Печать

[Карса]

Калина в своём репертуаре.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса!

Калина в своём репертуаре.

Это точно! Не успокоилась, пока не сломала жизнь и второй дочери.

Обреченная любовь (продолжение)

А, тем временем, в доме воеводы Волота Людмила ждала Завида, своего суженого. Ждала и час, и два, и три часа после назначенного срока. Но не было ни его самого, ни его сватов!

Сперва девушка терпеливо ожидала в своей девичьей горнице. Затем подошла к окну, боясь пропустить появление будущего жениха. А после бегала по всему терему, не находя себе места, не понимая, что могло случиться.

Ее недоумение, тревога, отчаяние, в конце концов, вылились в слезы. Уткнувшись лицом в вышитую подушку на своей девичьей постели, Людмила всхлипывала, содрогаясь от рыданий:

- Как же так могло случиться? Завил любил меня, хотел посвататься! Где же он теперь? Что случилось?!

Калина, подойдя к дочери, ласково погладила ее по волосам, обхватила пальцами толстую девичью косу, что сама же заплетала утром.

- Что поделать, Людмила: избранник твой - человек подневольный. Он обязан служить, делать, что ему прикажут. Задержали, видно, на службе. Ты же сама такого выбрала, что даже ради тебя не вправе ослушаться приказа!

Кое-как удовлетворившись объяснением матери, Людмила еще долго плакала. Наконец, она заснула, совсем обессилев. А ведь она еще не подозревала, какая участь ожидала Завида...

А Калина, успокоив дочь, как могла, спустилась на нижний ярус терема, к мужу, который в это время разговаривал с воеводой Властом в просторной горнице, возле окна, затянутого слюдой.

Лица у обоих мужчин были мрачны, да и разговор шел невеселый. Но Калина этого и ожидала.

- Жаль мне было взять парня под стражу! - доверительно сообщил другу первый воевода. - Но выбора у нас нет! Государь Мстислав Изяславич не жалует татей. Хорошо, если только потребует с Завида виру! Но может наказать и куда суровее!

Волот нахмурился и покачал головой.

- Как жаль! Придется сообщить Людмиле, что ее ладо обвинен в татьбе. До чего же печальная судьба у наших детей!..

Тут Калина как раз подошла к воеводам. И, услышав, о чем они говорят, картинно схватилась за сердце, словно не могла поверить своим ушам.

- Завид... обвинен в татьбе?! Он взят под стражу?! - она покачала головой, словно не веря своим ушам.

Воевода Власт сурово кивнул:

- Увы, это так! Не бывать Завиду мужем вашей дочери!.. А сейчас прощайте. Жаль, что довелось сообщить вам черную весть!

Первый воевода вышел, оставив супругов наедине.

Тогда Волот с негодованием обернулся к жене, которая все еще изображала удивление от страшной вести.

- Прекрати кривляться, Калина! - строго произнес он. - Я же знаю: это ты донесла, что Завид заполучил жеребенка от княжеского коня! Больше некому!

В выражении лица и в интонациях Волота сейчас виделась непривычная его супруге властность. Перед ней стоял настоящий сварожский воевода.

Но Калина не испугалась гнева своего мужа. Она встретила его взгляд решительным прищуром глаз:

- Да, я сделала это ради счастья нашей дочери!

Волот отступил на шаг и бросил со злостью в голосе:

- Веришь ли ты сама в то, что творишь?

- Я верю, что одна лишь я в этом доме забочусь о благе нашей семьи! - упрямо произнесла Калина.

***

Узнав о печальной судьбе Завида, Людмила не находила себе места. То металась по терему, не зная, чем себя занять. То порывалась навестить Завида, заточенного в поруб, но к нему не пускали гостей.

Некогда беззаботная, жизнерадостная Людмила теперь вся извелась. Ей то и дело вспоминалось, как убивалась Ласкавица по своему Ратко. Неужели какое-то проклятье над их семьей, если и у нее Недоля отняла любимого, не дав толком обрести?

И девушка поехала в гости к старшей сестре. Одна лишь Ласкавица могла ее понять, и, если не утешить, то разделить с ней скорбь.

По правде говоря, у Ласкавицы было множество причин скорбеть и самой. Поманившее было материнское счастье обратилось в прах. На третьем месяце молодая женщина потеряла ребенка.

Но все-таки, она отзывчиво встретила сестру, с ее горем, и утешала ее, как могла. Хотя еще вопрос, кто из них больше нуждался в утешении...

- За что нам такие муки, сестричка? - всхлипывала Людмила, как обычно, бурно проявляя любые чувства. - Нельзя любить, нельзя надеяться, нельзя мечтать!.. Лучше было бы мне маленькой утонуть в реке, вместо братца Милонега!..

Ласкавица обняла сестру за плечи, привлекла к себе.

- За это время я тоже много раз думала о таком исходе, - тихо проговорила она. - Но пока мы живы, девочка моя, надо жить... У тебя еще есть надежда, твоего Завида могут помиловать. Еще не все потеряно, Людмила...

Младшая сестра успокоилась, припоминая, что Ласкавице довелось пережить гораздо больше несчастий, чем ей самой.

- А как тебе живется? - осторожно спросила она, проявляя ответное участие к своей сестре.

Ласкавица заглянула ей в глаза и печально усмехнулась:

- Как... После того, как Недоля отняла у меня ребенка, свекровь изводит меня пуще прежнего. Боится, что я так и не смогу родить Гориславу наследника!

Людмила прижалась щекой к плечу сестры.

- Ты сможешь, Ласкавица, обязательно сможешь! Ты молода, хорошо сложена... Я надеюсь, что в вашем доме еще будут бегать дети. А я стану приходить к вам играть с ними...

Ласкавица вновь усмехнулась, продолжая обнимать сестру за плечи:

- Ах, если бы почаще бывало на свете так, как нам мечтается, сестричка!..

Рядом с молодой женщиной покачивалась между двух столбов колыбелька с золотыми гвоздиками. Но она была пуста, лишь незаконченные вышивки хранились в ней...

Ласково обнимая младшую сестру, Ласкавица вновь вспоминала о Ратмире, навек потерянном для нее. Быть может, Небеса наказали ее за то, что она, еще не зная об его гибели, стала женой Горислава? И вот - потеряла ребенка от нелюбимого мужа.

За отсутствием радости в ее нынешней жизни, прошлое само собой властно напоминало о себе. В памяти воскресали те дни, когда она была счастлива со своим Ратко, цвела, горела и любила. И казалось, что это было совсем недавно. Но вот - ее возлюбленный сложил голову за родной край, и останки его сгорели на погребальном костре!

Как бы теперь хотелось молодой женщине, чтобы ее сестра со своим Завидом были счастливее ее и Ратмира! Видно, и впрямь проклятье на дочерях Волота - терять женихов накануне сватовства.

За что же в мире так мало счастья, о, пресветлая Лада?!

***

Тем не менее, материнское счастье еще раз поманило Ласкавицу. Она была молода, и, когда вполне оправилась после выкидыша, муж не оставлял ее своим вниманием.

И вот, спустя пару седьмиц после несчастья с Завидом и Людмилой, Ласкавица вошла в роскошно обставленную горницу к мужу и свекрови, загадочно улыбаясь.

Семья собралась, ожидая к вечеру своего главу - казначея Гремислава, задержавшегося на службе. Боярыня Яснолика с задумчивым видом что-то вышивала, коротая время. Горислав сидел, как на иголках, ожидая жену. И, как только она вошла, молодой человек направился ей навстречу, почему-то пряча одну руку за спину.

Ласкавица проговорила с таинственным видом:

- У меня добрая весть для вас, родные мои! Я вновь непраздна... И мне очень хочется на сей раз благополучно подарить тебе ребенка, мой Горислав!

Молодой человек подбежал к жене, поцеловал ей руки, осторожно обнял, словно она была вазой из драгоценного венетийского стекла.

- Как хорошо! Я верил, любовь моя, что у нас обязательно будут дети! Да хранит тебя Макошь, Праматерь всего сущего! А теперь вот - возьми подарок, любимая!

Он вынул из ларца золотые серьги в виде оленей, несущих на рогах солнца из алатыря-камня, яркого, как глаза хищных птиц.

- Припас тебе подарок, моя милая Ласкавица! И как раз кстати! Алатырь согревает, наделяет жизненной силой. С его помощью ты благополучно выносишь и родишь нашего ребенка!

Он надел серьги в уши жене, и она улыбнулась:

- Благодарю тебя, Горислав! Умеешь ты порадовать, так, чтобы на душе стало горячо и сладко!

Молодая пара стояла, держась за руки - оба красивые, веселые, исполненные надежд, что на сей раз Ласкавица сможет родить здорового ребенка.

Боярыня Яснолика подошла к сыну с невесткой и обвела их солнечным кругом, и еще раз - над чревом Ласкавицы.

- Да хранит тебя Макошь, девочка моя! - пожелала она. - Главное - исполнить все обряды, чтобы больше ничего не могло тебе повредить!

Хозяйка быстро позвонила в серебряный колокольчик и громко объявила сбежавшимся челядинцам:

- Запрещаю вам завязывать узлы в доме! Обряд велит беречь здоровье молодой боярыни Ласкавицы Волотовны!

***

На другой день Ласкавица с Гориславом, исполненные надежд на лучшее, посетили ее родителей. Волот с Калиной, а также печальная Людмила учтиво встретили гостей.

Расцеловавшись с родителями и сестрой, Ласкавица проговорила тихо, с женской стыдливостью:

- Праматерь Макошь благословила меня: я снова жду ребенка!

Волот с Калиной радостно улыбнулись, ласково и осторожно обнимая старшую дочь.

- Хвала Небесам! Да позаботятся они о тебе нынче! - пожелал воевода дочери, а затем подмигнул зятю: - Ну а теперь можно бы и отведать по чарке хмельного меда в честь будущего наследника!

По приказу воеводы, челядинка принесла на подносе два кубка хмельного меда. Тесть с зятем осушили их за здоровье Ласкавицы и будущего ребенка.

Все были счастливы. Одна лишь Людмила, хоть и радовалась за сестру, тут же вспомнила про своего Завида, который в это время сидел в порубе, ожидая наказания от князя Мстислава Изяславича.

А Калина отвела старшую дочь в сторону, радостно улыбнулась молодой женщине, приложила обе ладони к ее животу. Она верила, что теперь все пойдет на лад.

- Как хорошо! Как я рада за тебя, доченька! Ты - молодая, крепкая, легко родишь нам первого внучка!

Сгоряча, преисполненная надежд на лучшее, Калина забыла об осторожности, не подумала, что может сглазить едва зачавшую дочь. Ей казалось, что счастье ее семьи уже крепко сжато в ее руках, и она сумеет не выпустить его...

Однако же, после посещения родителей Ласкавице вновь занедужилось. Она чувствовала боли внутри живота, ее тошнило, голова кружилась. Дома боярыня Яснолика уложила невестку в постель, испугавшись за ее здоровье.

- Что тебе не сидится дома, неугомонная? - ворчала она, давая невестке чашу с лечебным отваром. - Никуда не езди нынче! Займись домашними делами. Начни шить вещички для ребеночка...

И Ласкавица проводила все дни дома, за шитьем детских вещей. Она оберегалась, как могла, пила травяные отвары, а по ночам теперь спала одна, в отдельном покое, без Горислава. И все домочадцы, до самого последнего челядинца, соблюдали все необходимые приметы, чтобы не повредить непраздной боярышне.

Но все эти меры не помогли несчастной женщине. То ли ее тело не было приспособлено вынашивать детей, то ли боярыня Калина все-таки сглазила дочь своим счастливым пожеланием.

Спустя седьмицу Ласкавица проснулась под утро от резкой боли, разлившейся по всему телу. Открыв глаза, она увидела, что вокруг нее на постели расплывается кровавое пятно.

Так Ласкавица потеряла и второе свое дитя.

Молодая женщина надолго слегла в постель, надломленная выкидышем, а еще больше - горем от несбывшегося второй раз материнства.

***

Боярыне Калине пришлось метаться между дочерьми и утешать то одну, то другую. Дома сидела Людмила, погруженная в отчаяние, а в доме своего мужа лежала больная Ласкавица. Ей не хватало материнской заботы, поскольку ее свекровь, боярыня Яснолика, больше заботилась о сыне, чем о невестке.

Сидя у постели дочери, что лежала, убитая горем, бледная, обессиленная, Калина держала ее за руку и пыталась успокоить, как могла:

- Твои утраты тяжки, девочка моя! Но это необходимо пережить. Время лечит, я ручаюсь тебе! Мне довелось пережить троих живых детей, чьи лица и голоса навеки запечатлелись в моей памяти... Вы с Гориславом молоды, у вас еще могут родиться дети! Полечишься после, и родишь здорового ребеночка!

Ласкавица, полуживая, изможденная, покачала головой.

- Небеса наказывают меня потерей детей за то, что я предала моего Ратко... Я вышла замуж за Горислава, еще не зная, что Ратко погиб... Мне ли надеяться на счастье? - прошелестела она мертвым голосом.

Калина сразу разгневалась при упоминании самого ненавистного для нее человека.

- Не вспоминай о Ратмире, девочка моя! - вскипела она. - Он погиб, ушел навсегда, и больше не властен над твоей судьбой! Его нет, он сгинул навек! Забудь о нем, прошу тебя, Ласкавица!

Но молодая женщина вновь печально покачала головой. Как могла она забыть своего Ратко, если только с ним и довелось ей узнать настоящее счастье? Теперь только воспоминания о нем и поддерживали ее, давали силу жить. Ах, если бы Доля вместо Недоли распоряжалась их судьбой, ее мужем стал бы Ратмир! Если бы она зачала от него детей, то непременно сумела бы выносить и родить их! Они были бы счастливы всю жизнь!

Слезы побежали по бледному лицу Ласкавицы. А Калина тяжело вздохнула, сочувствуя дочери...

***

Вечером, когда боярыня вернулась домой, ее встретил муж, тоже снедаемый тревогой.

- Как Ласкавица чувствует себя? - спросил он с беспокойством.

Калина тяжело вздохнула.

- Убивается по потерянным детям. Плачет. Насилу успокоила ее... - боярыня предпочла умолчать, что старшая дочь вспоминала о Ратмире.

Волот печально нахмурился.

- Бедная девочка! За что ей такие испытания?!

Калина поспешила сменить тему:

- А как себя чувствует вторая наша дочь? И что тебе довелось узнать о Завиде?

Волот мрачно проговорил:

- Людмила тоже плачет, убивается... Государь Мстислав Изяславич тяжко разгневался на Завида за то, что тот утаил от него жеребенка. Теперь он собирается наказать парня суровее, чем велят сварожские законы, составленные великим князем Всеславом Вещим, дабы не повадно было другим княжеским слугам. Да и на Неждана с Любимом князь разгневался за потакание татьбе... Калина, мы должны подготовить Людмилу, чтобы она выдержала это испытание и ничего не натворила! Завид - не пара ей, даже если он выживет после назначенного князем наказания. Наша дочь должна отринуть его от своего сердца, а мы обязаны поддержать ее в трудный час! - воевода склонил седеющую голову и продолжал, тяжело вздохнув: - Видно, и впрямь черная Недоля довлеет над обеими нашими дочерьми и над теми, кого они полюбят! Одни жестокие разлуки и утраты написаны на роду Ласкавице, а теперь и Людмила вынуждена проститься с парнем, к которому потянулось сердце! Только Ратко, по крайней мере, сгинул на войне, доблестно сражаясь. А Завида ждет позор на всю Дубравну...

Калина сдержала довольную усмешку. Мысленно она радовалась, что Завид осужден князем Мстиславом на суровое наказание. Она не сомневалась, что парень заслужил его - не тем, что скрыл породистого жеребенка, но тем, что протянул руки к ее дочери, - это конюх-то, княжеский холоп! Что ж, теперь Людмилу избавили от него. Боярыня Калина не сомневалась, что ее дочь немножко погорюет о своем тате, да и забудет его навсегда, отдаст свою руку достойному жениху.

- Бедная наша девочка! Мы, конечно, поможем ей утешиться, - проговорила она тоном, подобающим заботливой матери.

[Артанис]

Обреченная любовь (продолжение)

В это самое время на Торговой площади устанавливали высокий деревянный помост. На нем собирались прилюдно выпороть плетьми Завида, сына конюшего Неждана. Потому что ярый князь Мстислав Изяславич сурово карал за татьбу, и не собирался щадить юношу.

А родные Завида в отчаянии пришли к воротам усадьбы воеводы Волота. Им больше некуда было идти.

Неждан был разжалован из главных конюших, и понижен по службе, как и его старший сын Любим. Хотя они, как доподлинно установил первый воевода Власт, не участвовали в своеволии Завида, однако знали о присвоенном им жеребенке и не донесли на своего сына и брата.

Теперь их семья была совершенно разорена. Все сбережения, что скопил Неждан за долгие годы непорочной службы, теперь пошли в уплату огромной виры. Но не это мучило их: они все же были невредимы и на свободе, а вот Завида ожидало жестокое наказание!

Рядом с Нежданом и Любимом стояла и Ружанка, тоже всей душой тревожась за племянника.

Теперь все трое ожидали возле кованой ограды ворот, облаченные в скромные, почти траурные одежды. Им пришлось стоять долго, ожидая, когда воевода Волот спустится к ним.

- Лишь бы воевода Волот позволил нам повидать Завида! - тяжело вздохнул Неждан.

- Да согласится ли он помочь? - недоверчиво покачал головой Любим. - Кто мы теперь для него?..

- Да защитит нас Отец-Небо, тогда и Волот выслушает, - с надеждой проговорил Неждан. - Ведь мы немногого хотим! Дозволить проститься с Завидом... Ведь никто не знает, что станется с ним после ста плетей! - глубоко вздохнул бывший конюший.

- Передай мальчику льняную сорочку, что я вышила для него, не к радости, а к горю! - тихо добавила Ружанка, у ног которой стояла корзинка.

Неждан с благодарностью взглянул на свояченицу.

- Спасибо тебе, Ружанка, что заботилась о моих сыновьях, как о своих родных! Я непременно передам Завиду твой подарок, чтобы он знал, что его помнят, чтобы он с честью выдержал суровую кару.

Так они беседовали, печально стоя в ожидании у ворот усадьбы воеводы Волота.

***

Однако ни Волота, ни Калины в это время не было дома. Они уехали в гости к старшей дочери. Из боярской семьи дома оставалась одна лишь Людмила, которую ее родители последнее время держали под замком. Девушка, как ни старалась, ничего не могла узнать о судьбе Завида. Никто не говорил ей правды о том, кого она любила.

Когда Людмила сидела в своей светлице, ожидая хоть каких-то известий, челядинка принесла ей обед. Но девушка, снедаемая своими переживаниями, едва взглянула на то, что лежало на подносе. Она подняла голову, только когда та же челядинка, взглянув в окно, пробормотала про себя:

- И что они стоят здесь весь день? Ведь воевода все равно с ними разговаривать не станет, да и что тут скажешь?..

- Кто? - удивленно переспросила Людмила, у которой почему-то вмиг тревожно забилось сердце.

Челядинка махнула рукой:

- Да бывший конюший Неждан стоит у ворот, со своей семьей. Пришел, наверное, просить за своего сына-татя. А что тут сделает наш воевода, если сам государь решил?..

Челядинка не успела договорить. Людмила пронзительно вскрикнула и выбежала из своей светлицы, устремилась к родным Завида, точно стремительная ласточка.

Она подбежала к ним в мгновение ока, и воскликнула звонко, горячо:

- Где Завид? Что сталось с ним?

Все трое почтительно поклонились боярышне, хоть и собиравшейся войти в их семью. И Неждан проговорил, видя, как сильно взволнована девушка.

- Здравствуй, боярышня Людмила! Пусть хранят тебя Отец-Небо и Мать-Земля! Мы просим тебя: замолви, пожалуйста, словечко перед своим батюшкой за моего младшего сына Завида! Все-таки, он был твоим суженым... Его ждет наказание плетьми. Сто ударов по обнаженной спине!.. От такого многие умирают...

Людмила стояла, ошеломленная, закрыв рот ладонью, чтобы не закричать в ужасе.

- Сто ударов плетью моему Завиду - и за что же? За жеребенка, которого он честно вырастил, и которого князь все равно отобрал?

Неждан развел руками.

- Уже возводится помост на Лобном месте!.. Прошу тебя, боярышня: если Завид был дорог тебе, попроси своего батюшку, чтобы он дозволил нам перед казнью повидать мальчика, отнести ему небольшой гостинец!

Людмила мысленно застонала, когда Неждан сказал о своем сыне "был", как будто Завид уже погиб. Она не могла смириться с тем, что ее любимый потерян для нее навсегда!

- Я поговорю с батюшкой, сделаю все, что смогу, - пообещала она. - А пока что примите мое самое глубокое сочувствие! - она не сказала "соболезнование", желая показать, что думает о жизни, не о смерти.

Неждан с семьей ушли, обнадеженные.

***

Вечером Волот с Калиной вернулись от Ласкавицы. И, как только они вошли в терем, Людмила бросилась к родителям, упала к их ногам, обливаясь слезами.

- Батюшка, матушка! Если только я, ваша дочь, дорога вам, если вы желаете мне счастья, исполните мою заветную просьбу! Молю вас: замолвите слово за Завида, которому присудили сто ударов плетьми! - слезы девушки бежали из глаз, чистые, хоть и преисполненные жестокой боли. - Заступитесь за него перед князем, перед первым воеводой! А прежде всего - позвольте родным повидаться с ним, передать чистую сорочку, если уж казни никак нельзя избежать!

Волот видел, как страдает его вторая дочь, так же тяжко, как и ее сестра. Он нагнулся к ней и поднял, и взглянул ей в глаза, исполненный печали.

- Нынче не те времена, когда ваши детские слезы можно было осушить, подарив игрушку или сказав ласковое словечко!.. Теперь у вас, дочерей моих, настоящие печали и страдания! Но я постараюсь употребить свое влияние, чтобы родных пустили к Завиду. Насчет же смягчения приговора - пока ничего не могу пообещать: не в моей это власти.

Людмила, все еще всхлипывая, с благодарностью взглянула на отца.

- Да будет так, как ты обещаешь, батюшка!..

Но Калина гневно огляделась по сторонам, слыша такой уговор. Она только выжидала удобного случая, чтобы высказать мужу все, что у нее на душе.

Тем временем, Волот обнял дочь и поцеловал ее в щеку.

- Теперь ступай, Людмила! Ты сделала, что могла, а я уж постараюсь помочь Завиду.

Девушка ушла, обнадеженная отцом.

А Калина, оставшись наедине с мужем, тотчас обернулась к нему, исполненная гнева. Она прищурила глаза, яростно раздувала ноздри.

- Зачем ты соглашаешься помогать татю Завиду? Он сам обрек себя на позорное наказание! А его родные должны еще радоваться, что им не назначили по сто плетей, за потакание своему подлецу. Яр князь Мстислав Изяславич, и не щадит татей. И все-таки, с Неждана и Любима только взяли виру, да понизили в должности. И тебе, Волот, не след встревать в это дело! Я только одному рада - что все открылось сейчас, и Людмила еще не успела стать женой Завида! Иначе и ее жизнь была бы сломана навсегда.

Волот тяжело вздохнул, слушая жену. Ведь он знал, что сама же Калина написала донос на Завида, обвинила его перед князем Мстиславом, а теперь прикидывалась овечкой!

Воевода сжал кулаки в бессильном гневе. Он видел, как жена сломала жизнь их старшей дочери, разлучив ее с Ратмиром, а теперь и у младшей отняла ее любимого. И все это - ради заботы о счастье дочерей, как она его понимала! Как же может быть, что любящая мать разрушает жизнь своим детям, думая, что она спасает их?!

Что ж, Ласкавице отец уже ничем не мог помочь, ее жребий уже сбылся! Но участь Людмилы еще не дошла до непоправимого, и Волот решил, втайне от жены, исполнить просьбу дочери.

И воевода послал Неждану и Любиму разрешение навестить Завида, заточенного в порубе в ожидании наказания плетьми.

***

Юноша сидел в заключении, в той же одежде, в какой его взяли под стражу. Только от долгой носки нарядные сорочка, штаны и кафтан загрязнились, истрепались, вьяве напоминая Завиду, как самый счастливый день в его жизни в одночасье обернулся величайшей бедой.

Обстановка в порубе была более чем скромной. Топчан, на котором был устроен соломенный лежак, грубо сколоченный стол, да древесный пенек, заменявший скамью либо табурет, - вот и все убранство в камере приговоренного. На столе стояли глиняный кувшин и чашка. Рядом с ними лежала недоеденная корка хлеба - остатки утренней трапезы заключенного.

Сейчас Завид сидел на соломенном лежаке, тоскливо размышляя. Вдруг он услышал, как ключ заскрипел в железной двери, и послышались голоса. Отвыкший от присутствия людей, Завид встрепенулся, взглянул в сторону двери. В порубе было достаточно света от лучины, горевшей на столе. Да и в узкое зарешеченное окошко под самым потолком проникало немного света. Для привыкших к полутьме глаз заключенного этого было довольно.

Тяжелая железная дверь отворилась со скрипом, и Завид увидел, как в камеру вошли его отец и брат. Он разглядел с болью в душе, что борода Неждана стала совсем седой. Любим держал в руках закрытую корзину.

За их спиной стражник проворчал:

- Вам дается полчаса! Не больше! - и он закрыл дверь, оставив родственников одних.

Завид вскочил на ноги и стремительно подбежал к родным.

- Батюшка!.. Братец!.. Как я рад, что могу еще хоть раз повидать вас! - воскликнул он, глядя на своих родных с тоской и чувством вины.

Неждан тяжело вздохнул, глядя на младшего сына. Он видел с болью в душе, как исхудал и побледнел Завид, столько дней не видевший в порубе солнечного света, видел также, какая тоска поселилась в глазах сына.

Завид же принял вздох отца, как упрек себе, и ничего не сказал. Ему хотелось расспросить отца и брата, как они жили после его заточения, как чувствуют себя они оба и тетушка Ружанка. Он понимал, что родным тоже придется отвечать за его вину. И еще юноше хотелось спросить, что теперь с Людмилой, его несбывшейся невестой. Но, глядя в глаза отцу и брату, он все отчетливее сознавал, что подвел их. И стыд сковывал его уста, мешал говорить.

А Неждан и вправду высказал сыну все, что наболело в душе, по отечески, но строго:

- Что же ты наделал, Завид, зачем погубил свою молодую жизнь, которой улыбалась блестящая будущность? Или ты не подумал, что тайное рано или поздно становится явным? Как же ты мог об этом не подумать, когда утаил княжеского жеребенка? - в голосе Неждана прозвучала невыразимая горечь: - Эх, видно, я плохо воспитывал тебя, мой младший сын, если ты оказался в порубе!..

При этих словах отца исхудавшее лицо Завида, поросшее свалявшейся бородой, исказилось страданием. А Любим с сочувствием переводил взгляд с отца на брата. Он понимал, что только горячая отцовская любовь заставляет отца ругать младшего сына. И ему было жаль брата, что стоял перед ними, в затасканном праздничном наряде, понурив голову.

Закончив упрекать сына, Неждан тяжело вздохнул и покачал головой. А затем проговорил уже совсем другим тоном, не скрывая, что по-прежнему любит своего заблудшего сына и глубоко сочувствует ему:

- Прошлого уже не изменить, Завидушко, и не надо нам говорить о том, когда нам отпущено так мало времени!.. Мы принесли тебе гостинцы, а самое главное - хотели поддержать тебя перед казнью, что предстоит тебе.

Завид сглотнул слюну и проговорил, не поднимая глаз, но с глубоким сожалением в голосе:

- Виноват я перед вами тяжкой виной: не подумал, что откроется правда, и не мне одному придется отвечать, но и всем моим близким! Правда, не корысть заставила меня завести тайком жеребенка от княжеского дивного жеребца! Красота белоснежного коня, равного которому, может статься, нет в Яви, манила меня! Хотелось самому владеть хоть подобием его, ездить на коне, достойном носить на себе великого князя! И я радовался жеребенку, не подумав, что отвечать вместе со мной придется вам, моим родным... - он протянул руки навстречу отцу и брату. - Клянусь вам душой покойной матушки: лишь бы за мою вину спросили с меня одного, а тогда я приму любое наказание, что назначит мне ярый князь Мстислав Изяславич.

Сперва Завид говорил по обычаю, как подобало говорить человеку, провинившемуся перед своим родом. Но постепенно мысль его, словно застывшая в одиночестве, ожила, и он заговорил уже свободнее, от чистого сердца:

- Благодарю тебя, батюшка, и тебя, братец Любим, за то, что пришли ко мне перед казнью плетьми! Не знаю, доведется ли нам еще увидеться в Яви, в мире живых. Но мне будет легче принять назначенную казнь, зная, что вы простили меня!

Тогда Неждан шагнул навстречу сыну, обнял его и крепко прижал к себе.

- Ты не горюй так, сыночек! Не ты один виноват в случившемся, и мы с Любимом виновны тоже. Мне надо было предостеречь тебя, что может выйти из твоего замысла с княжеским жеребенком, а я на все смотрел сквозь пальцы... Теперь и всегда, ты - наш сын и брат, никто из нас не держит на тебя зла. Мы будем молить Небеса о твоем спасении! Я рад, что смог повидаться с тобой, сыночек мой!

- Благодарю тебя, батюшка! - прошептал юноша, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. А ведь он сумел не заплакать, даже когда ему объявили приговор, вынесенный князем Мстиславом Изяславичем, - сто плетей, почти наверняка смертельное наказание!..

И Любим тут же подтвердил слова отца:

- И я тоже прощаю тебя, братец! Небеса да прибудут с тобой!

И он тоже крепко обнял Завида, от души выражая братскую любовь, которая была так необходима осужденному на жестокое наказание.

[Артанис]

Обреченная любовь (продолжение)

Выпустив, наконец, брата из объятий, Любим открыл принесенную корзинку и развернул искусно вышитую льняную сорочку. Ее украшали обереги с пожеланиями здоровья и жизненной силы.

- Вот, братик, новая сорочка, чтобы ты надел ее, идя на казнь. Лен лечит, а обереги придают сил, - произнес Любим, умолчав, что в этой сорочке Завида вполне могли вознести и на погребальный костер.

Впрочем, об этом и так неизбежно подумали все трое, глядя правде в глаза.

Но Любим, стараясь говорить весело, показал брату содержимое принесенной корзинки.

- Тетушка Ружанка не только вышила тебе сорочку, но и передала твое любимое угощение - оладьи с медом, и пряный квас к ним.

Завид улыбнулся уголками губ, несмотря на все печальные обстоятельства.

- Тетушка Ружанка всегда заботилась о нас, словно родная матушка! И что бы мы делали без нее?..

Он поставил корзинку на табурет, сделанный из пенька. И, наконец, решился спросить родных о том, что тревожило его молодую душу сильнее всего:

- Расскажите же мне, как вы живете нынче, прошу вас!.. И еще - как Людмила, дочь воеводы Волота? Помнит ли она?.. - голос парня сорвался, и он махнул рукой.

Неждан тихо вздохнул и начал обстоятельно рассказывать, начав с собственных бед и нужд:

- Суровое решение вынес о тебе государь Мстислав Изяславич! После возвращения из Дедославля он был сильно не в духе. Видно, что-то изрядно разозлило его при дворе великого князя. Это и повлияло на его решение. Тебе, сынок, вынесен суровый приговор, всем в назидание. Да и нам с Любимом перепало, за укрывательство твоей "татьбы".

Завид встревоженно переводил взгляд с отца на брата. Он молча застонал, не смея спрашивать, что учинили им. Теперь он понял, что подвел родных, желая присвоить жеребенка от чудесного коня.

Неждан с тяжким вздохом отвечал на молчаливый вопрос сына:

- Нам пришлось заплатить огромную виру. На нее ушли почти все мои сбережения. Хорошо еще, что изба нам осталась!

Завид молча слушал, исполненный чувства вины.

А Неждан продолжал, сдерживая горечь:

- К счастью, нам еще рано идти по миру! Мой опыт в обращении с конями и былые заслуги пока еще идут в счет. Государь Мстислав Изяславич, хоть и крепко разгневался, все же ценит наше умение. Правда, я уже не старший конюх, понижен в звании, как и Любим. Над нами учинен особый надзор. Но, покуда у нас есть крепкие руки, мы не пропадем! - он старался говорить уверенно, желая утешить сына. Но тут же снова вздохнул.

Завид виновато склонил голову, стыдясь своего поступка. Теперь он горько сожалел о том, что было уже не исправить.

Неждан помолчал, сознавая, что во всем случившемся есть и его вина. Вынесенный князем Мстиславом приговор, возможно, был чересчур суров, но обоснован.

Тогда заговорил Любим, пытаясь хоть как-то поддержать брата:

- Не переживай за нас, прошу тебя, Завидушко! Ярый князь скор на расправу, но и отходчив. Мы с батюшкой будем хорошо служить, и через какое-то время сможем вновь вернуть свое доброе имя. Вернем и былое положение, и куны заработаем вновь.

Завид с надеждой взглянул на отца и брата.

- Да хранят вас Отец-Небо и Мать-Земля!.. Желаю вам поскорее вернуть расположение государя! - произнес он от всего сердца, памятуя, что это, может быть, последнее его пожелание в этом мире. И тут же вновь с волнением подумал о Людмиле, не смея спросить.

Неждан прочел во взгляде сына, что у него на уме. И проговорил со вздохом:

- Не мечтай о Людмиле, мальчик мой! Хоть воевода Волот милостиво позволил нам повидаться с тобой, но дал понять, что ты - не пара его дочери.

Услышав эти слова, Завид сжал кулаки. Для него лишиться Людмилы было больнее, чем принять свой приговор, даже грозивший смертью. Ведь надеялся про себя, вопреки всему, что, если выживет, с него снимутся все вины, и она еще придет к нему, чтобы стать его женой! Но нечего было и мечтать: ее родители не позволят им пожениться!

Любим проговорил, сочувственно глядя на брата:

- Людмилу держат дома, под замком. Она в своих покоях оплакивает твою судьбу. Однако она продолжает любить тебя, братец! На минутку она смогла выйти к нам, когда ее родителей не было дома. Как раз боярышня Людмила и упросила своего батюшку дозволить нам повидаться с тобой!

Лицо Завида исказилось жестокой болью. Одна лишь Людмила, среди всех девушек, с которыми он гулял по городу или плясал в хороводах на праздниках, полюбилась ему по-настоящему. За то, наверное, что была не только краше других, но и всегда весела, отважна, как сокол, и любила лошадей так же сильно, как сам Завид. К ней он хотел заслать сватов. А вышло - только испортил девушке жизнь, и она уже не веселилась, а плакала...

Неждан проговорил, стараясь успокоить сына:

- Она в самом деле любит тебя, мальчик мой! Но, видно, не суждено нам породниться с этой семьей...

Тут стражник постучал снаружи в толстую дубовую дверь, обитую полосами железа:

- Ваше время заканчивается! Как только мы пообедаем, выходите!

Тогда Неждан быстро проговорил, желая утешить сына и придать ему мужество:

- Я буду молиться, чтобы государь Мстислав Изяславич все-таки перед казнью плетьми смягчился и убавил бы для тебя количество ударов! А тогда, воевода Волот обещал прислать своего лекаря в нашу избу, после того, как над тобой исполнится приговор. Он быстро поставит тебя на ноги!

Неждан старался говорить твердо, словно был вполне уверен в будущем. Однако у него болело сердце за сына. Княжеский приговор был суров, и обещал жестокие страдания не только самому Завиду, но и его семье...

Юноша, приговоренный к казни плетьми, все понимал, и не тешил себя напрасными надеждами.

- Что ж, простите меня, если можете!..

Он тяжело вздохнул, и поклонился в пояс отцу и брату.

- Прошу вас, благословите меня, батюшка и братец!.. - так обычно витязи перед уходом в смертельно опасный поход просили своих родителей о благословении, не зная, встретятся ли еще.

Неждан с готовностью обвел солнечный круг над головой младшего сына.

- Благословляю тебя, от имени всего нашего рода, принять любую судьбу, какую бы ни назначили тебе Доля с Недолей! Достойно выдержать свою участь, какой бы она ни была, во власти каждого человека! Иному большая удача приносит больше вреда, чем другому - тяжкий труд и испытания.

Отец с сыном вновь крепко обнялись. Затем и Любим тоже обнял брата, изо всех сил выражая свою любовь и поддержку.

На этом они и расстались.

***

Прошло некоторое время. На Торговой площади закончили сооружать помост. И вокруг уже собирался люд. Хоть в тот день не было ярмарки, зато глашатаи оповестили весь город о наказании зловредного татя, присвоившего княжеское имущество. И многие горожане пришли, желая поглядеть, как он встретит заслуженную кару.

Только об этом и говорили в толпе, где собрались не одни мужчины, но и женщины, и дети. Кругом слышался многоголосый гул.

- Как же это парень решился на татьбу? Ведь все имел на княжеской службе, а позарился на дивного княжеского коня!

- А Неждан-то, главный конюший, не доглядел за младшим сыном!

Одни осуждали Завида и всю его семью. Другие переговаривались, выражая сочувствие.

- Говорят, что Завида взяли под стражу в день сватовства! Он собирался посвататься к дочке воеводы Волота.

- Должно быть, неспроста такой суровый приговор! - горожане качали головами. - Бедный парень попал под горячую руку. Ярый князь Мстислав решил дать урок всем своим слугам.

На казнь пришли взглянуть и сам князь Мстислав Изяславич, и его двор, в том числе воеводы. В толпе тоже собрался не только простой люд, но и немало дубравнинской знати. Они стояли впереди горожан, на более почетных местах. Вблизи помоста стояла и боярыня Калина. Рядом с ней - Ласкавица с Гориславом.

Толпа расступилась перед отцом и братом осужденного. Они глядели тяжелыми, немигающими взорами на помост, который вскоре должен был обагриться кровью Завида. Ружанка осталась дома. То, что должно было произойти, было слишком тяжело для ее очей и сердца.

Возле высокого помоста уже стоял палач, поигрывая ременной шестихвостой плетью. Он смотрел хищным взором, как стражники вели под руки парня в красивой сорочке с вышитыми оберегами.

Они привязали Завида за руки к столбу, так крепко, что он не мог пошевелиться. Только его спина, обтянутая льняной сорочкой, беззащитно белела на обозрение всем.

Палач облил Завиду спину ледяной водой, чтобы ловчее было работать над ним. Сорочка сразу прилипла к спине.

Парень вздрогнул от холода. И тут же из толпы послышался свист, улюлюканье, оскорбления:

- А, не нравится тебе, тать денной! Ну, теперь узнаешь, как обдерут тебе спину! Пес бесчестный! Свинья!

Но то тут, но здесь слышались и другие возгласы, призывающие к милосердию:

- Смилуйся над ним, государь! Сто плетей убьют его! Смягчи приговор!

Неждан глядел на сына, привязанного к столбу, не отрываясь, немигающим взором. Рядом с отцом стоял Любим, сжимая его руку.

Боярыня Калина, находившаяся в толпе рядом со своей старшей дочерью, надменно проговорила:

- Завид заслужил казнь! Я рада, что так произошло. И как раз кстати!

Ласкавица взглянула на мать, пораженная такой бесчувственностью:

- Но ведь Людмила так убивается по Завиду! И его судьба заслуживает сочувствия!

Горислав, стоявший об руку с женой, согласился с мнением тещи:

- Я тоже думаю, что все обернулось к лучшему для Людмилы. Пусть поплачет о Завиде, а после выйдет замуж за того, кто достоин ее.

Ласкавица вздохнула, печалясь таким суждениям. Она лучше знала свою младшую сестру и понимала, что Людмила не сможет забыть Завида, как она сама не забыла Ратмира. И молодая женщина с укором взглянула на свою мать.

Но тут князь Мстислав, стоявший впереди, взмахнул рукой и огласил приговор, легко преодолев своим зычным голосом разнотолки на площади:

- Объявляю приговор Завиду, сыну Неждана, изобличенному в татьбе! Из милости и по уставу великого государя Всеслава Брячиславича, назначаю преступнику семьдесят ударов плетью вместо сотни! И пусть Отец-Небо и Мать-Земля услышат и скрепят приговор!

При этих словах Неждан с Любимом переглянулись, обнадеженные, но все же не вполне успокоенные. И другие горожане тоже притихли, думая, что станется с приговоренным. Семьдесят плетей, конечно, не сто. Но все же, крепкая ременная плеть о шести хвостах, в руках умелого палача - страшная штука. И семьдесят ее ударов не каждый мог пережить, а тем паче - восстановить здоровье после жестокой казни. Что ж: суров ярый князь Мстислав, добиться от него милосердия - все равно что воду из камня добыть!

***

А на площади, тем временем, началась казнь. Палач в красной сорочке ожег спину Завиду первый раз, примериваясь. И заработал плетью, азартно скаля зубы. Он хлестко бил, прочерчивая первый кровавые борозды на спине парня, привязанного к столбу. Тот судорожно вздрагивал при каждом ударе. Снова и снова ремни с размаху рассекали сорочку и  кожу. Кровь смешивалась с ледяной водой, которой Завида облили перед тем. А потом уже не осталось воды, не осталось льняной ткани и гладкой юношеской кожи, и вся спина Завида превратилась в сплошную рану.

Палач отсчитывал вслух каждый удар. Насчитав десяток, он немного отдыхал, и вновь бил - сильно, точно, уверенно. После каждого удара кровь, лоскуты сорочки и кусочки кожи разлетались под ударами плетьми.

Сперва Завид еще крепился, стискивая зубы под каждым ударом плети, и старался выстоять на ногах. Но все новые удары полосовали его спину, от плеч до ягодиц. И скоро боль сделалась нестерпимой, и юноша пронзительно закричал, словно зверь, схваченный капканом. Его тело обмякло, он почти висел на привязанных к столбу руках, упав на колени, так низко, как только мог удержаться. Завид продолжал кричать, не своим и не человеческим голосом. А его спина превратилась в кровавое месиво под точно отсчитываемыми ударами плети палача.

За наказанием Завида внимательно наблюдала боярыня Калина. Она чувствовала удовлетворение: теперь безродный конюх не посмеет посягать на ее младшую дочь!

- Что ни делается, все к лучшему, - проговорила она под отчаянные вопли Завида. - Теперь Людмила поймет, что он не пара ей! Пусть посидит дома, поплачет, как подобает добросердечной девице. А, когда минует ее первая скорбь, мы с Волотом начнем искать ей достойного жениха!

Горислав поддержал тещу, к ужасу Ласкавицы:

- Правильно, матушка Калина! С твоего дозволения, я охотно познакомлю Людмилу с кем-нибудь из моих друзей, боярских сыновей. Нынешний год еще не пройдет, как мы выдадим ее замуж!

Калина улыбнулась зятю. А Ласкавица опустила глаза, не желая наблюдать ужасную казнь. Но не могла не слышать криков истязаемого Завида. Также, она не меньше была также поражена поведением матери, да и мужа тоже. Только сейчас молодая женщина поняла, насколько на самом деле черствы и грубы ее родные люди, так заботившиеся о ней самой. Им ничего не стоило переступить через чужую судьбу, будь то этот несчастный парень или Людмила, любившая его. И жуткие, но справедливые подозрения закрадывались в душу Ласкавицы: а что, если эти же люди так же бесчестно поступили и с ней, разлучив ее с Ратмиром?..

А, тем временем, казнь Завила все продолжалась. Палач отсчитывал удары, а его плеть с каждым взмахом погружалась все глубже в развороченное живое человеческое мясо. Юноша уже не кричал, а глухо стонал, вздрагивая при каждом ударе, которые давно слились для него воедино. Он ничего не видел и не слышал, перед глазами плыли черно-красные круги.

Наконец, на пятьдесят восьмом ударе Завид потерял сознание. Он повис, его голова мягко стукнулась о столб и упала на грудь. По его изуродованной спине стекала кровь.

В толпе заметили, что истязаемый уже ничего не чувствует. Многие отворачивались от жуткого зрелища. Даже те, кто считал наказание "татя" заслуженным, теперь невольно сочувствовали юноше. Послышался еще неясный ропот.

Князь Мстислав Изяславич бестрепетно глядел на казнь своими серо-стальными глазами. Наконец, когда наказываемый преступник лишился чувств, ярый князь счел, что тот получил достаточно. Теперь можно было помиловать его, а то дубравнинцы разнесут слух по всем Сварожьим Землям, что старший внук великого князя не ведает милосердия к своим подданным...

Князь вновь поднял руку, и палач опустил окровавленную плеть, не успев ударить Завида вновь.

- По законам Прави, Яви и Нави, я, дубравнинский князь Мстислав Изяславич, милую преступника, получившего заслуженное наказание! Татю Завиду хватит полученных пятидесяти восьми ударов. Дозволяю родным взять его и ухаживать за ним. И не воспрещаю никому оказывать ему помощь, если кто-то пожелает! - Мстислав обвел пристальным взором свою свиту, а затем - столпившийся на площади народ.

Помиловав Завида, князь потерял интерес к происходящему на площади и направился прочь, сквозь толпу, почтительно расступавшуюся перед ним. Княжеская свита и прочая знать последовали за ним.

Простой же народ задержался возле помоста, куда поднялись стражники, чтобы отвязать от столба истерзанного, потерявшего сознание Завида.

[Артанис]

"Постскриптум: я пишу тебе, пишу..."(с)

Обреченная любовь (продолжение)

Один из стражников нес в руках ведро с холодной водой. Он облил Завида, изуродованного плетью, чтобы тот скорее приходил в себя. Другой стражник быстро отвязал его от столба, перерезав веревки, набухшие от воды, пота и крови.

Неждан с Любимом бросились к несчастному юноше. Тот застонал, упав на окровавленные, мокрые доски помоста.

Тем временем, почти все знатные люди ушли вслед за князем Мстиславом. За ним последовал и первый воевода Власт. А вот Волот задержался, и подошел к истерзанному Завиду и его семье.

Глядя на страдания юноши, видя, что пришлось пережить его родным, Волот невольно вновь подумал, что всему виной была его жена. И его охватило отвращение к Калине, с которой прожили вместе столько лет, вырастили детей.

Когда-то, в юности, он любил Калину. Не жалел сил, чтобы добиться в супружестве ее любви. Но уже давно его любовь пошла на убыль, еще когда Волот заподозрил жену в причастности к гибели Чеслава. А теперь, когда он вполне убедился, на что способна Калина, воевода возненавидел свою жену.

Тем временем, Завид очнулся, но не вполне сознавал, что происходит, кто находится вокруг него. Сквозь страшную боль он прошептал:

- Людмила, любимая моя... Подойди ко мне, отзовись...

Неждан с содроганием взглянул на истерзанного сына, и проговорил дрожащим от ужаса голосом:

- Мальчик мой, все закончилось! Теперь все будет хорошо, я обещаю!..

Любим с другой стороны склонился над братом, погладил его по спутанным мокрым волосам.

Толпа гудела, наблюдая за всем происходящим. Многие думали по-разному, но перенесенные Завидом страдания и любовь к нему его родных примирила дубравнинцев с семейством бывшего конюшего. Несколько человек помогли Неждану и Любиму поднять полуживое, окровавленное тело Завида, уложили его на носилки, так, чтобы ничего не беспокоило его ран. Горожане несли несчастного юношу до его дома в печальном шествии, отгоняя тучи мух, вьющихся над свежей кровью.

По пути Завид то и дело стонал и что-то говорил в забытье, призывая то Людмилу, то своих родных.

***

Между тем, Ласкавица, вернувшись в хоромы казначея, засобиралась к сестре. Она хотела разделить с Людмилой ее горе. Одна на двоих была злая Недоля у дочерей Волота и Калины. Людмиле сейчас, как никогда, нужна была дружеская поддержка старшей сестры.

Но Ласкавица хотела не только поплакать вместе с сестрой об их общем горе. Она стремилась уберечь Людмилу от повторения собственной судьбы, чтобы ей не пришлось жить с нелюбимым мужем в чужом доме. Нельзя было позволить, чтобы ясные глаза и улыбка Людмилы померкли, чтобы ее звонкий смех отзвучал навсегда от несправедливой жизни.

Молодая женщина решила про себя, если сестра попросит ее о чем-либо, исполнить ее пожелание, помочь Людмиле добыть счастье. Уж если у нее, старшей сестры, не ладилась жизнь, она всей душой стремилась помочь младшей.

Однако в тот день Ласкавице не удалось поехать к сестре. Боярыня Яснолика, заметив сборы невестки, обратилась к ней:

- Куда ты собираешься, дочь моя?

- Я хочу навестить мою сестру Людмилу в родительском доме, матушка Яснолика, - ответила молодая женщина.

Супруга казначея надменно сузила глаза; она, конечно, знала, что Людмила была влюблена в юношу, только сегодня сурово наказанного за татьбу.

- Сегодня незачем ездить к ней. Поедешь через несколько дней, когда все уладится, - велела она Ласкавице.

Та было попыталась воспротестовать:

- Но как же так, матушка Яснолика! Людмила ведь моя сестра, и ей нужна помощь...

- Ничего, пусть переживет сама то, что натворила по своей девичьей глупости! - Яснолика властно усадила невестку за ткацкий станок. - Сумела влюбиться в татя, пусть теперь сумеет и забыть его! Или ты хотела посочувствовать ей за то, что выбрала себе в женихи недостойного княжеского слугу? Порадуйся лучше за свою сестру, что не успела стать ни женой, ни невестой этого Завида! Девки в молодости глупы, но это проходит, лишь бы не было поздно.

- Да, матушка Яснолика, - покорно ответила Ласкавица, думая то о сестре с Завидом, то о себе с Ратмиром. За что же им всем досталась такая горькая Доля?!

С тех пор, стоило боярыне Яснолике прогневаться на невестку, она попрекала ее женихом сестры, пусть и несостоявшимся.

***

Впрочем, через несколько дней супруга казначея все же смягчилась, и позволила Ласкавице навестить сестру.

Все эти дни Людмила плакала днями и ночами, не принимая никаких утешений. Боярыня Калина с трудом успокаивала младшую дочь, и потому особенно обрадовалась приезду старшей. Встретив Ласкавицу в гостевых покоях, ее мать проговорила:

- Как хорошо, что ты приехала, девочка моя! Прошу тебя, поговори с Людмилой, успокой ее! Я уже и так пыталась, и этак, - ничего не слушает! Ведь она едва не погубила себя, собираясь замуж за Завида. Радоваться надо бы, что Доля отвела, - так ведь нет, она плачет каждый день, не ест, не спит! Прошу тебя, Ласкавица: хоть ты помоги своей сестре, послужи ей своим примером!

- Моим примером? - Ласкавица печально усмехнулась в ответ, вспоминая все, что довелось ей пережить по вине матушки, вынудившей ее расстаться с Ратмиром и выйти замуж за Горислава. - Ну что ж, я постараюсь сделать, что смогу. Но не ручаюсь, что это будет легко.

Затем молодая женщина направилась к сестре, в ее девичью светлицу. Впрочем, та сейчас не заслуживала такого названия. Ставни на окне были закрыты, не пропуская дневной свет. Стены, расписанные в счастливые времена яркими, светлыми узорами, теперь завесили черной тканью. Казалось, здесь только недавно завершились похороны.

Людмила лежала на постели, заплаканная. Ее глаза покраснели и распухли, лицо пошло некрасивыми пятнами. Но девушка не думала о красоте, оплакивая своего любимого. Да и кому она была теперь нужна, если ее ладо лежал нынче при смерти, исхлестанный плетьми?

Увидев сестру, убитую горем, Ласкавица бросилась к ней. Присев на край кровати, она погладила ее по растрепавшимся волосам.

- Людмила, сестричка! Что с тобой? Чем я могу помочь тебе?

Младшая сестра взглянула на старшую, словно из глубины пустого, холодного колодца.

- Чем ты поможешь? Завида навсегда отняли у меня, люто исхлестали плетьми, а я не могу даже справиться об его судьбе... Как он теперь, мой ладо?.. - голос девушки задрожал, на глазах вновь выступили слезы.

Ласкавица обняла сестру обеими руками, покачала ее, как маленькую. И проговорила с энергией, какой не проявлялось в ней уже давно:

- А все-таки, я постараюсь тебе помочь, девочка моя! Разузнаю для тебя, что с Завидом, можно ли помочь ему. И ты не отчаивайся: ему смягчили наказание, он будет жить, непременно! Он выздоровеет, и ты придешь к нему, своему ладо! Я верю! Так не должно быть, чтобы и ты была несчастна, сестричка моя!

Людмила протяжно вздохнула или всхлипнула, и взглянула на сестру новыми глазами, как будто заново узнавала ее.

- А я-то прежде не ведала, что ты пережила, сестричка, обретя своего Ратко, а затем потеряв его! - вздохнула она. - Видно, коль мы сестры, то и наши судьбы - тоже.

- Мы - сестры, и полюбили братьев, - согласилась Ласкавица. - Но пусть в твоей жизни будет побольше счастья!

Сестры сидели на кровати, крепко обнявшись, от всей души сочувствуя друг другу.

Ласкавица повторила, горячо, убежденно:

- Я сделаю все, что смогу, для твоего счастья, Людмила! Ничего, что наша матушка будет против. Пора уже нам жить своим умом, не матушкиным.

Людмила вновь взглянула на сестру, замечая в ней нечто новое, чего никогда не виделось прежде. Всегда мягкая Ласкавица обрела новые силы, теперь она и впрямь могла, пожалуй, потягаться с матушкой!

- Благодарю тебя за поддержку, сестричка! - воскликнула Людмила, обнимая сестру. - Жаль, что так печально складывается твоя судьба, Ласкавица!

- На свою судьбу я давно махнула рукой, сестричка! - отвечала старшая сестра похолодевшим голосом. - Лишь бы ты не повторила ее! Только об этом теперь все мои мечты и стремления!

Тогда Людмила, в свой черед, мысленно решила признаться сестре, как, по требованию матушки, стащила у Ружанки оберег с именем Ратмира, чтобы обмануть ее, Ласкавицу. Девушка не знала, сможет ли сестра простить ей обман. Но, во всяком случае, Ласкавице следовало знать, как подло перехитрила ее матушка, заставив поверить в гибель Ратмира. Обеим сестрам следовало знать, на какие интриги способна их родная матушка, заботившаяся, разумеется, только о счастье своих дочерей, которым жизнь уже становилась невмоготу от ее забот.

***

А в это время в избе Неждана лежал ничком на печи истерзанный плетью Завид. После свершившейся над ним казни, хоть приговор и был смягчен, юноша еще не приходил в себя. У него поднялся сильный жар, и он стонал в забытье.

- Людмила, где ты? Дай мне взглянуть на тебя, лада моя, - шептал он искусанными, пересохшими губами. И тут же: - Батюшка! Любим! Тетушка Ружанка! Я не хотел вам худа...

Ружанка, осторожно сняв повязки с изуродованной спины племянника, в который раз промывала ему раны ключевой водой и отварами целебных трав. Но, несмотря на все эти меры, исхлестанная плетью спина Завида все равно воспалилась, и юноша метался в горячке и бреду.

В стороне сидел Неждан, еще более помрачневший за эти дни. Он с тревогой глядел на горевшего в жару сына. Выживет ли Завид после страшных истязаний? Раневая огневица легко приканчивала и самых крепких людей!

В этот миг отворилась дверь в избу. Вошел, пригнувшись в дверях, воевода Волот. За ним следовали дружинный лекарь и его помощник-костоправ. Их ввел Любим, затворив дверь за вошедшими.

Не говоря ни слова, Волот сделал знак, указывая лекарю и его помощнику на юношу, стонавшего в бреду. Те немедля склонились над ним.

Воевода же встретился взором с хозяином избы, поднявшимся ему навстречу.

- Меня попросили привести лекаря к твоему сыну обе моих дочери, Ласкавица и Людмила, - промолвил он.

Неждан поклонился Волоту:

- Благодарю твоих дочерей и тебя самого, доблестный воевода!

Волот печально усмехнулся:

- Коль я не уберег Ратмира, хоть Завиду постараюсь помочь! - с этими словами он повернулся и вышел прочь.

Неждан кивнул воеводе на прощание, не успев ничего сказать.

Любим подошел к отцу и тихо проговорил:

- Теперь все будет хорошо, батюшка! Завид обязательно выживет, коли уж лучшие лекари врачуют его раны!

Неждан только тяжело вздохнул в ответ. Ему тоже хотелось бы верить в лучшее. Да веры после всех несчастий последнего времени в его душе порядком поубавилось...

[Артанис]

Обреченная любовь (продолжение)

Шло время; дни протекали, один за другим.

Завид, исхлестанный плетью, постепенно выздоравливал. Помощь дружинного лекаря, который очистил его раны от воспалившейся плоти, спасла юноше жизнь, а заботливый уход родственников довершил дело. Конечно, требовалось время, чтобы его изуродованная спина зарубцевалась, а пока что раны, перевязанные полотном, причиняли ему сильную боль. Когда по ночам она не давала ему заснуть, Завид стискивал зубы, чтобы не застонать на всю избу. Но он терпел, чувствуя, как жизнь постепенно возвращается в его изувеченное, обескровленное тело.

Лежа лицом вниз на теплой печи, Завил вновь думал о Людмиле. Он и в бреду говорил о ней. А, как только пришел в себя и убедился, что будет жить, парень стал уже наяву грезить о ней, мечтать увидеть вновь. Ведь ему сказали, что это Людмила вместе с сестрой уговорила своего отца прислать к нему лекаря. Это обнадеживало юношу. Значит, она не забыла его, значит, они еще могли любить друг друга!

Преодолевая боль от ран, Завид как-то спросил у тетушки Ружанки, только что закончившей перевязывать его раны и смазывать их целебной мазью, оставленной лекарем:

- Тетушка Ружанка, а где батюшка с братцем Любимом? Куда они ушли?

Ружанка, в последние дни не отходившая от больного племянника, пощупала ему лоб - нет ли жара. Складывая лекарства и бинты, она протяжно вздохнула. Коль уж Морана-Смерть отняла у нее сына, пусть хоть племянник проживет долгую и счастливую жизнь! В Любиме с Завидом, сыновьях ее покойной сестры, тоже текла ее кровь. Но за старшего она не опасалась, у него было достаточно здравого смысла. А вот младший - такой же горячий и беспокойный, как ее Ратко...

- Ты что, забыл? Твой батюшка с Любимом ушли на службу, в княжеские конюшни.

Завид вздохнул, припоминая.

- Да, верно, тетушка! Я не забыл, просто в голове еще не все уложилось, как следует... И каково им теперь на службе, родным наказанного князем преступника? - он печально усмехнулся.

- В общем - неплохо, - заверила Ружанка. - Неждан с Любимом знают толк в конях, и князь Мстислав Изяславич продолжает доверять им. Поначалу другие конюхи присматривали над ними на службе, но надзор постепенно ослабевает.

- Да разве мои родные что умыслят без спроса против княжеских коней? - усмехнулся Завид.

Ружанка погладила племянника по голове.

- Не хочешь ли испить молочка, холодненького? Только что достала из погреба...

Но юноша приподнял голову. На его бледном, исхудавшем лице выступил румянец, впервые после тяжких мучений.

- Нет, тетушка... Ты сперва скажи мне: как живет боярышня Людмила? Есть ли от нее вести?

Ружанка отвела глаза, не желая отвечать.

- Ничего не слышали после того, как ее батюшка привел лекаря. Верно, боярышня сидит у себя в тереме.

Завид тяжело вздохнул.

- А мне, пока лежал в забытье, она все время грезилась, мечталось о ней. Виделось, будто она склонилась надо мной - радостная, светлая...

Ружанка нахмурилась, стараясь обойти стороной эту тему.

- Ничего покуда не знаю о боярышне Людмиле, Завидушко! А ты все-таки испей молочка, прошу тебя!

Она подала чашку, и Завид выпил молоко, а затем снова мечтательно улыбнулся, вновь представляя себе Людмилу, - милую, прекрасную, любящую...

Вечером, когда Неждан с Любимом вернулись со службы, Ружанка рассказала им, о чем спрашивал Завид. Сам юноша к тому времени задремал, похлебав пшенной кашицы, и не слышал, о чем беседовали родные.

- Не забыл он о боярышне Людмиле. Мечтает, хочет свидеться с ней. Выздоровеет, станет опять ее искать, - с тревогой сообщила Ружанка.

Неждан погладил седую бороду, переглянулся со старшим сыном.

- Может, лучше бы нам уехать из Дубравны? Хоть и трудно на старости лет покидать родной дом, но надо уберечь Завида, не то за Людмилу его вовсе погубят! - он с сочувствием поглядел на младшего сына, распластанного на печи, едва живого.

Любим пожал плечами, соглашаясь с отцом:

- Если нет другого выхода, уедем, батюшка! Мы умеем работать, нас любой князь примет на службу.

Неждан помолчал, оглядывая четыре угла родной избы, в которой было прожито столько лет - и печальных, и счастливых.

- Ладно; поглядим еще, что можно будет сделать! Может быть, как Завид встанет на ноги, и сумеем объяснить ему, что о Людмиле придется забыть. Воеводская дочь - не пара простому конюху!

- Это верно, - сокрушенно согласилась Ружанка. - Да ведь и она, как будто, любила Завида, готова была стать его женой. А теперь, сказывают, сидит в родительском тереме, точно полонянка какая.

Любим присвистнул, всем своим видом показывая, что не ждет добра от любви своего брата с младшей дочерью воеводы Волота.

- Разве тут сбудется по-нашему?.. Княжеские слуги болтают, будто воеводша Калина уже подыскивает жениха для своей младшей дочки, выбирает среди родовитых бояр.

Ружанка нахмурилась, вспоминая и былые годы, и совсем недавние.

- И так может быть! Калина всегда была весьма решительной женщиной, еще когда не дорвалась до боярства!

Так они беседовали, размышляя вполголоса, как устроить жизнь своей семьи благополучно и в безопасности. А на печи вздыхал и стонал во сне Завид, еще слабый после наказания плетьми.

***

Между тем, слух, прошедший среди княжеских слуг, был правдой. Людмилу действительно держали под замком в родительском тереме. Она никуда не могла выйти одна. А ее мать стала искать для девушки жениха. Калина не сомневалась, что миновало достаточно времени, чтобы дочь позабыла свою первую любовь и готова была соединить судьбу с другим женихом, достойного рода.

В этом ей деятельно помогал Горислав. Он, как бы невзначай, приезжал в дом своего тестя то с одним, то с другим из своих друзей, молодых бояр, знакомил их с Людмилой и с ее родителями. А те выбирали, кто им понравится больше.

Самой же девушке все были равно безразличны. Ни лица предполагаемых женихов, ни их имена не оседали в ее памяти. Никого из них ей не хотелось узнать получше. Она видела ухоженных, богато одетых молодых людей, слушала их заученные ласковые речи, когда они пытались ухаживать за ней, а сама невыразимо скучала в самом блестящем обществе, какое только могла ей предоставить Дубравна. На уме у Людмилы по-прежнему был один лишь Завид - простой конюх, привыкший к тяжелой работе. Но он один был ей люб, и ни о каких других женихах девушка не желала даже думать. Но не могла избежать их навязчивого внимания.

В эти черные дни одна лишь поддержка старшей сестры утешала Людмилу в ее горе.

Ласкавице по-прежнему приходилось разрываться между двумя домами, между двумя семьями. Дома она неизбежно находилась под надзором свекрови, которая уже не скрывала, что невестка не оправдала ее надежд. Стоило ей прогневаться на Ласкавицу, боярыня Яснолика надменно изрекала что-нибудь вроде такого:

- Хотя твой батюшка, без сомнения, доблестной службой достиг боярства, но мне жаль, что его дети так и не научились чтить свой род, как подобает! Вроде бы, к хорошему привыкаешь быстрее, чем к плохому, а вот поди ж ты: твоя сестра готова была уйти к конюху в его грязную избу! Людмиле посчастливилось, что вовремя открылось, какого жениха она выбрала!

И Ласкавица только вздыхала про себя, зная, что ее свекровь невозможно ни в чем убедить, она не станет никого слушать. Более того, все ее завуалированные оскорбления метили в саму Ласкавицу, намекали, что она столь же недостойна нынешнего положения, как и ее сестра. И что могла ответить на это молодая женщина, не сумевшая даже родить ребенка своему супругу?..

К счастью для себя, Ласкавица все же нередко навещала сестру в доме их родителей; эти встречи поддерживали ее дух. То она приезжала к отцу и матери вместе с Гориславом и его друзьями, на вечеринки, весьма напоминавшие смотрины женихов для Людмилы, а то бывала у них одна. Но всегда обязательно, в конце концов, заходила к сестре в ее светлицу. Там, наедине, они могли отвести душу, поговорить обо всем, что волновало их обеих, поплакать в объятиях друг друга и серьезно обсудить, что им делать далее. Эти встречи были необходимы и Ласкавице, и Людмиле.

Время шло, а их печаль не ослабевала, но приобретала новые формы, искала для себя других проявлений. Потому что ведь нельзя было бесконечно валяться в постели, плачась в подушку, и ждать, пока твоя судьба каким-то образом решится сама собой.

Что ж: Ласкавица сильно изменилась со времен своего постылого замужества. Теперь она готова была действовать, помогать сестре. Людмилу же и так природа не обделила решительностью. Едва схлынуло мутным потоком ее первое горе, она стала думать, как все-таки воссоединиться с Завидом, вопреки всему.

И однажды младшая сестра встретила старшую, воодушевленная, собравшись с силами. Взяв Ласкавицу за руки, она настойчиво воскликнула:

- Прошу тебя, сестричка: помоги мне встретиться с Завидом, повидать его! А то... - голос девушки задрожал, но она сумела не заплакать, как в первые дни. - Он сейчас лежит, мучаясь после казни! Батюшка ведь говорил, как худо было ему! Да еще, поди, думает, что я покинула его, по желанию нашей матушки. Я должна придти к нему, сказать, что люблю его по-прежнему, что он - мой единственный ладо! Мне нет дела ни до княжеских приговоров, ни до других женихов, что зачастили в наш терем. Я хочу видеть Завида, чтобы сказать ему: я стану только его женой. А, если меня попробуют принудить - утоплюсь в Данатре, не стану принадлежать другому! Ты понимаешь меня, сестричка? Поможешь мне встретиться с Завидом?

Людмила вся пылала воодушевлением, словно факел. Но старшая сестра сразу поняла, что младшая не продумала сгоряча, что им делать. Размышлять приходилось ей, Ласкавице.

- Встретиться с Завидом, чтобы у нас дома никто об этом не узнал, не так-то просто, - обеспокоенно проговорила она. - Ты ведь понимаешь, как трудно незаметно отлучиться из дома! Если об этом узнает наша матушка, ты не только Завида, но и меня больше не сможешь повидать.

Людмила вздохнула, досадуя на малейшее промедление. В душе она уже спешила в избу Неждана, к Завиду, выздоравливающему после наказания плетью.

- Прошу тебя, сестричка, придумай что-нибудь, и помоги мне встретиться с Завидом! - горячо повторила она. - Ведь он ждет меня, и он болен! Помоги, пожалуйста, и не откладывай надолго!

Ласкавица стала утешительно гладить сестру по волосам и по плечам.

- Хорошо, хорошо, моя девочка, - заверила она. - Подожди немного, я все устрою!..

[Карса]

Калина видит счастье своих дочерей в удачном замужестве. А удачным с её точки зрения может быть только замужество за богатыми и знатными.  К этой цели и идёт. Ласкавицу пристроила как хотела, теперь очередь Людмилы. Относительно своих целей она действует вполне успешно. И даже если произойдёт какая-то трагедия, виновных Калина найдёт. Завида и Людмилу жаль, но не очень представляю, что тут можно предпринять (предположим, что Завид выздоровеет).

[katarsis]

Вообще несправедливое наказание. Кто и как пострадал от этой "татьбы"? Но хорошо, хотя бы, что, хоть немного, смягчили и Завид выжил. Надеюсь, он сможет полностью выздороветь.
А Людмиле, если она хочет быть с Завидом, имеет смысл бежать с ним куда-нибудь подальше от Калины. Пока она ещё что-нибудь не придумала.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса, эрэа katarsis!

Калина видит счастье своих дочерей в удачном замужестве. А удачным с её точки зрения может быть только замужество за богатыми и знатными.  К этой цели и идёт. Ласкавицу пристроила как хотела, теперь очередь Людмилы. Относительно своих целей она действует вполне успешно. И даже если произойдёт какая-то трагедия, виновных Калина найдёт. Завида и Людмилу жаль, но не очень представляю, что тут можно предпринять (предположим, что Завид выздоровеет).

Для женщины в те времена удачное замужество, в общем, и было одним из немногих вариантов. Чем еще могли заниматься женщины? Другое дело, что точки зрения самих девушек, удачно - это когда по любви. И тут уж их стремления с материнскими расходятся.
Будем надеяться, что у Завида с Людмилой все-таки есть шанс на совместное счастье.

Вообще несправедливое наказание. Кто и как пострадал от этой "татьбы"? Но хорошо, хотя бы, что, хоть немного, смягчили и Завид выжил. Надеюсь, он сможет полностью выздороветь.
А Людмиле, если она хочет быть с Завидом, имеет смысл бежать с ним куда-нибудь подальше от Калины. Пока она ещё что-нибудь не придумала.

Мстислав мог бы пострадать. Если бы на "его" коне стал ездить конюх.
А наказание он действительно назначил по своему самодурству. Отыгрался за то, что в Дедославле ему не оказали, по его мнению, достаточного почета (см. рассказ "Дела семейные")
Очень может быть, что они так и поступят. Но, чтобы принять решение, им нужно хотя бы встретиться.

Обреченная любовь (продолжение)

Прошло еще некоторое время, прежде чем сестрам удалось исполнить свой замысел.

По совету старшей сестры, Людмила сделала вид, будто забыла о Завиде. Она стала охотнее выходить из своих покоев, румяниться и наряжаться. На ее устах вновь стала появляться улыбка, девушка теперь охотнее беседовала с людьми. Казалось, прежняя веселая и беззаботная Людмила вернулась к жизни, исцелившись от тоски. Только она сама, да еще Ласкавица, знали, каким трудов стоило девушке держаться так, чтобы никто не заподозрил ее. Людмиле потребовалось много терпения, чтобы подготовить долгожданную встречу с Завидом!

Но своим притворством она заслужила доверие родителей, сумела обмануть их бдительность. Они стали свободно отпускать Людмилу гулять одну по всей усадьбе. Да и в город девушке позволили выезжать, но в сопровождении либо матери, либо сестры, либо кого-нибудь из друзей Горислава, которые все еще осаждали их терем, стараясь понравиться разборчивой невесте.

Калина радовалась перемене в поведении дочери. Считая себя самой хитрой и находчивой, она не предполагала, что кто-то, тем более - собственные дети, способен ее перехитрить; отсюда и взялась поговорка: "На всякого мудреца довольно простоты". Приглядываясь к молодым людям, бывавшим у них в гостях, боярыня подыскивала знатного жениха для Людмилы, не сомневаясь, что удастся устроить ее будущее так же хорошо, как и у старшей дочери.

А вот воевода Волот, хоть и не так много времени проводил дома, успел заметить, что все не так уж просто. Глядя на обеих дочерей, он догадывался, что Людмила не забыла своего суженого, так же как и Ласкавица. Обеим его дочерям досталось верное сердце и слишком мало счастья! Волот думал про себя, что Людмила, верно, что-то замыслила, чтобы воссоединиться со своим Завидом. Но о таких догадках воевода никому не говорил, и менее всего - супруге. Он не собирался помогать ей ломать жизнь Людмиле, как она уже сломала жизнь Ласкавице. С него было довольно!

При необходимости Волот готов был даже помочь младшей дочери, если та сгоряча заварит такую кашу, что сама не сумеет ее расхлебать. И воевода внимательно смотрел, что происходит, но не спешил вмешиваться до нужной минуты, как на поле боя.

***

Ласкавица за это время вновь зачала ребенка. Однако это известие не вызвало в доме казначея радости, как в прошлые разы, завершившиеся несчастливо. Когда молодая женщина сообщила мужу и свекрови, что она опять непраздна, боярыня Яснолика лишь хмыкнула, словно желала сказать, что не надеется увидеть младенца рожденным наяву.

Однако необходимо было сделать все возможное, чтобы Ласкавица сохранила этого ребенка, продолжателя рода. И боярыня отдала распоряжения домашней челяди:

- Оберегайте молодую хозяйку, как зеницу ока: она носит под сердцем ребенка! Соблюдайте все обряды, и не приведи Отец-Небо вам хотя бы ненароком повредить госпоже! Шкуру спущу с любого, как с татя Завида!

Ближние челядинки, служившие молодой боярыне, поклялись оберегать ее. А сама Ласкавица поклонилась свекрови в знак благодарности.

Горислав подошел к жене, ласково обнял ее за плечи, а другой ладонью коснулся ее пока еще тонкой талии, и ничего не сказал от волнения.

Боярыня Яснолика обратилась к сыну, показывая, что не очень-то верит в возможности своей невестки:

- Горислав, мальчик мой! Я вместе с тобой надеюсь, что Праматерь Макошь сохранит чрево Ласкавицы!.. Но ежели вдруг не удастся и на сей раз сохранить ребенка, обращайтесь к княжеским лекарям, к лучшим знахарям и ворожеям. Наш род не должен сгинуть без продолжения!

- Мы примем все необходимые меры, матушка! Нам тоже хочется иметь детей! - заверил Горислав, обнимая жену.

Однако сама Ласкавица теперь думала о другом. Ее тревожило, удастся ли помочь сестре встретиться с Завидом. О себе молодая женщина уже почти вовсе не помышляла.

И она с надеждой обратилась к свекрови:

- Матушка Яснолика, позволь мне помолиться Макоши вместе с сестрой за моего будущего ребенка, и за предстоящее замужество Людмилы! Без поддержки свыше ни до порога, а с нею - хоть и за море!

Яснолика пристально взглянула на невестку, и не стала ей возражать. Не могла же она противиться защите Матери-Земли!

- Так и быть, можешь молиться вместе с сестрой, но береги себя! - велела она.

С того дня свекровь старалась держать Ласкавицу при себе, отпускала только в храмы вместе с Людмилой.

Горислав был исполнен радости, что его жена вновь понесла.  Он словно летал на крыльях, думая о будущем отцовстве. Молодой человек оберегал жену и дарил ей подарки, самым привычным для себя способом выражая свою любовь и благодарность. Однако он не защищал ее перед матерью и не просил освободить Ласкавицу от надзора. Напротив, поддерживал Яснолику и просил жену поберечь себя. Так что на мужа у молодой женщины не было надежды.

Она же старалась усыпить бдительность боярыни Яснолики и делала все, что та велела. При этом, молодая женщина ожидала только удобного случая, чтобы сопроводить сестру в избу Неждана, под видом поездки в святилище.

***

Тем временем, Завид постепенно выздоравливал. Силы возвращались к нему, медленно, но верно. Он отъелся и окреп, обескровленное тело вновь набирало жизненную силу. Его руки и ноги двигались уже ловчее, и юноша упражнялся каждый день, укрепляя оскудевшие мышцы. Только на спине у него должны были на всю жизнь остаться безобразные бугристые шрамы. Ружанка смазывала их салом и мазями, чтобы они не стягивали юноше спину, не мешали бы ему двигаться, как следует.

Но, чем крепче телом становился Завиид, тем сильнее тосковал о Людмиле. Каждый день он с надеждой расспрашивал о ней своих родных. Однако те по-прежнему ничего не знали о младшей дочери воеводы Волота, или же не хотели говорить.

Ружанка заботилась о племяннике и старалась отвлечь его от Людмилы.

- Подожди немного, мальчик мой: вот окрепнешь совсем, за работу возьмешься, и некогда станет думать о Людмиле, и другие мысли появятся...

Но Завид только качал головой, остриженной во время болезни.

- Нет, тетушка! Я никогда ее не забуду! - при этих словах его лицо стало суровым, еще тощие костистые руки сжались в кулаки. - А за работу и впрямь следовало бы взяться поскорее! Я ведь вижу, как трудно теперь батюшке с Любимом добывать куны, меня кормить!

- Да что уж там! - Ружанка вновь ласково погладила племянника по голове, как маленького. - Ты, главное, выздоравливай поскорей, а работа сыщется!..

О работе для себя и своей семьи теперь неотступно размышлял и Неждан. Его все еще продолжали уважать остальные княжеские конюхи, хоть и сын Неждана был обвинен в татьбе, а сам он заплатил большую виру. Все знали, как было на самом деле.

Неждану довелось узнать, что свободно место конюшего при дворе темноборского князя Градислава, отца княгини Веселины. Тот давно знал Неждана, еще со времен, когда тот, в свите князя Мстислава Изяславича, ездил в Темноборск на его свадьбу с молодой княжной. Уже тогда князь Градислав, видя конюшенные умения Неждана, его неизмеримую любовь к лошадям, пытался переманить его от своего зятя. Тогда конюший отказался, не желая покидать родной край.

Но сейчас он решил продать свою избу и ненужное в дальнем краю имущество, и переехать на далекую северо-западную окраину, подальше от Дубравны. Там они с Любимом получат хорошие места на княжеской конюшне и станут работать не за страх, а за совесть. И Завид, когда оклемается, присоединится к ним. По крайней мере, как рассуждал Неждан, там его сыну будет легче забыть боярышню Людмилу, с которой ему не суждено воссоединиться.

***

А сестры, между тем, планировали свидание, улучив удобный момент.

Однажды, когда они вдвоем направлялись в святилище Лады, Ласкавица весело взглянула на сестру и проговорила:

- Готовься: отсюда мы пойдем в избу Неждана! Я отпустила наших прислужниц на торги за покупками, а мы с тобой будто пройдем от Пресветлой Лады к Праматери Макоши.

У Людмилы, стоявшей вместе с сестрой перед деревянным изваянием Лады с золотыми косами, от радости закружилась голова, горячо забилось сердце. Она воздела руки перед Владычицей Сердец и воскликнула:

- О, всемогущая Лада, соединяющая сердца! Ты сама подарила мне Завида, а ему - меня. Дозволь же нам сегодня встретиться, и решить, как нам быть дальше! Помоги нам добиться счастья, исполнить Твою волю о нас, прошу Тебя!

Затем Ласкавица обратила счастливый взор к сестре, своей земной покровительнице.

- Хвала тебе, Ласкавица! Только бы мне повидаться с Завидом, мы оба век будем благодарны тебе!

Ласкавица постаралась поумерить восторги сестры:

- Не обольщайся прежде времени! Вот если все получится, как ты мечтаешь, тогда и радуйся.

Но Людмила уже воспарила, как на крыльях. При мысли о том, что сегодня же увидит своего Завида, она решила сейчас же поведать сестре, как обманула ее с оберегом Ратмира. Стоя перед изваянием Лады, девушка окончательно убедилась, что правда - лучшая благодарность за все, что сестра сделала для нее. При этом Людмила, к сожалению, не подумала, что для беременной женщины столь важная весть, что вызовет сильные чувства, может попросту оказаться опасной.

- Сестричка, я должна признаться тебе... Тот оберег с именем Ратмира, что принесли тебе - его вовсе не нашли с останками витязя! Это наша матушка велела мне стащить оберег у почтенной Ружанки, чтобы утешить тебя, как она сказала. Я поверила ей, а ей только нужно было, чтобы ты перестала ждать Ратмира и вышла замуж за Горислава.

Ласкавица замерла, словно у нее в жилах застыла вся кровь. Она поглядела на сестру, не в силах поверить ей. Несчастная женщина даже не осознала в первый миг, что, если останков сгинувшего Ратмира так и не нашли, то он, может быть, и не погиб. Чтобы подумать об этом, необходимо было сперва принять и осознать нынешнее известие, настолько тяжкое, что оно не укладывалось в голове.

- Не может быть, сестричка! - прошептала она осевшим, упавшим голосом. - Неужели наша матушка могла так коварно обмануть меня? Ты, наверное, что-то путаешь...

- Я - путаю? - Людмила печально усмехнулась. - Что ж, если мы сейчас пойдем к Неждану, попроси почтенную Ружанку показать тебе ларец с вещами Ратмира! Посчитай, сколько там хранится оберегов, вместе с тем, что ты вернула на Масленицу! И расспроси его матушку о том, как пропал один из них!

Ласкавица стояла перед изваянием Лады, не в силах поверить в бесчестный обман родной матери. Она замерла, не зная, что ей делать, что чувствовать теперь. Ведь она даже не представляла прежде, с какой стороны ей ждать удара! И вот, ее жизнь разрушил самый близкий человек для каждого рожденного - родная мать! Можно ли было представить столь чудовищный обман?

[katarsis]

Неужели Ласкавица и в третий раз потеряет ребёнка? Не удивлюсь, если тогда Яснолика всерьёз задумается, как бы избавить сына от бесплодной жены. Интересно, в Сварожских Землях возможен развод по причине бесплодности одного из супругов?

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Неужели Ласкавица и в третий раз потеряет ребёнка? Не удивлюсь, если тогда Яснолика всерьёз задумается, как бы избавить сына от бесплодной жены. Интересно, в Сварожских Землях возможен развод по причине бесплодности одного из супругов?

Пока что Яснолика советовала им, если так произойдет, пролечиться основательно. А вот если и после лечения Ласкавица не сможет родить - тогда все возможно. Поскольку Горислав любит свою жену, ему будет нелегко отказаться от нее, но, может быть, и придется. Или родители потребуют от него взять вторую жену, чтобы рожала детей.
Впрочем, кто знает, как сложатся обстоятельства?

Обреченная любовь (продолжение)

В избе Неждана находились летним днем только Ружанка с больным Завидом. Юноша сидел на лавке, сняв с себя сорочку, а тетушка осторожно мазала ему спину смягчающими мазями, чтобы поскорее заживали страшные бугристые шрамы от плети. Она вздохнула про себя: спина Завида напоминала только что вспаханное под зябь поле. Найдется ли девушка, что захочет стать его женой, даже и вдали от Дубравны?

Ее размышления прервал заливистый лай собаки. Ружанка вышла во двор, догадавшись, что кто-то пришел, а Завид, тем временем, набросил на себя сорочку.

У ворот стояли Ласкавица и Людмила. Они тайком пришли в усадьбу Неждана, благо, святилище Лады лежало не столь уж далеко.

- Здравствуй, почтенная хозяюшка! - Ласкавица поклонилась за них обеих. - Пустишь ли нас к себе в избу, на память обо всем, что было так дорого нам с Людмилой?

- Пущу, как не пустить! Вы обе для нас дорогие гости! - и Ружанка, отозвав заливающегося лаем пса, повела дочерей Волота в избу.

Она заметила при встрече их бледные, печальные лица, и посочувствовала тем, кого с радостью назвала бы своими дочерьми. Видно, что они пребывали в жестоком смятении. И красивые, и умницы, и богатые, а счастья в шелках и золоте нет, если на роду обеим написана несчастная любовь!

Открыв дверь, Ружанка проговорила:

- Входите, гости дорогие!.. Завид, ты только взгляни, кто к нам пришел!..

Юноша встретил обеих сестер на пороге. Увидев Людмилу, он чуть было не попятился, ноги его вдруг ослабели, как в первое время после наказания плетьми. Сердце забилось часто-часто, и он взволнованно прошептал:

- Людмила? Ты мне не снишься?

Девушка покачала головой, сияя радостью. Глаза у нее блестели, на устах, точно радуга после дождя, показалась счастливая улыбка.

- Это я, Завид! Не во сне, наяву! Наконец-то я смогла повидать тебя, ладо мой!

- Как ты сказала? - переспросил он, отстранившись, чтобы вновь полюбоваться ею.

- Любимый мой. Ладо. Это правда! - смеясь, заверила девушка.

- Как хорошо звучит! Людмила, лада моя! - назвал он ее, в свой черед, именем-оберегом Владычицы Сердец.

Девушка закивала, глядя на него сквозь слезы радости.

И вдруг она разглядела то, чего не заметила на радостях в первые мгновения: как исхудал и побледнел Завид, как осторожно он двигался, стараясь не разбередить едва зажившие раны на спине.

Она взяла его за руку, и лицо ее, хоть и печальное, стало еще прекраснее от озарившего его сострадания.

- Что сделали с тобой, Завидушко, любимый мой - помыслить нельзя! - дрожащим голосом прошептала она.

Завид обнял девушку за плечи.

- Это ничего, милая моя Людмила! Все прошло уже. Если ты, лада моя, захочешь быть со мной, я не пожалею себя, буду и впредь бороться за нашу любовь! Поверь, я не стал ни слабее, ни трусливее! А ты не отступишься ли?

Людмила крепко обняла своего ладо за плечи.

- Я - отступлюсь? Что ты, Завидушко! Хоть сейчас покину родительский терем, чтобы быть с тобой, мой ладо!

Присев вместе на скамейку возле печи, юноша с девушкой ласкались друг к другу, шептались и мечтали о будущем счастье, обсуждали, как им остаться вместе навсегда.

А, тем временем, Ласкавица вместе с Ружанкой отошла в другую сторону и попросила ее, обуреваемая тревогой, что поселила в ее сердце сестра.

- Почтенная Ружанка, я прошу тебя, в память о Ратмире, что был мне мил: покажи мне, пожалуйста, его вещи, чтобы я могла подержать в руках то, что осталось от него.

Ружанка печально улыбнулась в ответ. Хоть и больно было ей ворошить память о сгинувшем сыне, а все же приятно, что не только для нее, но и для Ласкавицы ее Ратмир продолжал жить.

- Мало у меня осталось вещей, что Ратко не взял с собой на войну! - вздохнула она, принеся ларец. - Обереги его, детские и дружинные, да кое-что из старых вещей...

Она открыла ларец, и обе женщины с волнением принялись разглядывать то, что некогда носил Ратмир: старый дружинный пояс, серебряную пряжку в виде скачущей лошади, остатки красной пряжи, из которой мать соткала и сшила ему первый дружинный плащ, деревянные фигурки, что вырезал ножом сам Ратмир. И обереги, что носил Ратко, сперва в детстве, а уж затем - и после посвящения в княжескую дружину.

- В последнее время я редко открывала этот ларец, - вздохнула Ружанка, словно оправдываясь перед сгинувшим сыном. - Ныне и вовсе его оставила. В последнее время все мои заботы были о Завиде. Больно уж плох он был после казни, вот только сейчас пошел на поправку...

Сидя возле стола, на который Ружанка поставила ларец, обе женщины разглядывали обереги, что носил Ратмир. Они разложили их на столе, и, разглядев каждую вещь, бережно складывали обратно в ларец.

И вновь Ружанка вспоминала сгинувшего сына, и причитала о нем, видя его лик за каждым предметом:

- Ратмирушко, мальчик мой! Как же мало довелось тебе, ясный сокол мой, полетать по белу свету! Поразила тебя каленая стрела, и подломились твои сильные крылья, погасли ясные очи!..

Особенно долго причитала Ружанка, держа в ладонях Перунов оберег, что якобы был найден среди костей Ратко. На самом же деле Людмила взяла его из этого самого ларца по наущению матери, для своей сестры, которая потом и вернула его Ружанке.

И Ласкавица тоже вспоминала о своем возлюбленном, по мере того, как его мать рассказывала разные случаи из его жизни. Молодой женщине неотступно думалось, что напрасно Ратко не взял на войну тот заветный оберег. Может быть, он и хранил его в безопасности среди превратностей сражений! А, сняв оберег, Ратмир сделался беззащитным...

Между тем, Ружанка нахмурилась, заново перебирая обереги.

Ласкавица внимательно наблюдала, ожидая, когда матушка Ратмира поймет, что одного оберега не хватает. Но Ружанка задумчиво проговорила:

- Вчера всю ночь домовой шебуршил за печью. Я уж и плошку молока ему выставила - все равно не угомонился. Видно, батюшка домовой взял один оберег в память о Ратко.

Сердце Ласкавицы пропустило удар.

- Почему ты думаешь про домового, почтенная Ружанка?

- Так ведь оберегов в ларце ровно столько же, как оставалось, когда пришла черная весть, что Ратко пропал! Я не могла ошибиться. В точности помню, сколько их было! А после того, как сообщили мне, что найдены останки моего сыночка, я лишь один раз заглядывала сюда, чтобы положить тот самый оберег, по которому опознали останки моего мальчика, - голос Ружанки зазвенел, глаза ее наполнились слезами. - Я их не пересчитывала до сих пор, а лишь заглянула сюда и положила сей оберег, когда ты отдала его мне...

Ласкавица побледнела, как смерть, понимая, что Людмила была права. Не два оберега, а всего лишь один, похищенный и возвращенный, лежал здесь, в память о Ратмире, о чьей судьбе никто не знал в точности!

Взглянув на Ласкавицу, Ружанка увидела, как сильно та побледнела. Но, ничего не подозревая, она решила, что это воспоминания о Ратмире растревожили молодую женщину.

- Тебе неможется, ласточка моя? Сейчас принесу тебе водички, чистой, ключевой, - засуетилась она.

Пока Ружанка ходила за водой, Ласкавица сосредоточенно размышляла обо всех событиях последнего времени, и пыталась хоть как-то совладать с чувствами, раздиравшими ей грудь.

Пока женщины сожалели о том, чего, как они думали, уже не исправить, в другом углу избы шептались Завид с Людмилой, думая, как им устроить свою жизнь, отстоять свою любовь, свои юношеские надежды.

Обнимая девушку, парень горячо шептал ей на ухо, чувствуя, как их сердца бьются в унисон:

- Ни за что от тебя не отступлюсь, Людмила, если ты сама не прогонишь! Теперь я хорошо знаю, как немилостивы княжеские плети. Но, не задумываясь, приму все сто, если потребуется из любви к тебе, моя лада!

И девушка отвечала, держа его за руки:

- Ни за что от тебя не отступлюсь, Завидушко, ладо мой! А попробуют меня принудить - убью себя, но не стану ничьей женой, кроме как твоей!

Завид прижимал ее к себе, гладя по голове и по плечам.

- Милая моя! Мой батюшка задумал нам всем уехать в Темноборск. Там, при дворе князя Градислава, для нас найдется хорошее место, и более милостивый господин, чем князь Мстислав. Решишься ли ты уехать с нами?

Людмила улыбнулась жениху, исполненная решимости:

- С великой радостью уеду с тобой, куда глаза глядят! Не так уж редко молодые пары в Сварожьих Землях женятся умыканием, когда их родные против. А после свадьбы уж нет обратного пути... Уедем с тобой, и я спасусь от любви и заботы моей матушки, от которой уже нет житья ни мне, ни сестре!

Так договаривались влюбленные.

А между тем, Ружанка принесла Ласкавице чашку ключевой воды. Та - по-прежнему ни кровинки в лице, - выпила ее, не чувствуя вкуса. И поднялась на ноги, поклонилась до земли хозяйке избы.

- Прости меня, почтенная Ружанка, ибо я виновата перед тобой, - тяжело вздохнула она.

Ружанка удивленно взглянула на молодую женщину.

- За что тебе виниться, ласточка моя?..

Ласкавица печально усмехнулась:

- Нет, почтенная Ружанка, я виновата перед тобой...

В тот день все они открыли друг другу свое сердце, и между ними не осталось больше тайн, как между самыми близкими людьми.

***

Но время не ждало, и дочерям Волота не следовало надолго задерживаться в избе бывшего конюшего. Ласкавица первой поняла, что им пора, и позвала сестру:

- Людмила, собирайся домой!

Та испуганно вздрогнула, но повиновалась сестре.

Завид проводил свою ладу за руку к порогу. И здесь они с Людмилой поцеловались на прощание, крепко, горячо, не спеша отпускать друг друга.

- Я уеду только с тобой, Людмила, без тебя мне жизнь не мила! - охрипшим голосом прошептал Завид.

- Верь мне, мой ладо: я обязательно приду, и мы уедем вместе! - Людмила захлебывалась торопливым шепотом.

Ласкавица вновь позвала сестру:

- Людмилка, нам пора! Спасибо этому дому, пойдем к другому! - она поклонилась на прощание, выйдя на крыльцо.

Попрощавшись с Завидом и Ружанкой, сестры направились к усадьбе воеводы Волота. По пути старшая сестра сказала младшей:

- Я провожу тебя домой. Заодно побеседую с нашей матушкой...

Людмила взглянула на Ласкавицу с удивлением. В ее старшей сестре появилось что-то новое, непокорное и даже жестокое. Она вся горела воодушевлением, как яркое, но и испепеляющее пламя.

Это действительно было так. Ласкавица была исполнена решимости поспорить с матушкой, которая разлучила ее с Ратмиром и отдала нелюбимому Гориславу. В душе молодой женщины бушевала буря чувств.

При этом она ощущала, как болезненно тянет внизу живота. Точно также было перед предыдущими выкидышами. Но в смятении чувств Ласкавице было не до телесных немощей.

Вечером они с сестрой вернулись домой, где их встретили родители.

Калина обрадовалась дочерям, не подозревая с их стороны ничего непредвиденного:

- Входите же, девочки мои! Молодец, Ласкавица, что навестила нас!.. Ну, как вы сходили в святилище?

Но воевода Волот, встретивший дочерей вместе с женой, сразу почувствовал неладное. От них обеих, особенно от старшей, исходило неистовое напряжение сил, как у воинов перед боем, - уж это-то чувство любой опытный витязь умел распознавать. Волот понял, что его дочери исполнены совсем не добрых чувств, и вполне готовы решительно действовать. Так что, очень может быть, Калину ждал весьма неприятный разговор. И Волот не собирался останавливать своих дочерей.

[Артанис]

Эрэа katarsis, с Днем Рождения Вас!
Вот Вам небольшой подарочек.

Обреченная любовь (продолжение)

Войдя в родительский терем, обе дочери приостановились на середине горницы, не подходя ближе к своим родителям.

В ответ на вопрос матери, Людмила ответила:

- Мы хорошо сходили, матушка! Вполне благополучно.

По интонациям младшей дочери, по суровому, напряженному виду старшей, Волот понял, что это только начало долгого и напряженного разговора. Но Калина не сомневалась, что младшая дочь примирилась со своей участью, как и старшая. И она проговорила, радостно улыбнувшись им обеим:

- Что ж, кажется, все складывается, как нельзя лучше!.. Благодарю тебя, Ласкавица, что сопроводила свою сестру в святилище и подала ей пример, как должно поступать девице из хорошей семьи! Просите же Праматерь Макошь и Ладу - Владычицу Сердец помочь вам обрести достойную женскую судьбу! И я сама часто молюсь им, чтобы ты, моя дорогая Людмила, вскоре вышла замуж. Благо, у тебя много поклонников, среди самых именитых молодых бояр, выбирай любого!..

Людмила ничего на это не ответила, а лишь кивнула с видимым выражением покорности. Про себя же она надеялась всей душой, что скоро покинет родительский дом и Дубравнинское княжество, уедет в Темноборск вместе с Завидом.

Исполненная надежд, Людмила не хотела больше ни с кем говорить, чтобы не выдать себя ненароком. Ей хотелось мечтать и готовиться к побегу с любимым.

- Простите, но я устала, и хочу пойти к себе, - сказала девушка, и удалилась в свою девичью светлицу.

Ласкавица одна осталась вместе с родителями, стоя там же, где была.

- Ну, как дела у тебя, дочка? - осведомился воевода Волот.

- Все неплохо, батюшка, - сдержанно ответила молодая женщина.

- Я слышал при дворе, что твой муж Горислав делает на службе большие успехи, его ценят важные бояре, и сам государь Мстислав Изяславич, - одобрительно высказался Волот.

А Калина обеспокоенно проговорила:

- Я бы очень хотела порадоваться за тебя, моя дорогая девочка! Но меня тревожит, что ты не можешь выносить дитя! Бесплодие - величайшая боль для любой женщины.

Ласкавица вздохнула, не успев сообщить родителям, что она вновь непраздна. Сейчас молодую женщину тревожило совсем другое, и она не замечала, как внизу живота все сильнее наливалась боль.

Она ничего не сказала, а Калина пожелала дочери:

- Я надеюсь всей душой, моя девочка, что ты сможешь как можно скорее подарить дитя нам всем!

Ласкавица стояла напротив матери, выпрямившись, как цветок лилии на высоком стебле. Она скрестила руки на груди и печально проговорила, обращаясь к матери:

- Быть может, причина в том, что мое сердце и по сей день отдано Ратмиру! Вот я и не могу выносить дитя от нелюбимого мужа. Я твердо верю: Ратмир исчез, но не погиб. Вместо него были сожжены на погребальном костре останки другого витязя. Ведь я вижу перед собой моего Ратко, словно наяву, и люблю его по-прежнему. Обычно скорбь об ушедших проходит, и воспоминания притупляются со временем, даже у самых безутешных вдов. Ведь душе тяжело жить все время с жестокой болью! Мне же Лада не позволяет ничего забыть, потому что Ратмир - моя судьба, и он, должно быть, жив, что бы ты ни говорила, о, матушка!

Калина нахмурилась, не понимая, что на уме у старшей дочери.

- Тебя что, ударила в голову Полудница, отнимающая рассудок? - не выдержала она.

Волот же напрягся, слушая речь дочери. Он всегда ждал, что тайное станет явным, с того дня, как жена убедила его солгать Ласкавице. И теперь воевода принял как должное давно ожидаемый, и все-таки пришедший неожиданно отпор дочери, и готовился вмешаться только в самом крайнем случае.

Ласкавица же продолжала свою речь, преодолевая боль, все сильнее раздирающую ее тело:

- Ты обманула меня, матушка, убедив батюшку и сестру участвовать в обмане, предпринятом якобы ради моего спасения! А теперь ты не успокоишься, пока не сломаешь жизнь и второй дочери!

Калина стремительно переглянулась с Волотом, ища у него поддержки. Но воевода оставался странно молчалив и невозмутим.

Тогда Калина горячо возразила дочери:

- Опомнись, Ласкавица! Должно быть, это Ружанка сглазила тебя, заставив опять помышлять о своем сыне Ратмире. Но он давно погиб! Его больше нет, и ты должна забыть о нем. Молись о том, чтобы родить ребенка от Горислава. А погубителя своего брата выбрось из головы навсегда!

Но Ласкавица покачала головой и многозначительно усмехнулась:

- Больно уж складно все получилось, матушка! Все события тебе только на руку, правда же? Как раз кстати нашли оберег Ратмира, а его останки сожгли на месте. Никто не узнает, чьи они!

Калина досадливо вздохнула, терпеливо отвечая на вопросы дочери:

- Что ж, следовало везти сюда изуродованные гниющие останки? Ты бы не обрадовалась тому, во что превратился твой красавчик! Только оберег и можно было предъявить тебе и его матери.

Пытаясь хоть чем-то отвлечь дочь от ее опасных вопросов, Калина взглянула на мужа, ожидая от него поддержки. Но Волот продолжал молчать, лишь напряженно хмурился. Тогда Калина продолжала говорить сама:

- Все-таки, Ружанка сглазила тебя, Ласкавица. Или навела порчу. Я ручаюсь тебе, что все было так, как тебе говорили прежде. Останки Ратмира найдены и сожжены! Спроси своего отца, он все подтвердит!

Ласкавица обернулась к отцу, и он разглядел в ее ясных голубых глазах яростную сталь.

Обе женщины глядели на мужа и отца, с нетерпением ожидая, что он скажет им.

Волот боялся этого момента. Он сознавал, что, если рассказать, как все было на самом деле, это расколет его семью навсегда, и уже никогда не будет, как прежде. Воевода, бесстрашный на поле боя, страшился, что вся упорядоченная жизнь его семейства рухнет безвозвратно.

Он так и не решился произнести ни слова. Но Ласкавица, встретившись с отцом взглядом, и сама поняла, о чем он молчал.

Тогда молодая женщина обратилась к матери пристальным, как клинок, взором. Она хотела что-то сказать, должно быть, обвинить мать, уже безо всякого сомнения. Но не успела. Боль, которую она так стойко сдерживала, теперь пронзила ей низ живота гораздо сильнее, чем прежде. Молодая женщина согнулась пополам и увидела, как кровь огромными пятнами расплывается по вышитому подолу ее летника.

Увидев, что происходит с дочерью, Волот и Калина мгновенно бросились к ней, подхватили под руки молодую женщину, готовую упасть без памяти.

- Слуги! - неистово закричала Калина, исполненная ужаса. - Спешите! Скорей! Помогите молодой госпоже!

Волот, бережно поддерживая дочь, уложил ее на скамью. Калина упала на колени перед Ласкавицей, скорчившейся от боли. Она ухватила похолодевшую руку дочери, другой рукой отерла холодный пот с ее лба:

- Сейчас, моя девочка, потерпи, прошу тебя! Сейчас придет помощь, и все будет хорошо!

Ласкавица слабо покачала головой, чувствуя, как боль продолжала раздирать ее тело.

***

Прошло несколько дней с того злосчастного вечера, как у Ласкавицы случился третий выкидыш. Все это время она оставалась в доме своих родителей, тяжко расхворавшись. Молодая женщина лежала в постели, обессиленная, бледная, как смерть. К ней приходили лекари, ворожеи, мудрые женщины, сведущие в женских заботах. Они поили несчастную лечебными зельями, произносили над ней заклинания, давали обереги, что должны были исцелить ее. Но вправду ли они смогут помочь - лишь время могло ответить.

В соседних покоях собралась вся семья молодой женщины. Ее родители и младшая сестра, а также муж со своей почтенной матушкой беседовали о дальнейшей судьбе Ласкавицы. Их лица выражали глубокое беспокойство, они все боялись за женщину, вновь потерявшую ребенка.

Из покоев Ласкавицы вышел лекарь, пользующий обыкновенно княжескую семью, благообразный муж с седеющей бородой. Он с достоинством поклонился ожидавшим его боярам. Они не поскупились на услуги того, кто помогал появиться на свет княжеским детям - княжичу Любославу и княжне Зоре. Однако чем лекарь мог утешить родных Ласкавицы?..

Он учтиво проговорил, уловив испуганные и напряженные взоры всех собравшихся:

- Господа, боярыне Ласкавице сейчас необходим покой. Она потеряла много крови, и еще очень слаба. Лучше для нее в ближайшее время не покидать ваш терем.

Пятеро людей с волнением прислушивались к словам лекаря. Наконец, боярыня Калина первой горячо воскликнула:

- Ты прав, почтенный господин! Мы с радостью позаботимся о нашей дочери. В отеческом доме и стены помогают!

Однако сватья Яснолика многозначительно покачала головой. Но ничего больше не стала говорить в присутствии постороннего человека - княжеского лекаря.

Когда тот удалился, Людмила сказала старшим:

- Я пойду к сестре, постараюсь помочь ей, чем смогу!

Она вошла в покои Ласкавицы. И вот, теперь родственники могли поговорить откровенно, никого не стесняясь.

Боярыня Яснолика взглянула на сына, о котором тревожилась в первую очередь. А затем обернулась к Волоту и Калине и решительно проговорила:

- Простите нас, сват Волот, сватья Калина! Мы с моим супругом, боярином Гремиславом, много беседовали о том, как нам поступить теперь. Каждый род заботится прежде всего о себе, о своем успехе и процветании, но прежде всего - о благополучном продолжении. Роду нужны дети, иначе он прервется. Вот и мы с Гремиславом заинтересованы во внуках, что подарит нам единственный сын Горислав. Если Ласкавица, его жена, не может выносить ребенка, мы готовы оставить ее в отчем доме и вернуть приданое. А для Горислава найдем другую, плодовитую жену!

Горислав, стоявший рядом с матерью, тяжело вздохнул. Он любил Ласкавицу и не хотел расставаться с ней. Ему хотелось бы, чтобы именно она стала матерью его детей! Однако молодой боярин был послушным сыном, и не посмел возразить матери.

Зато Калина горячо оспорила слова Яснолики:

- Одумайся, сватья, ведь на чужом несчастье счастья не построишь! Ласкавица молода, и еще успеет родить. Дай ей время излечиться, и она подарит наследника Гориславу, а вам с Гремиславом и нам с Волотом - долгожданного внука! - Калина старалась говорить весело, воодушевленно, желая убедить сватью и саму себя, что все произойдет именно так, как она надеялась всей душой.

Воевода Волот, тем временем, молча хмурился. Он вообще сделался очень молчалив в последнее время, переживая семейные несчастья. Он понимал про себя, что в бедах Ласкавицы с самого начала виновата Калина.

[Карса]

Это развод по-сварожски - вернуть невестку в родительский дом? Я почему-то думала, что разводов у сварожан не существует.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса!

Это развод по-сварожски - вернуть невестку в родительский дом? Я почему-то думала, что разводов у сварожан не существует.

Если женщина не может родить, то муж может расстаться с ней. Об этом упоминалось и раньше, в моем Сварожском Цикле:
"Богуславу, как и Стемиру, было уже за тридцать, он теперь знал, чего хочет от жизни. Богуслав был уже женат, но развелся со своей женой, оказавшейся бесплодной. Искал теперь другую невесту, но брать какую попало не хотел из-за своей гордости. Особенно теперь, когда великое княжение, как ему казалось, само шло навстречу, только руку протянуть!"("Князь Лесной Земли")

Обреченная любовь (продолжение)

Итак, Ласкавица после выкидыша осталась до выздоровления в доме своих родителей. Она послушно исполняла все предписания лекарей и мудрых женщин, а сама пока что оставалась в постели, опустошенная телом и душой. Она не знала, что будет дальше, и ничего не желала.

Людмила, вновь преисполненная заветных надежд, проводила много времени вместе с больной сестрой. Девушка развлекала ее, как могла, а заодно рассказывала ей о своих замыслах, шепталась с ней, как лучше устроить побег из родительского терема.

Помимо того, почти каждый день Людмила посещала святилище Лады, чтобы молиться о здоровье сестры. Но лишь Ласкавице было известно, что после святилища Людмила всякий раз заходила к Завиду, сидевшему дома. Юноша с девушкой радостно встречались, во время своих тайных свиданий говорили о любви, готовились вместе уехать в Темноборск. Они сообща готовились быстро и незаметно покинуть Дубравну, чтобы никто их не перехватил. Устроить это было нелегко, но Завид с Людмилой преисполнились надежды на лучшее. И каждый раз девушка возвращалась от своего жениха домой, чтобы поделиться своей радостью только с сестрой.

А вот Ласкавице приходилось трудно. По сварожским обычаям, если она не сможет родить ребенка, ее муж имел право оставить ее в доме ее родителей, расторгнув все супружеские обязательства. Но Горислав не хотел расставаться с женой, которую любил. И его мать, боярыня Яснолика, поручила еще одному лекарю, пользующему их семью, осмотреть Ласкавицу.

После внимательного осмотра лекарь вышел в соседние покои и объявил обеим почтенным матерям, ожидавшим его приговора:

- Госпожа Ласкавица здорова и хорошо сложена, и вполне сможет иметь детей, когда окончательно выздоровеет!

Лица обеих женщин немного прояснились. И Калина горячо воскликнула, убеждая сватью:

- Должно быть, кто-то сглазил Ласкавицу, вот ей и не удается выносить детей для Горислава! Я же говорю - в моей дочери нет никакого изъяна, ни внутреннего, ни внешнего!

Яснолика, поджав губы, перевела взгляд с лекаря на сватью, и, наконец, проговорила:

- Так и быть, я согласна подождать, предоставить девочке еще одну возможность! Тем более, что и мой сын сильно любит Ласкавицу. А, если ты говоришь о сглазе, надо отвести его поскорей! Я сама займусь этим.

Калина одобрительно кивнула:

- Ты права, сватьюшка! И я тоже помогу тебе. Думаю, что я знаю, кто сглазил мою дочь! - глаза ее зловеще блеснули, не предвещая ничего доброго.

***

Прошла еще седьмица, и боярыня Яснолика вновь навестила невестку в доме ее родителей. Она вошла в покои к Ласкавице. Та уже сидела, откинувшись на подушки, и выглядела получше, чем сразу после выкидыша и болезни, но все равно, еще изможденная, бледная.

Яснолика обратилась к ней нарочито ласково:

- Здравствуй, Ласкавица! Как ты себя чувствуешь? Наш Горислав так соскучился по тебе!

Ласкавица тихо улыбнулась свекрови:

- Здравствуй, матушка Яснолика! Поклон от меня моему супругу и батюшке Гремиславу! Чувствую я себя сейчас получше. В родном доме и стены помогают!

Яснолика склонилась над невесткой и надела ей на шею оберег - золотой солнечный диск, окруженный сияющими лучами.

- Вот тебе оберег, милая невестушка, что защитит тебя от любой порчи, отведет всякий сглаз, намеренный и нечаянный, как солнце рассеивает тьму!

Тут же в покои своей дочери вошла Калина, улыбнулась и проговорила в расчете на Яснолику:

- Благодарю тебя, сватья, что проведала нашу девочку! Скоро она встанет и сможет вернуться домой, к Гориславу. А там, да поможет ей Ярило своей силой, и зачнет нового ребеночка!

Калина говорила так от души, милостиво глядя на дочь. Однако Ласкавица отвела взгляд. Она ничего не забыла, и ей было неприятно даже смотреть на свою родную мать, хоть та и преданно ухаживала за ней во время болезни.

Наблюдая за этой сценой, боярыня Яснолика проговорила:

- Да помогут тебе Небеса, Ласкавица! Выздоравливай поскорее, пожалуйста! Ну а мы с твоей матушкой, пожалуй, пойдем!

- Да-да! - Калина взяла сватью под руку и радушно пригласила ее: - Пойдем в трапезную, там уже налили квас и подали угощение.

Калина вышла первой, открыв дверь сватье. А Яснолика на минуту задержалась у постели Ласкавицы. Взглянув на подаренный ей оберег, боярыня изумленно застыла.

Золотое солнце почернело, словно его закрыли черные тучи. Оно как будто раскалилось, как при затмении, его золотые лучи светились, пытаясь выжечь скверну, но та упорно сопротивлялась. В какой-то миг казалось, что черная жадная пасть пожрет маленькое золотое солнце. Прошло некоторое время, прежде чем оно одолело затмение и вновь засияло ровным золотым светом.

Яснолика задержалась возле Ласкавицы, поправила на ней одеяло и проговорила, чуть ли не впервые тревожась о невестке по-настоящему, а не только в интересах собственной семьи:

- Ласкавица, носи этот оберег днем и ночью, не снимай его, если хочешь вполне излечиться!

И она последовала за Калиной, терзаясь в раздумьях. То, что ей довелось увидеть, как действует оберег, давало боярыне пищу для размышлений.

Однако она не показала перед Калиной своих сомнений. Сидя в трапезной,  обе сватьи пили квас и беседовали.

Калина не упустила случая похвалиться:

- А знаешь, моя дорогая Яснолика: моя младшая дочь Людмила сейчас в святилище, молится о счастливом замужестве. И как раз вовремя: молодой боярин Будимир, сын главного сборщика податей, желает посвататься к ней! Уже скоро он зашлет к нам сватов!

- Уже сговорились? Ну что ж, поздравляю вас... и Людмилу, понятно, тоже, - многозначительно проговорила Яснолика.

А Калина прямо-таки сияла радостью, не сомневаясь, что все пойдет по ее воле:

- Кроме того, у меня большая радость! Неждан и его семейка собираются уезжать из Дубравны в ближайшее время. Наконец-то они перестанут досаждать нам!

Яснолика слушала Калину, однако теперь воспринимала ее откровения иначе, чем прежде. Она видела, чем чреваты горячие стремления ее сватьи. И еще, боярыня поняла, что Калина совсем неспроста написала донос на Завида, из-за чего его постигло жестокое наказание.

И боярыня всерьез задумалась, как уберечь Ласкавицу. Теперь она сознавала, что невестке может понадобиться защита, и от кого же? От родной матери, которая, тем временем, готовила столь же несчастливую участь и второй дочери, Людмиле! Жена казначея более не сомневалась, что невестку не следует отпускать к ее родителям. Здесь ей не будет жизни. Да и ради Горислава следовало сохранить его брак с Ласкавицей.

***

А в это время в избе Неждана в самом деле готовились к отъезду в Темноборск. С собой семья собиралась взять только самые необходимые вещи. Остальное распродали или же раздали на память наиболее близким знакомым, с которыми было жаль расставаться. Теперь семья складывала то, что следовало увезти с собой, но и этих вещей набиралось много. А ведь была еще домашняя скотина, судьбу которой следовало решить. Часть животных закололи и закоптили их мясо. А других, самых лучших и любимых, собирались увести с собой. Среди них была и мышастая кобылица, любимица Завида, мать белоснежного жеребенка от княжеского дивного коня. Увы, но ее прекрасный сын ныне принадлежал князю, а не конюху, и оставался на княжеских конюшнях в Дубравне!

Во дворе под навесом стояли несколько телег. На них хозяева складывали весь необходимый скарб, что собирались взять с собой. Избу же Неждан продал, и скоро сюда должны были заселиться новые владельцы.

Неждану и его семейству оставалось пробыть в Дубравне всего несколько дней, прежде чем двинуться в путь. Бывший княжеский конюший вместе со старшим сыном Любимом дорабатывали последние дни на княжеской службе, завершали все важные дела.

В тот день Людмила после святилища Лады, как обычно, пришла к Завиду, и помогала ему укладывать вещи на телегу.

- Вот на этой телеге я поеду, она принадлежит мне, - проговорил юноша, расставляя на ней лари. И весело улыбнулся девушке: - А вот здесь, среди ларей, ты и укроешься, пока не проедем дубравнинские заставы! Не бойся, здесь тебя ничего не придавит, все крепко привязано. И мы с тобой уедем вместе!

- Поскорей бы! - воскликнула девушка, прижавшись щекой к плечу жениха. - Только лучше завесить эти лари, а то кто-нибудь меня заметит.

- Сделаем! - кивнул юноша, радуясь, что скоро будет вместе с любимой.

Тут Людмила заметила поодаль какую-то темную фигуру и испуганно вздрогнула. Завид увидел, куда она глядит, и облегченно засмеялся:

- Ах, это же тетушка Ружанка! Правда, она в последнее время не находит себе места, все вспоминает о Ратмире, да пребудет он в Ирие! Но она предобрая, как и прежде. Не надо ее бояться.

Людмила кивнула и доверчиво прижалась к жениху.

***

Ружанка же, узнав от Ласкавицы о подлоге оберега ее сына, и впрямь не находила себе места. В ней возродилась надежда, что Ратмир, может быть, жив. Ведь, если никто на самом деле не находил его останков вместе с оберегом, значит, он мог уцелеть, даже если попал в плен! Хоть и много уже прошло времени, но несчастная мать не могла отказаться от своей последней надежды.

Теперь Ружанка готова была в отчаянии даже остаться в Дубравне. Ей неотступно думалось: что будет, если Ратмир вернется домой и не найдет никого из своих родных, решит, что все они покинули его одного? Неждан едва убедил ее, что она не сможет прожить одна. И женщина нехотя принялась собираться в дальний путь.

Однако она решила до отъезда еще раз пойти к воеводе Волоту, спросить его, если потребуется - заклясть всеми силами, чтобы он ответил на ее заветный вопрос: что стало с ее сыном Ратмиром? Мог ли он выжить, если никто не видел его ни живым, ни мертвым? Без этого ответа несчастная мать не могла спокойно уехать, не попытавшись еще раз узнать о своем сыне.

И вот, вечером Ружанка вновь пришла к воротам усадьбы воеводы Волота, и стала ждать.

Боярские челядинцы вновь заметили бедно одетую вдову у ворот усадьбы и вышли к ней, приняв за нищенку.

- Почтенная вдова, прими от нас пищу и немного кун, - обратился к ней привратник, протягивая узелок. - Подожди немножко, мы найдем тебе что-нибудь подходящее из одежды...

Но Ружанка только покачала головой. Ее глаза на изможденном лице горели исступленным огнем.

- Благодарю вас, добрые люди, но не подаяния я прошу! Позовите вашего хозяина, воеводу Волота!

- Воевода еще на службе, не возвращался покуда, - ответил привратник.

Однако Ружанка громко воскликнула, никого не слыша:

- О другом мой голод, и его не насытишь подаяниями! Сын мой, ясный сокол Ратмир, пропал на войне, и я ничего не знаю об его судьбе! Один лишь воевода Волот может мне сказать, жив мой сыночек или сложил голову в страшной сече... И невесту моего сына выдали замуж за другого... Волот! Услышь меня, воевода Волот! Где теперь мой Ратко? Где его Ласкавица?

Челядинцы обступили бедную вдову, отчего-то смущаясь ее туманными речами.

Тут во двор вышла, услышав доносившиеся оттуда голоса, сама хозяйка усадьбы - боярыня Калина. Она сразу узнала Ружанку, хоть та и сильно постарела в последнее время. И указала на нее челядинцам, надменно подбоченившись:

- Что вы стоите? Я вам уже говорила: увидите эту попрошайку - гоните ее в шею! Собак на нее спустите!

Услышав этот вопль, из окна выглянула Людмила, успевшая, к тому времени, вернуться домой. Девушка, сидевшая рядом с больной сестрой, выглянула в распахнутое окно и тревожно нахмурилась, глядя, как ее мать прогоняет Ружанку. Она готовилась вмешаться, если потребуется.

Боярские челядинцы чуть помедлили, не желая выполнять жестокий приказ хозяйки.

- Боярыня, плохая примета - прогонять нищих! Ведь их посылают Небеса! - проговорил привратник.

- О, только не эту! - Калина досадливо топнула ногой. - Эту послал сам Чернобог! Хорошо бы отправить эту зловещую ворону назад, в Кромешный Мир!

Но тут гулко застучали копыта, и в ворота, мигом распахнутые перед ним, въехал воевода Волот в сопровождении отряда стражников.

Он сразу узнал бедно одетую вдову и понял, что происходит. Спешившись, он еще издалека приветствовал ее:

- Здравствуй, Ружанка! - и указал челядинцам, обступившим женщину: - А вы займитесь своими делами во дворе и в усадьбе, нечего толпиться здесь!

Челядь удалилась прочь. Но зато боярыня Калина приблизилась к мужу и ласково проговорила, словно бы совсем забыв о Ружанке:

- Здравствуй, милый муж мой! Пойдем в дом! Как дела у тебя на службе?

Но Волот сухо ответил супруге:

- Подожди немного, меня здесь ждет важное дело!

И он приблизился к Ружанке, не отвечая больше на попытки жены задобрить его.

В стороне стояли стражники, тоже спешившись, и наблюдали за этой странной сценой.

[Карса]

Хм, оберег почернел... Но ведь Калина дочерей любит, мне кажется, добра им желает, в своём понимании. Неужели Ласкавице в отчем доме может что-то грозить?
Интересно, удастся ли Людмиле побег? И если да, как на это отреагируют родственники Завида? И не поймают ли беглянку? Ведь если поймают, мало всей семье не покажется.