Спасибо, дорогая эрэа!
А тем временем созрела ещё одна история. Хронологически - через полгода после "Гобелена забвения", но до "Шляпы Корвидана" и "Проклятия Полигимнии"
Сватовство Гуннара заказывали? )))
Арнштадтская пара
Десятник
Дверь распахнулась без стука. Капитан Бернт влетел в караулку третьего десятка, как ядро в осаждённую крепость.
— Гуннар! — рявкнул он. — Ты это видел?
Кулак капитана впечатался в исцарапанную столешницу. Десятник городской стражи Гуннар, поднявшийся с места при появлении Бернта, перевёл взгляд с кожаной перчатки, плотно обхватывающей начальственные пальцы, на красное от напряжения лицо. Его собственная физиономия, грубоватая и обветренная, словно межевой камень, выражала подчёркнутую невозмутимость.
— Что именно? — терпеливо уточнил он.
— Ты видел, что творится у ворот?
Капитан Бернт, затянутый в форменный камзол, с круглой головой на короткой шее, напоминал бочонок с порохом и был столь же опасен. Поэтому Гуннар после короткого колебания остановил выбор на сдержанном «никак нет, господин капитан».
— Убери их оттуда, чтоб видно не было, — раздражение в голосе Бернта достигло опасного накала, но десятник не дрогнул.
— Ворота, господин капитан? — почтительно уточнил он. — Давно пора, это верно, только, со всем уважением, без решения Магистрата мы не можем...
— Гуннар! Ты... т-ты что, за дурака меня держишь? Они мешают мне! Не ворота! Цирк и все эти... как их... клоуны, акробаты, все эти!.. Короче, разберись!
И, поскольку Гуннар на этот раз промолчал, снизошёл до пояснения:
— Магистрат выдал разрешение... документы у них в порядке, — в тоне капитана прозвучало отвращение, говорившее лучше любых слов: «Это-то меня и бесит». — Но, Гуннар, дети, собаки... зеваки... короче, сделай что-нибудь. Пусть займут дальний выгон.
И, резко развернувшись, фыркнув, как рассерженный ёж, капитан покинул караулку.
— Ты бы, Гуннар, поосторожнее, — заметил полудесятник Ленц, отлепляясь от стены, с которой тщетно пытался слиться всё это время. — Тебе, может, служба и надоела, а только меня под твоим началом всё устраивает. А кого нам вместо тебя поставят — ещё неизвестно.
— Когда я не вижу Бернта, меня тоже всё устраивает, — буркнул десятник. — По счастью, видим мы его нечасто.
Он сгрёб в кучу листы бумаги, разбросанные по столу, и прикрыл чернильницу куском серого хлеба.
— Пошли кого-нибудь за Лираэлем, пусть приведёт в порядок всё это, — распорядился он. — Золото, а не мальчишка, только больно колюч. И не вздумай передавать ему, что я его хвалил.
Эльф Лираэль был недоучившимся студентом, прибившимся к третьему десятку городской стражи с полгода назад. Ленц коротко кивнул, но замялся, и Гуннар, приостановился, выжидая.
— Он ведь не на службе у нас, — напомнил Ленц. — Ты его гоняешь, как новобранца, а ведь он не у тебя в подчинении. Не понимаю, почему он это терпит.
— Да? — Гуннар потёр подбородок. — Ну надо же. Может, ты и прав. Ладно, пошли кого-нибудь попросить эльфа помочь.
Бесконечные рапорты были страстью Бернта и головной болью Гуннара. Замечание Ленца угодило в точку: всему хорошему приходит конец, вот и Гуннару придётся же когда-нибудь снова обходиться без личного писаря.
Десятник прошёл к выходу, привычно отмечая, что утро катится по заведённой колее. Свет, пробивавшийся сквозь маленькие, утопленные в стенах окошки, служившие когда-то бойницами, падал на козлы и скамьи. В воздухе висел неистребимый запах кожи, железа и скипидара. Стойки для оружия пустовали — десяток Гуннара, разбившись на пары, отправился патрулировать Свинцовую, Якорный переулок, Арсенальную и круто забиравшую вверх респектабельную улицу Архивариусов. Камин в этот тёплый, почти жаркий день был пуст, холоден и так же чист, как и пол. Тишина в здании говорила Гуннару о том, что и другие десятки заняты патрулированием, и что происшествий в городе нет. «Пока нет», — мысленно поправил себя Гуннар. Он шагнул на Арсенальную, помедлил, ожидая, когда глаза привыкнут к весеннему солнцу, режущему глаза после сумрака караулки, и зашагал к городским воротам.
Ворота Арнштадта, почерневшие от времени и осевшие, в последний раз закрывали, вероятно, в тот год, когда пират Айк Чёрный Лис поднялся по Галте и дошёл аж до предместий города, а было это два века тому назад. Магистрат каждый год поднимал вопрос об их замене, и каждый раз решение откладывалось.
Сразу за ними раскинулся Ярмарочный луг — просторный пустырь, поросший подорожниками и мелкой седоватой полынью. Даже сейчас, весной, к её терпкому аромату примешивался едва уловимый дух навоза: по осени сюда сгоняли скот на продажу. Загоны для скота находились с дальнего от ворот края, там, где начинался спуск к не видимой отсюда Галте. Ближняя часть, выровненная и утоптанная, осенью бывала занята палатками торговцев.
Бродячий цирк Гуннар нашёл там, где и ожидал. Четыре фургона, крытые раскрашенным, но изрядно вылинявшим полотном, располагались неподалёку от ближнего загона, прикрытые со стороны реки полуразрушенной стеной неведомого строения. Плечистый парень в безрукавке на голое тело как раз тащил к загону два кожаных ведра от колодца.
Лошади беспокойно переступали копытами, сбившись плотным табунком: две крепкие упряжные криштальской породы, два рослых, подобранных в масть полукровки с явной примесью сильверхеймских кровей, тягловый вороной с белыми чулками и рыжий фернсталец — широкоспинный и спокойный. У таких, как было известно десятнику, рысь ровная и мягкая, хоть стакан с водой на спину ставь — не тряхнёт.
Чуть в стороне от табунка две козы, серая и пёстрая, щипали траву, то и дело поднимая голову.
Перед фургонами уже был размечен круг, и в его середине двое мужчин собирали невысокие подмостки. Гуннар отметил, что работа эта была им явно привычна: мужчины работали слаженно, споро, обмениваясь лишь короткими междометиями. И всё же в их движениях ощущалась едва уловимая угрюмость: ни шуток, ни улыбки, словно артисты берегли их для публики и опасались расходовать понапрасну.
Поодаль крепкая пожилая женщина разводила огонь под закопчённым котелком. Девочка в мальчишеских штанах и переднике резала овощи, пристроив кухонную доску на плоском камне. И эти две тоже не улыбались: каждая занималась своим делом молча, упрямо сжав губы.
«Всё верно, для публики — праздник, а для этих бедолаг работа», — подумал десятник. И всё же была в этой угрюмой молчаливости некая неправильность: ни возгласов, ни дружеских подначек. Это так отличалось от детских впечатлений о цирке, что Гуннар, не считавший себя излишне чувствительным, поневоле поёжился и тут же отметил, что ветер с реки нынче холодноват.
Ясно было, что Бернт и не подумал сам посмотреть на приезжих циркачей. Никаких зевак и собак десятник не наблюдал. Лишь трое детей следили за работой с городской стены: двое мальчишек в мешковатых штанах на вырост, подвёрнутых до колен, сидели между обвалившимися каменными зубцами, беспечно болтая ногами, а девочка в кожаном фартуке, в которой десятник, приглядевшись, опознал Лоретту, ученицу городской травницы Бригитты, стояла рядом, и ветер колыхал её серую юбку.
«Ну и на кой его передвигать?» — десятник огляделся. Люди расположились там, где им было удобнее всего. Загоны, очаг, даже плоский камень, который девочка превратила в стол, были здесь раньше и останутся тогда, когда пришельцы свернут свой скарб и двинутся дальше.
Гуннар пожал плечами. Однако раз уж он тут, надо познакомиться. Должно быть, хозяин — один из тех пожилых мужчин, решил он и уже направился к ним, когда из фургона вынырнула ещё одна фигурка.
Черноволосая девушка спрыгнула на землю, отряхнула яркую юбку, покачалась с носка на пятку, примериваясь — и вдруг лёгким движением запустила в воздух крохотный нож с яркой рукояткой. Лишь когда в воздухе запорхали второй, третий, четвёртый ножи, Гуннар уловил, откуда они появляются: девушка выхватывала их из широкого пояса с карманами, которым была перетянута юбка.
Циркачка замерла в неподвижности, юбка из кобальтовых, шафрановых, малиновых клиньев спускалась колоколом, прикрывая ноги до щиколоток, мелькали лишь руки, да рукояти ножей выписывали круговерть.
Её лицо тоже было серьёзно, но не угрюмо, а сосредоточенно, и вся она напоминала застывшее разноцветное пламя.
Воздух звенел. Гуннар не заметил, как, шаг за шагом, подошёл ближе, словно притянутый магической нитью.
Внезапно девушка собрала ножи — те, будто по собственной воле, нырнули в её ладони и заняли место на поясе — повернула к десятнику округлое лицо с чёткими линиями бровей и, насмешливо растягивая слова, заметила:
— Вы не оплатили билет, господин десятник!
Гуннар медленно выдохнул.
— А я-то полагал, у вас заведено собирать деньги после выступления, а не до, — отозвался он, нащупав в кармане сильв и кидая артистке.
Та поймала монету спокойным и точным движением, словно взяла с полки, и повернула реверсом, рассматривая герб: три башни Арнштадтского университета.
— Это была шутка, — мягко пояснила она. — Но, господин, если вы и вправду заплатили за представление, я оставлю монету себе. Негоже пренебрегать первым заработком на новом месте. К тому же, такой у меня ещё не было.
Маленькая жонглёрша коснулась груди, и Гуннар вновь услышал тонкое звяканье. Ожерелье, на которое он только сейчас обратил внимание, было сделано из множества серебрушек.
Гуннар опустил глаза: показалось, что, заглянув в них, девушка легко увидит, что творится прямо за ними, в черепушке, а творилось непривычное.
«Вспомнил детство, вот башку-то и снесло, — мелькнула мысль. — Не мальчик уже, охолони маленько!»
— Мелли, не время для репетиций, — парень, тот самый, что поил лошадей, подошёл и по-хозяйски положил руку на плечо жонглёрши. — Дел полно. Помоги лучше очистить круг от камней.
Гуннар оглядел молодчика с ног до головы. Он отметил и гладкую кожу, не тронутую шрамами, и литые мышцы под ней, и разворот плеч. Вблизи тот оказался моложе, чем думалось. Лет девятнадцать-двадцать, не больше.
— Если на каждое не паханное поле поставить по пугалу вроде тебя, — рассудительно произнёс десятник, — вороны, конечно, разлетятся. Только я-то не вороньё.
Юнец вспыхнул и шагнул вперёд, но тут произошло неожиданное. Маленькая жонглёрша тоже шагнула вперёд, оттесняя того плечом:
— Не надо, Лукас!
Гуннар добродушно расхохотался. Его отпустило. Девушка едва доставала парню макушкой до ключиц.
— Не бери в голову, парень, — сквозь смех выдавил он. — Твоя сестричка уж постоит за себя сама, поверь.
Потому что движение жонглёрши поставило всё на места. Парень не был ей ни мужем, ни возлюбленным. Он был братом, причём младшим.
— Лукас, он тебя раскусил. Как вы догадались? Ведь мы не похожи, — девушка тоже рассмеялась.
— Когда выйдешь замуж, красавица, ты выберешь такого мужа, которого не надо будет защищать, — пояснил Гуннар. — А теперь мне надо поговорить с вашим отцом. Ведь это он хозяин цирка?
Брат и сестра переглянулись. Лукас держался настороженно.
— Он там, тот, что в синей куртке, — неохотно выдавил он. — Я провожу.
Раз не получилось отослать сестру, надо уводить гостя. Гуннар усмехнулся. Мелли. Красивое имя.
Впрочем, сейчас его мысли занимало уже другое. Как убедить упрямого Бернта, что цирк стоит как раз там, где и должен?
— Что тут у вас происходит? — спросил десятник, подстраиваясь под широкий шаг молодого человека.
Тот помедлил, прежде чем коротко буркнуть:
— Ничего.
Ну, как знает.
Подмостки были почти собраны. Лукас кивнул отцу, коротко обронив: «К тебе», и без лишних слов заменил того, перехватив киянку и деревянный клин. Тот попытался пригладить рыжеватую, с обильной проседью шевелюру, отошёл в сторону и присел на чурбак, жестом предложив Гуннару соседний.
Гуннар сел, огляделся для порядка и начал с обычного: сколько человек в труппе, откуда едут, не шалят ли лихие люди на дорогах. Тот отвечал коротко, но без напряжения: дороги подсохли, погодка стоит что надо, едут из Листвянки, нет, не шалят. В труппе, кроме самого хозяина, который представился Томаном, и его жены Рози, ещё четверо. Трое детей — Лукас, наездник и акробат, Мелли — «да вы уж видели» — и младшая, Пиппа, «всего понемногу». Четвёртый — Ант — фокусник, он старый друг, всё время с ними.
— Задержимся дня на три-четыре, — сказал наконец Томан, и Гуннару показалось, что этот ответ дался тому труднее всего.
— Что так мало? — удивился десятник.
Томан ответил не сразу. Он смотрел на фургоны, туда, где Рози помешивала варево, а Пиппа стояла на руках, и две её тоненькие рыжие косички смешно болтались, касаясь травы. Потом перевёл взгляд на городскую стену, словно пытался прочитать ответ на её неровной поверхности. Гуннар не торопил. Шкурой чуял: сейчас главное — не спугнуть.
— Да мы бы и раньше, — мрачно выдавил наконец старый циркач. — И дня бы не остались. Да только, господин, припасов-то надо. Весна, людям не до нас ведь, сами понимаете. Пока ещё подзаработаем...
Он замолчал, провёл ладонью по лицу, словно стряхивая невидимую паутину, и кивнул в сторону холма:
— Вы вот, господин десятник, тут живёте. Как вам в городе, не страшно?
Гуннар опешил. Он тоже оглянулся. Ворота виднелись поодаль, а поверх стены с изъеденными временем зубцами поднимался город. Он взбегал по крутым бокам холма, пестрел флюгерами, терракотовые островерхие крыши венчали дома всех оттенков, и выше всех, освещённый ярким солнцем, стоял квадратный донжон Университета с башенками по углам.
— Страшно? — переспросил Гуннар. — Почему — страшно?
Томан усмехнулся, но как-то невесело.
— Вот мы, скажем, на дороге живём. Города всякие повидали, и ласковые, и не очень. Про Арнштадт-то нам как говорили: хороший город, лёгкий. Чудеса тут всякие, магия. Ну, мы не против чудес, цирк ведь тоже чудо... Приехали вот.
Он пошевелил пальцами, пытаясь подобрать слова.
— Тревожно. Словно липнет что-то, и следит. Ночью лошади заржали, мы выскочили — никого. А кони-то в мыле, и дрожат. Потом... в общем, ночь перетерпели, утром я в Магистрат ваш сходил, делать-то нечего, работать надо. А оно не отпускает...
Пиппа перегнулась назад, сделала «мостик», выпрямилась — уже стоя на ногах — и изобразила поклон, широко раскинув руки. Она больше не казалась угрюмой, напротив, на её лице десятник прочёл ту же сосредоточенность, какую видел у её старшей сестры.
— Это... необычно, — медленно проговорил Гуннар, вновь повернувшись к Томану. — Не слыхал о таком. С вашего разрешения, я поговорю с другими. Попросите их отвечать на мои вопросы.
