Печать

[katarsis]

Видимо, второго такого талантливого человека просто еще не рождалось на свете. Механику можно запустить, когда она уже изобретена, и знаешь, как она устроена. А придумать совершенно с нуля то, чего еще не бывало на свете, трудно.

Понятно. Я думала, что он просто лучший, а он - единственный. Человек, опередивший своё время.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Видимо, второго такого талантливого человека просто еще не рождалось на свете. Механику можно запустить, когда она уже изобретена, и знаешь, как она устроена. А придумать совершенно с нуля то, чего еще не бывало на свете, трудно.

Понятно. Я думала, что он просто лучший, а он - единственный. Человек, опередивший своё время.

Ну, учитывая, что прототипом Флориано мы взяли Леонардо да Винчи, то да, он действительно опередил свое время. Просто способные мастера, люди искусства, вероятно, бывают в разных странах, но настолько разносторонними дарованиями обладает лишь Флориано. Причем он талантлив во всем, за что бы ни брался: и живописец, и ювелир, и механик, и архитектор, и изобретатель. Трудно найти второго такого!

Маскарад (окончание)

Стоя на борту "Морской девы", Карломан и Лоренцо смотрели на розалийский берег, все более удалявшийся от них. Все дальше становились фигуры людей, стоявших на причале, все ширилась полоса зеленой воды между землей и бортом галеры.

Но все же Карломан еще ясно видел зоркими глазами оборотня прекрасную Лукрецию, и знал, что она видит его. Граф Кенабумский чувствовал, что будет скучать по своей новой подруге, где бы ему ни довелось путешествовать. Он хотел снова увидеться с ней, и твердо решил вернуться, как только завершит свои посольские обязанности. Лишь бы ничего не помешало ему - например, если его отзовут домой, ко двору Арвернии!

Но, вспомнив об Арвернии, он неизбежно подумал и об Альпаиде, своей возлюбленной супруге. Как жаль, что она не могла сопровождать его в это путешествие, на берега Зеленого Моря! Они с Лукрецией непременно понравились бы друг другу, равно образованные, остроумные и любознательные, истинные потомки королевского дома Арвернии. Да, они были рождены, чтобы стать подругами, доведись им познакомиться! Но, увы, Альпаида осталась дома вместе с тремя маленькими сыновьями: Ангерраном, Дунстаном-Тристаном и Йорвертом-Эрнальдом. Она не могла бросить детей. Да и при дворе супруга Карломана исполняла весьма важные обязанности, наблюдая за политической обстановкой для мужа и своей семьи.

Мысли об Альпаиде и Лукреции переплелись в его сознании, как золотые и черные полосы на шкуре хиндского тигра, какую он видел во дворце герцога Розалийского. Такие же золотые и черные, как волосы обеих женщин. И Карломан скучал по ним обеим сразу, хоть и должен был пока что расстаться с ними обеими.

Он взглянул на Лоренцо и сказал ему:

- Я пойду в свою каюту и напишу письмо, чтобы послать его в Арвернию на следующей стоянке.

Молодой венетиец понимающе кивнул:

- Конечно, ступай, Карломан! Тебе нужно дать отчет королю, да и по родным, верно, соскучился!

Граф Кенабумский спустился в свою каюту, сел за стол и стал составлять письмо Альпаиде, придерживая пергамент рукой, чтобы тот не сползал от качки. Он рассказывал жене во всех подробностях о своем пребывании в Розалии, о маскараде, об их общих родственниках. Увлекшись, он поведал своей супруге и о прекрасной Лукреции Луччини, обо всех ее превосходных свойствах, об их дружбе. Он не скрывал своего восхищения очаровательной розалийкой, хотя и искренне сообщил Альпаиде, что девушка напоминает ему ее саму.

***

А Лукреция, возвратившись домой, искала себе хоть какого-то занятия, чтобы преодолеть охватившую ее тоску. Она попросила маэстро Флориано сопровождать ее, а сама прошла через сад к своему любимому фонтану с золотыми рыбками. Увы, только накануне она прощалась здесь с Карломаном и Лоренцо... Нет, девушка должна была сознаться себе, что молодой арверн, оборотень, как и она сама, нынче сделался ей ближе, чем ее кузен по матери!

Она то и дело задумчиво глядела на воду, которую все время лила из своего кувшина мраморная наяда, и на золотых рыбок, плескавшихся там. Но, наконец, Лукреция собралась с мыслями и обернулась к Флориано, терпеливо ожидавшему ее внимания:

- Как продвигаются твои необыкновенные замыслы, одаренный Избранник Муз? Нашел ли ты способ создать уменьшенные копии своих движущихся механических фигур?

Лицо Флориано оживилось, и его темные глаза ярко блеснули, почти как у оборотней. Он всегда загорался радостью, когда встречал искренний интерес к своим творениям.

- Благодарю тебя, сеньорита Лукреция, ты очень добра!.. Я сейчас перечерчиваю чертежи для маленьких механических фигур, чтобы их можно было поместить в шкатулку. Ясно, что рычаги должны работать по совершенно иному принципу, чем прежде... Но я уже знаю, что делать! Ты и сеньор Карломан подсказали мне замечательный замысел!

- Да, Карломан знает все, и сам полон прекрасных замыслов, - растроганно проговорила Лукреция, понизив голос.

- Да, сеньорита; и я всей душой благодарен сеньору Карломану за его совет и новые идеи! - польщенно улыбнулся Флориано. - Мне жаль, что я не смог написать его портрет, чтобы выразить свою признательность! Увы, у сеньора Карломана было слишком мало времени, чтобы позировать для портрета...

При этих словах Лукреция вдруг встрепенулась, словно осененная некоей мыслью, и прошептала самой себе, хоть и вслух:

- Да-да, очень жаль, что у нас не останется даже портрет Карломана! Он непременно украсил бы картинную галерею нашего палаццо, ведь речь идет о лучшем из мужчин! Было бы легче, если бы можно было видеть каждый день хотя бы его образ... - девушка осеклась, чувствуя, что говорит лишнее, хотя на маэстро Флориано можно было положиться вполне.

Но она не заметила в своем волнении, что за ней наблюдали, стоя поодаль в галерее, ее отец, бабушка и Януарио, секретарь-оборотень.

Герцог Розалийский, понаблюдав за своей дочерью, тихо проговорил:

- Меня радует, что Лукреция изменилась к лучшему! Теперь я узнаю в ней ту, кем она была до смерти матери, моей бедной супруги. Конечно, она всегда была своевольной. У нее горячая кровь, как у истой дочери южного солнца. Тут ничего не может измениться. Но я вижу, что она сделалась добрее и мягче, как прежде.

Януарио, недаром носивший имя в честь Двуликого Януса, покровителя всякого начала, кивнул, заметив, как, совсем по-волчьи, блестят глаза юной сеньориты.

- Это правда! - согласился он. - К сеньорите Лукреции возвратилась радость жизни, и вместе с тем - она заметно повзрослела.

А вдовствующая герцогиня Химнехильда задумчиво проговорила, глядя на свою внучку:

- Лукреция в самом деле изменилась! То радуется, ходит веселая, то мечтает невесть о чем. Я бы подумала, что она влюбилась, если бы не видела своими глазами, что она по-прежнему не глядит ни на кого из розалийских молодых сеньоров.

Герцог Антенорио усмехнулся и недоверчиво покачал головой.

- Я бы подумал, что делать в этом случае. Зависит от того, кто оказался бы ее избранником... Однако пока что Лукреция не изъявляла ни малейшего желания покинуть отчий дом.

Это и вправду было так; и все-таки стрела Амура, коварного сына Венеры, уже незаметно поразила сердце Лукреции, и оно, бедное, томилось и истекало кровью, мечтая об уехавшем чужеземном родственнике...

***

В течение года, до следующей осени, Карломан и Лукреция не встречались. Все это время граф Кенабумский вместе с молодым сеньором Висконти путешествовали по городам Венетийской Лиги. Они вели переговоры, сплачивая их союз под знаменем Венетии и в дружестве с хранимой Небесами Арвернией. Карломан, как всегда, ловко вел дела, и мог гордиться своими успехами, о которых сообщал в письмах, посылаемых с гонцами к Арвернскому двору. Во время путешествия они с Лоренцо объехали все побережье Зеленого Моря и побывали даже в Окруженном Море, вплоть до побережья Марции и до островов, принадлежащих Агайе.

Результаты их посольства не замедлили сказаться. Герцог Розалийский, как он и обещал Карломану, позаботился, чтобы его представители в Совете Лиги всегда поддерживали союз с Арвернией. А Розалия имела большое влияние среди городов Лиги. Отныне во время всех закулисных игр, в которых венетийцы едва ли не превосходили все остальные народы, Карломан был вправе рассчитывать на помощь розалийцев. Тогда еще никто не угрожал прочности этого союза...

Да и сам дож Венетийской Лиги, Сципио Висконти, узнавал все самое лучшее об арвернском после от своего внука, путешествующего вместе с тем. Потому что взаимная симпатия и дружба между Лоренцо и Карломаном все более крепла. И дож Венетии поручил своему внуку и впредь сопровождать графа по городам Лиги, сочтя, что Лоренцо следует вместе с ним почерпнуть опыт дипломатической деятельности. До сих пор дож неохотно отпускал от себя Лоренцо, страшась лишиться его. Отец Лоренцо, старший сын дожа, погиб во время покушения на главу Лиги и его семью. И, хотя наследником сеньора Висконти сделался его младший сын Квазимо, но в глубине души дож возлагал особые надежды на своего внука Лоренцо. Однако, чтобы оправдать их, юноша должен был еще многому научиться, и их совместное посольство с Карломаном Кенабумским должно было стать ему хорошим уроком.

Во время своего путешествия Карломан и Лоренцо много раз гостили во дворцах самых владетельных сеньоров, знакомились с новыми людьми, глядели на превосходные произведения искусства, древние и современные. Но ничто не могло вытеснить в душе Карломана красоты цветущей Розалии и прекраснейшей из дев, очаровательной Лукреции Луччини.

Но вот, спустя год, Карломан и Лоренцо завершили свою миссию, и на обратном пути из Марции вновь зашли в Розалийскую лагуну. И снова заканчивалась осень, и в Розалии праздновали карнавал. Круг замкнулся; и в герцогском палаццо снова был устроен маскарад. Там граф Кенабумский вновь встретил свою золотую волчицу.

За минувший год Лукреция повзрослела и похорошела пуще прежнего, если это было возможно. При этом она сделалась еще более непредсказуемой и острой на язык. Молодые сеньоры из Розалии и других городов толпами бегали за ней, но прекрасная наследница никому не отдавала предпочтения.

Приезд графа Кенабумского, неожиданный для всех, кроме герцогской семьи, взбудоражил розалийских патрициев и их родственников. Они помнили, как в прошлом году Карломан все время танцевал с Лукрецией и сопровождал ее на маскараде, как вторая тень. На них стали коситься, когда они и на сей раз танцевали вместе в своих золотых волчьих масках: у него - в короне, у нее - украшенная розами.

В конце концов, молодым оборотням надоело многолюдье и необходимость постоянно скрываться. Лукреция пригласила Карломана уехать на пригородную виллу в Садах Дианы. Вдовствующая герцогиня Химнехильда сама посоветовала им отдохнуть вдали от шумного общества. Ради приличия их сопровождал Януарио; но ведь он сам был оборотнем, и порой способен был забыть о человеческих условностях. А Лоренцо не смог сопровождать кузину, так как обдумывал вместе с маэстро Флориано сооружение новых оборонительных укреплений вокруг Венетии.

Итак, Карломану и Лукреции никто не мешал веселиться в Садах Дианы в свое удовольствие. Здесь они могли сбросить с себя человеческие маски и наслаждаться жизнью, как умеют только оборотни. В своем волчьем обличье они купались в море, бегали по лесам и садам, играли с прирученными животными и с местными волками, которые, как и повсеместно, почитали своих старших сородичей. Они были изумительной парой - огромный угольно-черный волк Карломан и золотистая волчица Лукреция, оба с блестящими человеческими глазами. А, вернув себе человеческий облик, они оба до слез смеялись над своими похождениями.

И коварный сын Венеры, в конце концов, возобладал над ними обоими, исполняя решение судеб. Потому что Лукрецию уже давно тянуло к Карломану. А в какой-то миг и он, поддавшись очарованию волчьей девы, забыл обо всем на свете и заключил ее в свои объятия. Пусть всего на одну ночь, но он забыл обо всем - об Арвернии, о политике, о сыновьях и о самой Альпаиде. Жаркая ночь любви захватила их обоих, затмила рассудок, захлестнула с головой. Для Лукреции это было воплощением ее сокровенных желаний. Для Карломана же - наваждением, посланным судьбой, чтобы исполнилось то, чему должно статься...

Но отрезвление стало мучительным ударом для Карломана. Он вмиг осознал, насколько он виноват перед Альпаидой, которой изменил, и перед Лукрецией, с которой не мог разделить жизнь.

А она, с новым светом в черных глазах, сообщила своему любовнику, что зачала ребенка. Оборотни, благодаря своей неразрывной связи с природой, узнают такие вещи мгновенно и безошибочно. И Лукреция, и Карломан с первой минуты узнали, что она зачала, и что у них родится дочь.

Лукреция была исполнена благодарности, ей и в голову не приходило ни в чем обвинять своего возлюбленного. Однако сам Карломан терзался чувством вины, и искал способ хоть как-то искупить ее. И они с Лукрецией заключили временный брак - конкубинат перед домашним алтарем Венеры, принеся ей в дар розы и душистое масло. Они составили брачный договор, и, таким образом, их дочь должна была родиться законным ребенком и полноправной наследницей рода Луччини, герцогов Розалийских. Это все, что мог сделать Карломан Кенабумский для своей второй семьи.

Однако любовная связь с Лукрецией едва не стоила ему жизни. О них пошли слухи, недоговаривающие и искажающие правду. Эти слухи дошли и до самого герцога, и до его племянника, Лоренцо Висконти. Для последнего предполагаемое предательство Карломана стало особенно сильным ударом, ведь это он ввел арверна в дом своих родственников! Как истый венетиец, он счел своим долгом отомстить за честь кузины и всей семьи. И нанял убийц для Карломана.

Разнообразная банда людей и подонков Других Народов подстерегла Карломана и была способна справиться даже с оборотнем.

К счастью, как о том уже говорилось в других частях нашего правдивого повествования, Лукреция вовремя узнала о готовящемся покушении. Ворвавшись в покои своего отца, еще больше похорошевшая в гневе, она устыдила его и Лоренцо и поведала им, что Карломан признал по закону ее и будущего ребенка.

Это полностью меняло дело, и Лоренцо опрометью бросился на помощь другу. Он застал его, окруженного врагами, и они вдвоем защищались от наседающих убийц, хоть оба и были жестоко изранены. Так Карломан и Лоренцо побратались кровью на всю жизнь.

Когда они оба выздоравливали от ран во дворце герцога Розалийского, Лукреция сама ухаживала за Карломаном, даже не скрывая своей любви к нему. Он же вздыхал и размышлял про себя. Не так давно, под кинжалами убийц, он думал, что смерть станет для него карой за несчастье и Альпаиды, и Лукреции. Но ему предстояло жить дальше, а стало быть, и свою вину, вольную или невольную, граф Кенабумский мог искупить лишь своей дальнейшей жизнью.

Вскоре после выздоровления его отозвали домой, в Арвернию. Да ему, собственно, и нечего было делать в городах Венетийской Лиги, ведь он успешно исполнил свою миссию. Тепло простившись с Лукрецией и ее родными, Карломан вернулся домой, где его ждала верная жена Альпаида.

Он ничего не скрывал ни от нее, ни от других. Но Альпаида смогла простить своего мужа, приняв во внимание их долгую разлуку и то, что Лукреция была совершенно необычной женщиной. Они помирились и любили друг друга еще больше. У них родились еще двое сыновей, Аледрам и Аделард.

А свою дочь от Лукреции, Беатриче Луччини, Карломан никогда не видел, как не встречался больше и с ее матерью. Лишь спустя десять лет Лоренцо Висконти, в качестве посла Венетийской Лиги, привез к Дурокортерскому двору портрет Беатриче, написанный маэстро Флориано. Тогда граф Кенабумский узнал, что его дочь, маленькая оборотница, очень похожа на него, и что она унаследовала лучшие черты обоих родителей.

Но он преодолел желание повидать свою дочь, ради Альпаиды и сыновей от нее. И, чтобы показать всем, как крепка его семья, он решил пригласить из Розалии маэстро Флориано, чтобы тот написал их с Альпаидой семейный портрет.

Саму же Беатриче, времени, когда она повзрослела, просватали, по совету Карломана, за знатного жениха - юного короля Островного Королевства, Заморры и Артунги. Там, в солнечных "Садах Гесперид", предстояло править дочери Карломана и Лукреции. И не просто править, потому что туда ее вела судьба и призвание Хранительницы. Никому иному, как королеве-оборотнице Беатриче было суждено обуздать неистовых духов огня, о которых некогда беседовали ее будущие родители. Чудовищные создания первостихии продолжали рваться в Срединный Мир, сотрясая землю и сжигая все вокруг своим огненным дыханием, так что поселяне бежали со своих гибнущих полей и садов. Но зеленоглазая королева Беатриче заставила их успокоиться и надолго заснуть в глубинах земли, быть может - на тысячи лет.

Однако ее матери, Лукреции Луччини, не суждено было увидеть свою дочь в высшей славе. Она воспитывала Беатриче, передав ей свои дарования, и вполне утешилась ею. Лукреция так и не вышла замуж, потому что ни один мужчина не мог сравниться с Карломаном, а женский долг перед родом она уже исполнила.

А затем настал 809 год, названный Черным. В этом году жестокая болезнь - оспа свирепствовала во многих странах, не жалея ни богатых, ни бедных жителей. В города Венетийской Лиги она попала с приезжими купцами. Много людей погибло, другие остались изуродованными на всю жизнь.

Болезнь проникла и во дворец герцогов Розалийских. Правда, сам герцог Антенорио, его внучка Беатриче и часть свиты, в том числе Януарио и мэтр Флориано, спаслись от заразы на вилле в Садах Дианы, закрыв все входы и выходы. Однако, к их глубокому сожалению, вдовствующая герцогиня Химнехильда заразилась оспой, и ее пришлось оставить в городе. А ее внучка, прекрасная Лукреция, осталась ухаживать за бабушкой, отказавшись уехать. Она не могла доверить ее жизнь слугам, боявшимся заразиться оспой.

Лукреция применяла все известные средства, все травы, настои и благовонные окуривания, чтобы победить болезнь. Она заботилась о своей бабушке днями и ночами, не подпуская к ней никого другого. Но оспа все-таки сломила старую герцогиню. А за ней заболела и сама Лукреция. Обычно оборотни не заражаются человеческими болезнями, однако золотая волчица Розалии растратила все силы обоих своих обликов, и стала уязвимой. Она боролась с оспой гораздо дольше, чем могут выдержать зараженные люди, но все же умерла к концу того злосчастного года. А ее бабушка скончалась еще раньше.

Когда прошла оспа, прах Лукреции Луччини, сожженной на погребальном костре, собрали в мраморную урну и похоронили в фамильном склепе. Ее отец, которому предстояло еще долго жить в своем опустевшем дворце, позаботился увековечить свою дочь, как настоящую героиню.

На мраморный бюст Лукреции, установленный над ее гробницей, герцог Антенорио надел золотую волчью маску, увенчанную розами.

[Артанис]

"Пандан (франц. pendant — «пара, парный предмет») — термин, который означает парные произведения в искусстве, дополняющие друг друга до ансамбля. Это может относиться к разным видам искусства: живописи, скульптуре и декоративно-прикладному искусству."(с)Википедия)

Кенабумский пандан (начало)

События в Розалии, произошедшие в молодости графа Карломана Кенабумского, напомнили о себе спустя десять лет. Тогда посол Венетийской Лиги, Лоренцо Висконти, давний друг Карломана, привез ко двору Арвернии портрет. Это был портрет очаровательной девятилетней девочки - внучки герцога Розалийского, дочери его наследницы, Лукреции Луччини, которую она родила от Карломана.

Тот с болью и радостью увидел изображение очаровательной оборотницы Беатриче, черноволосой и зеленоглазой, как он, ее отец. Терзало ему душу и письмо Лукреции, которая все еще продолжала любить его. А между тем, речь шла, не больше не меньше, как о возможном приезде Беатриче ко двору Арвернии, чтобы она, когда вырастет, стала женой одного из младших принцев.

Что тут должно было твориться в душе у Карломана, который с самого начала отнюдь не слагал с себя вины за то, как все получилось! С одной стороны, он хотел бы обрести дочь, которую никогда не видел. Он всегда мечтал иметь дочь, сильную и яркую, разумную и жизнелюбивую, как женщины его семьи. Однако Альпаида родила ему только пятерых сыновей, вполне достойных родительской любви и гордости, но одних лишь сыновей. Очаровательная Беатриче была живым воплощением его мечты о дочери, но она росла вдали от него. Если бы она приехала к Дурокортерскому двору, он сам продолжил бы ее воспитание, сделал бы из нее истинную бисклавре, позаботился бы дать ей всестороннее образование, а затем торжественно вручил бы ее в жены одному из юных принцев, своих племянников...

И все же - нет! Карломан отказался пригласить свою дочь в Арвернию. Вместо того он предложил для нее на будущее достойного жениха - юного наследника престола Артунги и Заморры, Островного Королевства в Окруженном Море. От имени семьи девочки и Совета Лиги, Лоренцо Висконти одобрил такое предложение. И тогда при Дурокортерском дворе был явлен портрет Беатриче, написанный маэстро Флориано, величайшим из мастеров, Избранником Муз.

Карломан не скрывал, что у него есть дочь от Лукреции Луччини. С самого начала, едва вернувшись из Розалии, он обо всем честно поведал своей супруге Альпаиде, ее родителям - принцу Дагоберту и принцессе Герберге, самым близким родственникам и лучшему другу и кузену Вароху. Как бы он мог надеяться на их прощение, если бы попытался хоть что-то скрыть от самых любимых?!

Но теперь дело было иное. Карломану пришлось заручиться поддержкой юного короля, своего племянника Хлодеберта VII. Он поведал ему все, по-мужски, не скрываясь, и король пообещал дяде устроить брак Беатриче с наследником южных островов. Таким образом, Карломан сделал все возможное, чтобы заранее устроить судьбу своей внебрачной дочери. Он лишил себя возможности видеться с девочкой, оберегая покой Альпаиды и их сыновей. Хотя те, особенно двое последних, неугомонные "Лисята", наверняка подружились бы с единокровной сестрой. Да и мудрая графиня Кенабумская была согласна принять падчерицу, ведь и ей тоже хотелось иметь дочь. Но это было бы для Альпаиды уступкой и жертвой, неминуемо напоминало бы ей о той, что едва не погубила их с Карломаном любовь. А граф Кенабумский слишком дорожил с трудом восстановленной семьей, чтобы вновь причинять боль Альпаиде.

Да и для самой Беатриче, может статься, было бы лучше держаться подальше от Дурокортерского двора. Здесь властвовала королева-мать, Бересвинда Адуатукийская. Она была честолюбива, и для своих сыновей и племянников желала самых знатных невест из владетельных семейств. Вряд ли ей захотелось бы принять в свою семью девочку-бастарда. И, наконец, Карломан, ныне майордом Арвернии, на своем опыте знал, что значит быть альвом при здешнем королевском дворе. Чтобы не выдать себя, им, от природы не склонным к человеческим условностям, приходилось ежеминутно сдерживать свое сердце и душу. Так что мало было представить образ маски, скрывающей лицо, приходилось еще, фигурально выражаясь, не снимать холодной тяжести доспехов. Пусть сейчас уже были не времена Ги Верденнского и гонений на альвов, но Карломан понимал, что его дочери, горячей и непосредственной, как ее мать, на первых порах пришлось бы трудно среди требовательных обязательств Дурокортерского двора. И он нашел для нее другую возможность. В Островном Королевстве, под родным ей южным солнцем, Беатриче могла сохранить свободу.

И потому, когда при дворе состоялся осмотр портрета Беатриче, Карломан мог не очень-то беспокоиться о будущем, потому что он устроил судьбу дочери. И как раз вовремя: ведь собравшихся зрителей удивила не только необычная красота и обаяние девочки, изображенной на портрете, но и ее сходство с отцом, Карломаном Кенабумским.

Всех удивило также и редкостное мастерство живописца, изобразившего Беатриче так, словно она готова была заговорить. При Арвернском дворе стали говорить о высоком мастерстве маэстро Флориано, о котором к тому времени знали далеко за пределами его родины, Розалии.

Карломан не был бы Карломаном, если бы не использовал это обстоятельство в своих целях. И он произнес во всеуслышание, стоя об руку с Альпаидой:

- Я приглашаю живописца, создавшего этот портрет, приехать работать к Арвернскому двору! Почту за честь заказать ему наш с моей возлюбленной супругой семейный портрет!

Таким образом, граф Кенабумский подвел итог. Возврата к прошлому не будет, он перевернул ту страницу своей жизни, и собирался строить дальнейшую жизнь вместе с Альпаидой и своей семьей. Их взаимную любовь и должен был выразить парный портрет супругов, что напишет приглашенный маэстро Флориано.

Возможности пригласить знаменитого Избранника Муз обрадовался весь королевский двор Арвернии. Король охотно послал ему приглашение, не пожалев золота на гонорар мастеру. Творения маэстро Флориано должны были еще больше прославить двор потомков Карломана Великого. Тем более, что наступал юбилейный, 800-ый год, и торжества в честь Карломанова дня должны были праздноваться с особым размахом. Будучи наслышаны о разнообразных талантах маэстро Флориано, придворные мечтали, что он создаст для них творения, которые переживут века. Принцы крови и приближенные ко двору вельможи мечтали заказать Флориано свой портрет вслед за Карломаном и Альпаидой, или же построить замок по его архитектурному проекту. А все знатные дамы Арвернии изнывали от стремления заполучить драгоценности работы Флориано. Хотя бы небольшая брошь, даже самый маленький камешек, ограненный Избранником Муз, возвысил бы над остальными придворными ту, кому посчастливилось бы заполучить его!

Итак, все ожидали приезда знаменитого мастера, хоть и каждый со своими стремлениями.

И вот, пришел ответ, что маэстро Флориано согласен приехать в Дурокортер и работать при дворе Арвернии. Его покровитель, герцог Розалийский, скрепя сердце, отпустил Избранника Муз на время. Союзнические и дружественные отношения между Розалией и Арвернией, пожалуй, еще больше укрепились за последние годы, благодаря новым родственным узам. Так что герцог, Антенорио Луччини, сам будучи сыном урожденной арвернской принцессы Химнехильды, согласился выполнить просьбу Карломана, отца его единственной внучки. И теперь в Дурокортере готовились достойно принять маэстро Флориано. Особенно его ждали в семье графа Кенабумского.

***

Впрочем, двое младших сыновей в этой семье, Аледрам и Аделард, "Лисята", как их называли по прозвищу их деда, принца Дагоберта, весело проводили время и теперь, не очень-то заботясь о том, кто там должен приехать. Они и без того находили себе сотни развлечений, а их энергия, казалось, не знала предела.

Вот и на сей раз неугомонные Лисята тренировались в фехтовальном зале под присмотром старшего брата Ангеррана. Он внимательно наблюдал за ними, поскольку их общие тренировки обычно переходили в веселую потасовку.

И теперь Аледрам, хитро уклоняясь от ударов брата, отскочил в сторону и, сделав финт, коснулся незаточенным клинком его бока. А Аделард, на год младше него, ринулся в отчаянную атаку, беря напором и дерзостью, так что уже старшему из Лисят вскоре пришлось отступать.

Стучали, сталкиваясь, их маленькие, по руке мальчикам, мечи. Оба "противника", одетые в войлочные поддоспешники, весело смеялись, обмениваясь ударами. Они скакали по всему залу, то преследуя друг друга, то отступая. В глазах мальчиков, серо-голубых, как у их матери и деда, горел азарт.

- Гляди, братец, как я могу! - воскликнул Аледрам, поймав клинок брата обманным движением.

- Опять ловушки крутишь! - усмехнулся Аделард, расцепившись и снова нанося удар. И продолжал, подражая героям старинных преданий: - Я отвечаю тебе добрым рыцарским ударом!

Аледрам засмеялся, прыгнув навстречу брату. И теперь уже точно дошло бы дело до рукопашной. Но тут Ангерран счел нужным вмешаться, и развел Лисят в разные стороны своими сильными руками.

- Отдохните немного и успокойтесь! - нарочито строго велел он. - Теперь я буду считать все удачные попадания. Счет до десяти. Готовьтесь!

- Вперед! - воскликнули мальчики в два голоса, отсалютовав клинками.

В этот миг в зал вошла их мать, графиня Альпаида Кенабумская. Она приостановилась в дверях, наблюдая за состязанием сыновей. Те не замечали ее - ни Лисята, работавшие клинками, как вышивальщица иглой, ни Ангерран, внимательно следивший за ними, как подобало арбитру.

Альпаида же с любовью глядела на своих сыновей и задумчиво улыбалась при этом. Как быстро они растут, и как похожи на своего отца, Карломана! И на нее, конечно, тоже. Уже невозможно представить Дурокортерский замок без веселых выходок их Лисят!

И подумать только, что они не появились бы на свет, если бы она, Альпаида, не простила Карломана, когда он, десять лет назад, возвратился из Розалии, снедаемый чувством вины из-за Лукреции Луччини! Да как бы она смогла прожить все эти годы, если бы оттолкнула от себя Карломана?! Не родились бы Аледрам и Аделард, и неизбежно отдалились бы от нее старшие сыновья, особенно Дунстан и Йорверт, что воспитывались в Арморике у своей бабушки по отцу, королевы Гвиневеры Армориканской. Да и она сама извелась бы от тоски, если бы поставила уязвленную гордость выше супружеской любви!

Нет, она не могла поступить иначе! Ведь прежде всего она любила Карломана, и ничто на свете не в силах было разлучить их!

[katarsis]

Эх, ну ведь там дальше всё самое интересное! Как они с Лукрецией сошлись, и как потом объяснялись, и драка с убийцами... И это всё только упоминается мимоходом.
Надо сказать, Карломану очень повезло с женщинами. Будь хоть одна из них менее благородна, ему пришлось бы туго.
Особенно, если бы Альпаида его не простила. Вообще, прощать или нет изменщика, вопрос сложный. Альпаида Карломана простила, и получила ещё много лет счастья. А другого простишь - так он за старое примется. Тут угадать надо.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Эх, ну ведь там дальше всё самое интересное! Как они с Лукрецией сошлись, и как потом объяснялись, и драка с убийцами... И это всё только упоминается мимоходом.
Надо сказать, Карломану очень повезло с женщинами. Будь хоть одна из них менее благородна, ему пришлось бы туго.
Особенно, если бы Альпаида его не простила. Вообще, прощать или нет изменщика, вопрос сложный. Альпаида Карломана простила, и получила ещё много лет счастья. А другого простишь - так он за старое примется. Тут угадать надо.

Когда-нибудь и об этом напишем. Здесь у нас была цель именно показать их знакомство и развитие отношений как таковых. А то, что дальше произойдет, уже проще. Сражение с наемными убийцами мы, кстати, описывали в первых частях нашего произведения, через воспоминания Лоренцо.
Менее благородную душой (дело тут не в происхождении) женщину Карломан и не смог бы полюбить, должно быть. Так что такая бы не оказалась рядом с ним. Хотя он опасался, сможет ли Альпаида простить его.
Во всяком случае, она поверила ему, и не ошиблась. Так что потом даже в ситуации с Матильдой не боялась повторной измены мужа. Настолько, что сама взяла под опеку девушку, в которой всякая другая женщина увидела бы лишь возможную соперницу.

Кенабумский пандан (продолжение)

Альпаида продолжала любовно наблюдать за своими сыновьями, не приближаясь к ним.

Лисята энергично сражались, каждый в силу своего характера, а Ангерран продолжал считать удары.

- И раз! И два! Пять-четыре в пользу Аделарда!

Младший брат, окрыленный достигнутым успехом, ринулся вперед. Но хитрый Аледрам поднырнул под его руку, и тут же ударил снизу вверх. Его стремительное движение уловил только опытный Ангерран, но не Аделард. А в следующий миг клинок вылетел из рук младшего мальчика, который сжал кулаки, покраснев от негодования. А Аледрам поднял его меч и помахал им с насмешливым видом.

- Аледрам победил! - невозмутимо подвел итог Ангерран, становясь между младшими братьями.

Аделард, готовый броситься на Аледрама с кулаками, остановился, налетев на старшего брата, как на стену. Он шмыгнул носом и жалобно проговорил, подняв глаза на Ангеррана:

- Он нечестно победил меня! Он хитрым приемом выбил у меня меч! Паладины Роланда так не сражались!

Аледрам, еще сжимавший два меча, выскочил из-за спины старшего брата и злорадно воскликнул:

- Паладины Роланда все погибли! А я учусь сражаться так, чтобы побеждать и оставаться живым! Это был венетийский прием!

Аделард презрительно выпятил губы.

- Наверное, таким приемом пользуются венетийские наемные убийцы, а не честные рыцари! Лучше бы поучился у венетийцев чему-нибудь хорошему. Вот скоро к нам приедет маэстро Флориано, чародей искусства...

Аледрам фыркнул:

- Флориано, Избранник Муз - не чародей, просто очень одаренный мастер и изобретатель! Наш батюшка знаком с ним, и даже видел чертежи его творений. Хорошо, что он пригласил маэстро Флориано ко двору! Я тоже непременно попрошу его показать мне чертежи. Хочу узнать, как он создает свои замечательные шедевры!

Аделард насмешливо покачал головой.

- Заглянуть ты, может, и заглянешь, только поймешь ли что в чертежах мастера?

Теперь уже Аледрам набычил голову, желая проучить младшего братца: ведь он уверен был, что разбирается в науках куда лучше Аделарда.

- Обязательно пойму, вот увидишь! Я попрошу батюшку, чтобы он познакомил меня с маэстро Флориано!

- Лучше не мешай ему творить! Будь полезен хоть этим! - насмешливо посоветовал Аделард, намеренный не уступить брату ни в чем.

Ангерран, следивший за младшими, счел, что пора ему вмешаться. Не то Лисята не угомонятся, пока не поспорят вволю. И он проговорил, придерживая мальчиков за плечи:

- Ребята, если вы станете хорошо себя вести, вас обязательно познакомят с маэстро Флориано, величайшим из мастеров! Может быть, мы с вами даже увидим его за работой, когда он станет писать портрет наших батюшки с матушкой!

При этих словах юный виконт обернулся и заметил мать, стоявшую в дверях.

- Ой, матушка! - удивился он, и шагнул ей навстречу.

Но его опередили младшие братья. Они сразу забыли про свой спор, а Аледрам положил на стойку оба меча, и неугомонные Лисята бросились к ней.

Альпаида направилась к сыновьям, и двое младших подбежали к ней, обняли с двух сторон, как будто давно ее не видели, ластились и прижимались. Больше ласкался Аделард, самый младший и считавшийся любимцем своей матери. А вслед за маленькими братьями подошел и Ангерран, более сдержанный, но тоже весело улыбавшийся.

Альпаида ласково погладила младших сыновей по волосам, чуточку задержав ладонь на шелковистых локонах Аделарда.

- Здравствуйте, мальчики мои! - проговорила она с улыбкой. - Я слышала вашу беседу.

Лисята так и подскочили на месте.

- Ты видела, как я обезоружил Аделарда? - воскликнул Аледрам.

- Ты видела, какими хитростями он обезоружил меня, матушка? - негодующе вторил Аделард.

Ангерран же только развел руками.

- Может быть, ты сумеешь их убедить, матушка? - проговорил он. - У меня порой опускаются руки...

Альпаида снова улыбнулась уголками губ.

- На каждую хитрость найдется ответная хитрость, ум и внимание помогут справиться с ней и одержать победу. Хитрости бывают полезны на войне - и в поединках, и во время осад и разных маневров. Военная хитрость помогает разбить врага и захватить его крепости, и сберечь при этом свои войска, - проговорила дочь Дагоберта Старого Лиса.

Ангерран торжествующе взглянул на младших братьев.

- Вот, что я вам говорю! Ведь и наш дедушка, коннетабль принц Дагоберт, был прозван Лисом за привычку к военным хитростям. Да и в мирное время хитрость бывает полезна. Особенно при королевском дворе.

- Смотря с какими намерениями применяется хитрость, - поправила его Альпаида. - Помните: даже хитря, следует оставаться честным человеком.

Ее сыновья помолчали, размышляя, как это совместить между собой. Однако они не могли молчать долго. И любопытный Аледрам живо спросил у матери:

- Матушка, а маэстро Флориано точно приедет к нам из Розалии, да?! И он будет рисовать ваш с батюшкой портрет?

- Писать портрет, Аледрам, - поправила графиня Кенабумская. - У художников это называется "писать". Но это правда: маэстро Флориано скоро приедет в Дурокортер! Варох уже выехал со свитой, чтобы встретить его.

Что тут началось! Лисята окончательно забыли обо всех тренировках, они принялись расспрашивать мать и старшего брата, - быстро, горячо, торопливо, словно каждый из них не мог дальше жить, не выплеснув всего, что кипело у них в душе.

- А когда приедет маэстро Флориано?

- А что он еще будет делать при Дурокортерском дворе, кроме как писать ваш портрет?

- Он останется у нас до Карломанова дня?

- А как будет выглядеть ваш с батюшкой портрет, матушка?

- А правда, что маэстро Флориано умеет все на свете?!

Так расспрашивали юные Лисята, горячо перебивая друг друга. Наконец, Ангерран, как старший брат, попытался навести порядок:

- Уймитесь, неугомонные Лисята! Ведите себя прилично и не кричите, как в лесу! Матушка все поведает нам, если пожелает! - с этими словами юноша выразительно взглянул на мать. Ведь и ему было любопытно побольше узнать о знаменитом мастере, чья слава и дарования обошли все пределы.

Альпаида отвечала сыновьям неспешно, обстоятельно и с тонкой улыбкой:

- Мэтр Флориано, родом из Розалии, в самом деле необыкновенно искусен во всех видах наук и искусств! Он и живописец, и ювелир, и архитектор, и изобретатель, придумавший движущиеся фигуры из золота и железа. Недаром в Розалии его зовут Избранником Муз! Для Арвернского двора большая честь принимать величайшего из мастеров, который приедет, чтобы обогатить нас новыми произведениями искусства. Я не сомневаюсь, как и ваш батюшка, что имя маэстро Флориано и его творения переживут века!

- А ведь это маэстро Флориано нарисовал... то есть, написал портрет нашей сестры Беатриче, да, матушка? - спросил Аледрам.

- Да, сын мой, это он написал ее, как живую, - подтвердила Альпаида, сдержав легкий вздох; ведь при мысли о дочери Карломана она неизбежно подумала и о ее матери, розалийской красавице, Лукреции Луччини...

Но Лисята не заметили потаенной печали своей матери.

- Это был прекрасный портрет! Пусть будет так же хорош и тот, что Флориано напишет с вас с батюшкой! - пожелал Аделард.

- Пусть будет так! - согласилась Альпаида, снова погладив мальчика по волосам.

А Аледрама волновало другое:

- Вот бы маэстро Флориано сделал и для нас движущуюся фигуру! Как это, должно быть, интересно: механика, а движется, как живое!

Ангерран не меньше младших братьев заинтересовался творениями знаменитого мастера, однако сохранял самообладание, ведь он был уже взрослым юношей.

- Может быть, он и сделает такие фигуры, ведь к Карломанову дню нам потребуется нечто особенное! - проговорил он с надеждой.

И Альпаида поддержала своих сыновей, проговорив с надеждой:

- Я тоже очень рада, что скоро познакомлюсь с маэстро Флориано, о котором столько наслышана! Быть может, он - один из величайших людей нашего времени. Будьте же и вы всегда почтительны в общении с ним!

Ангерран и Лисята согласно закивали в ответ.

***

А тем временем, поблизости от сторожевого замка, стоявшего на границе Нибелунгии с Арвернией, Варох Синезубый встретил маэстро Флориано.

Избранник Муз ехал в крытой повозке в сопровождении четверых своих лучших подмастерьев. Все они многому научились у своего наставника, и, по сути дела, могли и сами создавать произведения искусства. Но близость к сверхчеловеческим дарованиями маэстро Флориано завораживала молодых мастеров, и они не спешили уходить от него, надеясь перенять его секреты мастерства.

Объемистую повозку не спеша тащила шестерка лошадей. Ведь маэстро Флориано взял с собой все инструменты, помогавшие ему создавать шедевры, а также все чертежи и незаконченные творения, работать над которыми он продолжал даже во время пути.

Вот и теперь, заранее оповещенный гонцом о приезде Вароха, кортеж мастера остановился на лугу неподалеку от замка. Лошадей выпрягли, и они стали пастись, ощипывая еще невысокую весеннюю травку. Возница спустился, чтобы задать им овса. Подмастерья вылезли из кареты, желая поразмяться. После долгого пути они выглядели усталыми. И только сам маэстро Флориано, при первой возможности, схватил палимпест и стал чертить угольной палочкой набросок высившегося поодаль замка. Мысленно он уже готовился перенести на холст высокие башни из белого камня, и зелень весенних лугов вокруг, высокое синее небо и причудливо клубившиеся облака...

Маэстро Флориано почти не изменился за десять лет, прошедших после знакомства с Карломаном Кенабумским. Разве что в его темных волосах, скрытых сейчас под бархатным беретом, и в бороде немного прибавилось седины. Но зато умные темные глаза Избранника Муз по-прежнему горели неугасимым огнем творения.

Увлеченный своей работой, маэстро Флориано даже не заметил, как на поляну выехали хорошо одетые всадники. Он сидел, приоткрыв дверь повозки, чтобы было светлее. И поднял глаза, лишь когда чья-то тень затмила солнечный свет.

Встрепенувшись, мастер увидел мужчину, что быстро спешился перед ним. По взгляду его блестящих синих глаз Флориано понял, что это оборотень. Тот почтительно поклонился художнику, давая ему повод начать разговор.

Маэстро тоже поклонился в ответ и подвинулся, приглашая гостя сесть рядом с ним.

- Здравствуй, благородный сеньор... Прости, я не знаю твоего славного имени, - произнес он, собрав все познания в арвернском языке.

- Я - Варох, сенешаль Королевского Совета Арвернии, - с достоинством представился оборотень. - Я послан майордомом, графом Карломаном Кенабумским, чтобы с почетом сопроводить тебя в Дурокортер, почтенный маэстро Флориано!

Избранник Муз уважительно кивнул и улыбнулся.

- О-о, сеньор Варох, я весьма наслышан о тебе от сеньора Карломана! Присаживайся же рядом, пока мы готовимся продолжать поездку! Я очень рад познакомиться с тобой.

Варох отдал несколько распоряжений свитским, приехавшим вместе с ним, а затем ловко вскарабкался в повозку. Заодно он заметил на коленях у розалийского мастера незаконченный рисунок.

- Это для меня большая честь познакомиться со столь одаренным мастером, о котором очень много наслышан! - произнес он с искренним восхищением. - Я вижу, что ты, сеньор Флориано, не сидишь без дела даже в пути?

Избранник Муз расцвел от радости, как всегда, когда с ним беседовали о его творениях.

- Я не ведаю покоя; замечательные образы будущих творений всегда со мной, мой дорогой сеньор Варох! - взволнованно проговорил он. - Все сущее вокруг, все творения Высших Сил и человеческих рук дарят мне вдохновение, наделяют новыми прекрасными замыслами! Наверное, лишь смерть помешает мне творить, и подарит вечный покой... Да и то, как знать, - Флориано пожал плечами, и в его глазах сверкнуло неугасимое пламя. - Если будет ко мне благосклонна Прозерпина, Царица Блаженных Полян, может быть, Она позволит мне украсить Ее подземные чертоги?

Варох мог только восхититься этим человеком, в котором сразу же уловил зов крови Других Народов. Он склонил перед ним голову и почтительно пожал его руку, создавшую столько замечательных предметов искусства.

- Я не сомневаюсь, что будет именно так, маэстро Флориано! Ты всегда и в любом мире останешься величайшим из мастеров!

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

Таким образом, Варох встретил маэстро Флориано, и они, в сопровождении своей свиты, поехали дальше, по направлению к Дурокортеру, столице Арвернии. Они миновали замки местных баронов и сеньоров, но не останавливались в них, а следовали дальше по главному Королевскому тракту.

По обе стороны от дороги расстилались то леса, начавшие одеваться, то поля, на которых работали местные вилланы. Видели они в пути и другие примечательные места. Время от времени путники останавливались на постоялых дворах, устроенных еще Карломаном Великим для удобства путешествующих по его обширным владениям. Там путники меняли уставших коней на свежих, обедали и отдыхали. А также оглядывались по сторонам и любовались красотами природы.

А в это время весна с каждым днем все больше вступала в свои права. Горячие лучи светлой Суль не уставали целовать землю, и она с новой силой растила все, что цвело, зеленело, плодоносило, и служило на пользу человеку или радовало его взор. И, чем больше проходило дней, чем больше приближались путники к Дурокортеру, тем прекраснее становились картины расцветающей весны.

Так, однажды они проезжали мимо ухоженных полей, где, вместо колосьев или овощей, сплошь росли высокие лиловые цветы. Они поднимались на длинных узколистых стеблях, немного похожие на колосья, и их лиловые соцветия распространяли горьковато-свежий, но приятный аромат. Их лиловые волны расстилались по обе стороны от дороги, куда глаза глядят. Когда набегал ветер, цветы колыхались, как настоящие волны этого лилового душистого моря.

Варох вновь ехал в повозке рядом с маэстро Флориано, а его коня вели в поводу. Вдохнув запах лилового моря, оборотень кивнул в его сторону и обратился к своему спутнику:

- Здесь выращивают лаванду, душистую траву. Ее цветы применяются в самых разных случаях. Из нее делают благовонные масла и варят мыло. А еще лавандой перекладывают одежду, хранящуюся в ларях, потому что ее запах отгоняет моль. Ее употребляют и для приготовления лекарств. Словом, это полезное растение!

- И к тому же, очень красивое! - одобрительно кивнул маэстро Флориано. - У нас в Розалии, да и в Венетии тоже, есть местности подальше от морского побережья, среди холмов и долин, и там тоже выращивают цветы и душистые травы. Наши парфюмеры приготовляют из них духи, ароматные масла для окуривания помещений, а также мыло.

Варох осторожно поинтересовался у розалийца:

- Граф Карломан Кенабумский, мой друг и кузен, особо отмечал дар сеньориты Луччини к подбору приятных запахов. Он рассказывал, что она сама составляла для себя благовония.

Маэстро Флориано остро взглянул на Вароха. Ему, похоже, хотелось бы спросить, с какими чувствами граф Кенабумский нынче вспоминает прекрасную Лукрецию. Однако он сдержался, памятуя, что гостю следует вести себя вежливо. И Избранник Муз уважительно подтвердил слова Вароха:

- Это правда, сеньор Варох! Я сам учил сеньориту Лукрецию искусству изготовлять и смешивать цветочные эссенции, масла, амбру для получения благовоний. У меня тонкое обоняние. Но, должен сказать, сеньорита Лукреция вскоре превзошла меня в парфюмерном искусстве. Она умеет различать в каждом запахе десятки тонких оттенков. Лишь сеньорита Лукреция может добавить к аромату цветов персика масло сандала и капельку мускуса, так что запах благовония становится волнующим и горячим! Она также учит и свою дочь, маленькую сеньориту Беатриче, различать запахи и готовить благовония. Моя госпожа передает дочери свои дарования... Ведь мир полон разнообразных запахов, и от них многое зависит, не так ли?

Блестящие синие глаза Вароха - глаза оборотня, - загадочно блеснули в полумраке повозки.

- Не могу не согласиться с тобой, почтенный Избранник Муз! Запахи многое сообщают тем, кто умеет их ощущать. Ведь я думаю, что и тебе, как человеку искусства, приходится улавливать запахи, чтобы правильно выбрать краски для живописи или же материал для творения? Правильно приготовленная краска отличается своим запахом от худшей качеством?

- Это правда! - Флориано улыбнулся, радуясь возможности обсудить свое творчество с понимающим собеседником. - Не только краски, но и грунтовка для холста, и материалы для работы по дереву, камню и железу, - все издает собственные запахи. И следует разбираться, здоровые или больные запахи исходят от них, так же как здоровы или больны тела живущих; прослужат ли они долго или скоро раскрошатся, придут в негодность. Например, я стараюсь выбирать те из красок и масел, что укрепляют холст, который служит основой полотна. Не так давно я купил за изрядную цену прозрачный лак из смолы деревьев Черной Земли. Он защищает от гниения и холст, и дерево. Я забочусь, чтобы мои работы как можно дольше радовали глаза и душу своих зрителей.

- Так и будет, почтенный мэтр Флориано! - заверил его Варох. - Твои творения обязаны пережить века!

- И потому портрет сеньора Карломана и его благородной супруги будет украшать древний Кенабум для многих поколений их потомков! - убежденно заверил своего собеседника Избранник Муз, покровительниц искусства.

Таким образом, он дал понять, что не осуждает Карломана, покинувшего сеньориту Лукрецию и их дочь ради своей законной семьи. Маэстро Флориано был готов работать со своими арвернскими заказчиками, и ему было даже любопытно узнать, какой должна быть графиня Кенабумская, предпочтенная его госпоже, красавице и умнице.

Отметив это про себя, Варох кивнул мастеру в знак благодарности:

- Да помогут Небеса тебе воплотить твой замысел парного портрета графа и графини Кенабумских! Они будут очень рады, что их изображение, сделанное тобой, переживет века. Ты уже представляешь, как будет выглядеть их портрет, почтенный Флориано?

- У меня есть пока еще неопределившиеся замыслы. А дальше сама натура подскажет мне, какой образ воплотит ее суть лучше всего! - строго заметил художник. - Ведь я видел сеньора Карломана десять лет назад, а сеньору Альпаиду вовсе не встречал до сих пор. На свете столько же лиц, сколько и душ. Одной даме подходит образ сияющей на заре Авроры, а другая будет хороша лишь в черных одеяниях Никты...

- Ты прав, маэстро Флориано; разумеется, ты прав, как во всем, что касается искусства! - успокоил розалийца Варох. - Скоро мы приедем в Дурокортер, и ты познакомишься с графиней Альпаидой Кенабумской - первой из знатных дам по роду и по врожденному благородству, дочерью принца Дагоберта, возлюбленной супругой моего друга Карломана. И он сам ждет твоего приезда, как и весь Дурокортерский двор, конечно же!.. А, кстати: граф Кенабумский велел мне спросить, не просили ли тебя передать какие-либо письма от Розалийского двора? - Варох втайне беспокоился о семье своего друга, которой само присутствие художника неизбежно напомнит о прошлом. Однако он не словом не упомянул о Лукреции Луччини.

Мэтр Флориано, со своей стороны, решил держаться как можно тактичнее, и ни словом не намекнул на возможную обиду герцогского дома Розалии. Он учтиво ответил Вароху:

- Герцог Розалийский, сеньор Антенорио Луччини, передает через меня письма к королевскому двору Арвернии, и для сеньора Карломана Кенабумского лично! Сеньорита Лукреция ничего не сочла нужным передать. А вдовствующая герцогиня Химнехильда тоже посылает письма своим родственникам при Дурокортерском дворе.

Таким образом, Варох и Флориано поняли друг друга. Прошлое осталось в прошлом, и о нем не следовало напоминать. Будущий портрет Карломана и Альпаиды должен был запечатлеть их настоящее ради будущего.

И Варох сменил тему и спросил совсем о другом:

- Должно быть, вдовствующая герцогиня Химнехильда послала письма своему брату, коннетаблю принцу Дагоберту, и своей сестре, герцогине Нантильде Окситанской, которая нынче живет в хранимой Небесами Арвернии?

- Именно так, - кивнул Флориано. - Вдовствующая герцогиня, хоть она и прожила много лет в Розалии, часто вспоминает своих родных. Все-таки, для каждого человека всегда остаётся памятным край, где он родился и вырос! В честь герцогини Химнехильды в герцогском саду Розалии теперь растут не только розы, но и ирисы всех цветов, как символ королевства Арвернии. И лиловые, как лаванда, и золотистые, и льдисто-голубые, и королевские - с бархатно-пурпурными нижними лепестками и верхними кремовыми, словно сотканными из легкого шелка. Кроме того, эти ирисы источают сладкий аромат. Хотя самые лучшие благовония делают все-таки из роз...

Флориано потеребил свою темную бороду и припомнил:

- Цветочницы в Розалии говорят: "Белая роза - для девы любимой, розовая - для суженой твоей, красная - для любимой жены, а черную - оставь на камне могильном!"

Варох слегка улыбнулся, услышав розалийскую пословицу.

- Символичная и красивая пословица! - проговорил он.

Увы, он, сенешаль Арвернии, оборотень, ученик вещего Номиноэ, не мог представить, насколько эта пословица окажется символичной для Арвернии в будущем, при короле Хильдеберте IV, младшем брате нынешнего государя, Хлодеберта VII! Да и сам принц Хильдеберт был тогда лишь беззаботным, хоть и вспыльчивым мальчиком, и не мог представить событий, что разобьют его сердце. И даже Карломан, при всей своей оборотнической проницательности, еще не в силах был представить, что когда-нибудь едва не погибнет от рук своего младшего племянника, и кем станут женщины, олицетворяющие четыре розы. Все это было еще на прялках у трех Вещих Сестер...

И уж тем более, ни о чем таком не мог помыслить маэстро Флориано, который взирал на всех живущих прежде всего через призму искусства. Он некоторое время посидел молча рядом с Варохом на подушках в повозке, пока та, окруженная конной свитой, проезжала мимо лавандовых полей. Наконец, в темных глазах мастера сверкнула некая мысль. Он довольно щелкнул пальцами и воодушевленно произнес, повернувшись к оборотню:

- Сеньор Варох, ты, верно, видел написанный мною портрет сеньориты Беатриче?

- Карломан позволил мне взглянуть на него одному из первых, прежде чем его увидел весь двор, - ответил сенешаль.

- Тогда ты знаком с манерой написания ее портрета, - оживленно продолжал маэстро Флориано. - В той же манере я думаю написать и портрет ее отца, графа Карломана Кенабумского! Таким образом лучше всего будет можно выразить свойства его личности. Тем более - весной, посреди расцветающей природы. О, я давно мечтал написать портрет сеньора Карломана! - знаменитый живописец радостно потер руки. - И в то же время, именно такая манера изображения наилучшим образом передаст всю любовь между сеньором Карломаном и его благородной супругой, сеньорой Альпаидой! Крепость их семейных уз будет увековечена для будущих поколений! - горячо пообещал мэтр Флориано.

У Вароха отлегло от сердца. Он надеялся, что розалийский мастер все поймет правильно, особенно когда сам увидит вместе Карломана и Альпаиду.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

А тем временем, арверны украшали свою новую столицу, Дурокортер. Ведь скоро, в месяце карломонате, названном в честь основателя государства - императора Карломана Великого, предстояло отпраздновать 800 лет со дня его рождения. Карломанов день всегда почитался в Арвернии, как один из главных государственных праздников. И все горожане украшали двери своих домов венками из ярких весенних анемонов, готовясь к празднику.

В королевском замке столицы готовились к торжествам с особым старанием. Ни его знатные обитатели, ни слуги не знали покоя. Ведь столь знаменательную дату следовало отпраздновать особенным образом, что непременно запомнится всем участникам! Пока еще лишь немногие знали, как будут происходить торжества, но все предвкушали нечто необыкновенное.

А пока что, в эти предпраздничные дни Дурокортерский замок украшали гобеленами, на которых рассказывалась вся жизнь и все свершения великого императора. Двери украшали атласными лентами и живыми цветами. Здесь уж использовались не простоватые анемоны, но величественные царственные ирисы, взрощенные в королевской оранжерее. В это время года ирисы еще не цвели в садах, но под стеклянным куполом оранжереи, под яркими светильниками, искусные королевские садоводы научились выращивать ирисы в любое время года. А на сей раз, ради предстоящих праздников, они даже вывели их новые сорта, всех расцветок и форм, с пышными названиями, вроде: "Император", "Корона Карломана", "Слава Арвернии", и другие в том же роде.

Но не только к Карломанову дню готовились обитатели Дурокортера, украшая замок живыми ирисами. Наше скромное повествование уже упоминало, с каким волнением ожидала арвернская знать приезда маэстро Флориано, как мечтали они заполучить произведения искусства, сделанные знаменитым мастером. При дворе знали, что Избранник Муз приближается к ним, поскольку Варох посылал гонцов с дороги. И все с волнением ожидали его приезда.

Конечно же, ждали почетного гостя Карломан и Альпаида Кенабумские. Ведь ради них и ехал в Дурокортер маэстро Флориано, их-то парный портрет он и собирался написать! Понятно, что супруги втайне тревожились, какими их увековечит гений знаменитого розалийца. И, разумеется, и муж, и жена все время думали о том, от кого приедет Флориано, о прекрасной Лукреции и ее дочери. Однако они сдерживали свое волнение и держались как обычно, с невозмутимой светской любезностью. Должно было произойти нечто чрезвычайное, чтобы растревожить Карломана и Альпаиду - в радостном или в огорчительном значении.

Но зато их младшие сыновья, "Лисята" Аледрам и Аделард, не знали удержу! Они, видимо, сочли будущую славу своих родителей своим личным достижением, и теперь веселились вволю. Даже мать и их старший брат Ангерран не всегда могли обуздать мальчиков и засадить их заниматься учебой или хотя бы учиться сражаться под присмотром их наставников. У графини Кенабумской и ее первенца, оруженосца своего царственного кузена, было много забот при дворе, и они не могли все время следить за неугомонными мальчишками. А, стоило им отвлечься, как мальчики убегали в сад, где устраивали шумные игры, или без спроса брали коней из конюшни, или состязались в стрельбе из лука, или устраивали потасовку в фехтовальном зале, или... Да разве мало что могут придумать двое неугомонных мальчишек, особенно когда в их распоряжении целый королевский замок?!

В конце концов, Ангерран однажды выглянул из библиотеки, где читал старинные предания вместе со своей подругой, виконтессой Матильдой де Кампани. Сквозь дверь ему послышались знакомые мальчишеские голоса. И, распахнув дверь, он увидел младших братьев, вскарабкавшихся по лестнице под высоченный лепной потолок. Лисята, подражая дворцовым слугам, развешивали ленты и гирлянды из ирисов над дверью библиотеки.

Аледрам, стоявший ниже на лестнице, подал венок из синих ирисов брату, который, поднявшись на самую верхнюю ступеньку, вытянулся, встал на цыпочки, чтобы закрепить венок на самом верху.

- Готово! - крикнул он, балансируя на носках. - Давай ленту!

- Держи! - Аледрам протянул брату белую атласную ленту, затрепетавшую от его быстрого движения.

Младший брат ловко подхватил ее и повесил на крючки над дверью.

Эту сцену и застал их старший брат, выйдя из библиотеки. Быстро метнулся, готовясь подхватить мальчиков, если они упадут с лестницы.

- Что вы здесь делаете? Быстро спускайтесь! - потребовал юноша.

Аледрам проворно спустился на несколько ступеней вниз, а затем соскочил на пол с еще большей высоты. Аделард скатился за ним вслед, едва не приземлившись на спину братцу.

- Мы увидели, как слуги украшают замок... - начал он.

- И решили им помочь, - договорил Аледрам, показав рукой на подвешенные украшения.

- То есть, вы стащили этот венок и ленты, потому что вас, сыновей графа Кенабумского, никто не пустил бы лазить по лестницам под самый потолок! - строго произнес Ангерран. - Так было? Не смейте врать мне!

Лисята склонили головы и опустили глаза.

- Ну, так, - согласился Аледрам. - Но мы же хотели помочь...

- Помочь! - проворчал Ангерран. - Сорвались бы оттуда - костей не собрали бы.

- Мы не сорвемся! - живо запротестовал Аделард. - Мы лазаем лучше белок! Хочешь взглянуть?

- Не надо! - Ангерран открыл дверь библиотеки и позвал свою подругу: - Матильда! Полюбуйся, что творят наши Лисята!

Девушка вышла и в самом деле сперва полюбовалась украшением над дверью, мысленно смерив высоту. Она недаром с детства дружила с Ангерраном и хорошо знала все семейство графа Кенабумского. Выходки мальчиков не удивляли Матильду.

Она улыбнулась им и проговорила, представляя, как на ее месте поступили бы граф или графиня Кенабумские. С них, по мнению девушки, следовало брать пример всем обитателям королевского замка.

- Как красиво у вас получилось украсить эту дверь! Жаль, что мы с Ангерраном не видели вас за работой! В следующий раз позовите нас, пожалуйста! Иначе что же за представление получится без зрителей?

У обоих Лисят отлегло от сердца. Они знали Матильду всю жизнь, она дружила с Ангерраном, бывала вместе с ним в покоях майордома и его супруги. И потому Аледрам с Аделардом привыкли считать Матильду кем-то вроде старшей сестры. Даже не дразнили Ангеррана за дружбу с ней, как было бы при любой другой девушке.

Аделард усмехнулся, видя, что тучи проходят мимо них с Аледрамом.

- А мы не хотели вас беспокоить! Думали: мы хоть сделаем что-то полезное, пока вы сидите в библиотеке.

Ангерран переглянулся со своей подругой.

- Матильда, попробуй хоть ты чем-нибудь занять этих неслухов, расскажи им предание, чтобы они не перевернули Дурокортерский замок вверх дном!

Лисята дружно подскочили на месте, показывая, что у них вполне хватит на это сил. В их глазах заискрилось любопытство.

- Расскажи нам что-нибудь интересное, Матильда, пожалуйста! - не утерпел Аледрам.

Девушка улыбнулась и открыла перед ними двери библиотеки. Сыновья графа Кенабумского последовали за ней. Двое младших сразу с опаской покосились на один из столов, заваленный летописными свитками.

- Мы читаем о временах Карломана Великого, чтобы получше подготовить двор к торжествам в его честь, - стала рассказывать Матильда. - Мы узнали, каким образом император возвеличил народ арвернов и придал своему двору пышность, чтобы теснее сплотить своих подданных. Если он сам не вел свое войско в поход, то приказывал каждую седьмицу устраивать рыцарские турниры, пиры, балы, охоты и всевозможные развлечения. Ко двору Карломана Великого охотно стекались не только рыцари из разных стран, желавшие служить в его войсках, но также и миннезингеры, и ученые, и самые искусные ремесленники, и торговцы, обогащавшие королевство, и ваятели, и живописцы, прославленные своими дарованиями. Они украшали Кенабумский двор и увековечивали память о славных временах.

- Как маэстро Флориано, что скоро приедет к нам, в Дурокортер? - уточнил Аледрам.

- Примерно так, - согласилась Матильда. - Думаю, что зодчий, возведший в те времена святилище в Кенабуме под огромным стеклянным куполом поверх каменного кольца "детей богини Дану", был не менее одаренным мастером, чем Избранник Муз! И только Карломан Великий мог примирить завоеванных и завоевателей, задумав и осуществив столь величественное здание! До наших времен дошли и другие сооружения, возведенные по личному приказу императора. Например, знаменитые Кенабумские купальни на горячих источниках. Вы, конечно, видели фрески на их стенах?

- Ага! - весело воскликнул Аделард. - Нам рассказывали, что они сделаны по приказу великого императора. На них изображены его подвиги и походы, портреты его близких...

- И еще - огромный шерстистый зверь Ифа, - вставил Аледрам.

- Правильно. Такой зверь в самом деле много лет жил при дворе Карломана Великого, - подтвердила Матильда. - Будущий император всю жизнь был наслышан об этих существах, могучих и мудрых царях всех животных, и мечтал приручить хоть одного. Но, только когда ему исполнилось пятьдесят лет, послы велетов привели огромного зверя в подарок Карломану. Обычно велеты, народ из камня, ездят на Ифах сами, и только с их дозволения, а людей они считают недостойными такого скакуна и друга. Но они признали императора Карломана, величайшего из людей и телом, и духом, равным себе, и подарили ему зверя, разумного, как человек. Он умел проделывать своим длинным хоботом разные штуки, трубил славу своему императору, переступал через лежащих людей, никого не задевая. Карломан Великий ездил на войну на спине зверя Ифы, а в мирное время ежедневно виделся с ним и купался с ним на горячих ключах. Зверь был настолько умен, что один бродил по городу, не пытаясь никуда уйти и никому не досаждая. Раз он увидел, как каменщики возводили стены Кенабумского святилища. Тогда он по своей воле стал подавать им хоботом огромные камни, с которыми не справились бы десять человек. Также и все дети в Кенабуме любили императорского зверя, а он брал у них яблоки, позволял им прыгать с его спины и показывал фокусы.

Этого Матильда могла бы не упоминать! Едва она начала рассказывать о звере-великане, на лицах Лисят, увлеченных ее повествованием, появилось одинаковое мечтательно-взволнованное выражение.

- Эх, ну почему мы не живем во времена Карломана Великого! - озвучил Аделард чувства обоих братьев.

Ангерран с притворной строгостью взглянул на них.

- Таких разбойников, как вы, к нему не допустили бы! Вы и зверя Ифу замучаете! - произнес он, сдерживая улыбку.

Но младшие мальчики только отмахнулись.

- А долго зверь Ифа прожил при дворе Карломана Великого? - полюбопытствовал Аледрам.

- Он был привезен в Кенабум вполне взрослым, с большими закрученными бивнями. А там прожил еще двадцать лет, и умер за год до смерти императора Карломана, - продолжала рассказывать Матильда. - Предания гласят, что император очень горевал о своем любимце, и сказал, что подходит и его срок. Он велел вышить изображениями зверей Ифа пурпурный плащ, в котором он вознесется в Вальхаллу в пламени погребального костра. Это и было исполнено в свой срок.

Лисята взволнованно слушали рассказ об императоре и его звере. Но, как только Матильда замолчала, они опять воодушевились.

- Вот бы сейчас в Дурокортере жил зверь Ифа! - мечтал Аделард.

- Наш батюшка рассказывал, что видел их в земле велетов, путешествуя с княжичем Ростиславом Моравским, - важно произнес Аледрам. - Он говорил, они и вправду огромны, как десять коней, у них длинный подвижный хобот и бивни кольцами. А шерсть на них густая и длинная, красно-бурая.

Ангерран усмехнулся:

- Я бы тоже хотел, да только со времен великого императора никто в Арвернии не владел зверем Ифой.

- А наш батюшка смог бы? - Аделард подскочил, точно на пружинках. - Я думаю, он сможет все! Он бы смог приручить императорского зверя! А, Матильда, как ты думаешь?

- Это ведомо только Норнам. Они не привели к графу Кенабумскому зверя Ифа, - проговорила девушка, опустив лучистые глаза. В глубине души она была согласна с мальчиком, что Карломан Кенабумский мог добиться всего, что угодно.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

А неугомонные Лисята, между тем, стремились узнать как можно больше.

- А где-нибудь еще водятся звери Ифы? - полюбопытствовал Аледрам.

- Если верить старинным преданиям, то раньше, когда дети Имира наслали холод на весь Срединный Мир, эти звери водились повсюду, до самых берегов Окруженного Моря, - сообщил Ангерран младшим братьям. - А, когда стало тепло, Ифа и другие звери древних пород откочевали на север. Там же обитают огромные косматые единороги, дикие быки, пещерные медведи, и даже львы. Кроме земли велетов, они до сих пор встречаются в Норланде и в Сварожьих Землях. Батюшка говорит, что этот край настолько обширен, что там может обитать все, что угодно...

- А я слышала, что звери Ифа водятся и в Шварцвальде, - припомнила Матильда.

- Да, точно! - подтвердил Ангерран. - Я даже слышал, что герцог Гримоальд, наш родственник, приручил одно такое огромное животное, и содержит его в своем зверинце. Он - медведь, ему легче совладать с дикими обитателями лесов и гор, - юноша сделал жест руками.

Зато глаза его младших братьев так и искрились горячим любопытством при одной мысли о невиданных зверях.

- Вот бы наш батюшка поехал в Шварцвальд! Тогда мы попросим его взять нас с собой! - воскликнул Аделард.

- Поглядеть на зверя Ифу, самое большое из земных существ! - мечтательно вторил Аледрам.

- А может быть, и покататься на нем! - младший из Лисят даже понизил голос, представив себе, как поедет на колышущейся под ним спине исполинского шерстистого зверя, горячей и широкой, как печь. Даже сердце замирало от одной мысли...

Ангерран переглянулся с Матильдой и твердо ответил братьям:

- Во всяком случае, в ближайшее время вам не светит ничего такого! Со времен Карломана Великого в Арвернии не бывало других зверей Ифа. Так что вы можете полюбоваться лишь его изображениями.

Матильда развернула один из свитков и показала Лисятам изображение огромного мохнатого зверя, живой скалы на четырех колоннообразных ногах, с поднятым кверху хоботом и огромными кольцами бивней. Мальчики удивленно покачали головами, глядя на него. Это и вправду был императорский зверь!

- Хотя в Арвернии был всего один зверь Ифа, - сообщила мальчикам Матильда, - но память о нем сохранилась при дворе потомков Карломана Великого! До сих пор делают сосуды и комоды в виде зверя-исполина. У моей матушки, графини де Кампани, есть такой комод. Какое-то время арвернские короли сражались под знаменами со зверем Ифа. А любые предметы из их бивней, что привозят с севера, считаются счастливыми оберегами, и стоят очень дорого. Все, что связано со зверем Ифа, приближает нас к наследию Карломана Великого.

- Ладно, хоть так, - вздохнул Аледрам. - А интересно: маэстро Флориано умеет делать вещи из бивня зверя Ифа? - он обратил взор к старшему брату.

Тот усмехнулся и протянул руку, растрепал волосы мальчика.

- Если в Розалию привозят бивни Ифы, то, наверное, умеет, - отвечал он. - Избраннику Муз по силам все на свете! Но у него, верно, и без того будет предостаточно работы при Дурокортерском дворе. Кроме портрета наших с вами родителей, он, скорее всего, станет работать и над другими произведениями искусства, чтобы украсить Дурокортерский замок к Карломанову дню.

- А что еще он сделает, чтобы почтить память великого императора? - живо спросил Аделард.

Ангерран только пожал своими уже по-взрослому сильными плечами.

Матильда же отвечала с улыбкой:

- Откуда же нам знать, что сделает Избранник Муз? Ведь ему по силам создать все, что только может задумать и осуществить человек! Одно только ясно: что здешние обитатели не дадут ему покоя своими заказами, после того, как он закончит портрет графа и графини Кенабумских. Королева Регелинда, у которой я служу фрейлиной, сгорает от желания иметь драгоценности работы знаменитого розалийца, и я знаю, по крайней мере, десяток дам, которые не пожалеют никаких средств ради произведений ювелирного искусства. А ведь маэстро Флориано приезжает в Дурокортер вовсе не ради них!

- Да, прежде всего посыплются заказы к Карломанову дню, что собирается сделать мой царственный кузен, - согласился Ангерран. - И еще, портрет батюшки с матушкой, разумеется!

- Я уверена, что получится прекрасный портрет! - искренне заметила Матильда. - Ведь граф и графиня Кенабумские - прекраснейшая пара при Дурокортерском дворе. Портрет запечатлеет их красоту и их взаимную любовь на века, я уверена! - девушка понизила голос, обращаясь к своему другу детства, но не к его младшим братьям.

И Ангерран, сидя за столом напротив девушки, отвечал ей в тон, тоже понизив голос:

- Да поможет Фрейя, Хозяйка Ожерелья, чтобы так и было! Однако я вижу, что мои родители втайне тревожатся в ожидании приезда маэстро Флориано.

- В самом деле? - удивилась Матильда. - Но ведь граф Кенабумский был в Розалии, и знаком с Избранником Муз?

- Потому что знаком, он и тревожится про себя, - тихо ответил Ангерран. - Маэстро Флориано владеет необыкновенным даром выражать душу изображаемого. Его портреты - живые, в них человек узнает о себе и то, что тот о себе не подозревал.

Но у Матильды, казалось, не было никаких сомнений относительно прекраснейшей вельможной четы в Арвернии.

- Если так, то мы станем восхищаться твоими родителями, Ангерран, - уверенно предрекла Матильда, мысленно представляя перед собой великолепного графа Кенабумского, его лик и яркий взгляд его зеленых глаз...

Она постаралась взять себя в руки и спросила у Ангеррана:

- А твои родители уже знают, как будет выглядеть их портрет?

Юноша покачал головой.

- Только сам маэстро Флориано, должно быть, ведает, в какой манере он собирается писать портрет. Если, конечно, он определился заранее. Воля заказчика значима для творца, но, что именно получится в итоге, решил, в конечном итоге, творец.

Так беседовали приглушенными голосами Ангерран и Матильда, обсуждая будущий портрет Карломана и Альпаиды. Тем временем, Аледрам с Аделардом довольно долго сидели тихо, разглядывая свитки со старинными преданиями с другой стороны библиотечного стола.

Однако покоя неугомонных Лисят хватило ненадолго. Вскоре их вновь стали обуревать новые замыслы, и Аделард воскликнул звонким мальчишеским голосом:

- А нам можно будет поглядеть, как маэстро Флориано станет рисовать наших родителей? Ну, то есть, писать их портрет?

- Да и поглядеть на самого Избранника Муз за его работой было бы очень любопытно! - взволнованно вторил Аледрам младшему брату.

Ангерран переглянулся с Матильдой, а после выразительно поднял глаза к небесам. Точнее - к потолку библиотеки, расписанному свитками и древними рунами.

- Пощадите, беспокойные Лисята! - воскликнул Ангерран со смехом. - Маэстро Флориано, верно, и не подозревает, какая опасность грозит ему в Дурокортере! Как бы он не сбежал обратно, еще прежде, чем примется за работу!

- Почему? - весело спросил Аделард, улыбаясь. У него менялись молочные зубы, и впереди зияла небольшая щербинка.

- Да потому что в вашем присутствии маэстро Флориано не сможет даже начать эскиз, не то что написать портрет! Вы станете вертеться вокруг, сыпать вопросами, отвлекать мастера, так что он не сможет взяться за кисти и краски. Вот скажу батюшке с матушкой, чтобы запирали вас в покоях, пока будут писать их портрет!..

Лисята только энергично замотали головами, не очень-то опасаясь гнева старших.

- А ведь наша сестрица Беатриче, которая живет в Розалии, подружилась с маэстро Флориано и помогала ему смешивать краски, когда он писать ее портрет! Так говорил сеньор Висконти, когда привозил этот самый портрет, - припомнил Аледрам. - Она счастливая: хорошо знает Избранника Муз! А мы чем хуже, почему нам нельзя познакомиться с ним?..

При упоминании о внебрачной сестре, Ангерран смущенно взглянул на Матильду. Однако виконтесса де Кампани сохранила на лице невозмутимость светской дамы. Ей ли было не понять, за что другая молодая и прекрасная дева могла полюбить графа Кенабумского, настолько, чтобы ее страсть в какой-то момент увлекла и его самого?.. Однако графиня Альпаида пересилила очарование молодой соперницы. Попробуй-ка взять над ней верх!..

Не подозревая о тайных размышлениях Матильды, Ангерран терпеливо обратился к своим младшим братьям:

- Если вы хотите познакомиться с маэстро Флориано, то ведите себя прилично и слушайтесь старших! От вас пока что в глазах рябит по всему замку. Кузены короля, скоро будете назначены пажами, а ведете себя, точно уличные мальчишки!

- Мы сегодня только хотели немножко помочь, украсив дверь, - Аделард ради большей убедительности даже моргнул голубыми глазками милого мальчика.

Ангерран вздохнул, как всегда, когда собирал всё имеющееся у него терпение.

- Хвала Небесам, что вы остались целы и невредимы! Но, если бы вы сорвались с лестницы, взобравшись по ней под самый потолок, то вполне могли бы сломать себе шею или позвоночник, разбить голову, переломать руки и ноги. И сейчас наши родители как раз узнали бы, что их сыновья погибли или покалечились. Разве им тогда будет нужен портрет, хотя бы и кисти маэстро Флориано? Разве порадуют их торжества, если с вами случится несчастье?

Мальчики помолчали с минуту. Наконец, Аледрам поднял голову и воскликнул, опередив горячего младшего брата:

- Но ведь мы - будущие рыцари, Ангерран! Нам не придется жить вдали от опасностей, как девчонкам.

- Мы - будущие рыцари, - эхом вторил Аделард.

Ангерран подумал и наклонился к Лисятам, сидящим на низкой скамье, и положил руки на плечи им обоим.

- То другой риск. И, пока вы еще не выросли, за вами должны приглядывать старшие - ваши родные или наставники. Вы упражняетесь всегда в присутствии взрослых, чтобы они сразу же пришли на помощь, если что-то пойдет не так. А, когда вы лазаете где-то сами по себе, некому помочь вам. Так что я вам говорю от имени наших благородных родителей: если хотите познакомиться с маэстро Флориано - посидите тихо, хотя бы до будущих торжеств.

Лисята опустили глаза. Сидеть тихо - это было вопреки всей их природе. Но их общее любопытство и горячее желание познакомиться со знаменитым живописцем, взяли верх, и мальчики кивнули, соглашаясь слушаться.

Ангерран облегченно вздохнул, а Матильда ободряюще улыбнулась мальчикам.

[katarsis]

Лисятам придётся приложить титанические усилия, чтобы вести себя прилично
С портретом понятно, но интересно, что ещё маэстро Флориано создаст в Арвернии. Надеюсь, что не только ювелирку для арвернских дам

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Лисятам придётся приложить титанические усилия, чтобы вести себя прилично
С портретом понятно, но интересно, что ещё маэстро Флориано создаст в Арвернии. Надеюсь, что не только ювелирку для арвернских дам

Пусть взрослеют, учатся, набираются опыта!
Будем надеяться, что он создаст нечто действительно значительное, что запомнится людям. Вероятно, это будет каким-то образом связано с торжествами в честь Карломанова дня.

Кенабумский пандан (продолжение)

Тем временем, сам граф Карломан Кенабумский сидел за столом в своем кабинете, устроенном со всем изяществом и тонким вкусом. А на столе майордома, как обычно, царил живописный беспорядок, в котором только он сам легко находил нужное ему.

Напротив Карломана сидел в кресле его тесть, принц Дагоберт Старый Лис, коннетабль Арвернии. А поодаль устроились на кушетке Альпаида и ее мать, принцесса Герберга. Обе супружеские четы весьма интересовались теми событиями, что вскоре должны были произойти.

Сейчас перед Карломаном лежали письма, доставленные гонцом с дороги. Он взял в руки письмо Вароха и стал читать вслух:

"Мы приближаемся по Южному Тракту, меняя лошадей на постоялых дворах. Если не произойдет ничего непредвиденного, приедем в Дурокортер через три-четыре дня. Писано шестнадцатого числа летцемоната месяца, на постоялом дворе близ святилища Эпоны."

Когда Карломан прочел письмо, обе дамы переглянулись и успокоенно кивнули.

- Ну что ж, дальнейшая дорога пряма и легка, как стрела, так что не придется долго ждать их, - нарочито улыбнулась принцесса Герберга.

- А что сообщает тебе сам маэстро Флориано? - поинтересовалась Альпаида.

- Сейчас я прочту, - Карломан взял в руки второе письмо, испещренное мелким, изящным, но чрезвычайно витиеватым почерком знаменитого мастера. Избранник Муз даже письма составлял, как произведения искусства, украшал каждую букву; это было в его духе. Все же, Карломан разобрал письмо, написанное по-венетийски:

"Желаю тебе, благородный сеньор Карломан Кенабумский, и твоей супруге, прекрасной сеньоре Альпаиде, счастливо здравствовать долгие годы! Я надеюсь от души в ближайшее время, после приезда, начать писать ваш парный портрет. Да помогут девять моих Небесных Покровительниц создать то, что восхитит сердца и взоры, и будет достойно пережить века!

Со своей стороны, я прошу тебя, сеньор Карломан, приготовить к моему приезду материалы, необходимые для моей работы. Прикажи закупить вещества, из которых я должен смешивать краски. Нам потребуется в основном та же цветовая гамма, какую я использовал при написании портрета сеньориты Беатриче."

Флориано не написал: "твоей дочери", но по лицу Карломана скользнула тень грусти при этом упоминании, а Альпаида, сидевшая рядом со своей матерью, тихо вздохнула про себя.

В следующий миг Карломан собрался с мыслями и продолжал читать вслух письмо Избранника Муз:

"Я сообщил тебе, сеньор Карломан, пока лишь о том, что касается заказанного тобою портрета. Однако ты, приглашая меня ко двору Арвернии, сообщил мне о предстоящих торжествах в честь Карломанова дня, до которых осталось всего лишь чуть больше месяца, и ты просишь меня сделать нечто необыкновенное, достойное памяти великого императора. Прошу тебя подготовить для этой цели тысячу мер меди и триста мер золота. Я уже задумал и составил чертежи будущего творения, а мои подмастерья готовы выполнить на славу все ручные работы, чтобы удивить весь двор Арвернии.

До скорой встречи, сеньор Карломан! Да хранят Небеса тебя и твоих близких!"

Внимательно прочтя письмо, Карломан положил его на стол и задумался всерьез. О чем он думал? Уж наверное, не о поставках металла - об этом майордому Арвернии было достаточно отдать приказ королевскому казначею и управляющим медными рудниками. Нет, Карломан думал о другом - о таком, что трудно осуществить даже самому могущественному человеку. Ведь порой бывает, что даже майордом Арвернии, именуемый Почти Королем, оказывается самым обыкновенным человеком. И он тоже совершает ошибки, и ищет возможность загладить их, и ощущает себя не лучше и не мудрее какого-нибудь горожанина из предместий Дурокортера.

Дагоберт, сидевший напротив своего племянника и зятя, внимательно наблюдал за ним и ловил каждое его движение. Он знал Карломана, как никто другой, во всяком случае, среди мужчин. И, глядя в его спокойное с виду, только побледневшее лицо, видя, как горят зеленые глаза под нахмуренными бровями, Дагоберт знал цену этому видимому покою. Без сомнения, сообщение Вароха о скором приезде, а особенно - письмо маэстро Флориано, вызвали в душе Карломана целую бурю чувств, которую тот старался скрывать даже от самых близких.

И коннетабль, щадя чувства Карломана, принялся говорить совсем о другом:

- Ну что ж, все очень хорошо! Маэстро Флориано скоро приедет, и он готов творить! Времени до Карломанова дня осталось не так много, однако Избранник Муз рвется в бой, и, если вовремя подготовить для него требуемые материалы, мы успеем сделать все! Важно только будущее. Если твой давний знакомый согласился приехать и работать при Арвернском дворе - тем лучше со всех сторон!

Карломан потер лоб, отгоняя неизбежные мысли, возникшие при упоминании портрета маленькой Беатриче.

- Да, ты прав, батюшка Дагоберт, - кивнул он. - Я прикажу подготовить все необходимые материалы для Карломанова дня, а в первую очередь - для нашего с Альпаидой портрета. Ради нашего счастливого будущего...

Он улыбнулся жене, тоже немного побледневшей, потому что она видела, как взволнован ее муж. Но, стоило ему улыбнуться, как у Альпаиды отлегло от сердца, и она отразила улыбку Карломана, точно в зеркале.

- Судя по письму маэстро Флориано, портрет будет исполнен, главным образом, в зеленых и золотистых тонах всех оттенков, - проговорила она, намеренно уводя разговор в сторону, как и ее отец. - Если так, то я надену свое любимое бархатное платье цвета лесного мха, вышитое на груди золотыми и черными цветами.

- И надень свое изумрудное ожерелье и серьги,  что я подарил тебе, - напомнил жене Карломан.

- Обязательно! - кивнула Альпаида. - Не забудь и ты свой праздничный зеленый камзол, на котором золотые пуговицы с изумрудами. Хорошо, что я велела служанкам уложить его в ларь и привезти из Кенабума в Дурокортер.

Граф Кенабумский поиграл кольцом с волчьей головой, что все время носил на правой руке.

- Зеленый - цвет моей родины, Арморики, священный для "детей богини Дану", где бы они ни жили. Я рад, что маэстро Флориано выбрал для портрета эту гамму. Что может быть прекраснее ясной зелени леса, пронизанного солнечным светом! - на мгновение в графе Кенабумском проявился затаившийся бисклавре. И тут же он вновь воочию представил другой портрет кисти маэстро Флориано: маленькую девочку среди апельсиновых деревьев в саду, в окружении богатой южной природы, черноволосую, с такими же изумрудно-зелеными глазами, как у него, Карломана...

Дагоберт снова проговорил, стараясь развеять тоску своего зятя:

- Я пока что не знаком с Избранником Муз, как ты, Карломан, но, судя по тому, что ты и другие рассказываете о его дарованиях, он лучше всех сможет прославить в веках вашу любовь, дети мои!

Карломан и Альпаида переглянулись, снова улыбнувшись уголками губ. Ведь они по-прежнему любили друг друга и радовались, пусть это было уже совсем не то чувство, что в ранней юности, когда они решили, что, кроме друг друга, им никто не нужен. Их любовь взрослела вместе с ними, развивалась, она пережила взлеты и падения, выдержала жестокие испытания. Но не погибла, а подобающе преобразилась в зрелое чувство, исполненное взаимного понимания и заботы друг о друге. И в то же время, в нем было не меньше страсти, чем в их юношеской первой привязанности. Словом, это была та самая любовь, вполне выразить которую мог лишь гений маэстро Флориано.

И Альпаида проговорила, так легко, словно знаменитый мастер ехал не из Розалии, не от Лукреции Луччини с ее дочерью:

- В искусстве Избранника Муз все мы имели возможность убедиться. Надо же нам постараться и самим не разочаровать его, чтобы ему понравилось работать с нами!

- Лишь бы никто из нашего семейства не стал отвлекать маэстро Флориано от работы! - с беспокойством заметил Карломан. - Кстати, Альпаида, а где наши Лисята?

- За ними обычно приглядывает Ангерран, - ответила графиня Кенабумская. - Надеюсь, что он и сейчас не даст им заниматься домашним разбоем. Правда, король велел Ангеррану найти в библиотеке сведения о праздниках во времена Карломана Великого. Так что наш первенец сейчас, вероятно, ищет, что можно использовать для предстоящих торжеств. И Матильда вызвалась помочь ему.

Упоминание юбилейных торжеств в честь великого императора настроило всех на другой ход мыслей. Принцесса Герберга первой мечтательно проговорила:

- Ах, предстоящие торжества!.. Должно быть, в этом году у нас будет совершенно незабываемый Карломанов день! Я мечтаю узнать, ради чего маэстро Флориано просит такое количество меди и золота!..

Карломан пробежал глазами письмо мастера, но не нашел никаких намеков.

- Очевидно, ради какого-нибудь крупного изделия, или многих более мелких!.. А что именно задумал маэстро Флориано - известно пока лишь его покровительницам - Музам. Его замыслы столь же обширны, как и его дарования.

- Кроме того, он, очевидно, умеет заинтриговать собеседника, что тоже не лишне для придворного мастера, - взволнованно заметила Герберга.

Дагоберт усмехнулся, глядя на свою супругу.

- А я и не знал, что наши Лисята, Аледрам и Аделард, унаследовали свое неуёмное любопытство именно от бабушки! - подшутил он.

- Должно быть, так, - со смехом отвечала Герберга. - Конечно, в наши годы ничему не следует удивляться... Но торжества в этом году непременно будут необыкновенными! Хотя, конечно, гораздо важнее ваш портрет, что собирается написать маэстро Флориано, - поспешила она заверить, переводя взгляд со своей дочери на зятя.

В этот момент Альпаида поднялась с кушетки и изящно подошла к Карломану. Он же поднялся из-за стола и обнял жену за плечи. Альпаида положила ладонь на его согнутую в локте руку, и они стояли так, радуясь своей близости. Их радость выражали прежде всего не улыбки, а глаза обоих - светлые, сияющие, как солнечный свет. Они словно бы олицетворяли гармонию, к какой только могут стремиться все живущие, счастливые, если хоть иногда удается достигнуть ее в своей семье. Точно гладь лесного озера, точно молодая листва, пронизанная светом, блестели от радости глаза Карломана и Альпаиды.

Дагоберт первым сказал, взглянув на них:

- Если бы маэстро Флориано увидел вас сейчас, он непременно написал бы лучший портрет в своей жизни!

- Еще напишет! - вмешалась Герберга.

- Обязательно! - пообещал Карломан, а его жена молча, но счастливо улыбнулась в ответ.

[katarsis]

Лисят ещё можно приструнить, хотя бы ненадолго, а вот кто будет отгонять от маэстро арвернских дам, которые, наверняка, насядут на него со своими заказами? А то ведь кому-нибудь, вроде Бересвинды, попробуй откажи. Ну, или не ей самой, но есть ведь, наверняка, и другие, влиятельные и настырные. И им всем тоже понадобится к Карломанову дню.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Лисят ещё можно приструнить, хотя бы ненадолго, а вот кто будет отгонять от маэстро арвернских дам, которые, наверняка, насядут на него со своими заказами? А то ведь кому-нибудь, вроде Бересвинды, попробуй откажи. Ну, или не ей самой, но есть ведь, наверняка, и другие, влиятельные и настырные. И им всем тоже понадобится к Карломанову дню.

Да, это может и вправду стать проблемой! Правда, Бересвинда - вдова, и драгоценности ей носить не очень-то полагается. О чем она наверняка сожалеет. А вот другие дамы... Разве что удастся найти для них какое-нибудь занятие для подготовки к празднику, чтобы им некогда стало мешать маэстро Флориано?..
Возможно, из этого может получиться какая-нибудь забавная история!

Кенабумский пандан (продолжение)

И вот, наконец, настал заветный день приезда маэстро Флориано. Накануне Варох прислал гонца с известием, что они приедут на следующий день.

Вечером перед долгожданным событием, в одной из комнат покоев графа Кенабумского, Альпаида разговаривала со своими сыновьями - первенцем Ангерраном и двумя самыми младшими, Аледрамом и Аделардом.

Она сразу заметила, что неугомонные Лисята стараются держаться тихо. С их чистых детских лиц так и срывались улыбки, исполненные задора. Весь их вид словно говорил: "Ах, сколько бы мы еще могли сделать, если бы нам позволили!" Однако перед матерью они старались держаться тихо, как подобало послушным сыновьям.

Альпаида с благодарностью взглянула на Ангеррана, догадываясь, что именно он обуздал младших братьев. А ведь Ангерран еще и успевал служить оруженосцем у своего царственного кузена, и усердно исполнял поручения короля и своего отца. Что и говорить, на Ангеррана скоро можно будет положиться во всем, как на взрослого мужчину!

Подумав так, Альпаида заговорила со своими сыновьями:

- Вы можете радоваться: уже завтра к нам приедет маэстро Флориано, вдохновенный Избранник Муз! Варох сообщает об этом.

Ангерран многозначительно взглянул на Лисят, а затем ответил матери, осторожно подбирая слова:

- Что ж, значит, скоро мы порадуемся, глядя на ваш с батюшкой портрет! Он в самом деле великий мастер, и прекрасно изобразит вас!

Тут же влезли и Лисята, которые не могли дальше жить, не выразив своих чувств. Благодаря предупреждениям старшего брата, они не запрыгали, размахивая руками, и не завопили, как лесные фавны. Однако долго держаться чинно им было не по силам. И маленький Аделард воскликнул первым:

- Да здравствует маэстро Флориано! Значит, он скоро начнет рисовать... нет, писать ваш с батюшкой портрет!

- Надеюсь, что мастер изобразит вас так же красиво, как он написал портрет нашей сестры Беатриче! - горячо воскликнул Аледрам.

В тот же миг их старший брат взглянул на непосредственных Лисят уничтожающим взором. Альпаида же тяжело вздохнула при этом имени. Она знала, что у ее мужа есть дочь от другой женщины, и даже готова была принять ее в своей семье, если бы Карломан не распорядился по-другому. Но ей все равно было больно думать о том, что на его любовь имеют право и другие, кроме нее и их детей. И теперь приезд художника-розалийца, прибывшего от Лукреции и Беатриче, непроизвольно станет напоминать ей о них...

Лисята же под строгим взором старшего брата поняли невольную оговорку. И, приблизившись к матери с двух сторон, ласкаясь к ней, они попытались утешить ее:

- Матушка, а вы с батюшкой знаете, что собирается делать при нашем дворе маэстро Флориано? - полюбопытствовал Аледрам.

И Аделард, любимец матери, проговорил, боднув ее руку своей черноволосой головой:

- Нам очень хочется увидеть, какие сюрпризы приготовил маэстро Флориано! Извини, что из любопытства мы не всегда слушаемся вас!

И у Альпаиды стало легче на душе. Словно солнышко согрело ее. Она погладила по волосам младших сыновей, родившихся после ее примирения с Карломаном, и тихо проговорила:

- Нет, дети мои, я покуда ничего не знаю о замыслах маэстро Флориано! Он не сообщает о них никому. Бабушка Герберга любопытствует не меньше вашего. Но нам придется подождать еще какое-то время.

- А кое-кто вообще ничего не узнает, если не станет вести себя прилично и держать язык за зубами! - Ангерран строго взглянул на пристыженных младших братьев.

Мать улыбнулась, глядя на них:

- Спасибо тебе, Ангерран, за все заботы!.. Ладно, я пойду к вашему батюшке.

Она прошла в спальные покои Карломана, закрыв за собой дверь.

***

Карломан стоял возле окна, напротив которого высился столетний дуб. Тот еще не оделся листвой, лишь на ветках, среди так и не опавших пожухлых прошлогодних листьев набухали новые почки. Но оголенные ветви дуба не могли ничего скрыть, и на одной из них, перед самым окном, были хорошо видны два черных ворона - посланцы Риваллона, деда Карломана.

Однако майордом Арвернии не глядел на птиц, которых привык видеть каждый день. Он думал о маэстро Флориано, который должен приехать завтра. Они не виделись десять лет. С чем приедет Избранник Муз? Не обижен ли он, хоть втайне, за свою госпожу, прекрасную Лукрецию Луччини? Не отразит ли он свои чувства на их с Альпаидой портрете?

Но все же, про себя граф Кенабумский надеялся, что маэстро Флориано в своем творчестве окажется выше обыкновенной человеческой розни. И ему тоже было любопытно, что тот задумал. Для чего, к примеру, ему требуется столько меди и золота?..

Затем Почти Король подумал о своем знаменитом прародителе, имя которого имел честь носить, - об императоре Карломане Великом, вспомнить которого готовилась теперь вся Арверния. Ведь и он сплачивал вокруг себя разноплеменные народы, не только военной силой, но и силой красоты. И к его двору приезжали Избранники Муз того времени, чтобы украсить древний Кенабум. Быть может, и Карломан Великий некогда тревожился: что у них получится, переживут ли века их совместные творения?..

Когда в спальню вошла Альпаида, Коронованный Бисклавре уловил ее присутствие, не оглядываясь, и даже прежде, чем услышал шаги. Но затем повернулся навстречу жене и протянул ей обе руки. Он был рад видеть ее.

- Спасибо, что пришла, моя дорогая! - сказал он.

На тонком подвижном лице Альпаиды отразилась ответная радость.

- Наши мальчики с нетерпением ждут приезда маэстро Флориано. И я - тоже, - призналась она.

Карломан тихо поцеловал жену в щеку.

- Тогда позабудь все тревоги, принарядись и прикажи служанкам украсить себя подобающим образом, чтобы быть краше всех! Насколько я знаю маэстро Флориано, он не станет терять времени, а примется за наш портрет сразу же. Благо, я распорядился подготовить для него все нужные материалы.

Альпаида поправила волосы, сколотые изумрудными шпильками, мысленно представляя себе будущую прическу.

- А ты уверен, что маэстро Флориано тут же начнет писать наш портрет? - переспросила она. - Быть может, он пожелает сперва выполнить таинственный заказ короля, к торжествам в честь Карломанова дня?

Граф Кенабумский пожал плечами.

- Кто знает!.. Быть может, он поручит королевский заказ своим подмастерьям, чтобы они исполнили его замысел, а сам возьмется за портрет, символ нашей с тобой любви?

Альпаида поправила кружевной воротник на шее своего супруга.

- Тогда я велю слугам подготовить наши самые лучшие одеяния! Не только мне, но и тебе следует быть во всей красе. Чтобы и спустя века наши потомки признавали, что их прародитель был лучшим из мужчин!

Карломан беззвучно засмеялся.

- И о своей прародительнице они непременно скажут, что она была лучшей из женщин!

Супруги встретились взглядами, и каждый почувствовал, как сильно взволнован другой. Не говоря ни слова, они одновременно подумали, что то, что было в прошлом, конечно, не вычеркнуть из жизни, как страницу с палимпеста. Но они могли вместе перевернуть страницу, где осталась Розалия и Лукреция Луччини со своей дочерью, и глядеть дальше, в будущее. Оба они надеялись, что и маэстро Флориано поймет их правильно, и сможет изобразить на портрете, как велит его гений.

***

А на следующий день Избранник Муз въезжал в Дурокортер в своей повозке, запряженной шестеркой гнедых коней, вместе с подмастерьями и инструментами своего труда. Его сопровождал сенешаль Варох и почетная стража.

Был теплый, совсем весенний день, и маэстро Флориано далеко отодвинул навес повозки, чтобы охватить взглядом как можно больше. И теперь он озирался, изучая новую столицу Арвернии.

Он знал, что Дурокортер построен всего около тридцати лет назад, на месте бывшего холма вейл. И ему был интересен этот юный город, в котором еще кипела свежая сила. Избранник Муз замечал все: и прочную кладку городских стен, и острые шпили башен, и мостовые, еще не растрескавшиеся под копытами и колесами, и величественное главное святилище, и новые здания с высокими крышами, с цветной черепицей: красной, синей, зеленой. Как архитектор, он заинтересовался постройкой зданий, совсем не похожих на венетийские и розалийские. А как художника, всегда чуткого к впечатлениям жизни, его увлекала повседневность арвернской столицы. Люди в непривычных ему одеждах, спешившие по своим делам, едва замечая их кортеж; вывески на лавках и мастерских; украшения над дверями домов; бродячие певцы, игравшие на лирах, девушки-цветочницы, продающие первоцветы и анемоны... Все было интересно маэстро Флориано, и обо всем он расспрашивал Вароха, а порой просил возницу остановить повозку, и долго разглядывал какое-нибудь здание или скопление людей, стремясь навсегда запечатлеть их в своей памяти. Иногда мастер переходил на свой родной язык, и тогда в волнении дополнял слова жестами рук, беседуя с Варохом.

- Одно могу сказать вам, арвернам, сеньор Варох, - воскликнул он, когда они подъезжали к королевскому замку. - Быть может, люди и погубили красоту, созданную Небесами, чтобы возвести этот город. Но они же создали Им в дар прекраснейшие творения рук человеческих, а за это многое простится.

Варох, армориканский оборотень, усмехнулся, собираясь сказать, что, кроме красоты, Дурокортер наводнен и неприглядными деяниями людей. Но не стал говорить, понимая, что Избранник Муз на все глядит прежде всего как художник.

На высоком крыльце замка встречал гостя сам принц Дагоберт, коннетабль Арвернии, окруженный богатой свитой из придворных, дворцовой стражи и чинно державшихся слуг. Это была величайшая часть, какую Арвернский двор мог оказать мастеру-чужеземцу.

Маэстро Флориано вскоре уловил в чертах лица неизвестного ему вельможи родственное сходство с герцогиней Химнехильдой и с графом Кенабумским. И, когда его почетные стражи помогли розалийцу вылезти из повозки, он трижды поклонился, ожидая, когда арверн начнет разговор.

Тот кивнул и дружелюбно проговорил:

- Приветствую тебя, маэстро Флориано, при королевском дворе Арвернии! Я - принц Дагоберт, коннетабль Арвернии. Мне поручено от имени короля и майордома приветствовать тебя, король всех людей искусства! Если пожелаешь, мы проводим тебя в приготовленные покои, где ты и твои спутники сможете отдохнуть и переодеться после дороги. Вам потребуется немало сил, чтобы выдержать предстоящий водоворот аудиенций и светских встреч! - Старый Лис усмехнулся, и непонятно было, над кем он подтрунивает: над приехавшим мастером или над сложным церемониалом Арвернского двора.

На лицах подмастерьев, разминавших ноги при дворе, отразилась радость от предложенного им гостеприимства. Однако сам Избранник Муз был настроен иначе. Поднявшись на крыльцо, он еще раз поклонился коннетаблю и отвечал:

- Приветствую тебя, высокочтимый принц Дагоберт! Для меня большая честь встретиться с тобой, о котором я столько слышал! Также я благодарен тебе и властителям Арвернии за проявленное гостеприимство! Однако, если ты позволишь, я хотел бы прежде всего осмотреть мастерскую, в которой мне предстоит работать.

Дагоберт вновь усмехнулся тонкими губами. Он был наслышан об эксцентричности маэстро Флориано, для которого его творчество было важнее всего, и не удивился его просьбе.

- Следуй за нами, мы охотно проводим тебя! - и он направился в замок, в сопровождении своей свиты и приехавших гостей.

Только Варох деловито кивнул коннетаблю:

- Я выполнил свое дело, а теперь должен отчитаться перед майордомом, графом Кенабумским! - и, кивнув розалийскому мастеру, добавил: - До скорой встречи, маэстро Флориано! Счастливо оставаться!

- До встречи, сеньор Варох! - отвечал маэстро Флориано.

И процессия направилась в одну сторону, а сенешаль свернул в другой коридор, ведущий к лестнице, и далее - в Западную башню, где располагались покои майордома Арвернии.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

Немного позднее Карломан Кенабумский стоял возле окна в своем кабинете. Напротив него сидел в кресле Варох в дорожной одежде. Их дружеская беседа, когда они разговаривали наедине, мало походила на официальный доклад сенешаля майордому.

- Ну, как тебе маэстро Флориано? - поинтересовался Карломан, скрывая напряжение. - Ты успел узнать его за время пути?

Варох, конечно, чувствовал состояние своего друга. И, не говоря о том прямо, постарался успокоить его:

- Да, смею сказать, что немного узнал Избранника Муз! Это действительно необыкновенный человек. То есть, в нем, конечно, течет кровь и розалийских оборотней, но она проявляется, главным образом, в особом чутье на красоту и искусство, и помогает ему творить. Искусство - его жизнь и смысл жизни, его радость и божество, которому он служит, как преданный жрец. И он всегда будет благодарен тем, кто помогает ему в творчестве.

Карломан подумал, вспоминая, каким был маэстро Флориано десять лет назад, и кивнул.

- Да, ты прав! Он - счастливый человек: у него есть возможность следовать своему призванию, как рыба - потоку воды. Не диво, что всё прочее едва существует для него. Судя по твоим словам, он не изменился за эти годы.

- Он не изменит себе и в Нижнем Мире! - ответил Варох, вспомнив надежду маэстро Флориано, что и тень его станет украшать чертоги Прозерпины.

Пока друзья так беседовали, в кабинет вошел Дагоберт. К нему тут же обратились взорами оба бисклавре. Карломан жестом пригласил своего тестя садиться, и тот сел в кресло рядом с Варохом.

- Здравствуй, батюшка Дагоберт! Ну что, проводил ли ты маэстро Флориано в отведенные для него покои? - осведомился Карломан, весь во внимании.

Дагоберт усмехнулся в ответ.

- Маэстро Флориано прежде всего пожелал увидеть мастерскую, в которой ему предложено работать. Творчество для него дороже собственного покоя, а это достойно уважения. Но самое главное - его блестящие дарования, в которых мы все имели возможность убедиться, - Дагоберт тактично не упомянул портрета Беатриче. - Одаренный человек не может чувствовать, как простой обыватель; у него другие ценности, и здесь ничему не следует удивляться.

- Мы с Варохом сейчас как раз об этом говорили, - кивнул Карломан. - Ну, а как понравилась маэстро Флориано отведенная для него мастерская?

Он приказал обустроить для мастерской Избранника Муз покои в основании Западной башни, выходившие на отгороженную часть двора. Этим помещением пользовался преимущественно сам Карломан, хранивший там коллекцию диковинных вещей, древних и современных, привезенных им из дальних стран и купленных у торговцев. Там же граф Кенабумский хранил книги и разные тайны, собранные им со всего света. Он нарочно велел отвести для маэстро Флориано именно это помещение, под своими собственными покоями. При этом, он даже не стал ничего менять, так как не сомневался, что Избранник Муз оценит по достоинству его собрание редкостей.

Дагоберт ответил своему зятю:

- Маэстро Флориано сразу же принялся осматривать мастерскую и прилегающий к ней двор, прикидывал, что и куда расставить. Он со своими подмастерьями уже начали раскладывать свои инструменты, не теряя времени даром.

Карломан и Варох, слушая повествование Дагоберта, лишь переглянулись, улыбаясь про себя. Маэстро Флориано и впрямь был в своем характере! Двое оборотней признали, что Старый Лис все правильно понял в отношении него.

- Ну что ж, маэстро Флориано так и должен был поступить! - согласился Карломан. - Надеюсь, что ему понравилась мастерская, а также материалы, которые мы приготовили для него?

- Он нашел мастерскую хорошо устроенной и тщательно продуманной, и поблагодарил нас за все, что мы приготовили к его приезду, - ответил Дагоберт. - А, осмотрев хранящееся там собрание редкостей, Избранник Муз сообщил, что с удовольствием побеседует с тем, кто обычно пользуется этим помещением.

Старый Лис с улыбкой переглянулся с Карломаном.

- Как видно, маэстро Флориано проницателен, пусть даже его мало что волнует, кроме искусства! Ведь он догадался по обстановке помещения, кто им пользуется чаще всего.

Карломан усмехнулся в ответ, чувствуя, как становится легче на душе. Можно верить, что маэстро Флориано приехал не для того, чтобы напоминать ему о прошлом, о прекрасной Лукреции и их дочери Беатриче!..

- Ну что ж, я рад, что смог удовлетворить требования Избранника Муз! - произнес он, успокоиваясь. - И я, конечно же, охотно повидаюсь и побеседую с маэстро Флориано, если он того желает.

Дагоберт многозначительно поглядел на своего племянника и зятя.

- Я знаю твою любознательность, Карломан! Тебе с самого детства хотелось знать всё в Девяти Мирах, как великану Вафтрудниру, "Сильному в Запутывании". Если захочешь беседовать с маэстро Флориано обо всем, что вам обоим ведомо, так и никакой жизни не хватит! А ведь он приехал, в первую очередь, для того, чтобы написать ваш с Альпаидой портрет.

Карломан усмехнулся в ответ.

- Даже если бы я захотел беседовать с маэстро Флориано так долго, этого не получилось бы. Он сам первым напомнит мне, что для него главное - творчество, а для меня - обязанности майордома.

***

А между тем, сыновья Карломана и Альпаиды собрались в покоях оруженосцев. Ангерран привел туда Лисят, чтобы они все время были у него под рукой и на виду.

Аледрам и Аделард еще не были даже назначены в пажи, однако они недаром росли при королевском дворе, и прекрасно знали все стадии воспитания знатных отроков. А потому ничему не удивлялись в нелегких обязательствах придворного церемониала. Они были привычны ко всем здешним условиям, как сыновья землепашца с детства учатся работать с землей, а дети купца - разбираться в товарах и считать монеты различной ценности.

И вот, сейчас Лисята сидели в покоях оруженосцев. Они были наедине: Ангерран напоследок дал строгие наставления младшим братьям и ушел к королю. А Аледрам с Аделардом ожидали своей очереди, чтобы занять место в придворной церемонии. Мальчики были одеты в одинаковые камзолы из синего бархата и такие же штаны. Камзолы мальчиков были украшены кружевными стрельчатыми воротниками и манжетами, сотканными искусными соотечественниками королевы-матери Бересвинды Адуатукийской. На ногах у них были обуты изящные сафьяновые сапожки, вышитые серебром. Волосы обоих братьев были тщательно расчесаны и уложены, и лежали аккуратными локонами. При желании Лисята могли выглядеть и держаться благопристойно, хотя это давалось им нелегко.

Теперь они ожидали начала придворной церемонии, в которой обязаны были участвовать, как родственники королевской семьи. А сами пока что беседовали о маэстро Флориано, приезд которого сильно волновал их юные души.

- Времени осталось мало, - вздохнул Аледрам, глядя на песочные часы, содержимое которых постепенно пересыпалось вниз. - Но, может, мы еще успеем познакомиться с маэстро Флориано? Представляешь, он устроил мастерскую среди собрания редкостей нашего батюшки! Давай сходим к нему сейчас!

На выразительном лице младшего брата отразилась нелегкая внутренняя борьба. Но, в конце концов, он вздохнул про себя и покачал головой.

- Я останусь здесь, как Ангерран велел нам.

- Так значит, ты боишься Ангеррана, что готов слушаться его, как глупый младенец свою няньку? - попытался Аледрам подзадорить младшего брата.

Но тут же отскочил, потому что Аделард сделал угрожающее движение в его сторону. Глаза младшего из Лисят воинственно сверкнули. Однако он вовремя вспомнил об их костюмах и прическах, и опять сел на скамейку.

- Да не боюсь я, нет, - буркнул он. - Просто, если мы ослушаемся Ангеррана, нас закроют в наших покоях, и мы будем сидеть, как арестанты, пока вокруг все веселятся. И вообще ничего не увидим: ни маэстро Флориано, ни как он будет рисовать наших батюшку с матушкой, ни праздников при дворе. Лучше уж потерпеть сейчас!

Но любопытному Аледраму терпеть становилось невмоготу. Он прошелся по мозаичному полу, где было выложено цветное изображение короля на троне, посвящающего юного оруженосца в рыцари. Четвертый сын Карломана не находил себе места, расхаживал от стены до дверей и обратно, словно пытался хоть так выплеснуть кипевшие в нем силы.

- Если мы с тобой не познакомимся сами с маэстро Флориано, нас никто не познакомит с ним! - заявил старший из Лисят своему младшему брату. - А после, если и увидим, то все время на людях, когда он займется написанием портрета наших родителей и праздничными заказами. Нам будет не расспросить его ни о чем. Счастливая наша сестра Беатриче, что живет в Розалии: Избранник Муз не только рисовал ее, но и показывал ей свои работы!

- Ага! Сеньор Лоренцо рассказывал, как она помогала маэстро Флориано смешивать краски для ее портрета, - припомнил Аделард.

- Вот-вот! А мы должны сидеть тихо, как бедные родственники! - злился Аледрам, не находя себе места. - А ведь маэстро Флориано, может быть, один из самых знающих людей, после нашего батюшки, конечно. Вот бы спросить у него, какие чудеса он готовит к Карломанову дню! Ведь батюшка приказал передать в распоряжение маэстро Флориано целую груду меди и золота... А мы, сыновья майордома Арвернии, не можем даже узнать, что Избранник Муз сделает из нее! Это разве справедливо?

Братья-Лисята сегодня словно поменялись местами. Обычно невозмутимый, насмешливый Аледрам страдал от неудовлетворенного любопытства, а всегда вспыльчивый Аделард нынче успокаивал его, сделавшись неожиданно рассудительным.

- Несправедливо, конечно, - он подошел к разгневанному брату и взял его за руку, шмыгнул носом. - Но, может быть, нас еще познакомят с маэстро Флориано в дружеской обстановке, и мы сможем расспросить его о секретах мастерства?

- Ага, как же! - фыркнул Аледрам. - Если бы он хоть собирался работать только над портретом наших родителей! А то ведь, я уверен, у него наперебой примутся заказывать драгоценности все дамы Арвернского двора! Нет, сейчас был бы удобный случай проникнуть к нему!..

- Уже поздно! - Аделард указал брату на часы, песок из которых уже на три четверти пересыпался вниз. - Скоро Ангерран придет за нами, и в тронном зале начнется церемония.

И Лисята с разочарованием взглянули на песочные часы.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

Но Аледраму все-таки не по силам было преодолеть свое любопытство. Ему казалось, что он погибнет или сойдет с ума, если прямо сейчас не познакомится с Избранником Муз, не узнает о нем все, и как можно скорее.

И он гневно взглянул на песочные часы, видя в них самого худшего врага.

- Ты как хочешь, Аделард, а я все же пойду! - заявил он, и направился к двери.

Младший из Лисят еще раз попытался задержать брата. Его словно разрывало надвое - одну часть тянуло идти с Аледрамом, так как они всегда были вместе, а вторая требовала повиноваться приказу Ангеррана. И он взял Аледрама за руку:

- Не ходи, прошу тебя! Скоро за нами придет Ангерран, и что я скажу ему?

- Я вернусь до начала церемонии, и он ничего не узнает! - заверил Аледрам и открыл дверь комнаты оруженосцев. Он крадучись, осторожно, как настоящий лисенок, направился по коридору.

Аделард, оставшись один, только глубоко вздохнул. Ему впервые в жизни пришлось выбирать, с кем быть; нелегкий выбор для восьмилетнего мальчика. Они с Аледрамом всю жизнь, с младенчества, были вместе, все делали вдвоем, вместе делили свои детские беды и радости, получили прозвище - одно на двоих. И вот, теперь они готовы были разойтись в разные стороны! И Аделарду казалось, что вместе с братом от него уходит и половина его самого.

Мальчик с отчаянием взглянул на песочные часы, в нижней чашечке которых собралась уже горка песка, растущая с каждой минутой. Времени, конечно, оставалось мало. Но он не мог покинуть Аледрама одного! Тем более, что ему тоже было любопытно познакомиться с розалийским мастером.

Младший из сыновей Карломана и Альпаиды почитал самого старшего из своих братьев, Ангеррана, почти так же сильно, как отца и мать, и всегда старался слушаться его. Но Аледрам, бывший всего на год старше него, был для младшего Лисенка ближе всех. Сколько веселых игр они придумывали вместе, оправдывая свое прозвище! Аделард не мог поверить, чтобы их дружба закончилась вот так!

Он выбежал из комнаты оруженосцев и последовал за Аледрамом по направлению к подножию Западной башни, туда, где, как знали оба брата, была устроена мастерская маэстро Флориано.

***

А сам Избранник Муз в это время обустраивался в своей новой мастерской. В сущности, отведенное ему помещение состояло из нескольких комнат. Меньшие из них должны были служить жильем самому маэстро Флориано и его подмастерьям. В самой главной же, той самой, где Карломан хранил собрание редкостей, предполагалось устроить собственно мастерскую знаменитого художника. И вот, сейчас Избранник Муз распоряжался своими подмастерьями и слугами-арвернами, которых приставил к нему принц Дагоберт.

Кругом царила суета и суматоха. Люди сновали повсюду, распаковывали дорожную кладь, расставляли по местам все, что требовалось для разнообразного, нелегкого, но всегда прекрасного труда людей искусства. Маэстро Флориано был непреклонен: прежде всего следовало разместить все инструменты и материалы, а уж потом - заботиться о себе и о своем личном имуществе!

Сам он успел только переодеться в простую серую тунику, не раз украшавшуюся разноцветными следами красок и прожженную огненными искрами. Сейчас Флориано стоял возле мольберта, с которого только что сняли чехол, и внимательно изучал материалы для красок, приготовленные по его просьбе. Избранник Муз разглядывал, трогал, пробовал на язык разноцветные порошки и смолы, разложенные в отдельные коробочки. Он даже обнюхивал их, и, видимо, его обоняние подсказывало нечто, недоступное обычным людям.

Маэстро Флориано шептал на своем родном языке, проверяя, какие вещества находятся перед ним:

- Кобальт... Лазурь... Охра... Киноварь... Сера, для создания золотистых оттенков! Так, хорошо, эти краски, преимущественно, я и применял для портрета сеньориты Беатриче!..

В этот миг двое из его подмастерьев внесли в мастерскую ювелирный верстак и футляр с инструментами гранильщика камней.

- Ставить сюда, в угол, сеньор Флориано? - осведомился один из них.

Избранник Муз встрепенулся, увидел, куда ему показывают, и горячо воскликнул, указав рукой совсем в другую сторону:

- Куда, куда ставите?! Бруно, Фабио! К окну, туда, где светят самые яркие светильники!.. Люциано, а ты скажи слугам каждый день заливать масло в лампы! Мне без тебя не обойтись: ты лучше всех говоришь по-арвернски!.. А Марио где? Марио!..

- Я здесь, сеньор Флориано! Несу твои чертежи! - в мастерскую вбежал молодой человек с черными буйными кудрями, прижимая к груди целый ворох чехлов с пергаментами, сделанных из непромокаемой кожи.

Избранник Муз обернулся к нему, энергично жестикулируя с чисто южным темпераментом, помноженным на нрав истинного художника.

- Сложи чертежи вон туда, на большой стол, возле полок с книгами, которые оставил нам сеньор Карломан! Я еще проверю, в каком состоянии вы доставили их!.. А теперь, Марио, осмотри металл, собранный для королевского заказа!

- Золото и медь сложены в кладовой, выходящей во двор, - заметил Марио.

- Я сказал тебе - проверь! - воскликнул маэстро Флориано. - Может быть, я тебе поручу отливку металла и сборку будущей конструкции!

- Мне, маэстро Флориано? - его подмастерье ткнул себя рукой в грудь, изумленно вытаращив глаза.

- Тебе, тебе, если будешь работать, как подобает! - Флориано тоже указал на юношу, отсылая его прочь. Затем он обратился к Фабио и Бруно: - А где рычаги и пружины, которые я начал собирать по пути? Вы не бросили их ржаветь во дворе?

- Да вон слуги несут ларь! - воскликнул Бруно, показывая рукой.

Шестеро слуг, в самом деле, пыхтя, втащили в мастерскую объемистый деревянный ларь, в котором что-то позвякивало и стучало. Проходя в узкую дверь, они нечаянно задели дверной косяк углом ларя. Маэстро Флориано гневно потряс кулаками:

- О, лукавый Сильван! Неуклюжие тупорылые арвернские медведи! - возопил он по-венетийски. - Как только ваши предки умудрились перейти Белые Горы, не обрушив их себе на головы?!

Слуги не поняли его тираду, но засуетились, слегка испуганные раздражительным нравом и непривычной им жестикуляцией розалийского мастера. Подмастерья стали усмехаться про себя: маэстро Флориано еще всем покажет!..

В этот момент в мастерскую Избранника Муз вошел Дагоберт Старый Лис. Услышав последние его слова, он усмехнулся и проговорил:

- Должно быть, прародители арвернов были все-таки ловчее своих поздних потомков!

Флориано обернулся к коннетаблю Арвернии, облаченному в церемониальные, богато украшенные доспехи.

- Прошу прощения, светлейший принц Дагоберт! - учтиво произнес он, поклонившись. - Я вовсе не думал оскорбить арвернов, а лишь тех ослов, что могут повредить ценные инструменты.

Дагоберт доброжелательно ответил:

- Я понимаю, что король всех людей искусства не может простить такого преступления!.. Но должен напомнить тебе, маэстро Флориано, что у нас при дворе вот-вот начнется церемония в честь твоего приезда! Следует заметить, что Арвернский двор соблюдает строжайший церемониал, и все обязаны своевременно являться в тронный зал к положенному времени. Как видишь, я уже готов к церемонии, и сам пришел за тобой ради большего почета. А между тем, ты еще не готов предстать перед двором. Надень же праздничный наряд, приготовленный для тебя в твоих покоях!

Флориано, беседуя с Дагобертом, все время следил боковым зрением за тем, как подмастерья и слуги выполняли его поручения, раскладывали по местам его инструменты, чертежи, эскизы. Только они по-настоящему волновали Избранника Муз, и он не очень-то мечтал о встрече с королем Арвернии и о здешних церемониях.

- Да, да, благодарю тебя, светлейший принц, за оказанную мне честь! - поклонился он Дагоберту. - Ты прав, нужно, конечно, собираться, хотя у меня голова кругом!

По венетийской привычке, Флориано, раз уж в его руках, в виде исключения, не имелось никакого инструмента, сопровождал свои слова выразительными жестами. При этом, он снова огляделся по сторонам, и воскликнул, обращаясь к своим спутникам:

- Люциано, где мой ящик с кистями?! Он лежал в одном ларе с мольбертом! Куда вы его подевали? - он потряс кулаками. - Как я могу отлучиться, когда в моей мастерской еще ничего не готово?! Может, вы думаете, глупые подмастерья, что мы приехали танцевать на балах? Мы приехали работать, и почетом, с каким нас встречают при дворе Арвернии, мы обязаны единственно своему мастерству и трудолюбию! Нам следует как можно скорее взяться за работу, чтобы и впредь оставаться достойными уважения!

Так неистово распоряжался Избранник Муз, готовый забыть обо всем на свете ради искусства.

Принц Дагоберт, коннетабль Арвернии, усмехнулся про себя, подумав, что маэстро Флориано, с его энергией и напором, следовало бы стать военным. Однако столь незаурядные художественные дарования указали ему другой путь...

Поскольку по мастерской и двору все время перемещались люди, то дверь оставалась открытой. И в нее заглядывал маленький Аледрам, прижавшись к дверному косяку, хитро, как истинный Лисенок, так что никто не замечал его. Мальчик с неослабевающим любопытством глядел, как вокруг расхаживали люди, здешние слуги и чужеземцы. Аледрам изучал язык, на котором разговаривали в Марции, Этрурии, в Венетии и в Розалии, где жила его сестра Беатриче, с которой он надеялся когда-нибудь познакомиться. И теперь мальчик понимал, о чем говорили гости.

При виде своего деда, облаченного в церемониальные доспехи, Аледрам отодвинулся подальше от двери. Однако любопытство было сильнее осторожности, и он продолжал наблюдать за коннетаблем и за маэстро Флориано. Аледрам видел, что тот горячо увлечен своим делом и не спешит ко двору. Когда Избранник Муз говорил об искусстве, глаза у него сверкали почти так же, как у отца Аледрама и у дяди Вароха. Да еще мальчика удивило его бесконечное размахивание руками, неистовая жестикуляция. Должно быть, так принято у них, в Розалии.

Поблизости от него находился и младший из Лисят, Аделард. Он притаился за одной из колонн, поддерживающих дворовый портик. Младший мальчик пришел сюда, следуя за братом, которого не мог оставить одного. И сам Аледрам не знал покуда о его присутствии здесь.

Младший сын Карломана и Альпаиды тоже наблюдал за розалийским мастером и его спутниками, почти с тем же любопытством, что и Аледрам. Однако, увидев в мастерской своего деда, Аделард притаился, стараясь стать еще меньше. Ему вовсе не хотелось, чтобы их с братом заметили: тогда бы их точно выдворили отсюда, не позволив ничего узнать.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

Тем временем, граф Карломан Кенабумский уже подготовился к предстоящей церемонии. Он был одет торжественно, в одеяние, похожее на наряды его сыновей, только гораздо богаче. На его груди сверкала золотая цепь майордома Арвернии.

Сейчас Карломан, сидя за столом в своем кабинете, беседовал со старшим сыном Ангерраном. Он спросил юношу, поощрительно улыбаясь:

- Ну, что именно государь Хлодеберт велел передать мне?

- Его Величество сообщает, что слишком многие при нашем дворе страстно мечтают заказать у прославленного маэстро Флориано разные вещи, в первую очередь - драгоценности. И сам король, прежде всего, желает щедро одарить королеву Регелинду. Он также надеется порадовать государыню Бересвинду и государыню Радегунду такими драгоценностями, которые могут позволить себе вдовствующие королевы. Однако мой царственный кузен просит передать тебе, своему мудрому дяде, что он уступает тебе первое место. Государь Хлодеберт готов стать вторым, кто закажет у маэстро Флориано произведения его искусства.

Внимательно слушая своего сына, Карломан в то же время поправлял кружевные манжеты на рукавах своего камзола. Затем он поглядел на свои руки, смуглые, с длинными сильными пальцами, и протер кусочком замши перстень с волчьей головой. Следовало показаться перед двором в полном блеске.

Когда его сын закончил говорить, майордом одобрительно кивнул:

- Что ж, я приму к сведению предложение короля! Передай Его Величеству мою благодарность за то, что он позволяет маэстро Флориано сперва создать наш с твоей матушкой парный портрет!

С этими словами Карломан взглянул на своего сына. Тот, не отвечая вслух, кивнул, в знак того, что все передаст королю.

Дождавшись такого ответа, граф Кенабумский продолжал:

- Что ж, нам пора! Зайдем за твоей матушкой, она, верно, тоже уже готовится идти на церемонию встречи нашего гостя.

Отец с сыном, столь прекрасные и такие похожие, прошли в смежные покои, принадлежавшие графине Альпаиде Кенабумской.

Она и в самом деле собиралась на придворную церемонию, и готовилась выглядеть, как всегда, блистательно. Однако у знатных дам заботы о своей красоте и нарядах занимают гораздо больше времени, чем у мужчин. Вот и Альпаида сейчас еще продолжала сидеть перед зеркалом, в окружении служанок, которые заботились о ее волосах, коже, благовониях, платьях и драгоценностях. Так что Карломан с сыном увидели маленькую резную дверь, ведущую в покои Альпаиды, закрытой.

Постучавшись, они услышали голос жены и матери, исполненный тепла:

- Входите, родные мои! - Альпаида не сомневалась, кто именно стоит под дверью.

Карломан с сыном открыли дверь и вошли в покои графини.

Как раз в этот момент служанки принялись укладывать пышные черные волосы Альпаиды в модную прическу, скалывая их шпильками с изумрудами. Такая прическа побуждала даму держать голову высоко поднятой, и придавала графине Кенабумской еще более гордый вид. На фоне черных волос Альпаиды ее лицо, стройная лебединая шея и плечи, приоткрытые вырезом платья и пеной кружев, выглядели еще белее.

Графиня Кенабумская была уже облачена в платье из переливчатого сине-зеленого шелка, и служанки успели надеть на нее драгоценности. Карломан даже приостановился, любуясь своей прекрасной супругой, а Ангерран поклонился матери в знак восхищения.

Альпаида увидела своих мужа и сына в зеркальном отражении. Она не могла повернуть головы, но улыбнулась, радуясь, что видит их.

- Вижу, что вы уже готовы! - воскликнула она. - А вот мне придется еще немного подождать... Присядьте на тахту и потерпите немного, я скоро освобожусь.

Мужчины послушно присели на тахту. Сама же Альпаида присоединилась к их беседе, не поворачивая головы, пока служанки еще укладывали ее волосы.

Прежде всего Карломан переспросил сына:

- Так значит, государь Хлодеберт желает заказать у маэстро Флориано драгоценности для своей жены, матери и бабушки?

Ангерран многозначительно развел руками.

- Да, король собирается сделать всем трем королевам подарки, подобающие их званию. Не то ему не будет покоя никогда в жизни!

Карломан и Альпаида переглянулись через зеркало, причем оба усмехнулись. Супруги достаточно хорошо знали, во всяком случае, обеих старших королев, Радегунду Аллеманскую и Бересвинду Адуатукийскую, чтобы не сомневаться, как они способны усложнить жизнь юному королю.

- Должно быть, королю нелегко находиться в окружении трех царственных дам! - посочувствовала Альпаида своему царственному племяннику.

Ангерран тихо вздохнул.

- Королева Регелинда желает непременно иметь золотые незабудки с сапфирами. Государь Хлодеберт ничего не жалеет для своей жены, особенно после рождения наследника, маленького принца Хлодеберта.

- Ее можно понять, - согласился Карломан. - Но какие драгоценности пожелают для себя обе старшие королевы, чтобы те подходили к их вдовьим одеяниям? Королю потребуются все дипломатические ухищрения, чтобы угодить всем трем царственным дамам! - про себя он надеялся, что Хлодеберт справится, лучше всех зная ум своего царственного племянника.

Альпаида, пока служанки продолжали заниматься ее волосами, возвела очи ввысь, представляя злоключения юного короля.

- Должно быть, каждая из королев пожелает превзойти других в красоте драгоценностей и тонкости их отделки. А король должен заказать то, что порадует всех трех.

Ангерран, как и его отец, хорошо знал своего царственного кузена, и надеялся, что тот справится.

- Я предполагаю, что он закажет нечто схожее, по одному образцу, что будет отличаться лишь выбором камней и формой - ведь нельзя подарить зрелой даме, а тем более - стареющей королеве-вдове то же, что будет уместно для юной жены и матери. Однако драгоценности не должны ни в чем  уступать друг другу, чтобы никто не обиделся.

Карломан поразмыслил и одобрительно кивнул.

- Что ж, насколько я успел узнать маэстро Флориано, его дар поможет создать прекрасные драгоценности для всех трех королев! Причем каждая будет уверена, что превзошла остальных. Так будет лучше для всех!

Альпаида покачала головой, наконец, освободившись из рук служанок.

- Надеюсь, что у маэстро Флориано все же найдется время и для других заказов, кроме драгоценностей?

- Король уже сказал, что прежде всего маэстро Флориано напишет ваш портрет, а все остальное - потом, - успокоил Ангерран свою мать.

- И, насколько я знаю маэстро Флориано, он не станет терять времени даром, - добавил Карломан.

Служанки, наконец, отошли прочь. Альпаида тут же поднялась с кресла, а ее супруг встал одновременно с ней и протянул ей руку. Они шагнули навстречу друг другу, легко, как будто в танце. И Ангерран залюбовался своими родителями, видя, с какой глубокой любовью они смотрят друг на друга.

Затем он склонил голову перед отцом:

- Благодарю тебя, батюшка, за твой совет королю! Что ж, я пойду к нему с ответом. А после зайду за нашими Лисятами, и мы вместе пойдем на церемонию.

Он вышел из покоев родителей. Служанки тоже удалились по знаку Альпаиды. А Карломан со своей женой, оставшись наедине, стали дружески беседовать.

- Ну что ж, маэстро Флориано приехал, и скоро начнет писать наш портрет, - произнес граф Кенабумский, сосредоточившись на настоящем и старательно отгоняя от себя все воспоминания.

И Альпаида в разговоре с мужем тактично избегала всех упоминаний о прошлом:

- Пусть же все начнется поскорее, раз уж король уступил первое место своему мудрому дядюшке!

- И своей прекрасной тетушке! - беззвучно засмеялся Карломан, взяв жену за руку.

Альпаида тут же невольно подумала о том, как, десять лет назад, она примирилась с мужем, вернувшимся из Розалии. Тогда у них родился Аледрам, а через год после него - и Аделард. Неугомонные Лисята были детьми их супружеского примирения, и, может быть, именно потому были особенно дороги своей матери.

И она проговорила с улыбкой:

- Нашим младшим сыновьям, пожалуй, станет скучно, пока мы будем позировать для портрета...

- Я и сам думал о них, - согласился Карломан. - Мы с тобой знаем наших Лисят: им любопытно все, что происходит вокруг! И я подумал, что, если они будут хорошо себя вести, мы сможем познакомить их с маэстро Флориано.

Альпаида оживилась, по-своему дополняя замысел своего супруга своими собственными доводами:

- А почему бы и нет! Аледрам и Аделард - дети нашей любви, появившиеся на свет после долгой разлуки, они заново скрепили наш союз и олицетворяют возрождение супружества. Наши сыновья растут в любви и ласке, меж рук отца и матери, и по ним видно, что они - любимые дети, любимые вдвойне, от обоих родителей.

- Ты права, любовь моя! - ответил Карломан, и поцеловал жене руку. - Не только внешние признаки говорят, что наши Лисята растут в любви и гармонии. Каждому, кто знает сердца людей, видно, что это - дети любви. Маэстро Флориано имеет хорошее чутье, и его произведения, особенно портреты, отражают истинную суть изображаемых. Пусть же он увидит и нашу с тобой любовь в лицах наших младших сыновей, и убедится, что она преодолела все испытания! Это очень важно, чтобы именно он, знавший меня прежде, засвидетельствовал теперь мою любовь к тебе, Альпаида!

- Пусть будет так! - ответила Альпаида, сплетая пальцы с пальцами супруга. - Пусть маэстро Флориано познакомится с нашими младшими сыновьями, чтобы убедиться, как сильно любят друг друга их родители! Не будем же терять времени, познакомим с ним наших Лисят во время церемонии!

- Так и сделаем, - энергично пообещал Карломан.

Такой подарок решили сделать для своих сыновей граф и графиня Кенабумские. Они знали, что неугомонных Лисят порадует знакомство со знаменитым мастером.

Однако они даже не могли представить, чем сейчас заняты их Лисята!