А вот обещанное продолжение! )
Гобелен забвения
Утоптанная глинистая дорога под ногами Тиннада сменилась грубой булыжной мостовой. Это был первый знак. Вторым стал запах, точнее, запахи. Потянуло дымком от коптильни, дохнуло сухим сеном и навозом от коровника, в речные ароматы вплелась струйка, пахнущая выпечкой и тушёными овощами. Запахов становилось больше, они слились в сложный и густой дух множества людей с их трудом, заботами и чаяньями. Чистый лесной воздух остался позади.
Впереди темнели городские ворота: две круглые приземистые башни с аркой между ними. К основанию башен лепились хижины, на остатках крепостной стены играли дети. Тиннад видел их головы, мелькавшие между изрядно прореженными временем зубцами. Почерневшие створки ворот были распахнуты настежь и осели, словно давно забыли, зачем их вообще нужно закрывать.
Проход под аркой был коротким, тёмным и влажным. Здесь, сколько помнилось Тиннаду, всегда было заметно холоднее, чем снаружи. На мгновение эльфа накрыла тишина, словно ворота были порталом в другой мир. Тиннад шагнул – и на него обрушились звуки: скрипы колёс и их грохотание по булыжнику, звяканье малого кузничного молота, лай собаки, крик разносчика воды. Флюгеры на островерхих крышах – рыбки, петухи, кораблики, флажки, речная наяда, искусно вырезанная из жести – скрипели под порывами ветра, каждый на свой лад. Ветер почти не трогал улочки, проложенные поперёк его направления, но сполна отыгрывался на попутных. Даже свет стал другим, не прямым, а отражённым: верхние этажи невысоких домов нависали над улицами, превращая их в ущелья, тени от вывесок и эркеров ложились на мостовую кружевным узором.
Это действительно был другой мир – сложный, живущий иной, непривычной жизнью, организм. Город Арнштадт.
Арнштадт слыл городом небольшим, но крепким. Жизнь ему давали тракт, речной порт и – Университет. Эльф Тиннад был здесь проездом. Время от времени им овладевала страсть к путешествиям, и вот сейчас одно из них подошло к концу. В Арнштадте он сядет на любое попутное судно – и через пару-тройку дней будет дома.
Тиннад миновал ремесленный квартал, остро пахнущий пивным суслом и кожевенными чанами, и оказался на короткой и широкой улочке, примыкающей к Университету. Нижние этажи домиков здесь были выделены под лавки, украшенные резными вывесками из такой же, как флюгеры, пёстро раскрашенной жести. Перо, свиток, реторта – одна вывеска за другой настраивали на почтительное «О!», но свиной окорок и пивная кружка намекали, что ни студенты, ни преподаватели не чураются радостей жизни.
Улочка, ведущая к трактиру, в этот час была пустынна. До вечера, когда она заполнится студентами и горожанами, было ещё далеко. Лишь пожилая дама шла навстречу эльфу – неспешно и невозмутимо. Её седые волосы были взбиты и уложены в высокую причёску, увенчанную крохотным чепцом, ослепительно белым, как сахарная фигурка на торте. Эльф сдержал уже готовый вырваться смешок: почему-то это показалось неуместным.
Дама прошла мимо Тиннада, не повернув головы, унося с собой лёгкий запах лаванды. Эльф проводил её взглядом. Эта одинокая, величественная фигура казалась таким же знаком города, как скрипящие флюгеры и почерневшие ворота.
Трактир, который искал Тиннад, притулился между двумя более высокими домами. Его вывеска – потёртое изображение ворона – поскрипывала так, словно птица простыла на ветру. Массивная дубовая дверь, украшенная гирляндой из луковиц и сушёного чабреца, пропустила внутрь, отсекая пронзительную прохладу улицы, а запах тушёной баранины заставил сглотнуть. В камине полыхали яблоневые поленья, и эльфу немедленно захотелось скинуть плащ. Владелец, бородатый пожилой мужчина, окинул его внимательным взглядом с ног до головы и спросил:
– Ночлег, господин эльф? Или просто погреться?
– Ночлег, – голос эльфа отдавал лёгкой хрипотцой с дороги. – И обед.
– Комната наверху, третья дверь. Обед куда подавать? Кружку эля с собой захватить? – хозяин уже потянулся за ключом, висевшим на гвозде за стойкой, одновременно придвигая новому постояльцу тетрадь для записи.
Искушение было велико. Скинуть надоевшие сапоги, вытянуть ноги. Но этот город, лукавый и бесхитростный, неспешный и суетливый, уже заявил права если не на душу, то по крайней мере на мысли, и Тиннад покачал головой:
– В зал, почтенный. Не утруждайте себя, я спущусь.
Комната оказалась под стать заведению – маленькой, но чистой. Эльф переобулся в лёгкие башмаки, поплескал водой из рукомойника на лицо, смывая пот, сменил дорожный дублет на простую тёмную куртку. Он почти не смотрел по сторонам: кровать, стул, сундук, подсвечник на крохотном столике. Вполне достаточно.
Тиннад спустился по крутой узкой лестнице – ступени тоже поскрипывали, но не громко, как флюгеры, а нежно и деликатно, – и выбрал столик в углу, и не у входа, и не у камина, но так, чтобы видеть танцующее пламя, входящих людей и большую часть зала. Зал, конечно, тоже был невелик. В Синем Замке, пожалуй, такой сошёл бы за небольшую спальню, но здесь мерили другой мерой. Эльф заказал эль и рагу и наконец позволил себе расслабиться.
Он не задавал вопросов. Не заводил бесед. Просто сидел, прихлёбывая горьковатый напиток, и его уши с острыми кончиками улавливали обрывки фраз, смех, постукивание ложки о край миски. Тиннад слушал, как два купца обсуждают цены на шерсть, и как несколько студентов запальчиво спорят на извечную тему: может ли Знание (это слово так и звучало – с большой буквы) быть запретным.
– Старик Элрон вдрызг разругался с Советом. Бьюсь об заклад, он…
– Ну и дурак. Совет прав: если допустить, что…
– …Принцип Прозрачной Формулы!
Тиннад поневоле прислушался.
– Ты как-то однобоко рассуждаешь. В том же «Аркануме» есть Принцип Наименьшего Вреда, – этот голос, рассудительный и спокойный, принадлежал сутулому юноше со значком целителя – латунной каплей на воротнике. Младший курс. Его собеседник язвительно скривил губы.
– Вообще-то, Принцип Наименьшего Вреда – это про действие, а не про Знание. Поэтому Элрон…
«Элрон?» – Тиннад мысленно приподнял бровь. Интересно, имеет ли он отношение к эльфам, или же его родители стали жертвами той странной моды, что прокатилась по человеческим городам лет семьдесят назад? Тогда они готовы были называть детей как угодно, лишь бы звучало «по-эльфийски». Получались забавные какофонии, от которых уши сворачивались в трубочку. Впрочем, имя «Элрон» звучало вполне благопристойно.
Судя по всему, этот Элрон поступит вопреки мнению Совета, решил эльф. В самом деле: знание само по себе не может нести зла. Справедливости ради, добра в нём тоже не водится. И зло, и добро – порождение разума, впрочем, отнюдь не иллюзорное. Но студенты спорили с таким жаром, словно первыми с начала времён набрели на этот вопрос.
Хозяин принёс рагу, поставил перед эльфом миску, от которой вкусно парило, но отойти не спешил.
– А вот если б вы, господин эльф, мне спину подлечили… – он потёр поясницу, и на его лице отразилась искренняя надежда, – я бы с вас и денег за постой не взял.
Рука Тиннада с полной ложкой замерла, а брови удивлённо взлетели, и хозяин торопливо добавил, смущённо отводя взгляд и вытирая руки о фартук:
– Ах я, старый дурень! Ваше лечение, небось, подороже, чем ночлег и еда, ценится! Прощенья просим!
– С чего ты взял, что я лекарь? – эльф медленно опустил ложку. Первое изумление сменилось живейшим любопытством.
– Как же, – хозяин оглянулся, не подслушивает ли кто, затем придвинулся и понизил голос. – Имечко-то я ваше, сталбыть, в гостевой книге прочёл, ну и вспомнил. С годик назад, или уже два? А только вы неизлечимую больную на ноги поставили. Леди Маргот Вейн, не припоминаете?
Тиннад откинулся на спинку стула и рассмеялся. Так вот оно что. Отец Маргот, сильный маг, запер дочь в лесном доме, и та оставалась в нём пленницей даже после смерти заботливого батюшки. Конечно, магу надо было как-то объяснить, почему молодая девушка знатного происхождения и того самого возраста, когда юных особ начинают вывозить в свет, живёт отшельницей. Болезнь – прекрасный предлог.
– Так, значит, она в Арнштадте? – с удовольствием уточнил эльф. – Но вашей пояснице, почтенный, это ничем не поможет.
Он развёл руками, обозначая лёгкое извинение, и продолжил:
– Видите ли, я плохо разбираюсь в обычных человеческих недугах. Недомогание леди было магического свойства.
– Вон оно что. Порча, сталбыть! – хозяин вздохнул, его плечи на миг поникли, но огорчаться долго он, видимо, не умел. – А леди – она да, здесь, в городе. Только она, как бы это, со странностями.
Он снова оглянулся и понизил голос ещё больше.
– Дом свой, огромный домина, знаете, от старого Корвидана ей достался, – так она его Университету подарила и денег не взяла, а сама-то, говорят, небогата. Рукодельничает, тем и живёт. Поклонников распугала. Один барон Хагендорф остался, да и тот поостыл. А всё же Вейны – знатный род, барону-то лестно было бы, вот он и ходит…
– Городской дом? – уточнил Тиннад, прерывая поток сплетен. Потому что тот, лесной, который служил леди и крышей над головой, и тюрьмой, сам же он и раскатал буквально по камешку два года назад, разрушив заклятие Корвидана.
– Городской, – кивнул хозяин, явно гордясь своей осведомлённостью. – Старое гнездо Дома Вейн. Мой-то трактир в честь её деда назван, лорда Кассиана.
– «Седой ворон», – эльф кивнул и усмехнулся. Его взгляд стал отрешённым. Ворон был гербом Вейнов.
Хозяин, видя, что постоялец углубился в свои мысли и вопросов больше не будет, вежливо кашлянул, пожелал постояльцу хорошего вечера и отошёл, бросив на прощание:
– Рагу-то кушайте на здоровье, господин эльф, пока горячее.
Тиннад отдал должное умопомрачительно вкусному рагу и отодвинул миску. Уходить пока не хотелось. Он снова погрузился в наблюдение. Гул голосов казался почти осязаемым – то становился плотнее, то почти стихал. У эльфа было ещё дело вечером, но, пожалуй, можно пока не спешить.
– А я тебе говорю: выкинь из головы. Что, других дел нет – всякую заумь придумывать?
Эльф вздрогнул. Двое в серых дублетах с нашитыми у плеча дубовыми листьями из рыжего сукна – значками городской стражи – склонились над кусочком ткани, то ли вышивки, то ли гобелена – точнее с его места определить не удавалось. Говорил тот, что постарше, с лицом, словно вылепленным из плохо замешенной глины. Два дубовых листа на его одежде означали десятника, вспомнил эльф. Набрякшие веки выдавали не любовь к выпивке, как он решил вначале, скорее – усталость и нехватку сна.
Ткань покрывало что-то вроде орнамента. Сложный рисунок из переплетения линий внезапно показался знакомым.
– Тебе бы, Гуннар, только чтоб попроще, – буркнул второй, похожий на угловатого подростка, если бы не взгляд, жёсткий и цепкий. – Шныри тебе, что ли, третий дом выносят?
На его плече дубовый лист был только один.
– Может, и шныри… – протянул десятник, лениво почёсывая грудь. – Только не сами. Слыхал про старую гусятницу Мирбель? Так та своих птенцов сперва на мелочь пускает, чтоб руку набить. Тем – наука, ей – подмога. А это… – он кивнул на лоскут, – не их уровень. Слишком замудрёно.
– И чтобы шныри влезли и ничего не взяли? – напористо возразил угловатый. – Хотя бы чтоб матушке показать?
Десятник подумал.
– Это хозяева нам так сказали – мол, ничего не пропало, – с расстановкой произнёс он. – Кстаа-ати…
И замолчал, сосредоточенно работая челюстями. Однако молодой и не думал униматься.
– Гуннар, а что, если тут какая-то магия? Шныри, говоришь, не их уровень, говоришь, а на кой тогда эту штуку с собой принесли?
Гуннар с усилием проглотил. На миг показалось, его хватит удар, так покраснело его лицо. Наконец он перевёл дух.
– Да чтоб тебе, Ленц, посреди зимы голову напекло! Мало ли, где они эту дрянь спёрли. Отмычки доставали, вот и обронили. Вот им Мирбель всыплет: а не суй всё в один карман!
Посопел сердито и добавил:
– Носил я эту штуку в Университет, не дурей тебя. И просил все три дома проверить – нет ли такого, что туда приходили не взять, а подложить. Чары там навести или ещё что. Берт говорит, ни намёка. В домах чисто, вышивка эта -просто нитки и тряпка. А вот узор его заинтересовал, говорит – странный, не наш, не здешний. Вот всё, чего я от него добился, – он тяжело вздохнул. – А как по мне, мерзость какая-то. Так что бери эту штуку – и марш по всем тем лавкам, которые по этой части. Может, найдёшь, где таким торгуют, чья работа да кто мог такое купить. Тогда хоть ниточка появится.
– Что, одному бегать? – насупился Ленц. – Без напарников?
– Справишься, – устало обронил Гуннар. – Нет у меня людей на всякую муть. А пока – не мозоль глаза, дай поесть спокойно.
Ленц потянул лоскут к себе, разворачивая, и линии внезапно встали как надо, сложились в жутковато знакомую картину. Эльф гибко поднялся, сделал шаг и оказался рядом с десятником. Ему хватило удара сердца, чтобы убедиться. Да. Тонкие искусные стежки, покрывавшие ткань столь плотно, что рисунок казался вытканным, а не вышитым, изображали тела – зверей и людей, вытянутые, прорастающие друг из друга, как ветви растут из стволов, как цветы растут из стеблей. Это был тот самый узор, который покрывал двери дома, принадлежавшего когда-то Маргот Вейн.
Того самого, лесного, который разрушил эльф Тиннад.
Эльф отвернулся. Ещё шаг – и он у стойки.
– Я вспомнил, о чём хотел спросить, почтенный, – сказал он хозяину, перетиравшему кружки. – Не знаете ли, где живёт травница Бригитта? Друзья просили передать ей привет и посылку с семенами.
Он знал, как найти Бригитту. Но, узнав орнамент, мгновенно понял: не стоит сообщать десятнику о своём открытии. Не стоит привлекать внимание к Дому Вейн. Во всяком случае, пока не разобрался сам: что всё это значит?
Времени на отдых больше не было. Травница, местная жительница, наверняка в курсе всего, что творится в Арнштадте. Может она знать и то, где найти Маргот. Спрашивать о том же хозяина трактира – немыслимо. По крайней мере, не сейчас, не в присутствии стражи.
Маргот Вейн собиралась учиться жить свободно. Что в себя включала «свободная жизнь» в её понимании? Что бы ни украли загадочные воришки, Маргот могла оказаться как участником, так и слепым орудием. И в последнее Тиннаду верилось сильнее.
