Прошу прощения за задержку с окончанием! Реал напал!
Итак, окончание!
Утро началось для Лираэля болью в натруженных мышцах, тяжестью в голове и горьким привкусом беспокойства. Он проверил учителя и помчался в лазарет.
К Гуннару его не пустили.
Ленц поджидал его у входа, прислонившись к косяку с уполовиненной краюхой хлеба в руке. Тени под глазами делали его старше.
– Спит, – отчеканил он, отламывая кусочек. – Струны вместе с лютней Аэлир вчера передал техномагам, но те что-то пока не телятся. А к Гуннару сейчас никого не пускают, даже жену. Она тут аж на рассвете прибегала, еды какой-то в судках принесла. Гуннар-то, лекари говорят, как раз первый из тех, вторично заражённых. То, чего они и боялись. Так что в лазарет теперь ходу нет никому, кроме лекарей. И страже велено в течение дня пройти эту, как её… профилактику. Меня уже. Ну и муть!
– И чем займёмся?
– Ну, тебе Аэлир велел передать: сегодня ходишь со мной, – Ленц оттолкнулся от косяка и стряхнул крошки с камзола. – И… у меня нет желания ждать, когда там техномаги докопаются. А у тебя?
– Тоже.
– Тогда пошли, фокус покажу, – Ленц хмыкнул, но в его глазах не было веселья. – Или не покажу… есть одна мысля, сейчас проверим.
Со вчерашнего утра город заметно опустел. Заметив объявление на двери питейного заведения, они подошли ближе.
«Закрыто на неопределённый срок по решению магистрата».
Ниже от руки была сделана приписка:
«Стихи писать вы полюбили,
И вот за это нас закрыли.
Открыться разрешит гонец,
Когда заткнётесь наконец!»– Тьфу, – Ленц содрал лист, смял и отбросил в грязь. Затем поднял и сунул бумажный шарик в карман.
– Все письменные источники заражения надлежит уничтожать, – пояснил он. – Распоряжение магистрата. Пойдём, уже недалеко.
Лавка Генриха была открыта, но сам старьёвщик, судя по звукам, возился в задних комнатах. Ленц, не церемонясь, громко постучал костяшками пальцев по прилавку.
– Генрих! Выходи, дело есть!
Через мгновение в дверном проёме возникла сутулая, с птичьим носом фигура. Генрих замер, его глаза серебряными рыбками метнулись туда-сюда, словно старьёвщик оценивал возможность бегства.
– Господин Ленц! – задребезжал он. – И… и господин эльф! Давненько не захаживали. Чем могу порадовать?
– Не трать время, – сурово оборвал Ленц и со стуком выложил футляр. – Узнаёшь?
Генрих подслеповато заморгал. Он вертел футляр, подносил к лампе, облизывал губы и наконец с сожалением отложил.
– Нет… Не упомню. Старинная работа, но не уникальная. Вартман? Вельдигер?
– Вейн? – подсказал Ленц. – Корвидан Вейн? – добавил он ласково.
Генрих снова вздохнул, его плечи опустились.
– Нет, не Корвидан, – сказал он, внезапно отбрасывая обычные ужимки. – Этот футляр старше, и манера вензеля не та. Кассиан, я думаю. Это если вы хотите заключение знатока.
Ленц присвистнул сквозь зубы и коротко глянул на Лираэля.
– Вейн, да не тот, – пробормотал он.
В лицо Лираэля словно плеснуло чем-то горячим. Точно, увидев монограмму, он, как и Гуннар, подумал на Корвидана – и ведь не усомнился ни на удар сердца!
Ленц скривил губы и пожал плечами.
– Ну не Корвидан, так не Корвидан, нам же легче, – с ноткой фатализма заключил он. – А струны?
– Какие струны? – Генрих заморгал.
– Генрих, хватит вилять! Струны, которые ты продал музыканту. Они откуда? Два дня весь город на ушах, целители с ног сбились, музыкант при смерти… Гуннар в лазарете! – взвыл Ленц. – Я знаю, что струны продал ты. Ну? – прикрикнул он.
– Я… я… кто же знал, что они магические… – голос старика затих.
– Слышал уже. Вышивку-ключ помнишь? А мыслеловку? Хватит. Тут, знаешь, штрафом не отделаешься!
Щёки старика посерели. Несколько секунд его губы беззвучно шевелились, словно вспоминали, как произносить слова. Ленц ждал.
– В списанном числились, – наконец прошелестел старик. – Хлам всякий… университетский кладовщик…
– Понятно, – Ленц выдохнул. – Запирай лавку и марш с нами. Посидишь в караулке, для начала – запишешь всё подробненько. За Гуннара я тебя вообще на тряпочки порву.
– А откуда ты узнал, что менестрель купил струны здесь, в Арнштадте, а не принёс с собой? – с любопытством спросил эльф, когда они вышли из лавки старьёвщика. Тот плёлся сзади, и Ленц не оглянулся: был уверен, что старик никуда не денется.
– Очень просто, – Ленц довольно усмехнулся. – Вчера, пока мы ездили за тем бедолагой, наши ребята тут искали. Им велено было выпытать, откуда тот пришёл, как давно. Ну и… оказалось, он в городе уже больше недели. Пел, играл – и ничего особенного. А потом струну порвал. Расстроился очень. Хозяин «Ворона», у которого музыкант комнату снимал, говорил – тот два дня не выступал, искал струны подходящие по всем лавкам. И всё ему что-то было не то.
– Но почему именно Генрих? То есть… как ты догадался начать с него?
– Потому что Генрих – это Генрих, – туманно пояснил Ленц. Потом не выдержал и хмыкнул: – Половина происшествий в Ремесленном квартале начинается со слов: «Купил у старьёвщика». Если менестрель два дня искал особые струны, значит, в музыкальных лавках уж точно побывал и не нашёл. Так что начинать следовало не с них. А у Генриха есть всё: хоть тебе странная дрянь, хоть проблемы на чужую задницу.
Лираэль только вздохнул. Ему тоже довелось побывать в роли покупателя «проблем на чужую задницу».
Помолчав, Ленц добавил:
– Я просто предположил. Так бы поступил Гуннар.
– С ним всё будет в порядке, – откликнулся эльф на невысказанное, висящее в воздухе.
– Я знаю, – устало отозвался Ленц. – Только, знаешь… я испугался.
– Я тоже, – признался Лираэль.
Через неделю эпидемия того, что в официальных историях болезней обозначалось как
конвульсивный логопатоз, пошла на спад. Лазарет всё ещё был закрыт для посетителей, но город уже возвращался к обычной жизни. Гуннар выписался и получил три дня отпуска – которые провёл вовсе не дома, а в родной караулке. Похоже, знакомая обстановка придавала ему сил. Впрочем, уходил он оттуда непривычно рано, возвращаясь к жене ещё до темноты.
В один из дней Лираэля вызвал Аэлир.
– Тот менестрель… Думаю, тебе интересно будет узнать, что он поправится, – сообщил он. Старый целитель выглядел уставшим, но спокойным, как человек, хорошо сделавший свою работу, но ещё не находящий сил радоваться. – И думаю, ты можешь передать своему учителю, что нам пришлось для спасения жизни музыканта сделать как раз то, с чем Элрон экспериментировал. Выдернуть нить из его воспоминаний, – неохотно закончил он, то ли извиняясь, то ли предостерегая. – Но тут иначе было нельзя, и Университетский Совет дал согласие.
У Лираэля сжалось сердце. Вряд ли его учителя могло бы порадовать хоть что-то. Он стал бледной тенью себя прежнего, и виной был как раз такой опыт, который он пытался поставить на себе и который пошёл не так.
– Техномаги разобрались с теми струнами, – Аэлир сменил тему, отодвигая тяжёлые мысли. – Лет десять назад такие использовали в резонаторе Усилителя восприятия, но позже сочли опасными. Их списали и должны были уничтожить, но… Впрочем, это уже в прошлом.
Аэлир прошёлся по комнате и опустился в кресло.
– Но… Видишь ли. Резонансные струны всё-таки – не первопричина. Они всего лишь… вызывают отклик. «Проклятие Полигимнии».
Аэлир помолчал. Лираэль ждал продолжения.
– Ты понимаешь, да? Мы не одиночки. Мы не можем не перенимать друг у друга. В этом сила, но в этом же и опасность.
Лираэль кивнул. Он слишком хорошо это понял за последние дни.
– Мы можем учиться, но… – начал он и остановился, подыскивая слова.
– Мы не просто учимся, – знакомые лекторские нотки в голосе Аэлира звучали совсем мягко, словно тот делился старым переживанием, – мы заражаем друг друга. Всегда. Сегодня мода на шляпку или шутка, гуляющая по рынку. Завтра – лозунг или ненависть к чужаку или… что похуже. Люди заражают идеями друг друга, и те распространяются, как лесной пожар. А чужие идеи – это сладкий мёд, собранный кем-то другим. Так легко проглотить приманку, не думая о том, с каких цветов она собрана. И о горечи последствий.
– Мой учитель, – тихо сказал Лираэль, – Элрон. ведь идея его опыта с памятью – тоже…
Он не договорил, но старый целитель понял.
– Это была попытка повторить опыты Корвидана Вейна, – кивнул он, – но дело не в них самих. Корвидан считал, что он – не из тех, кто нуждается в правилах, и заразил этим твоего мастера.
– И что делать? – тихо спросил Лираэль. – Как не заразиться?
Аэлир усмехнулся.
– Ищи свой собственный рецепт. Но я дам тебе одну подсказку. Посмотри на своего десятника…
–
Моего десятника? – невинно уточнил эльф. Аэлир усмехнулся углом рта.
– Гуннар, даже теряя разум, помнил о своей жене… и своём городе, – пояснил он. – Он из тех редких людей, которые видят не идею, а то, что за ней. Бумагу, на которой она записана. Или… сапог, который надо направлять.
Лираэль молчал. За окном осеннее солнце подсвечивало терракотовую черепицу крыш, блестело на ярких флюгерах. Слова Аэлира падали в тишину, но не как камень, а как нагретый солнцем жёлудь, срывающийся с ветки.
– Кстати, можешь считать, что твоё возвращение в Университет – дело решённое, – внезапно закончил Аэлир. – Ректор Университета вчера сказал мне об этом. Вообще-то, между нами, он был самым убеждённым противником этого, но твоё участие в ликвидации эпидемии его впечатлило. Так что голосование – скорее формальность.
Лираэль вздрогнул и расширил глаза. Вместо ожидаемой радости он ощущал… что-то другое. Почти испуг. Понимание того, что каждый поступок имеет последствия. Тяжесть жёлудя, который упал лишь для того, чтобы зарыться в прелую листву и прорасти спустя немногие месяцы.
