Печать

[Fiametta]

Ты помнишь дворец великанов,
В бассейне серебряных рыб,
Аллеи высоких платанов
И башни из каменных глыб?

Как конь золотистый у башен,
Играя, вставал на дыбы,
И белый чепрак был украшен
Узорами тонкой резьбы?

Ты помнишь, у облачных впадин
С тобою нашли мы карниз,
Где звезды, как горсть виноградин,
Стремительно падали вниз?

Теперь, о скажи, не бледнея,
Теперь мы с тобою не те,
Быть может, сильней и смелее,
Но только чужие мечте.

У нас, как точеные, руки,
красивы у нас имена,
Но мертвой, томительной скуке
Душа навсегда отдана.

И мы до сих пор не забыли,
Хоть нам и дано забывать,
То время, когда мы любили,
Когда мы умели летать.

[Fiametta]

Второй год.

И год второй к концу склоняется,
но так же реют знамена,
и так же буйно издевается
над нашей мудростью война.

Вслед за ее крылатым гением,
всегда играющим вничью,
с победной музыкой и пением
войска войдут в столицу. Чью?

И сосчитают ли потопленных
во время трудных переправ,
забытых на полях потоптанных
и громких в летописи слав?

Иль зори будущие, ясные
увидят мир таким, как встарь,
огромные гвоздики красные
и на гвоздиках спит дикарь;

Чудовищ слышны крики лирные,
вдруг хлещут бешено дожди,
и все затягивают жирные
светло-зеленые хвощи.

Не все ль равно? Пусть время катится,
мы поняли тебя, Земля!
Ты только хмурая привратница
у входа в Божие Поля.

[Станислав]

Если про войну, то тогда лучше вот это:

Новорожденному

Вот голос томительно звонок —
Зовет меня голос войны, —
Но я рад, что еще ребенок
Глотнул воздушной волны.

Он будет ходить по дорогам
И будет читать стихи,
И он искупит пред Богом
Многие наши грехи.

Когда от народов — титанов,
Сразившихся, — дрогнула твердь,
И в грохоте барабанов,
И в трубном рычании — смерть, —

Лишь он сохраняет семя
Грядущей мирной весны,
Ему обещает время
Осуществленные сны.

Он будет любимец Бога,
Он поймет свое торжество,
Он должен! Мы бились много
И страдали мы за него.

[prokhozhyj]

 CXXXVII
 
      С днём рождения Николая Гумилёва всех присутствующих.

        Старый бродяга в Аддис-Абебе,
        Покоривший многие племена,
        Прислал ко мне чёрного копьеносца
        С приветом, составленным из моих стихов.
       
        Лейтенант, водивший канонерки
        Под огнём неприятельских батарей,
        Целую ночь над южным морем
        Читал мне на память мои стихи.
        Человек, среди толпы народа
        Застреливший императорского посла,
        Подошел пожать мне руку,
        Поблагодарить за мои стихи.

        Много их, сильных, злых и весёлых,
        Убивавших слонов и людей,
        Умиравших от жажды в пустыне,
        Замерзавших на кромке вечного льда,
        Верных нашей планете,
        Сильной, весёлой и злой,
        Возят мои книги в седельной сумке,
        Читают их в пальмовой роще,
        Забывают на тонущем корабле.

        Я не оскорбляю их неврастенией,
        Не унижаю душевною теплотой,
        Не надоедаю многозначительными намеками
        На содержимое выеденного яйца,
        Но когда вокруг свищут пули,
        Когда волны ломают борта,
        Я учу их, как не бояться,
        Не бояться и делать, что надо.

        И когда женщина с прекрасным лицом,
        Единственно дорогим во вселенной,
        Скажет: "Я не люблю вас",
        Я учу их, как улыбнуться,
        И уйти, и не возвращаться больше.
        А когда придет их последний час,
        Ровный, красный туман застелет взоры,
        Я научу их сразу припомнить
        Всю жестокую, милую жизнь,
        Всю родную, странную землю
        И, представ перед ликом Бога
        С простыми и мудрыми словами,
        Ждать спокойно Его суда.
                                                                Н.Г., 1920

      И ещё одно. Шестое чувство.
      
        Прекрасно в нас влюблённое вино
        И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
        И женщина, которою дано,
        Сперва измучившись, нам насладиться.

        Но что нам делать с розовой зарёй
        Над холодеющими небесами,
        Где тишина и неземной покой,
        Что делать нам с бессмертными стихами?

        Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
        Мгновение бежит неудержимо,
        И мы ломаем руки, но опять
        Осуждены идти всё мимо, мимо.

        Как мальчик, игры позабыв свои,
        Следит порой за девичьим купаньем
        И, ничего не зная о любви,
        Все ж мучится таинственным желаньем;

        Как некогда в разросшихся хвощах
        Ревела от сознания бессилья
        Тварь скользкая, почуя на плечах
        Ещё не появившиеся крылья;

        Так век за веком — скоро ли, Господь? —
        Под скальпелем природы и искусства
        Кричит наш дух, изнемогает плоть,
        Рождая орган для шестого чувства.

                                                                1920

[prokhozhyj]

 Н.Г. CXXXVIII
 
      С Днём всех, кто. И, как всегда, из автора.

       
        Я спал, и смыла пена белая
        Меня с родного корабля,
        И в чёрных водах, помертвелая,
        Открылась мне моя земля.

        Она полна конями быстрыми
        И красным золотом пещер,
        Но ночью вспыхивают искрами
        Глаза блуждающих пантер.

        Там травы славятся узорами
        И реки словно зеркала,
        Но рощи полны мандрагорами,
        Цветами ужаса и зла.

        На синевато-белом мраморе
        Я высоко воздвиг маяк,
        Чтоб пробегающие на море
        Далёко видели мой стяг.

        Я предлагал им перья страуса,
        Плоды, коралловую нить,
        Но ни один стремленья паруса
        Не захотел остановить.

        Все чтили древнего оракула
        И приговор его суда
        О том, чтоб вечно сердце плакало
        У всех заброшенных сюда.

        И надо мною одиночество
        Возносит огненную плеть
        За то, что древнее пророчество
        Мне суждено преодолеть.

                                                  1909.

[Красный Волк]

ЗМЕЙ

Ах, иначе в былые года
Колдовала земля с небесами,
Дива дивные зрелись тогда,
Чуда чудные деялись сами…

Позабыв Золотую Орду,
Пестрый грохот равнины китайской,
Змей крылатый в пустынном саду
Часто прятался полночью майской.

Только девушки видеть луну
Выходили походкою статной, —
Он подхватывал быстро одну,
И взмывал, и стремился обратно.

Как сверкал, как слепил и горел
Медный панцирь под хищной луною,
Как серебряным звоном летел
Мерный клекот над Русью лесною:

«Я красавиц таких, лебедей
С белизною такою молочной,
Не встречал никогда и нигде,
Ни в заморской стране, ни в восточной.

Но еще ни одна не была
Во дворце моем пышном, в Лагоре:
Умирают в пути, и тела
Я бросаю в Каспийское море.

Спать на дне, средь чудовищ морских,
Почему им, безумным, дороже,
Чем в могучих объятьях моих
На торжественном княжеском ложе?

И порой мне завидна судьба
Парня с белой пастушеской дудкой
На лугу, где девичья гурьба
Так довольна его прибауткой».

Эти крики заслышав, Вольга
Выходил и поглядывал хмуро,
Надевал тетиву на рога
Беловежского старого тура.

1915 г.

[prokhozhyj]

Н.Г. CXXXIX.

    С днём рождения Николая Степановича всех, кто. И к дате попросилась "Память". Что ж, ей сегодня и быть.

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши
Жизнь ведёшь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребёнок,
Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака –
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.

И второй... Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь – его подруга,
Коврик под его ногами – мир.

Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царём,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.

Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял весёлую свободу
На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Я – угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный,
И прольётся с неба страшный свет –
Это Млечный Путь расцвёл нежданно
Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но всё пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.

Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.

                            ^{Н.Г., 1921 г.}

[Красный Волк]

СВИДАНИЕ

Сегодня ты придешь ко мне,
Сегодня я пойму,
Зачем так странно при луне
Остаться одному.

Ты остановишься, бледна,
И тихо сбросишь плащ.
Не так ли полная луна
Встает из темных чащ?

И, околдованный луной,
Окованный тобой,
Я буду счастлив тишиной,
И мраком, и судьбой.

Так зверь безрадостных лесов,
Почуявший весну,
Внимает шороху часов
И смотрит на луну.

И тихо крадется в овраг
Будить ночные сны,
И согласует легкий шаг
С движением луны.

Как он, и я хочу молчать,
Тоскуя и любя,
С тревогой древнею встречать
Мою луну, тебя.

Проходит миг, ты не со мной,
И снова день и мрак,
Но, обожженная луной,
Душа хранит твой знак.

Соединяющий тела
Их разлучает вновь,
Но, как луна, всегда светла
Полночная любовь.
                               1910

[Dama]

                           Дон Жуан

Моя мечта надменна и проста:
Схватить весло, поставить ногу в стремя
И обмануть медлительное время,
Всегда лобзая новые уста.

А в старости принять завет Христа,
Потупить взор, посыпать пеплом темя
И взять на грудь спасающее бремя
Тяжелого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом.

[passer-by]

Баллада
Пять коней подарил мне мой друг Люцифер
И одно золотое с рубином кольцо,
Чтобы мог я спускаться в глубины пещер
И увидел небес молодое лицо.

Кони фыркали, били копытом, маня
Понестись на широком пространстве земном,
И я верил, что солнце зажглось для меня,
Просияв, как рубин на кольце золотом.

Много звездных ночей, много огненных дней
Я скитался, не зная скитанью конца,
Я смеялся порывам могучих коней
И игре моего золотого кольца.

Там, на высях сознанья – безумье и снег,
Но коней я ударил свистящим бичем,
Я на выси сознанья направил их бег
И увидел там деву с печальным лицом.

В тихом голосе слышались звоны струны,
В странном взоре сливался с ответом вопрос,
И я отдал кольцо этой деве луны
За неверный оттенок разбросанных кос.

И, смеясь надо мной, презирая меня,
Люцифер распахнул мне ворота во тьму,
Люцифер подарил мне шестого коня –
И Отчаянье было названье ему.

[Красный Волк]

С днем рождения, Николай Степанович!

МОИ ЧИТАТЕЛИ
Старый бродяга в Аддис-Абебе,
Покоривший многие племена,
Прислал ко мне черного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей планете,
Сильной, веселой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевною теплотой,
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,
Единственно дорогим во вселенной,
Скажет: "Я не люблю вас",
Я учу их, как улыбнуться,
И уйти, и не возвращаться больше.
А когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.
<1920>

[Dama]

Много есть людей, что, полюбив,
Мудрые, дома себе возводят,
Возле их благословенных нив.
Дети резвые за стадом бродят.

А другим – жестокая любовь,
Горькие ответы и вопросы,
С желчью смешана, кричит их кровь,
Слух их жалят злобным звоном осы.

А иные любят, как поют,
Как поют, и дивно торжествуют,
В сказочный скрываются приют;
А иные любят, как танцуют.

Как ты любишь, девушка, ответь,
По каким тоскуешь ты истомам?
Неужель ты можешь не гореть
Тайным пламенем, тебе знакомым?

Если ты могла явиться мне
Молнией слепительной Господней,
И отныне я горю в огне,
Вставшем до небес из преисподней.

[prokhozhyj]

  С днём рождения Николая Степановича всех, кто.

          Шёл я по улице незнакомой
          И вдруг услышал вороний грай,
          И звоны лютни, и дальние громы,
          Передо мною летел трамвай.

          Как я вскочил на его подножку,
          Было загадкою для меня,
          В воздухе огненную дорожку
          Он оставлял и при свете дня.

          Мчался он бурей темной, крылатой,
          Он заблудился в бездне времён…
          Остановите, вагоновожатый,
          Остановите сейчас вагон.

          Поздно. Уж мы обогнули стену,
          Мы проскочили сквозь рощу пальм,
          Через Неву, через Нил и Сену
          Мы прогремели по трём мостам.

          И, промелькнув у оконной рамы,
          Бросил нам вслед пытливый взгляд
          Нищий старик, — конечно тот самый,
          Что умер в Бейруте год назад.

          Где я? Так томно и так тревожно
          Сердце мое стучит в ответ:
          Видишь вокзал, на котором можно
          В Индию Духа купить билет.

          Вывеска... кровью налитые буквы
          Гласят — зеленная, — знаю, тут
          Вместо капусты и вместо брюквы
          Мертвые головы продают.

          В красной рубашке, с лицом как вымя,
          Голову срезал палач и мне,
          Она лежала вместе с другими
          Здесь в ящике скользком, на самом дне.

          А в переулке забор дощатый,
          Дом в три окна и серый газон…
          Остановите, вагоновожатый,
          Остановите сейчас вагон.

          Машенька, ты здесь жила и пела,
          Мне, жениху ковер ткала,
          Где же теперь твой голос и тело,
          Может ли быть, что ты умерла!

          Как ты стонала в своей светлице,
          Я же с напудренною косой
          Шёл представляться Императрице,
          И не увиделся вновь с тобой.

          Понял теперь я: наша свобода
          Только оттуда бьющий свет,
          Люди и тени стоят у входа
          В зоологический сад планет.

          И сразу ветер знакомый и сладкий,
          И за мостом летит на меня
          Всадника длань в железной перчатке
          И два копыта его коня.

          Верной твердынею православья
          Врезан Исакий в вышине,
          Там отслужу молебен о здравьи
          Машеньки и панихиду по мне.

          И всё ж навеки сердце угрюмо,
          И трудно дышать, и больно жить…
          Машенька, я никогда не думал,
          Что можно так любить и грустить.

                                                  Николай Гумилёв, 1920