учтиво поклонившись.

- Здоровья и долгой жизни тебе, дедушка Риваллон, и тебе, дедушка Сигиберт! - с чувством произнес Карломан, по обычаю "детей богини Дану" первым приветствуя людей, превосходящих годами.

- Примите и от меня самые почтительные пожелание! - присоединился Варох к пожеланиям своего друга.

Сигиберт и Риваллон учтиво кивнули в ответ.

- Здравствуйте, молодые люди! Желаем вам таких же успехов и в будущем! - радостно, с широкой улыбкой произнес Риваллон.

Но он не ожидал того, что произошло далее. Карломан обернулся к Сигиберту и проговорил голосом, исполненным ненависти и презрения к самому себе:

- Я слышал, дедушка Сигиберт, как ты говорил о выполнении моего поручения...Прошу тебя: если остались страны, в которых я еще не побывал послом, дай мне знать! Я охотно уеду, желательно, как можно дальше! Куда-нибудь в края позади Моравии и Сварожьих Земель! - почти выкрикнул Карломан.

Это был едва ли не единственный случай, когда граф Кенабумский утратил свое привычное самообладание. Так что Сигиберт и Риваллон, не знавшие, что произошло, недоумевающе уставились на него, не понимая, какая муха его укусила.

Варох внимательно следил за другом, и на лице его отразилась сочувственная печаль. Сигиберт многое понял по лицу Вароха, и догадался, что у Карломана в самом деле случилось нечто важное.

Риваллон же не меньше встревожился за внука. Однако скрыл удивление и проговорил с нарочитым спокойствием:

- Какое важное дело тебе поручить - решат король и Королевский Совет. И не сейчас, а когда ты вернешься из Арморики. В ближайшее время тебе хватит дел и там. А сейчас пока отдыхай! Нам пора идти, а ты учти, что Его Величество король Хлодеберт назначил бал в твою честь! И тебе следует готовиться к нему, вместе с прекрасной Альпаидой!

Карломан лишь печально склонил голову при имени жены.

А оба почтенных мужа направились дальше, чтобы выйти в другую дверь. Им было тревожно, но они не решились задавать вопросов, пока Карломан не готов сам поведать им обо всем.

Но Сигиберт все же обернулся в дверях. Увидел, как Варох положил руку на плечо Карломану, словно утешая его в глубоком горе. И решил поговорить со своим сыном Теодебертом, отчимом Карломана: он-то должен был знать, что происходит с его пасынком!

И они вместе вышли, оставив Карломана с Варохом одних в зале скульптур.

***

Тем временем, Альпаида, искавшая Карломана по всему замку, была близка к отчаянию. Никто не мог ответить ей, где ее супруг, которого она ждала полтора года, который ранил ее сердце, но она все равно готова была простить его. Ей казалось, что его отсутствие - знак судьбы, разлучившей ее с мужем навек. И одновременно, Альпаиде казалось, что, если она не найдет Карломана, не проживет и минуты.

Наконец, она, повинуясь наитию, свернула в очередной коридор. И встретила там Сигиберта и Риваллона, покинувших зал скульптур.

- Здравствуйте, почтенные мужи! - проговорила Альпаида, сделав книксен при виде них. И тут же спросила, не сдержав волнения: - А не видели ли вы Карломана? Где он?

Риваллон с Сигибертом многозначительно переглянулись, догадываясь, что все неспроста: и граф, и графиня Кенабумские стали непохожи на себя.

- Карломан вместе с Варохом в зале скульптур, здесь рядом, - произнес Риваллон, указав рукой.

- В зале скульптур? - лицо Альпаиды мгновенно посветлело. - Благодарю вас, почтенные мужи! От всего сердца благодарю за нас с Карломаном!

И она умчалась, стремительная и легкая, как ласточка.

А Сигиберт и Риваллон выразительно переглянулись. Им, заставшим уже три поколения властителей Арвернии и Арморики, хотелось бы покоя и благополучия для своих родичей. Особенно сильно оба почтенных мужа хотели добра Карломану и Альпаиде, своим любимым внукам. И теперь оба они надеялись, что воссоединение молодой пары принесет счастье.

Альпаида же устремилась в зал скульптур, словно птица с победной вестью. Ее каблучки быстро стучали по гладкому мрамору, а сердце билось еще сильнее и чаще. Дыхание сжималось в груди молодой женщины при мысли о новой встрече с Карломаном.

Как они встретятся теперь?!

[Colombo]

Хорошее имя - Алькаида...

Это где у нас такое?! Я перечитала вчерашнюю порцию, но не нашла. Покорнейше прошу простить - глаз замыливается, когда перепечатываешь весь вечер...
Вообще-то, имя АльпаИда, видимо, происходит от Белых Гор, из-за которых пришли арверны. Так что, на сварожском языке ее звали бы Белогорка.

Прошу прощения, конечно же, никаких опечаток, везде Аль-Паида. Ну в самом деле, есть созвучность. И живости приддает. Но если "альпа" означает "белая", то все понятно. Альп, муля, брукса...