Печать

[Convollar]

Этот Рагнахар Алезийский напоминает Хильдеберта, старшего сына Розамунд - власть, золото и кровь, весь в матушку. Надеюсь, Тристан останется жив и Мани тоже.

[katarsis]

Рагнахар же собирался подстроить "несчастный случай". Как же он, в рамках этой теории, собирается объяснять следы от меча? Скажет, что Тристан случайно сам себя мечом порубил?

[Артанис]

Благодарю вас, эрэа Convollar, эрэа katarsis!

Этот Рагнахар Алезийский напоминает Хильдеберта, старшего сына Розамунд - власть, золото и кровь, весь в матушку. Надеюсь, Тристан останется жив и Мани тоже.

Старшего сына Розамунд звали Хлодебертом.
А у Рагнахара есть и еще мотив, почему он ненавидит семейство графов Кенабумских. Но об этом - дальше.

Рагнахар же собирался подстроить "несчастный случай". Как же он, в рамках этой теории, собирается объяснять следы от меча? Скажет, что Тристан случайно сам себя мечом порубил?

А кто увидит, что раны нанес он? Подумают, что Тристана убили разбойники. Или моравские разведчики (еще лучше для тех, кто мечтает продолжить войну).

Нити судьбы. Верная долгу (продолжение)

Спеша расправиться с ослабевшим противником, граф Рагнахар Алезийский яростно атаковал его, и торжествующе воскликнул:

- Два года назад этот клинок испробовал крови твоего отца, а теперь он отведает и крови сына! И твоя матушка, своевольная Бланш, навсегда забудет своего Тристана! До сих пор она видела в тебе твоего отца, но я с этим покончу!

Тристан еще отражал все наносимые ему удары фамильным клинком графов Кенабумских. Но Рагнахар проламывал его защиту, видя перед собой заманчивые картины будущего...

По знаку Верховного Короля, величественного Сигиберта V, который только что вручил ему кошелек с золотом и возвеличил над другими вельможами, слуги подведут к нему под руки графиню Кенабумскую. Она, утеревшая материнские слезы знаменем Кенабума, прекрасна даже сейчас, в своей величайшей печали... Гроб с телом ее сына, последнего из рода Почти Короля, еще не успеют вынести, когда Сигиберт Завоеватель с явным сожалением отдаст свою всхлипывающую фаворитку под опеку своему верному слуге, графу Алезийскому. И он примет ее с ликующей улыбкой. Неприступная Бланш, воспитанница графа Ангеррана Миротворца, наконец-то будет принадлежать ему!..

Но сладкое видение Рагнахара исчезло, развеялось, как дым. Тристан был еще далеко не настолько слаб. Отступая, так, чтобы край оврага был у него за спиной, молодой граф упорно парировал удары и контратаковал.

Между тем, вой волчонка слышался все ближе. И звуки рогов тоже приближались.

Тристан воодушевился, он чувствовал, что они спешат к нему, эти звуки поддерживали его и придавали сил бороться дальше. Юноша сам напал на врага, яростно крича:

- За моего отца! И за Земомысла Моравского!

Бешеный натиск юноши изумил Рагнахара Алезийского. Он уже сам чувствовал усталость, не ожидая, что поединок так затянется. Да, с Тристаном-старшим легче было справиться!..

А юный граф Кенабумский, хоть кровь и вытекала непрестанно из глубокой раны у него на плече, все еще сильно и решительно управлялся левой рукой, искусно владея мечом.

***

А в детинце стольного Велеграда, вечером, маленькие княжичи легли спать. Их мать, княгиня Дубравка, уложив своих сыновей, погладила их по волосам, напевая им колыбельную:

- Все живое ложится отдыхать, когда уходит с неба колесница Даждьбога! Спят телята и жеребята в своих стойлах. Спят рыбки в пруду. Даже цветы закрыли глаза-лепестки, набираясь во сне новых сил. Спите и вы, маленькие мои! Завтра придет новый день... - голос княгини дрогнул при мысли о том, что может принести завтрашний день.

Рядом, в смежных покоях, находились Прибыслава Земовитовна и обе ее дочери. А также невеста покойного Владислава - Верхуслава, дочь боярина Ратибора.

Заметив, что уже поздно, Прибыслава строго приказала своим дочерям:

- Ступайте и все спать! Уже давно пора... А ты, Верхуслава, останься с нами. Мне нужна твоя помощь.

Девушка кивнула и, поправив траурное платье, села на скамейку рядом со своей несостоявшейся свекровью.

Прибыслава мягко проговорила, глядя в бледное лицо девушки, исполненное жестокой печали:

- Верхуслава, и княгиня Дубравка, и я очень благодарны тебе за помощь в последнее время! Мне очень жаль, что мой Владислав погиб, не успев жениться на тебе... Но ты все равно всегда будешь принята в нашей с Мечеславом Предиславичем семье, как родная дочь!..

Верхуслава глубоко вздохнула и проговорила:

- Я тоже всю жизнь буду чтить родителей Владислава наравне со своей семьей! Благодарю тебя, матушка, что и ты помнишь обо мне!

Прибыслава склонилась к девушке, и они крепко обнялись. Их сблизило общее горе, а также надежда, что в Моравию, наконец, вернется мирная жизнь.

- Если такова судьба, девочка, мы должны пережить и это! - проговорила старшая женщина. - А теперь давай займемся вышивкой... Я хочу сделать гобелен с изображениями моих сыновей, чтобы послать его в святилище Перуна в качестве дара!

Они с Верхуславой принялись вышивать гобелен, при ярком, почти дневном свете большого семисвечника, стоявшего на столе. Под их руками яркими нитями вырисовывались бесконечно дорогие лики двух юношей...

Вышивая, они напевали вполголоса ритуальную песнь-посвящение:

- О, Громовержец Перун, Владыка Секиры! Победитель Змея, возжигающий жизнь и карающий зло! Узри же доблестных витязей, что сражались изо всех сил и отдали жизни ради своего народа!..

Дубравка, что, уложив спать своих сыновей, вышла на балкон в своих покоях, находилась неподалеку и слышала, как они поют. Она глядела на звездное небо, на котором уже взошли Стожары, и размышляла. Ее благородный супруг и другие витязи отдали ради Великой Моравии самое ценное, чем обладали - свои жизни. А что придется отдать ради жизни своего народа вдове владетельного князя? Она не сомневалась, что ради мира потребуется жертва с ее стороны.

А Прибыслава с Верхуславой, едва допев песню, расплакались, друг у друга в объятиях, окропляя слезами выпавший из их рук гобелен. Погибшие близкие стояли у них перед глазами: у одной - юные сыновья, у другой - милый жених...

Но слезы в те времена лишь помогали женщинам облегчить душу. Долго поддаваться им было нельзя. Вот и Прибыслава Земовитовна, выплакавшись, обрела свою привычную силу духа и гордо проговорила:

- Если придут враги, я сама возьму меч и пойду в бой против убийц моих сыновей и брата! В юности я училась владеть мечом! Они ворвутся в Велеград только через мой труп... - и она покачала головой, глядя на молодую девушку: - А вот что с тобой будет, Верхуславушка? Ты же у нас красавица! Любой аллеманский вождь, как только тебя увидит, захочет тобой завладеть...

Но девушка гордо вскинула голову, переняв воинственный дух несостоявшейся свекрови:

- Если аллеманский вождь захочет меня, я готова отдаться ему, но только чтобы убить! Как княгиня Велеслава Ростиславна отравила кагана Бояна, отомстив за всю Великую Моравию! Мне все равно, что будет потом! Мне и так не жить после гибели Владислава... Ведь мне не удалось даже проститься с ним! Он еще не успел стать моим женихом, хоть мы и гуляли вместе... Единственное, что мне было дозволено - это исполнять обрядовый плач вместе с другими во время погребального шествия... А ведь я любила его!..

Прибыслава материнским жестом обняла девушку и ласково проговорила:

- Конечно, сейчас тебе больно, милая! Но время все-таки лечит раны, иначе жить стало бы совсем невыносимо! А ты еще совсем молода... А уж когда со временем притупится твоя тоска о моем погибшем сыне Владиславе, исполнится судьба, и ты полюбишь снова, и выйдешь замуж...

Верхуслава слабо покачала головой, но ничего не сказала.

Все это слышала княгиня Дубравка, стоявшая на балконе, защищая руками лоно, вынашивающее ребенка. Она глядела на звездное небо. Вот уже широкой белой полосой пролегла Дорога Небесных Всадников - братьев Звезды Постоянства. Вот и она сама, в своем хрустальном венце, взошла высоко, указывая дорогу всем, кто в пути. Некогда она ходила по земле, но потом растворилась в своем сиянии, помогая людям одолеть потомков Ящера. За свое самопожертвование Звезда Постоянства каждую ночь ярче всех светит в небе, продолжая помогать всем живущим. Может ли быть честь выше такой жертвы?

А какую жертву придется принести ей, княгине Дубравке?..

Она предполагала, что аллеманы и их сюзерены - арверны, не доверяя ей вполне, потребуют, чтобы она вышла замуж за одного из их вождей. Что ж, если это необходимо ради спасения Велеграда, она свяжет жизнь с незнакомцем, с чужеземцем, с врагом, когда перед глазами еще светится образ Земомысла... Лишь бы ее народ прекратил горевать, и никому не пришлось бы оплакивать близких!

***

Этим же вечером на дне глубокого оврага, где царили вечные сумерки, Тристан Кенабумский продолжал сражаться с убийцей своего отца, Рагнахаром Алезийским. Вновь и вновь звенели, сталкиваясь, клинки. Но ни один пока не мог пробить защиту противника, чтобы нанести смертельную рану.

Все ближе слышался вой волчонка Мани, спешившего на помощь двуногому брату напрямик через лес, верным путем.

А звуки рогов Дитриха и Мечеслава, приближаясь, все же были еще далеко. Им приходилось искать следы пропавшего Тристана, продираться верхом сквозь густые заросли.

Тяжело дыша, Рагнахар пристально уставился на бледного, истекающего кровью Тристана, ожидая удобного момента, чтобы обрушить на него меч. А тогда - останется лишь бросить возле убитого пару моравских монет и трофейную пряжку, и все решат, что графа Кенабумского убили моравские разведчики! После этого война наверняка продолжится, и завершится взятием богатого Велеграда!

И момент настал! Юноша, прижавшись к земляной стене, проросшей кореньями, вновь оступился, пошатнувшись от подступающей слабости. И граф Алезийский тут же ударил его мечом в грудь. Тристан отшатнулся, чувствуя, как клинок прошел над самым сердцем.

Рагнахар вновь занес меч, собираясь добить мальчишку, так же как убил его отца...

Но вдруг перед его взором встала седовласая женщина с мертвым, потухшим взором. В этой развалине с трудом можно было узнать некогда очаровательную Бланш, рыжеволосую и зеленоглазую красавицу, которая некогда, в юности, покорила его сердце. Однако она отвергла его, не дав ему даже возможности доказать свою любовь, и вскоре стала женой младшего сына ее опекуна, графа Ангеррана Миротворца...

И она прокаркала голосом охрипшей вороны:

- Вот какой ты меня сделал, убив всех, кого я любила! Ты и твой король!.. Ты всегда был - одна сплошная ненависть! Я это поняла еще в юности. Неужели ты думал, что ненавистью можно добиться любви?..

Рагнахар на мгновение отшатнулся перед обвиняющим ликом той, кого любил, единственную в своей жизни. Это видение заставило его совершить ошибку, и он отвлекся, не добив Тристана...

А в следующий миг из-за кустов выскочил Мани, волчонок с лунным пятном на лбу. Он взвыл, мгновенно увидев, что происходит, и бросился на помощь Тристану. Хотя волчонок был еще мал, но сделал все, что мог:  впился острыми, только что сменившимися на постоянные, клыками, в ногу злому рыцарю, сквозь кожаные охотничьи штаны.

Рагнахар отшатнулся, теряя равновесие. И в тот же миг Тристан, весь залитый кровью, сделал рывок вперед и ударил лезвием клинка в шею противнику, рассекая гортань и шейные артерии. Граф Алезийский упал, захлебываясь клокочущей кровью. Такой раны не мог пережить никто.

Но и Тристан Кенабумский в следующий миг покачнулся и рухнул навзничь, прямо на тело сраженного врага. Над ним горестно взвыл волчонок.

Когда, спустя несколько минут, на этот вой примчались Дитрих Швабский и Мечеслав Предиславич, их глазам представилось жуткое зрелище. На дне оврага лежали два израненных арверна. Их кровь обагряла заросли и стекала на влажную землю, лица обоих были смертельно бледны.

В первое мгновение и морав, и аллеман решили, что опоздали. Похоже было, что оба противника в жестоком поединке убили друг друга, и ныне оба вместе с небесными девами - валькириями, возносились в Вальхаллу.

Дитрих с Мечеславом на мгновение замерли, ошеломленные. Затем спешились и торопливо спустились в овраг, поскольку коням здесь было не пройти.

Вокруг Тристана вился и скулил осиротевший волчонок. Он ласково лизал юношу в скулу, пытаясь пробудить его к жизни. Однако юный граф Кенабумский лежал, такой же бледный и неподвижный, как и сраженный им противник.

В ужасе глядели на него моравский воевода и сын герцога Швабского. Ни одному из них даже не приходило в тот момент в голову, что от Тристана зависел успех мирных переговоров, что его гибель осложнит выход на Верховного Короля. Нет - они думали только о том, что пылкий, искренний и доброжелательный юноша был их другом, что он заслуживал лучшей судьбы.

В скорбном молчании они, чтобы не нарушить покой павших, разъединили их тела. Уложили их рядом, спиной на землю. По обычаю, следовало сложить им руки на груди, а в руках - мечи, как подобало рыцарям.

Проводя ритуал над безжизненным телом Рагнахара, Дитрих на миг задумался, какой судьбы удостоилась душа жестокого рыцаря. Окажется ли он среди злодеев, как заслужил? Или Всеотец Вотан зачтет ему, что тот погиб в поединке, вместе со своим врагом, и примет его в Вальхаллу? И во время Рагнарёка душа графа Алезийского станет в числе эйнхериев защищать мироздание?..

Над телом Тристана продолжал скулить волчонок. И ему тоже сложили руки на груди, вложив в них фамильный меч графов Кенабумских. Тот самый меч, который он обещал передать княжичу Мечеславу, племяннику моравского воеводы, после того, как победит злого рыцаря. И вот, он победил, однако ценой своей жизни, как подумалось обоим, нашедшим его...

- О, Всеотец Вотан, рассуди участь этих славных рыцарей, над которыми исполнился приговор Норн, и распорядись ими по заслугам, - хрипло проговорил Дитрих ритуальные слова.

Мечеслав лишь покачал головой и обратился к сыну герцога Швабского:

- Протруби в рог сигнал о несчастье, пусть услышат его люди короля Адальберта!

Дитрих встал в изголовье графа Кенабумского и четырежды - на все стороны света, - протрубил сигнал, оповещая всех, что случилась беда и пролилась кровь. Так, верно, паладины Карломана Великого трубили в рога над телом коннетабля Роланда, погибшего в битве с междугорцами. Эхо, отражаясь от деревьев и скал, многократно облетело весь лес, дробясь и повторяясь.

Тем временем, Мечеслав Предиславич встал на колени над неподвижным телом Тристана. Вокруг него, словно ткацкий станок, непрерывно вился волчонок Мани. Он постоянно скулил, призывая своего старшего собрата вернуться в мир живых. Однако юноша казался совершенно безжизненным, хотя его тело еще оставалось теплым. Мертвенно-бледное лицо с судорожно сведенными бровями сохранило отпечаток грусти.

И снова моравского воеводу разозлила несправедливость судьбы. Почему должен погибнуть доблестный юноша, всего на год старше его Владислава, что тоже убит в своем первом бою, вместе с младшим братом?

И Мечеслав пригладил черные локоны молодого арверна, словно перед ним лежал один из его собственных сыновей. Затем попытался, как мог, поправить на нем одежду.

- Эх, граф Тристан, как же ты не уберегся, поехал с этим мерзавцем в густой лес, один на один?! - хриплым голосом проговорил моравский воевода. - Почему самые лучшие, самые доблестные витязи должны погибать молодыми?.. И что я теперь скажу Мешеку, твоему побратиму?!

Он поправил на вороте плаща Тристана золотую фибулу с гербом графов Кенабумских.

И вдруг заметил опытным взглядом воина, как на его горле, еще теплом, бьется становая жила. Очень слабо, как подстреленная птица, но ровно, пока не умолкая.

- Он жив! - воскликнул Мечеслав Предиславич, за мгновение ока переходя от отчаяния новой утраты к неимоверной радости.

В тот же миг Дитрих подскочил к нему, не менее обрадованный. Вдвоем они кое-как укутали Тристана своими плащами, одновременно стараясь закрыть кровоточащие раны в груди и на плече юноши. Сидя возле него, глядели с тревогой и надеждой.

А вокруг раненого юноши без устали кружил волчонок Мани. Он упрямо лизал то руки, то лицо юноши, стараясь вернуть ему тепло жизни. И скулил - но уже не так безнадежно, как поначалу, но горячо, просительно, словно призывал ушедшего вернуться, напоминал ему, как прекрасна жизнь.

Так прошло несколько долгих, невероятно томительных мгновений...

[Карса]

Гм, странное у Рагнахара представление о счастье. И логика тоже странная. А если король не отдаст ему Бланш? И вообще у него (короля) другие намерения относительно графов Кенабумских, по крайней мере, на данный момент?
Кто же спас Тристана? Ши? А волчонок хорош. Будет у Тристана верный друг.

[Convollar]

Бывает, что люди называют очень жестоких людей зверями. На мой взгляд, это несправедливо по отношению к зверям. Звери убивают добычу, да, но они иначе не смогут выжить и продолжить род, так устроен мир и они, звери, живут по закону мира. Но никогда ещё ни один зверь не предал человека, которого он считает своим другом. А самый страшный человеческий порок - это не трусость, страх вообще не порок, самый страшный порок - это склонность к предательству.

[Артанис]

Благодарю вас, эрэа Карса, эрэа Convollar!
Простите, пожалуйста, что вчера не написали ничего. Пришлось поломать головы над тем, что должен пережить Тристан в своих видениях. Но теперь мы постараемся продолжать, как обычно. Надеюсь, что и вы, наши дорогие читатели, будете радовать нас вниманием и прекрасными комментариями!

Гм, странное у Рагнахара представление о счастье. И логика тоже странная. А если король не отдаст ему Бланш? И вообще у него (короля) другие намерения относительно графов Кенабумских, по крайней мере, на данный момент?
Кто же спас Тристана? Ши? А волчонок хорош. Будет у Тристана верный друг.

Рагнахар принимает желаемое за действительное, потому что он ослеплен ненавистью к Бланш и Тристану, жаждой власти и золота. Вполне возможно, что, одержи он победу, получил бы совсем не то, о чем мечтал.
Король приказал ему убить Тристана-старшего, чтобы заполучить себе Бланш. Однако ее сына он ценил, и предпочел бы сохранить ему жизнь, поскольку лишь ради него она могла подчиняться.
Тристана спасли Хранители. Смотрим далее.
Да, Мани не посрамил своих предков в верности двуногим братьям их стаи.

Бывает, что люди называют очень жестоких людей зверями. На мой взгляд, это несправедливо по отношению к зверям. Звери убивают добычу, да, но они иначе не смогут выжить и продолжить род, так устроен мир и они, звери, живут по закону мира. Но никогда ещё ни один зверь не предал человека, которого он считает своим другом. А самый страшный человеческий порок - это не трусость, страх вообще не порок, самый страшный порок - это склонность к предательству.

Мне тоже не нравится, когда людей называют зверями. Люди, увы, способны зайти гораздо дольше них.
Впрочем, у зверей вообще все гораздо проще. У них меньше способов усложнить жизнь себе и другим. Такого понятия, как предательство, у них просто не существует, на это способны лишь более высокоразвитые существа.

Нити судьбы. Верная долгу (продолжение)

Чудовищная весть о произошедшем поединке облетела весь аллеманский замок, что был ставкой короля Адальберта.

Теперь тело графа Рагнахара Алезийского отмыли от крови, одели в лучшие одежды, уложили в гроб, который и поставили в святилище Всеотца Вотана. Хотя все поняли, что он погиб при попытке убить графа Кенабумского, однако поступили с телом, как с любым погибшим знатным господином. Как-никак, граф считался доверенным любимцем короля Сигиберта V, ради которого он и проливал кровь различных людей. Теперь его тело собирались с почестями доставить в Дурокортер.

А его победитель, тяжелораненый граф Тристан Кенабумский, в это время лежал в покоях владельца замка, лучших, что могли ему предоставить. За раненым ухаживал опытный королевский лекарь.

Состояние юноши встревожило всех. Тристана любили те, с кем сводила его судьба. Сам король Адальберт Аллеманский порой сидел у постели раненого, сторожа его покой. А еще чаще возле него находились Альбрехт Медведь с сыном Дитрихом и моравский посол, воевода Мечеслав Предиславич. Они тоже молили Небеса, чтобы граф Кенабумский выжил.

Среди друзей Тристана у его постели не было лишь волчонка Мани, что так помог ему в поединке с Рагнахаром. Лекарь запретил пускать волка в чистые комнаты, так что Мани заперли в зверинце, где он выл по ночам, тоскуя о своем двуногом собрате.

А сам юный граф лежал, не приходя в сознание. Жизнь в нем еле теплилась.

Душа Тристана, уйдя далеко, очутилась в таинственном Междумирье - словно в узком темном переходе, откуда можно было пройти в любую из комнат.

Теперь он стоял на заросшем клевером лугу. Он не мог разглядеть, какого цвета тусклые соцветия клевера - белые или пурпурные, потому что кругом царил сумрак. Освещение было странным: на сером небе одновременно светили солнце и луна. Их свет казался ненастоящим, как будто они не старались светить в полную силу. И, сколько бы Тристан не оглядывался по сторонам, светила совсем не двигались с места, словно простые светильники, подвешенные на сером шелке неба, как на занавесе в представлениях.

Тристан не знал, где находится, насколько далеко он удалился от мира живых. Он не мог понять, на что похоже это странное место, и мертв он сам или жив. Пустой серый край с неподвижными светилами на небе не напоминал ни один из посмертных миров, как их представляли арверны и их соседи, а также его родичи по матери, "дети богини Дану".

И юноша направился через луг, освещаемый тусклым светом солнца и луны. Он надеялся встретить хоть кого-то, кто объяснит ему, где он оказался. Юноша подсознательно чувствовал: если он встретится с кем-то в этом безмолвном мире, то будет спасен!

И вот, он прошел через луг. И, наконец, увидел вдалеке рослую мужскую фигуру, стоявшую спиной к нему. Сердце у Тристана радостно забилось, и он бросился к стоявшему, надеясь и веря, что тот может ему помочь.

Приблизившись, молодой граф увидел, что перед ним расстилается берег Одера - могучей и своевольной реки. А широкое поле перед ним все было усеяно мечами и копьями. Они не лежали, брошенные, а росли из земли, словно были посеяны здесь, и теперь проросли, как рожь или пшеница. Тристан не знал, что и думать. В этом странном мире мечи могли расти из-под земли. Однако берег Одера, что он явственно узнал, принадлежал его родному, Срединному Миру. Он лежал на границе между Аллеманией и Великой Моравией, и в этом не было ничего таинственного.

Но тут Тристан увидел такое, что все прочие мысли, словно вихрем, сдуло из его головы. Среди мечей, растущих в поле, расхаживал его побратим, маленький княжич Мечеслав. Он рассматривал клинки, будто что-то искал. В этом сумрачном мире его по-детски тонкая фигурка была такой же вещественной, живой, настоящей, как и сам Тристан.

Юноша встревожился за мальчика. Неужели и с ним случилось несчастье, и он тоже застрял в этом неприветливом сумрачном мире?!

Он хотел окликнуть мальчика. Но тут мужчина, до сих пор стоявший к нему вполоборота, сделал жест отрицания. И, наконец, обернулся к Тристану лицом.

Юный граф Кенабумский с невероятным изумлением разглядел высокого мужчину средних лет, одетого в богатый старинный арвернский костюм, как одевались во времена королевы Бересвинды. Стоявший перед ним был черноволосым, с серебристыми висками. Лицо его могло служить воплощением мужской красоты, и даже небольшой шрам у виска совсем не портил его. При виде Тристана он сдержанно улыбнулся. А глаза его, зеленые, как молодая листва, пронизанная солнцем, яркие даже в этом тусклом мире, взглянули на юношу с отеческой гордостью.

Мог ли молодой граф не узнать его величественный облик, если в Кенабумском замке висели его портреты, и если его потомки до сих пор сохраняли в своих чертах что-то от своего знаменитого прародителя?!

- Карломан Почти Король! - почтительно выдохнул юноша, не веря своим глазам.

Тот, кто некогда был майордомом Арвернии, кивнул, похоже, радуясь, что потомок узнал его. И, прежде всего, указал на Мечеслава, расхаживающего среди мечей:

- Не тревожься за своего побратима, Тристан! Сейчас он мирно спит в своей постели. Ты же лежишь между жизнью и смертью, увы! Но здесь, в Междумирье, куда меня привела судьба Хранителя, ваши с ним пути пересеклись, потому что вы смешали свою кровь.

У Тристана немного отлегло от сердца. Слава Всеотцу Вотану, Мешеку не грозила опасность!

- А... где же я? - растерянно спросил он у Карломана. - Куда мне идти дальше, мой прародитель?

Карломан Кенабумский указал своему потомку на противоположный берег Одера.

- Взгляни, Тристан! Туда ушли многие, в том числе и из нашего рода!

Юноша разглядел вдалеке, за широкой рекой, смутные фигуры мужчин и женщин. Чем дальше он вглядывался, тем яснее становился их облик. Он даже разглядел среди них своего отца. Тристан-старший поднял руку и помахал сыну, тоже увидев его.

- У тебя есть выбор, который был когда-то предоставлен мне, - послышался рядом негромкий, размеренный голос Карломана Кенабумского. - Ты можешь перейти реку и подняться в Вальхаллу, присоединиться к своим доблестным предкам. Или же вернуться обратно, в мир живых, как и я возвращался не раз.

Карломан загадочно улыбнулся, а затем пристально поглядел в глаза юноше:

- Признаться, я очень рассчитываю на твое возвращение в Срединный Мир! Твоя помощь будет неоценимой в воспитании твоего юного побратима, - он указал на княжича Мечеслава. - Нам следует вырастить его достойным Меча Нуады, которым ему предстоит владеть!

Тот, не видя их, продолжал расхаживать по берегу Одера, среди растущих из земли мечей.

Теперь Тристану подумалось, что это поле, покрытое железными ростками, предвещает какую-то невиданную по масштабам битву, в сравнении с которой сражение на Вороньем Поле покажется детской забавой. Видно, тяжкая и кровавая жатва состоится на этом самом поле, около полноводного Одера, возле границы Великой Моравии и Аллемании, ныне принадлежащей Предводителям Запада, "Волчатам Розамунд"!

А пока маленький Мешек разглядывал эфесы мечей, украшенные фамильными гербами, девизами того или иного семейства. Тристан Кенабумский тоже задержал на них взгляд, с волнением узнавая гербы почти всех знатных родов Арвернии и ее вассалов, читал на них знакомые надписи. Узнавал и символику моравов, с которой успел немного познакомиться во время войны и посольства. Однако на мечах и копьях виднелись также и незнакомые ему знаки. Быть может, они принадлежали народам, которых они, на западе, пока еще вовсе или почти не знали. Однако и те, когда придет срок, будут сражаться в решающей битве близ Одера.

А пока что упругая смертоносная сталь лишь подрастала здесь, наливалась силой, чтобы, когда придет ее срок, сносить головы и отворять кровь тысячам людей, виновных и безвинных.

И среди них расхаживал княжич Мечеслав, разглядывая и изучая клинки. Казалось, он приглядывался к ним, чтобы запомнить на будущее тех, кто станет его союзниками и противниками в грядущих сражениях. А может быть, он выбирал для себя лучший клинок на будущее, которым не зазорно будет владеть и лучшему витязю, - а ведь он был твердо намерен стать таковым! Тристан уловил на лице мальчика то же упрямое, целеустремленное выражение, что, на первый взгляд, никак не вязалось с его нежным возрастом, но которому молодой граф, на самом деле, уже не раз становился свидетелем, общаясь с юным Мешеком.

И ему кстати вспомнилось, что он обещал своему маленькому побратиму отдать фамильный меч, когда победит Рагнахара Алезийского. Если он вернется в мир живых, должен будет выполнить обещание. Ведь он сразил злого рыцаря своей рукой, отомстил за своего отца и за княжича Земомысла Моравского, отца Мешека.

Но теперь Тристана обуяли сомнения. Рядом со своим знаменитым прародителем, который некогда первым владел фамильным мечом, он не был уверен, что тот одобрит передачу клинка в чужие руки. Здесь, в этом сумрачном Междумирье, озаренном тусклым светом солнца и луны, все законы мироздания становились иными, менялись до неузнаваемости. Здесь прошлое сталкивалось с будущим, как ночное и дневное светила на небе. Рядом с ним стоял, такой же, как при жизни, граф Карломан Кенабумский - и здесь же готовилась великая битва отдаленного будущего. Время исчезло, его не существовало, кроме как единовременное настоящее. Мир живых соседствовал здесь с миром мертвых, граница между ними становилась зыбкой, как и все остальное. От этого и мысли Тристана сделались совсем другими, чем при ясном свете Срединного Мира. Встретившись лицом к лицу со своим знаменитым родоначальником, который сам себя называл Хранителем, Тристан не решался спросить у него, вправе ли он отдать княжичу Мечеславу фамильный меч, как договаривались.

Рука юноши в нерешительности легла на эфес клинка, не зная, оберегать ли семейное наследие или расстаться с ним, как обещал, в качестве выкупа за долг мести, что уступил ему Мешек.

Карломан Кенабумский, стоявший рядом со своим потомком, заметил его жест. А может быть, и прочел мысли Тристана - во всяком случае, юношу это не удивило бы, в здешнем сумрачном краю.

И Хранитель Междумирья поглядел на княжича Мечеслава, стоявшего на поле около полноводного Одера, среди мечей и пик. Лучи обоих незаходящих светил играли в белокурых кудрях мальчика, и казалось, что диковинный венец, золотой и серебряный вместе, украшал его голову. Взгляд его больших синих глаз был по-взрослому решительным и бесстрашным, как у человека, который знает, на что идет, и поступает обдуманно. В еще мягком, детском лице мальчика, с дыркой от выпавшего молочного зуба впереди, уже явственно проглядывал облик мужчины, которым он вырастет.

[katarsis]

Думаю, Карломан одобрит решение отдать меч Мешеку. Во-первых, это честно. Тристан обещал. А во-вторых, Мечеславу предсказано героическое будущее, и меч послужит правому делу. И ведь ещё не известно, с какой стороны будут стоять потомки Карломана из линии Ангеррана, учитывая, что они служат королям Арвернии.
Кстати, насчёт потомков Карломана. Мы видели потомков Ангеррана и потомков Дунстана. А что насчёт других сыновей? Аделард погиб, а ещё двое?

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Думаю, Карломан одобрит решение отдать меч Мешеку. Во-первых, это честно. Тристан обещал. А во-вторых, Мечеславу предсказано героическое будущее, и меч послужит правому делу. И ведь ещё не известно, с какой стороны будут стоять потомки Карломана из линии Ангеррана, учитывая, что они служат королям Арвернии.
Кстати, насчёт потомков Карломана. Мы видели потомков Ангеррана и потомков Дунстана. А что насчёт других сыновей? Аделард погиб, а ещё двое?

Одобрит. Смотрим далее.
По крайней мере, Тристану предстоит сыграть довольно значительную роль в жизни Мечеслава.
Трудно пока сказать насчет потомков Карломана. Здесь же все-таки не развернутая панорама того времени, а рассказ, локализованный вокруг определенных действующих лиц. Нам бы разобраться с теми, о ком сейчас пишем!
У меня было предположение, что стая оборотней, спасшая отряд Анарауда в "Воительнице Арморики", могла происходить от третьего сына Карломана, бисклавре. Но это пока только предположение.

Нити судьбы. Верная долгу (продолжение)

Вернувшись взглядом к своему потомку, Карломан мягко проговорил:

- Графы Кенабумские всегда были верны своему слову! - и, задержав взгляд на юноше, он добавил: - В любом случае, нашему фамильному мечу, который нынче носишь ты, суждено попасть в руки Мечеславу Моравскому - по добру или по злу! Таков жребий Норн!

Тристан кивнул, успокоившись. Если знаменитый прародитель сам благословил его передать фамильный меч моравскому княжичу, - к чему было сомневаться еще?

- Я выполню свое обещание, мой почтенный пращур! Мешек получит свой меч. Я и сам вижу, что он способен сделаться великим человеком, и тот меч пригодится ему!

Карломан кивнул в знак согласия:

- Кроме того, и побратимство имеет важное значение! - с этими словами он чуть приподнял кружевной рукав своего камзола и показал у себя на запятье тонкий белый, почти заживший след от пореза. И пояснил Тристану: - Это след от моего побратимства с княжичем Ростиславом Моравским, родичем Мечеслава! След наших священных уз остался навсегда. Но самое главное - душевный след и глубинная связь, что соединяют новых братьев навсегда!

Тристан склонил голову:

- Мне кажется, я еще не успел вполне осознать, как это важно. Хоть и видел, что Мешек не играет в побратимство, - и, помолчав, добавил: - А моравы до сих пор помнят тебя и твою дружбу с княжичем Ростиславом, поют о вас песни!

Карломан польщенно улыбнулся, радуясь, что его слава далеко пережила его, не только на родине, но и в других краях, которым он отдал часть жизни.

- Что ж: ты ступаешь по проторенной тропе, - обратился он к Тристану. - Однако тебя ждет особая стезя! Тебе предстоит стать наставником и старшим братом юного Мешека. Поскольку все события прошлого и настоящего ведут к тому, что Меч Нуады будет обретен. И владеть им суждено Мечеславу Моравскому. Он - тот Герой, Что Будет Славен Мечом, о котором поведал наш с тобой прародитель, король Гродлан Вещий. Но, прежде чем стать королем и воином, Мечеслав должен вырасти человеком, исполненным лучших чувств. Лишь тогда его дарования послужат благим целям! Сейчас он гибок, как молодая лоза, и его воспитание можно направить в прямое русло. Есть много людей, которым суждено повлиять на становление юного Мечеслава. И ты, его побратим, окажешь огромную услугу, помогая тому, кто сделает наш родной мир здоровым!

Тристан тихо вздохнул, вспоминая все, чему был свидетелем в своей короткой жизни. Завоевания, принесшие людям столько бед... Гибель его отца и позор матери... Реки крови, пролитые по велению Сигиберта Завоевателя и его братьев... Множество алчных и кровожадных воинов, подобных Рагнахару Алезийскому, которым ныне многое дозволено... Вновь война, и отрубленная голова княжича Земомысла, и слезы вдов и матерей, зарево погребальных костров и огни пожаров...

Если Мечеслав действительно сумеет это прекратить, а не сделаться таким же безжалостным завоевателем, как Сигиберт V, тогда честь и хвала ему по веки веков!..

И Тристан отвечал своему знаменитому прародителю, приняв окончательное решение:

- Я согласен быть старшим братом Мечеславу, как обещал!.. Если, конечно, я смогу выбраться отсюда, Хранитель! - добавил Тристан, озираясь в сумрачном Междумирье, куда попал непонятно как, и не находил обратного пути.

И вдруг вдалеке послышался вой. Услышав его, Карломан Кенабумский улыбнулся:

- Тристан, твой новый друг должен получить свою награду!.. Иди на голос, и ты вернешься в мир живых!

Однако юноша не мог так сразу уйти. Он вновь поглядел на тот берег Одера, разделявшего здесь, в Междумирье, живых от мертвых. И встретился взглядом со своим отцом, прощаясь напоследок.

Вой усиливался, словно призывая кого-то. Быть может, его, Тристана?..

Карломан сказал своему потомку:

- У нас есть еще несколько минут, чтобы я мог кое-что сообщить тебе...

А в стороне от них продолжал гулять по огромному полю возле полноводного Одера маленький княжич Мечеслав. Он так и не заметил Карломана с Тристаном. Мальчик упорно разглядывал лес копий и море мечей, желая запомнить все. Ведь, как намекнул Хранитель Междумирья, ему предстояло в свое время на этом самом берегу дать решающий бой Предводителям Запада...

А пока что Тристан поглядел за реку, на своего отца, и поклонился, отдавая ему последние почести. Взглянул на Мешека, а затем вновь обернулся к Карломану, как раз когда тот заговорил с ним.

- Я слушаю тебя, Хранитель! - тихо проговорил юноша.

Изумрудно-зеленые глаза Карломана, яркие даже в сумрачном свете двух светил, пристально глядели на ныне живущего потомка.

- Все на свете повторяется, Тристан! - проговорил он. - Тебе сейчас девятнадцать лет, как было и мне, когда я был тяжело ранен в битве на Равнине Столбов и впервые очутился здесь, между мирами жизни и смерти! Обыкновенно история повторяется трижды. Ты запомнишь, как сам сделал выбор, и поможешь сделать его Мечеславу, когда он достигнет юности.

- Значит, и ему предстоит в свой черед оказаться между жизнью и смертью? - печально нахмурился Тристан.

Карломан вздохнул в тон ему:

- Только пройдя через смерть, можно возродиться к новой жизни, что станет действительно великой!.. Если все произойдет правильно, и твое наставление поддержит его, Мечеслав не только останется жить, но и обретет невесту, свою вечную Деву-Лебедь, и станет воистину Героем, Что Славен Мечом!

Так Карломан посеял в память Тристана зерно будущего, что должно было со временем прорасти. Теперь, когда придет время, он будет знать, что делать.

А Карломан Кенабумский, Хранитель Междумирья, тихо проговорил, обращаясь к Тристану:

- Не держи зла на свою мать! Она, как и княгиня Дубравка, верна своему долгу. Обе заботятся о своих сыновьях и сохраняют наследие мужей, чего бы им это не стоило! Они жертвуют собой, если это необходимо.

Тристан тихо вздохнул:

- Меня печалит судьба моей матушки, но я не держу на нее зла. Разве что с самого начала, и совсем недолго... Женщине трудно бороться с испытаниями, как борются мужчины. Мать всегда останется для меня матерью!

Карломан одобрительно кивнул и продолжал:

- Среди правителей бывшей империи Карломана Великого, держись Адальберта Аллеманского! Он станет тебе настоящим другом и покровителем. При его дворе, в Аллемании, тебе лучше всего остаться жить, потому что при арвернском дворе тебе не придется ждать добра.

Тристан внимательно выслушал советы своего прародителя, и напоследок учтиво поклонился ему:

- Благодарю тебя, мой высокочтимый пращур, граф Карломан Кенабумский! Я выполню твои советы, и на всю жизнь сохраню в памяти встречу с тобой!

Карломан кивнул в ответ:

- Через воеводу Мечеслава разузнай о родичах своей матери! Он поможет найти их... Ну а теперь ступай! Твой волчонок Мани зовет тебя, - издалека вновь донесся призывный вой. - Он помог тебе вернуться в мир живых, и впредь его судьба будет тесно связана с твоей... Спеши же, Тристан! Ты заслуживаешь жить!

И юный граф Кенабумский поспешил на зовущий его вой. Вначале он двигался шагом, затем - все быстрее и быстрее, не замечая, как позади остались сумрачные пределы Междумирья...

***

А в приграничном аллеманском замке, где лежал раненый Тристан, не приходивший в сознание, никто не знал, что будет дальше. Опытный королевский лекарь не мог поручиться за спасение раненого. А король Адальберт Аллеманский и его приближенные непрестанно совещались, размышляя, какими последствиями могут обернуться для всех ранение Тристана Кенабумского и гибель Рагнахара Алезийского. Никто не знал, как отреагирует Верховный Король Сигиберт на эти события. А ведь оба царственных единокровных брата, в глубине души, всегда ненавидели и опасались друг друга, и каждый знал о чувствах другого.

Король с советниками обсуждали также и условия мирного договора с Великой Моравией. Они утвердили, среди прочих обязательств, предстоящий брак овдовевшей княгини Дубравки с одним из аллеманских вельмож. Но пока не могли выбрать лучшего кандидата: чтобы был достаточно знатен и богат, предан королю и соблюдал бы его интересы, и при этом устраивал бы и моравскую сторону в качестве супруга правительницы и отчима наследника престола. Во время обсуждений чаще всего называли имена нескольких аллеманских рыцарей, в том числе и Дитриха Швабского. Но король с советниками долго не могли выбрать среди них лучшего.

Все раскачивалось в зыбкой неопределенности, словно воды бурного моря, готовые в любой миг взвиться, подгоняемые бешеным вихрем, или же успокоиться, если уляжется ветер. Никто не знал, чем закончатся переговоры, не разозлится ли Верховный Король, выживет ли Тристан...

А в королевском зверинце днем и ночью выл запертый волчонок Мани. Люди, удивляясь трогательной дружбе волка и человека, вздрагивали, услышав этот жалобный вой. Никто не знал, призывает ли волчонок своего двуногого брата из небытия, или же оплакивает его, обреченного умереть от ран.

В конце концов, герцог Альбрехт Швабский, как оборотень-медведь, лучше других понимавший звериную душу, упросил короля Адальберта позволить привести Мани к постели Тристана. Хотя и сам не был уверен, поможет ли волчонок спасти юношу, при всей несомненной связи, установившейся между ними. Или разве что проводит его напоследок, если молодой граф так больше и не очнется...

Слуги в замке настороженно следили за волчонком: не вздумает ли он что-нибудь погрызть или уронить?.. Однако Мани, хоть и был еще детенышем, и в другое время наверняка проявил бы любопытство ко многим незнакомым вещам, но сейчас было ему совершенно не до игр. Он тосковал все эти дни, и сейчас шел рядом с Альбрехтом, у ноги, как вполне благовоспитанный пес. А вместе с ними к постели раненого, где стоял у изголовья лекарь, подошли Дитрих Швабский и воевода Мечеслав Предиславич. Тот задержался у аллеманов, ожидая, когда окончательно утвердят условия мирного договора.

Морав окинул долгим взглядом юношу, лежавшего на постели. Тот был почти так же бледен, как подушка, на которой покоилась его голова. Исхудавшее, заострившееся лицо молодого арверна вновь напомнило моравскому воеводе его сыновей, боль от гибели которых еще ощущалась в душе, как свежая рана. Неужели и Тристану Кенабумскому суждено разделить судьбу Владислава и Властимира?!

Мечеслав Предиславич успел сильно привязаться к молодому графу, почти ровеснику его сыновей. Ему хотелось бы породниться с ним, если бы случилось чудо, и Тристан ожил. Воевода успел пожалеть, что его дочери еще слишком юны, а то охотно отдал бы любую из них замуж за графа Кенабумского. Однако пройдет еще несколько лет, прежде чем его девочки созреют для брака...

Герцог Швабский и его сын тоже со скорбью глядели на Тристана, почти такого же безжизненного, как в тот миг, когда Дитрих с Мечеславом нашли его в лесу, окровавленного, лежащим на трупе его врага. Лишь слабое биение сердца и жилок на шее и на руках указывало, что он еще жив.

И только волчонок Мани, бросившись к лежащему, казалось, не испытывал сомнений. Он лизал лицо юноше своим шершавым языком, став передними лапами на постель. И все время взволнованно повизгивал, словно пытался что-то сказать. Вдруг он затявкал, совсем как обычный щенок, не сводя глаз с Тристана. Вновь и вновь он лаял - жарко, заливисто, весело, словно звал того, кто не мог не придти, не мог не откликнуться на такой отчаянный зов...

Наконец, черные ресницы Тристана затрепетали, веки его приоткрылись вполглаза, однако в глазах его мелькнуло уже осмысленное выражение. На губах юноши медленно появилась бледная улыбка, скорее - тень улыбки: он был еще слишком слаб, чтобы заговорить, но сразу узнал своих друзей, столпившихся вокруг него.

Мани радостно лаял и визжал, приветствуя возвращение Тристана к жизни. А трое мужчин вскричали так громко и радостно, что лекарь, стоявший рядом с ними, испуганно отшатнулся. А придворные и слуги, что находились в этот миг вблизи покоев, встрепенулись, еще не зная, что сулят им крики из покоев раненого графа Кенабумского.

А Мечеслав Предиславич, глядя на пришедшего в себя юношу, сделал широким жестом солнечный круг перед ним, и провозгласил с выражением неописуемой радости на лице:

- Хвала Отцу-Небо Сварогу и Всеотцу Вотану, что спасли молодого графа!..

И очень скоро радостная весть облетела весь замок, где жил король Адальберт со своей свитой, и у всех отлегло от сердца.

Осмотрев Тристана, лекарь сообщил, что его раны хорошо заживают, и более не представляют опасности. Теперь оставалось лишь терпеливо ждать, пока раненый восстановит силы.

***

Прошло несколько седьмиц. Тристан постепенно выздоравливал, хотя еще лежал в постели. Его по очереди навещали все обитатели королевского замка, радовались за него, рассказывали последние новости.

Вот и сейчас у постели выздоравливающего сидели Альбрехт и Дитрих. Тристан, еще очень бледный, слушал их, полусидя на подушках. У его ног меховым ковриком разлегся Мани, что был счастлив находиться рядом с двуногим братом.

Не было рядом с друзьями лишь Мечеслава Предиславича. Он, наконец, выехал обратно в Велеград, отвозя ответ короля Адальберта и его условия мирного договора.

Об этом теперь и беседовали трое бывших аллеманских послов.

- Король и его советники так и не смогли решить, кто из аллеманских вельмож станет мужем княгини Дубравки, - сообщил Альбрехт Медведь. - Так в письме и написали перечень достойных женихов, из которых княгиня может выбрать сама. Среди них - и наш Дитрих, - герцог Швабский сочувственно поглядел на сына, зная его тайну.

Дитрих только отвел глаза. Как он был бы счастлив, если бы Дубравка избрала его в мужья! Но он не мог повлиять на ее выбор, и лишь надеялся, что ее муж, кем бы он ни оказался, будет любить и уважать ее так же сильно, как мог бы он.

Зато Тристан при этой вести ободряюще улыбнулся другу:

- Ну что ж, это хорошая весть! Если княгиня изберет тебя, уж вы-то вдвоем сумеете поддерживать мир между нашими державами!

Дитрих тихо вздохнул, сдерживая в своей груди все потаенные надежды и опасения.

- Так или иначе, это скоро станет известно! Мечеслав Предиславич уже, верно, в Велеграде. Теперь княгиня назовет окончательные условия... - с этими словами, молодой аллеман поспешил сменить слишком волнующую для него тему: - Самое главное для нас теперь - что ты выздоравливаешь, друг!

Тристан Кенабумский улыбнулся, радуясь свету живого мира, его ярким краскам, воздуху, чарующим звукам. Как все-таки хороша жизнь! И он чувствовал себя сейчас, словно родился второй раз.

[Артанис]

Нити судьбы. Верная долгу (продолжение)

В это время вдовствующая княгиня Дубравка стояла на балконе своих покоев в княжеском детинце. Облокотившись об ограду, она смотрела на цветущий поздним летом сад.

Внизу играли ее сыновья, княжичи Мечеслав и Мирослав. За ними присматривали Верхуслава и их двоюродные сестры, дочери воеводы Мечеслава Предиславича и княжны Прибыславы Земовитовны.

На этот раз Мешек деревянным мечом сражался с невидимым противником. Он фехтовал умело, как взрослый воин, оттачивая навыки, которым его успели научить наставники.

- Вперед, мои доблестные витязи! - командовал старший княжич, представляя себя вождем целого войска. - За Великую Моравию! Победа или смерть! - и он вновь вскинул деревянный меч над головой, так что воздух засвистел от решительного взмаха.

Его младший брат, княжич Мирослав, стоял неподалеку, тоже с деревянным мечом наголо. Он вместе с братом участвовал в игре. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, как боевой конь, мальчик приказывал собственному, невидимому простому глазу, отряду, которым командовал в этом бою:

- Готовьтесь, мои храбрецы! Как только Мечеслав подаст знак, мы ринемся на подмогу! Пусть поможет брат брату!

И он вправду ждал, когда Мечеслав подаст условленный сигнал, чтобы поспешить на помощь, тоже видя себя ведущим войско в бой. О меньшем им, княжеским сыновьям, и не подобало мечтать!

Мальчикам подыгрывали и обе двоюродные сестры. Они хлопали в ладоши и восклицали, тоже представляя себе большое сражение:

- Мешек, гляди! Враги зашли сзади! Чу: слышишь, там трубят рога! Лес копий вздымается над головами! Сражайся, храбрый Мечеслав! А ты, славный Мирослав, спеши на помощь своему брату!

Девочки, подсказывая двоюродным братьям, сами, казалось, увлеклись игрой не меньше малышей. А Мешек с Мирославом, слушая их указания, чувствовали себя в самом деле могучими и искусными военачальниками, и действовали еще смелее.

В стороне стояла Верхуслава в траурном одеянии. Она-то уже могла воочию вообразить себе настоящее поле боя, где льется кровь и гибнут люди. Глядя на игры маленьких "полководцев", она представляла своего жениха, отважного Владислава Мечеславича, в его первой и последней битве...

А княгиня Дубравка задумчиво кивнула, замечая, что ее первенец Мешек изобретал все новые игры, грезя героическими подвигами. Затем молодая женщина коснулась руками плодоносного лона, где подрастал ее третий сын. И глубоко вздохнула, предчувствуя вещим материнским сердцем, что судьба этого мальчика окажется такой же краткой, но и такой же яркой, как у его отца, благородного княжича Земомысла Земовитича...

А пока что Дубравке надлежало заботиться о будущем. Своем собственном, своих сыновей, и своего народа, а также стольного Велеграда. Она могла спасти все это, лишь покорившись перед аллеманами и избрав в мужья одного из их вельмож. Что ж: ведь она и надеялась отвести беду от своего народа, предлагая аллеманам мирные переговоры! Хорошо уже то, что противник согласился пощадить беззащитную перед ними столицу Великой Моравии! Благодаря их согласию, горожане сейчас занимались своими повседневными делами, а ее сыновья беззаботно играли в саду. И, если ради этой великой цели нужно пожертвовать всего лишь одним женским сердцем, - что ж, она не считала свою судьбу высокой ценой!

Но Дубравке, если уж ей приходилось взять нового супруга, нужен был тот, кто станет отцом для ее сыновей, во всем заменит им погибшего Земомысла и полюбит их, как своих родных сыновей. Возможно ли это со стороны завоевателя-аллемана?..

Также ей хотелось, чтобы будущий супруг сделался для нее надежной опорой в исполнении ее долга правительницы. Ей предстояло сохранить Велеград целым и невредимым для своего первенца, княжича Мечеслава Земомысловича. Но поймет ли ее долг аллеманский рыцарь, что станет ее супругом? Ведь он, кем бы ни был, будет обязан служить своему королю. У него свой долг - соблюдать интересы Аллемании и Арвернии, собирать для них налоги и следить, чтобы моравы не восстали. Возможно ли тут понимание между супругами?

Размышления княгини прервали приблизившиеся шаги, и Дубравка обернулась.

На балкон вышел воевода Мечеслав Предиславич. Он учтиво кивнул княгине.

Дубравка прерывисто вздохнула и обратилась к воеводе, что был правой рукой ее мужа, а теперь - и ее самой:

- Добрый вечер тебе, Мечеслав Предиславич! Я тут наблюдала за играми детей, и думала... Думала о том, как спасти Велеград! Аллеманы предоставили мне выбор среди знатных женихов, но именно я должна назвать среди них лучшего!

Воевода, хорошо знавший всю княжескую семью, понял, какие мысли тревожили молодую княгиню. Он сочувствовал ей и восхищался ее мудростью и стойкостью. И проговорил, стараясь не унизить ее ненужной жалостью, но с пониманием, не только как близкий ее семье человек, но и как знающий государственный муж:

- Многие из предлагаемых тебе женихов показались мне вполне достойными людьми, государыня! Я видел их всех во время своего посольства и приглядывался к каждому, изучал, чего нам всем - и тебе в первую очередь, - ожидать от них. Однако мне думается, что быть достойным человеком - еще не все для того, кто станет твоим супругом и соправителем, отцом твоим детям, - воевода указал на игравших в саду мальчиков. - Тебе нужен не только тот, кто обеспечит нам условия мира, но и тот, кто станет чтить тебя, как княгиню и женщину, и полностью заменит отца моему тезке Мешеку и его братьям. Кроме того, ты неизбежно надеешься, что твой супруг будет стремиться к миру и учитывать интересы Моравии, а не только Аллемании. Но ты мыслишь трезво, и понимаешь, как это трудно.

Дубравка тихо кивнула в ответ. Мечеслав Предиславич как будто прочел ее мысли!

- Быть может, я хочу слишком многого? Существует ли на свете столь совершенный человек? - невесело усмехнулась она.

Воевода попытался направить княгиню к верному решению, которое, он чувствовал, только и могло спасти Великую Моравию и ее народ:

- Мне думается, государыня, что лучшей судьбой для тебя стал бы Дитрих Верный, сын герцога Швабского! Не скрою: я был рад, когда король Адальберт Аллеманский вписал его имя среди женихов, достойных твоей руки. Дитрих знает моравский язык и обычаи, чтит наших богов наравне с аллеманскими, поскольку в его жилах течет моравская княжеская кровь. Его примет и двор, и народ Моравии!

При упоминании Дитриха, молодая княгиня склонила голову, чувствуя, как лицо ее зарделось огненной краской. Поправив траурное покрывало на голове, она собрала силы и проговорила, глядя в глаза Мечеславу с достаточной твердостью:

- Да, Дитрих - родич моего Земомысла, и сам хорошо знает Великую Моравию! Кроме того, он всегда был другом моим сыновьям, и они приняли бы его легче, чем чужого мужчину... - княгиня с опаской представила себе реакцию своего сына Мечеслава, если бы новый супруг поступил несправедливо с ней и с детьми, с народом Моравии...

Однако что-то мешало ей прямо назвать имя Дитриха и решить все разом. Быть может, как раз то, что Дитрих втайне нравился ей, и она чувствовала на себе его восхищенные взгляды во время недавнего посольства. И Дубравка подсознательно боялась полюбить его по-настоящему, а значит - изменить Земомыслу, хоть и погибшему, не только телом, но и душой.

Воевода Мечеслав заметил смущение княгини, и вновь угадал, что Дитрих ей далеко не безразличен. Между ними уже протягивалась нить, еще незримая, но значимая в дальнейшем будущем.

И, учтиво обходя самые глубинные побуждения, он постарался мягко убедить княгиню, что ей нужен именно Дитрих: и ради долга перед Великой Моравией, и ради нее самой, что еще могла обрести счастье:

- Последнее решение, разумеется, останется за тобой, государыня! Однако позволь напомнить, что ты все равно обязана избрать одного из предложенных женихов своим супругом. А среди них Дитрих выглядит лучшим выбором! Он добрый и порядочный человек, храбрый воин и сведущий советник. Скорее, чем кто-либо из аллеманских вельмож, он станет защитником Великой Моравии перед аллеманами и арвернами. Да и боярам нашим наверняка понравится, что твоим супругом станет не чужак, а родич моравских князей. Они не попытаются оспаривать его власть, как было бы при чистокровном аллемане в правителях.

Слушая доводы Мечеслава Предиславича, княгиня Дубравка мысленно признавала, что он прав. Дитрих был бы лучшим вариантом для всех: для моравов, для аллеманов с арвернами, для боярского совета и для ее сыновей. А также, несомненно, и для нее самой, для ее одинокого сердца... Что же ее отталкивало?

- Ты во многом прав, Мечеслав Предиславич! - наконец, проговорила она. - Выйти замуж за родственника покойного мужа должно быть легче и безопаснее для вдовы, чем за чужака. А с Дитрихом мы всегда хорошо понимали друг друга. Он очень помог мне и детям в эти черные дни, и я благодарна ему. Кроме того, он сам пережил большое несчастье, лишился жены и детей, и понимает чужое горе. Он, безусловно, стал бы лучшим посредником между Моравией и Аллеманией, и для меня сделался бы не только мужем, но и понимающим другом...

И, проговорив так, Дубравка осознала, что ей сейчас хотелось бы увидеть Дитриха. Пусть бы он разделил с ней груз забот, от которого трудно спать по ночам, поиграл бы с ее сыновьями, как отец, объяснил бы старым придворным, чего им ждать от случившихся перемен, коснулся бы ее плеч сильным мужским жестом. И, когда родится ее третий сын, княжич Милослав, именно Дитрих возьмет его на руки, как подобает отцу, если к тому времени великий князь Земовит Святополчич еще не вернется из Богемии... И она исполнит свой долг перед народом и семьей, причем исполнит его наилучшим образом, как хотел бы и Земомысл...

Молодая княгиня вновь почувствовала, как внутри ее тела движется ребенок, касаясь ее в ответ. Она уловила той частицей извечной женственности, что досталась ей от прародительниц-вейл: теперь ее мысли текут в лад с жизнью этого таинственного существа - ее третьего сына. И для него, как и для его старших братьев, будет лучше, если Дитрих Верный станет их отцом, ее мужем. И, если так получится, она, в знак благодарности тому, что разделит с ней нелегкое бремя, сделает все, чтобы вернуть ему утраченное счастье, которого он был достоин, как немногие из мужчин!..

Воевода Мечеслав терпеливо ждал, когда княгиня примет окончательное решение. Наконец, с ее лица схлынуло мучительное смятение. Глубокий взгляд ее синих глаз вновь сделался спокойным, как гладь лесного озера, а на губах дрогнула слабая тень улыбки.

- Ты прав, Мечеслав Предиславич, - в голосе ее вновь прозвучала решимость. - И твои советы, и сердце мое, как и рассудок, говорят об одном: что Дитрих будет для меня лучшим супругом, для моих сыновей - отцом, для Моравии - защитником, чем другие предложенные мне женихи! Что ж: я сама напишу Дитриху письмо, что я согласна стать его женой перед богами и людьми!

Моравский воевода улыбнулся в густые усы: он давно уже понял, что Дитрих Швабский любит княгиню Дубравку, а теперь убедился, что и она сможет найти свое счастье с княжеским родственником.

- Браком с Дитрихом Швабским ты окончательно скрепишь мирный договор, государыня, - напомнил ей Мечеслав. - Он же сам, без сомнения, подчинится любому твоему решению! Но из всех женихов, одобренных королем Адальбертом, только Дитрих сразу же обрадуется не власти над обширными владениями, а тебе самой, государыня!

Дубравка сжала рукой висевшую на шее серебряную лунницу.

- Если светлая Лада решила соединить меня с Дитрихом, не мне противиться Владычице Сердец, - проговорила она тихо, давая понять, что не своей волей изменяет памяти доблестно погибшего супруга, но лишь по решению Высших Сил.

И все-таки, на душе у нее стало немного легче, чем бывает всегда, когда взвешено и принято важное решение, и можно отдохнуть, как на склоне горы, когда позади остается опасный перевал. Ей придется начать жизнь сначала, стать женой Дитриха. И постараться, чтобы их совместная жизнь оказалась благополучной, если уж так судили им Небеса.

Она решилась этим же вечером написать Дитриху письмо.

[katarsis]

Дитрих - действительно, во всех отношениях лучший вариант. И хорошо, что Дубравке не придётся жертвовать собой.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Дитрих - действительно, во всех отношениях лучший вариант. И хорошо, что Дубравке не придётся жертвовать собой.

Да; я надеюсь, что у них все будет хорошо!

Нити судьбы. Верная долгу (продолжение)

И вновь воевода Мечеслав Предиславич был послан к аллеманам, с письмом княгини Дубравки королю Адальберту Аллеманскому и избранному ею жениху, Дитриху Швабскому. Он был готов до конца исполнить роль искусного свата.

Но прежде боярин зашел попрощаться в свои покои к осиротевшей семье. И там он неожиданно застал, вместе с женой и детьми, боярышню Верхуславу, невесту его покойного старшего сына. Казалось, она все-таки вошла в их семью, и теперь помогала Прибыславе во всем.

Она вместе с девочками поднялась в детинец из сада, и по пути напомнила им:

- Ну, теперь попрощайтесь с вашим батюшкой, сестрицы! Воевода Мечеслав Предиславич вновь поедет к аллеманам, с важным государственным поручением!

Именно в этот миг воевода вошел в свои покои. И он встретил удивленным взглядом своих дочерей и их старшую подругу.

Прибыслава Земовитовна, сидевшая за столом, подошла к мужу и молча взяла его за руку, трогательно и без слез прощаясь с ним перед отъездом.

Все три девушки поклонились родительской паре, стоявшей перед ними.

- Счастливого пути тебе, батюшка! - проговорила их старшая дочь.

- Желаем тебе исполнить твое поручение и счастливо возвратиться! - вторила ей младшая.

А Верхуслава кивнула головой в траурном уборе:

- Не тревожься, Мечеслав Предиславич: мы вместе станем ждать твоего возвращения со счастливыми известиями!

Прибыслава кивнула, подтверждая слова девушек:

- Это правда: Верхуслава в последние дни очень помогает мне и девочкам! Без нее я - как без рук, - супруга воеводы показала мужу на гобелен, где вырисовывались фигуры Владислава и Властимира. Они стояли, облаченные в доспехи, как подобало воинам, но на их юношески чистых лицах запечатлелись улыбки, каких не суждено было больше увидеть никому на свете: ни матери, ни возлюбленной невесте...

Мечеслав Предиславич и сам заметил, что его дочери под влиянием Верхуславы стали держаться спокойнее, взрослее, чем прежде. Похоже, что она действительно была полезна для всех.

И воевода попрощался со своими дочерьми, которые ласково уткнулись ему в грудь.

- Будьте хорошими девочками! Слушайтесь матушку! - велел им отец.

- О, батюшка, мы всегда слушаемся матушку! - заверила старшая девочка.

- И Верхуславу тоже! - добавила младшая, оглядываясь на старшую подругу.

Прибыслава Земовитовна сделала им знак, и девушки вышли, оставив супружескую пару наедине.

Они стояли, обнявшись, глядя им вслед.

- Все-таки, мы с тобой еще не вовсе утратили родительское счастье, Мечеслав, - глухо, с трудом, проговорила Прибыслава.

- У нас больше нет сыновей, - вздохнул воевода.

- Но есть две дочери - и еще одна, что так и не стала нам названой дочерью, но я все равно считаю ее нашей, - ответила его супруга.

Видя, как много Верхуслава значит для его семьи, воевода и не думал возражать по поводу нее.

- Что ж: я рад, что она поддерживает тебя в самые черные дни, - одобрительно произнес он.

- Да поможет пресветлая Лада Верхуславе утешиться после гибели нашего Владислава, и пошлет ей хорошего жениха! - пожелала Прибыслава Земовитовна.

При этих словах жены, воевода Мечеслав вдруг вздрогнул, как бы пораженный новой внезапной мыслью. И посмотрел вслед удалившейся Верхуславе.

- Я сам постараюсь найти для нее достойного жениха! - пообещал он.

Воевода вновь вспомнил о Тристане Кенабумском, что ныне лежал, тяжело раненый. Молодой арверн напоминал Мечеславу Предиславичу об его сыновьях, и он хотел бы породниться с ним. И вот, теперь нашелся способ. Верхуслава - вот кто будет прекрасной невестой для Тристана, если он останется жив! Ведь и в ней текла кровь "детей богини Дану", нашедших приют в Арморике, после разрушения их родины!

Прибыслава с благодарностью взглянула на мужа, и обняла его на прощание.

***

И вскоре моравский воевода вновь стоял перед королем Адальбертом Аллеманским, в охотничьем зале его пограничного замка, украшенном разнообразными трофеями.

Мечеслав Предиславич передал королю, окруженному своими рыцарями, письмо княгини Дубравки. По знаку Адальберта, он проговорил:

- Государь, княгиня-правительница Дубравка ответила согласием на предложенные тобой условия мира! Оставшись вдовой после гибели доблестного княжича Земомысла Земовитича на Вороньем Поле, она дает согласие на новое замужество. В мужья себе княгиня избрала Дитриха, сына герцога Альбрехта Швабского. Да обернется, наконец, к ним Доля своим прекрасным лицом!

Король Адальберт Аллеманский внимательно прочел письмо, написанное крупным для женщины, и в то же время изящным почерком княгини Дубравки, которая составляла самые важные письма сама, не полагаясь на наемных писцов. Да, все было верно: княгиня пожелала выйти замуж за Дитриха Швабского, ради мира в Моравии!

Король воодушевленно переглянулся со своими приближенными, среди которых были и три-четыре отвергнутых жениха.

- Что ж, это очень хорошо! - одобрительно проговорил Адальберт Аллеманский. - Стало быть, брак княгини с Дитрихом скоро привяжет Моравию к нашему союзу надежнее всех прочих мер! Что ж, мои поздравления молодой чете! Надеюсь, что и моравы примут Дитриха лучше, чем всякого другого нашего ставленника? - король взглянул в глаза Мечеславу Предиславичу, словно хотел смутить его неожиданным вопросом.

Моравский воевода отвечал, вовсе не смутившись:

- Государь, сейчас моравы приняли бы любого твоего наместника, потому что Воронье Поле, к сожалению, надолго обескровило наш народ!

Аллеманы, перед которыми он стоял, польщенно улыбались, чувствуя себя победителями на веки веков.

Король одобрительно кивнул:

- Это верно, моравам некуда деваться! И все же, я думаю, Дитрих поладит с вашими боярами и народом лучше, чем кто-то иной из аллеманских рыцарей. Ведь нет такого закона, что покоренный народ обязан нас ненавидеть! Дитрих Швабский, бесспорно, будет удобнее для всех. Видно, Норны в добрый час сочетали его отца, Альбрехта Медведя, с сестрой Земовита Моравского, чтобы теперь их сын вернулся в Моравию!

- Все, что происходит - к лучшему, - Мечеслав Предиславич постарался выразить покорность судьбе.

- Что ж, скоро мы отпразднуем княжескую свадьбу, чем еще больше завоюем сердца наших новых подданных! - объявил король. И, обратившись к моравскому воеводе, продолжал: - Благодарю тебя, любезный посол! Ты уже второй раз привозишь мне добрые вести! Ступай теперь, отдохни с дороги, пока мы здесь обсудим приготовления к свадьбе Дитриха Швабского и моравской княгини.

Мечеслав учтиво поклонился в ответ:

- Благодарю тебя, государь! Но позволь мне узнать, как себя чувствует граф Тристан Кенабумский, что недавно был тяжело ранен. И, если это возможно, мне хотелось бы прежде всего повидаться с ним.

- Хорошо; слуга проводит тебя, - Адальберт сделал знак, и из-за двери бесшумно возник провожатый. - Граф Кенабумский, что недавно был ранен в поединке с бесчестным предателем, постепенно выздоравливает, хотя пока еще слабее, чем нам всем хотелось бы его видеть! Ты можешь навестить его.

Откланявшись перед королем и его советниками, Мечеслав Предиславич последовал за провожатым по запутанным переходам замка.

Наконец, он услышал подвывание волчонка Мани и поспешил на зов.

Когда слуга Тристана, что находился в покоях возле своего господина, открыл гостю дверь, волчонок радостно тявкнул, будто здороваясь.

Увидев моравского воеводу, полулежащий на подушках Тристан улыбнулся. На его лице, исхудавшем, еще очень бледном, мелькнула искренняя радость.

- Воевода Мечеслав Предиславич! - воскликнул он, уже неплохо владея моравским языком, которому его обучал Дитрих. - С какими вестями ты приехал к нам? Вот и Мани недаром встрепенулся, почуяв друга!

Усевшись в кресло, поставленное возле кровати для гостей, то и дело посещавших раненого, Мечеслав Предиславич проговорил:

- Здравствуй, благородный Тристан! Как же рад я видеть тебя выздоравливающим!.. А приехал я с посланием от княгини Дубравки. Она избрала себе в мужья Дитриха Швабского.

Тристан улыбнулся уголками губ:

- Должно быть, для княгини это было трудное решение, когда едва успела остыть кровь ее царственного супруга!.. Но Дитрих будет ей хорошим супругом, я уверен!

- Да будет так! - согласился воевода, обводя солнечный круг перед собой.

Все это время, пока они беседовали, волчонок Мани сидел на полу у изголовья постели Тристана, махал хвостом и "улыбался" клыкастой волчьей улыбкой, а иногда тихонько подвывал, вторя разговорам людей. Тристан свесил руку и погладил лобастую голову волчонка, с белым полумесяцем на лбу.

Поглядев на них, Мечеслав Предиславич проговорил с удивлением:

- Никогда не слышал, чтобы волк, даже самый ручной, был настолько предан человеку!..

- О, но ведь у этой волчьей стаи давняя дружба с нашим семейством! - улыбнулся Тристан, почесывая за ухом своего любимца. - Моя матушка в детстве привезла его предка из Арморики. Она много рассказывала о своем друге, что защищал и поддерживал ее после гибели родителей. Для нее тот волк был чем-то вроде брата, как для меня теперь Мани. Матушка так и звала его: Братец Волк.

При упоминании матери Тристана, воевода Мечеслав решил выяснить его родственные связи:

- Так значит, твоя матушка родом из Арморики, - уточнил он.

- Да; она - единственная дочь герцогини Боудикки, Воительницы Арморики, и ее мужа, принца Адальрика Перебежчика. Мой дед, граф Ангерран Миротворец, спас ее от арвернов, взяв на воспитание...

И тут молодому графу Кенабумскому вспомнился совет его знаменитого прародителя узнать о семье своей матери у воеводы Мечеслава. И он оживленно поинтересовался:

- Но, может быть, тебе известно что-нибудь о потомках герцогов Брокилиенских? - в голосе юноши прозвучала надежда. - Матушка рассказывала, что ее прабабушка, герцогиня Груох, и некоторые из ее клана после разгрома нашли пристанище в Великой Моравии. Ведь она сама была сродни моравской княжеской семье, так мне говорили...

Моравский воевода внимательно слушал его, и торжествующе усмехнулся, получив подтверждение своих догадок и тайных надежд:

- Герцогиня Груох, дочь княжны Ираиды Моравской, внучка великого князя Бронислава Темного, еще жива! Сейчас она живет в Лугийском Святилище, вместе с отрекшимся от престола князем Святополком и княгиней Мирославой.

Тристан изумленно распахнул глаза:

- Герцогиня Груох, прабабушка моей матушки, до сих пор жива?! Но... но сколько же ей лет, если она жила во времена, что считаются у нас легендой?!

- Да, она жива, хоть ей, верно, уже больше ста лет, - улыбнулся Мечеслав Предиславич. - Она говорит, что, если уж ей было суждено пережить столько утрат, значит, напоследок ей уготована большая радость! Вот и она: нашелся потомок ее правнучки Гвенаэли! Разумеется, если ты захочешь познакомиться с ней и с остальными своими родичами: слепым певцом Квиндалом и друидом Мирддином, с Квинланом, что зовется у нас Чтибор Верный Меч, - Мечеслав Предиславич внимательно поглядел на Тристана.

Тот приподнялся на подушках, и лицо его немного порозовело, словно счастливая весть возвращала ему силы.

- Я бы очень хотел встретиться с родичами матушки! Ведь я никогда не видел никого из них, да и она тоже, почти всю жизнь! А тем более - увидеть герцогиню Груох, о которой столько слышал с самого детства!

Видя радость юноши, Мечеслав Предиславич улыбнулся:

- Воспитанный арвернами, ты не утратил наследия своей матери, не забыл о корнях! Хорошо: как только ты выздоровеешь, а проезд станет вполне безопасным, мы поедем к Лугийскому Святилищу, и ты увидишь своих родных.

И они еще долго беседовали о "детях богини Дану", нашедшим пристанище в Великой Моравии.

[Карса]

Груох ещё жива! Наверное, скоро Тристан увидится со своей роднёй из детей богини Дану. А может быть, и обретёт свою судьбу в Моравии. Но разве восстание Боудикки было так давно, что стало легендой? Ведь должно было пройти, может, лет 40 - 50, а может, и меньше. Со времён Карломана прошло порядка ста лет (тогда Груох была ребёнком).

[katarsis]

Груох, наверное, будет рада увидеть Тристана. А вот новости, что Гвенаэль фаворитка короля Арвернии, да ещё и не по своей воле, точно не обрадуют. Не пожалеет ли она, что оставила правнучку в Арвернии?

[Артанис]

Благодарю, эрэа Карса, эрэа katarsis!

Груох ещё жива! Наверное, скоро Тристан увидится со своей роднёй из детей богини Дану. А может быть, и обретёт свою судьбу в Моравии. Но разве восстание Боудикки было так давно, что стало легендой? Ведь должно было пройти, может, лет 40 - 50, а может, и меньше. Со времён Карломана прошло порядка ста лет (тогда Груох была ребёнком).

Надеюсь, что они увидятся! Постараемся написать о дальнейшей судьбе Тристана, в том числе.
Восстание Боудикки было в 872 году, а действие "Верной долгу" происходит в 906. Прошло 34 года. Гвенаэль-Бланш, которой тогда было 5 лет, сейчас должно быть 39.
А подразумеваться как раз могут не только те события, но и более ранние, в которых участвовала Груох. И времена Карломана (она уже тогда пророчествовала самой королеве Гвиневере), и правление и борьба с арвернами сына Груох, Морврана Храброго. Для девятнадцатилетнего юноши, каким является Тристан, это уже вполне себе легендарные времена, несколько поколений назад. Тем более, что ему об этом рассказывала мать, которую увезли из Арморики маленькой. Вот ему и трудно представить, что кто-то из свидетелей тех времен еще жив.
Чего доброго, пройдет так еще несколько поколений - и им, что Карломан Великий, что Карломан Кенабумский, будут казаться равноудаленными.

Груох, наверное, будет рада увидеть Тристана. А вот новости, что Гвенаэль фаворитка короля Арвернии, да ещё и не по своей воле, точно не обрадуют. Не пожалеет ли она, что оставила правнучку в Арвернии?

Тоже подумала, что в их встрече будут и радость, и печаль.
Если и пожалеет, то прошлого уже не исправить. Зато благодаря тому, что Гвенаэль осталась в Арвернии, их клан породнился с потомками Карломана, наследниками королей Арморики. Надеюсь, что радость увидеть Тристана все же будет сильнее.

Нити судьбы. Верная долгу (продолжение)

Пару седьмиц спустя до ставки аллеманского короля дошли важные вести.

Король Адальберт сперва огласил их перед теми, кого известия касались ближе всего. Он созвал для этого нескольких людей, на сей раз, в оружейный зал, посвященный славе Арвернии и ее вассальных королевств, что помогали ей расширить владения до пределов бывшей империи Карломана Великого. К нынешнему времени одну из стен оружейного зала, за спиной короля, украшало трофейное моравское оружие и их знамена, взятые на Вороньем Поле. Воевода Мечеслав Предиславич печально вздохнул, глядя на них, но сдержал свои чувства и перевел взгляд на короля, ожидая, что тот поведает.

Кроме короля Адальберта Аллеманского, в оружейном зале присутствовали герцог Альбрехт Швабский и его сын Дитрих, воевода Мечеслав Предиславич, и - о радость! - граф Тристан Кенабумский, уже державшийся на ногах, хоть и еще бледный.

Король держал в руках письмо от своего венценосного брата, Верховного Короля Сигиберта V.

- Верховный Король объявляет каждому из вас свою царственную волю, господа! - произнес он. И принялся читать вслух письмо, время от времени прерываясь, чтобы взглянуть на каждого из тех, о ком шла речь:

- Я, милостью Владык Асгарда, Верховный Король над Арвернией и ее вассальными владениями, Сигиберт V, пишу моему любезному брату, Адальберту Аллеманскому!

Прежде всего, я шлю свои лучшие пожелания графу Тристану Кенабумскому! - при этих словах король Адальберт, зачитывающий письмо своего брата, задержался взглядом на юноше, и вновь продолжал читать: - Я радуюсь всем сердцем, что граф Кенабумский исцелился от ран, полученных в смертельном поединке с графом Рагнахаром Алезийским. Должно быть, Вещие Сестры судили, чтобы молодой граф отомстил за гибель своего отца! Его мать, прекрасная графиня Бланш, посылает сыну тысячу счастливых пожеланий. И я тоже, со своей стороны, желаю графу Кенабумскому благополучно здравствовать еще долгие годы! Однако должен предупредить его, что ему будет небезопасно возвращаться в Арвернию! У графа Рагнахара Алезийского остались родичи, что, в свою очередь, захотят взять плату кровью с того, кто погубил его. Даже власть Верховного Короля не всегда в силах отвести беду от того, против кого направлена кровная месть! Как бы я ни старался оберегать молодого графа, его враги все же могут дотянуться до него втихомолку. Посему я назначаю графа Тристана Кенабумского послом в Аллемании! Да исполняет он свою службу честно и преданно!

При этих словах Тристан кивнул королю, соглашаясь нести службу. В этом назначении он видел участие своей матери, верной долгу перед своей семьей и владениями, как и княгиня Дубравка. Матушка должна была защитить его, ведь их судьбы взаимосвязаны. Пока Верховный Король гарантировал Тристану безопасность, его мать, вдовствующая графиня Кенабумская, оставалась подвластной Сигиберту Завоевателю. И, в свою очередь, пока прекрасная графиня Бланш согревала ложе любвеобильного короля, она могла своими просьбами оберегать единственного сына.

Тристан подавил тяжелый вздох. Теперь он, как никогда, сочувствовал своей благородной матушке. Разговор в Междумирье со знаменитым прародителем помог ему увидеть судьбу своей матери другими глазами. А, узнав в эти дни от воеводы Мечеслава о своих родичах по материнской линии, Тристан стал понимать, как много она потеряла, выросшая вне своего клана. Воспитанная на арвернский лад, графиня Бланш не могла отстаивать свою свободу с оружием в руках, как ее мать, неукротимая герцогиня Боудикка, Воительница Арморики. Оставшись совсем одна, без покровительства, она была вынуждена бороться женским оружием за себя и за него, своего единственного сына.

Юный граф надеялся, что, встретившись со своими родственниками, "детьми богини Дану", он найдет способ помочь матушке. И, уж во всяком случае, он убедится, что они с матушкой не одиноки на свете, что у них есть большая семья, которая всегда поймет и поддержит, какой бы выбор им не довелось сделать. И теперь, если ему придется стать послом в Аллемании, он окажется ближе к тем, кто нашел пристанище в Моравии.

Тристан учтиво поклонился королю, обещая служить в новом звании, как приказал ему государь Сигиберт.

А Адальберт Аллеманский продолжал читать вслух письмо Верховного Короля. Даже голос у него, казалось, изменился. В нем все явственнее различались высокомерные интонации его старшего единокровного брата, Сигиберта Завоевателя:

- Также я много размышлял, в одиночестве и советуясь с мудрейшими из участников Королевского Совета, какими силами крепче привязать Моравию, которую ты столь успешно присоединил к нашим владениям! Наконец, обдумав все и взвесив свое решение, я даю согласие на брак благородного Дитриха, сына герцога Швабского, и овдовевшей моравской княгини Дубравки. Как верховный сюзерен для них обоих, я охотно благословляю молодую чету, если их брак способствует покорности вассального княжества Моравского.

Король Адальберт сделал паузу, читая письмо своего царственного брата. В этот момент герцог Швабский, Альбрехт Медведь, с торжествующей радостью взглянул на своего сына, готовясь поздравить его: ведь он знал, что сердце Дитриха уже давно тянется к прекрасной княгине Дубравке, вдове его двоюродного брата, давшей согласие на брак!

Дитрих чуть покраснел, сдерживая радость и тревогу. Конечно, он сознавал, что Дубравка вряд ли ответила бы на его чувства, по крайней мере, настолько скоро, если бы на нее не давили аллеманы с арвернами. Но, если уж так произошло, он был твердо намерен сделать, чтобы она никогда не пожалела о своем выборе. Если уж и Верховный Король дал согласие на их брак, значит, это правильное решение, и никто не должен впредь препятствовать им. Так что Дитрих надеялся в скором времени предстать перед прекрасной Дубравкой, как жених, утешить ее горе, а вместе с ним и свое, как он надеялся. Однако пока что он держался тихо, не показывая, как много для него значит судьбоносное решение.

Тристан Кенабумский тоже взглянул на Дитриха, мысленно поздравляя его с благоприятным решением Верховного Короля. И воевода Мечеслав Предиславич обернулся к молодому аллеману и учтиво кивнул, хотя в первый миг и нахмурился при упоминании в письме короля Сигиберта, что Великую Моравию необходимо привести к покорности. Но ведь брак Дитриха и Дубравки - лучшее средство, что могло нынче сохранить владения потомков первокнязя Морава!..

А король Адальберт, между тем, продолжал читать вслух письмо Верховного Короля:

- Однако, чтобы предстоящее бракосочетание рыцаря Дитриха Швабского и княгини Дубравки Моравской послужило прежде всего возрастанию славы возрождаемой империи Арвернской, прежде своей помолвки пусть и жених, и невеста поклянутся верну служить короне Арвернии, что бы ни произошло! За исполнением их клятвы надлежит наблюдать тебе, мой возлюбленный брат, король Адальберт Аллеманский.

Засим прощаюсь с тобой и поручаю заботам Всеотца Вотана, чье единственное око зрит все! Да светит тебе сияющая Суль, и пусть будет для тебя счастливым жребий Вещих Сестер!

Написано 10 числа виндмоната месяца в королевском дворце Дурокортера, в 906 году от рождения прародителя нашего, императора Карломана Великого!"

Прочитав письмо, король Адальберт обернул его к присутствующим, показывая личную подпись и печать Верховного Короля, с коронованным волком "Волчат королевы Розамунд".

Все склонили головы перед явственно выраженной волей Верховного Короля, который стремился лишь еще больше укрепить свою власть, чтобы объявить себя императором, подобно величайшему из своих прародителей.

Надлежало тотчас же дать ответ, чтобы задуманная ими свадьба могла состояться.

Герцог Швабский, Альбрехт Медведь, шагнул вперед, положив руку на плечо сыну, и проговорил уверенным низким голосом:

- Государь, я вместе с моим сыном Дитрихом дам тебе какую угодно клятву: на мече, у алтаря близ принесенной жертвы, или во имя Мирового Древа, на котором держится все сущее, что мы, со своей стороны, будет верно служить нашему могущественному сюзерену, Верховному Королю Арвернии! И я сам остаюсь перед тобой, государь, и перед Верховным Королем, гарантировать исполнение клятвы! - он возложил обе руки на пряжку своего пояса, изображавшую золотое переплетение ветвей - само Мировое Древо, величественный Ясень Иггдрасиль.

Аллеманский король облегченно вздохнул.

- Ладно, твое ручательство будет учтено, как временная клятва, о чем я и сообщу Верховному Королю! А окончательную клятву молодая чета пусть даст перед свадьбой... Однако присягнуть на верность обязана и невеста, а ее нет здесь! Имеет ли моравский посол полномочия давать обязательства от имени своей княгини?

Все взоры обратились к Мечеславу Предиславичу. Он же, кивнув королю Адальберту, горделиво выпрямился, вложив в это движение все затаенное презрение к чванливым завоевателям.

- Я - воевода Мечеслав Предиславич, зять великого князя Земовита Святополчича! Послан сюда княгиней-правительницей Дубравкой Вернидубовной, чтобы свидетельствовать от ее имени, как она сама говорила бы за себя, если бы присутствовала здесь.

Король Адальберт Аллеманский уловил эту вспышку гнева знатного морава, но предпочел мудро не заметить, чтобы она истаяла, рассеялась в пустоте, чем разжигать ненависть в этом боярине и других новых вассалах.

- Что ж, тем лучше, благородный Мечеслав! - улыбнулся он. - В таком случае, присягни нам от имени княгини-правительницы.

В ответ воевода достал свой меч из ножен и, взяв его обеими руками, поцеловал холодную сталь, которая сразу затуманилась. Затем он размеренно проговорил:

- Клянусь своим мечом, никогда не ведавшим позора, от имени княгини Дубравки, что правит Велеградом по поручению великого князя Земовита Святополчича, что она впредь станет блюсти интересы нашего верховного сюзерена, короля Сигиберта V Арвернского! И, вступив в брак с благородным Дитрихом Швабским, княгиня прежде всего обязана будет выполнять волю Верховного Короля Арвернии! Если моя клятва будет нарушена, да покарают меня Владыки Небес и моя совесть!

После клятвы, произнесенной Мечеславом Предиславичем от имени княгини, все почувствовали, как повисшая в зале напряженность постепенно развеивается. Условия Верховного Короля выполнены, стало быть, теперь никто не помешает свадьбе Дитриха и Дубравки!

Больше всех был рад король Адальберт Аллеманский. Ему удалось пройти, как по лезвию бритвы, между своим грозным царственным братом и наполовину покоренными моравами.

[katarsis]

Сигиберт-то, наверняка, гордится собой. Покорить Моравию даже Карломан Великий не смог. А если даже сам об этом не вспомнит, то уж придворные точно расхвалят на все лады. И куда, интересно, арверны со своими завоеваниями двинутся дальше? Вряд ли остановятся.

Чего доброго, пройдет так еще несколько поколений - и им, что Карломан Великий, что Карломан Кенабумский, будут казаться равноудаленными.

Они ещё и перемешаются со временем. Будут думать, что это Карломан Великий убил Ужаса Кемперра