Печать

[katarsis]

Думаю, для Калины, чтобы обвинить Ратмира (конечно, не на людях, а в своей голове) достаточно уже того, что из-за этого злодея ей пришлось приготовить яд, из-за чего всё и произошло Хотя, вряд ли она верит в несчастливую случайность. Либо думает, что Ратмир поменял кубки (хотя, в таком случае непонятно, почему отравленный кубок достался не ей), либо, что его оберегает сам Чернобог в союзе с Мораной и Ящером. У неё сейчас много свободного времени обдумать, где она ошиблась, так что до чего угодно может додуматься

А события приняли очень опасный оборот. Как бы всё не закончилось трагедией.

[Артанис]

Благодарю вас, эрэа Карса, эрэа katarsis!

Похоже, все неудачи собрались вместе. Весьма настойчивые Калина с Гориславом, неспособный им противостоять Тур, опоздавшее письмо князя... За беглецами погоня, дело может кончиться плохо.
А Калина, судя по тексту, действительно верит, что во всех её  бедах виноват Ратмир. И в смерти Волота тоже. Пусть подмена кубков ложь, но ведь Ратмир мог первым взять свой кубок, и Волот остался бы жив. Этого для неё достаточно.

Что ж, дело идет к развязке! И не следует удивляться, если она окажется трагической.
Калина сама сделала из Ратмира демона из царства Чернобога, вот и ждет от него любого зла. Ей кажется, что он способен на все.

Думаю, для Калины, чтобы обвинить Ратмира (конечно, не на людях, а в своей голове) достаточно уже того, что из-за этого злодея ей пришлось приготовить яд, из-за чего всё и произошло Хотя, вряд ли она верит в несчастливую случайность. Либо думает, что Ратмир поменял кубки (хотя, в таком случае непонятно, почему отравленный кубок достался не ей), либо, что его оберегает сам Чернобог в союзе с Мораной и Ящером. У неё сейчас много свободного времени обдумать, где она ошиблась, так что до чего угодно может додуматься

С воображением у нее все в порядке! Но мы еще поглядим, сможет ли Калина оправдать себя, если кто-то захочет спросить с нее по-настоящему (и это даже не князь Мстислав, вернее, не только он).

А события приняли очень опасный оборот. Как бы всё не закончилось трагедией.

Все может статься!

Обреченная любовь (продолжение)

Осознав, что происходит, сотник Тур немедля принялся распоряжаться. Сделал знак одному из стоявших рядом десятников:

- Возьми свой десяток, поезжай и останови тех, кого я послал первыми! Скажи, что князь Мстислав Изяславич знает все, что с Ратмира снято подозрение! Спаси их, спеши, лети быстрее стрелы!

- Слушаюсь! - десятник позвал своих воинов, те поспешили седлать коней, с тревогой поглядывая на небо: немало прошло времени, как уехал первый отряд в погоню за Ратмиром и Ласкавицей! Успеют ли они их догнать, да еще вовремя?..

И вот, второй отряд помчался быстрее молнии, спеша наверстать упущенное время. Однако кто успеет быстрее - те, кому было велено схватить Ратмира и Ласкавицу, или те, кто спешил им на помощь? Никто пока что этого не знал. Только остроглазые хищные птицы, паря высоко в небесах, видели оба отряда и тех, кого они преследовали, на проезжей дороге, покрытой снегом и инеем. Орлы и вороны, кружа над зимней степью, глядели, что произойдет дальше. Люди постоянно учиняли что-то, непонятное им, зато после их затей нередко оставалась пожива...

***

Между тем, сотник Тур, отправив отряд на помощь беглецам, встряхнул письмом от князя Мстислава Изяславича. Прямой приказ возвращал сотнику уверенность, и он готов был действовать, как велено, не боясь брать на себя ответственность.

- Здесь сказано - взять под стражу боярыню Калину за отравление воеводы Волота! - объявил сотник, перечитав княжеский приказ. - А ну, дружина, собирайся! Предъявим злодейку на суд государю Мстиславу Изяславичу! Думаю, уж он с ней обойдется, как подобает!

За несколько минут немногочисленная дружина, оставшаяся в Дубравне, очутилась верхом, и даже при оружии. Никто не знал, станет ли боярская челядь защищать Калину, и следовало произвести на них должное впечатление, чтобы не пришлось драться. Хотя Тур надеялся, что княжеское письмо с печатью скажет само за себя. Он держал это послание наготове, показывая, что исполняет законный приказ князя Мстислава.

Витязи поехали верхом, вниз, по мощеной улице, ведущей вниз с Горы. Усадьба воеводы Волота лежала ниже домов старой знати, среди пышных садов, украшавших склоны Горы.

Мысленно сотник Тур беспощадно корил себя за то, что пошел на поводу у Горислава, взяв под стражу Ратмира. Верно, Горислав действовал заодно с Калиной, и они использовали его, княжеского витязя, чтобы свести личные счеты, а заодно свалить с больной головы на здоровую. Что удивительного в том, что Ратмиру пришлось самому бороться за свою жизнь, не полагаясь на них, соратников по дружине? А теперь время уходило, и неизвестно, удастся ли вовремя исправить все, чему он едва не позволил совершиться по неведению!..

Но теперь Тур, потрясая приказом князя Мстислава Изяславича, был вполне исполнен решимости выполнить его. Он собирался взять под стражу боярыню Калину, позаботиться, чтобы она не сбежала, и выдать ее государю Мстиславу Изяславичу для строгого, но справедливого суда. Не приходилось сомневаться, что князь приговорит ее к смерти, но судьба преступницы не волновала сотника. Главное - выполнить приказ!

Тур готов был поклясться, что никогда, ни за какие блага больше не согласится начальствовать над дружиной, когда рядом нет ни князя, ни воеводы!

***

В это самое время Горислав метался по своим покоям, как зверь в клетке, ожидая, когда ему вернут сбежавшую жену. Он мечтал вновь увидеть Ласкавицу, чтобы она на всю жизнь осталась его женой, признав его супружеские права.

Молодой боярин протрезвел, но его рассудок туманили сильнее хмеля ненависть к Ратмиру и желание вновь заполучить жену в свои объятия. И теперь, расхаживая по покоям, он говорил сам с собой, не в силах сдержать обуревавшие его страсти:

- Она моя жена, и будет со мной! Пусть доблестные дружинники прикончат проклятого Ратмира или отдадут на суд, и ему отрубят голову! Пусть он провалится в Кромешный Мир - и тогда Ласкавица вновь станет моей! Она была моей сегодня ночью, - ты слышишь, матушка?! Я взял ее, как подобает мужчине, я покорил ее! Так сказала мне сделать ее мать, боярыня Калина. Она говорит, что женщинам нравится чувствовать в мужчине его силу. Дурак я был, что уступал Ласкавице так долго! - Горислав ударил себя кулаком по лбу. - Она не хотела уступать кротости - уступит силе! Пусть сгинет Ратмир, околдовавший ее, и она станет моей, и будет рада повиноваться! О, мы с ней еще заживем счастливо, вот увидишь, матушка! - Горислав резко повернулся на пятках, обернувшись лицом к своей матери, сидевшей на скамейке.

Яснолика покачала головой, с нарастающей тревогой глядя на сына. Что стало с ее всегда кротким и тихим мальчиком, как он переродился! Когда-то жалел даже коня, которого хлещут кнутом. А теперь радовался крови и грязи, словно так и должно быть.

- Одумайся, Гориславушко! - печально проговорила она, взывая к лучшим чувствам своего сына. - Ты думаешь, что любви можно добиться насилием?! Унижение жены не доведет до добра! Нечего тебе слушать Калину! Она, верно, повредилась умом, если посоветовала тебе взять Ласкавицу силой!

Увы, сын только отмахнулся от увещеваний матери. В его нынешнем состоянии советы Калины пришлись ему как раз кстати.

- Это не так! Во всем виноват проклятый Ратмир! Скорей бы уже расправились с ним, похитителем чужих жен! Если бы не он, мы с Ласкавицей жили бы счастливо!

Яснолика покачала головой. Она-то знала, что Ратмир и Ласкавица любили друг друга задолго до того, как та стала женой Горислава, им всем на беду. Но этого она не могла сейчас сказать сыну, в его нынешнем непредсказуемом состоянии неприятная правда могла бы привести его в ярость. И боярыня с болью в душе глядела на сына, что терзался сам и готов был терзать жену. Калина заморочила его, разрушила жизни их семейств, и не остановилась на достигнутом. Похоже, она готова была разрушать все на своем пути, пока вокруг нее не останется камня на камне!

И Яснолика поднялась со скамьи, словно подхваченная пламенем праведного гнева. Она поняла, что, если некому призвать Калину к ответу, значит, пора это сделать ей!

Подойдя к сыну, она взяла его за руку, как маленького, и сказала ему непререкаемым тоном:

- А ну, пойдем с тобой к Калине! Я хочу взглянуть ей в глаза и спросить, по какому праву она использует тебя для сведения счетов с Ратмиром! Пойдем! Материнское сердце подсказывает мне, что твой союз с Ласкавицей не принесет добра ни тебе, ни ей. Напрасно Калина соединила вас!

Горислав нахмурился, не желая соглашаться, что ему нечего надеяться вернуть жену. Но, по давней привычке, он последовал за матерью, потому что характер у нее был сильнее.

***

Вскоре Яснолика с сыном приехали к Калине, еще не подозревая, что ее преступление разоблачено. Супруга казначея думала, что лишь ей по силам остановить свою кровавую сватью.

- Доложи боярыне Калине, что мы приехали! - потребовала она, как только привратник открыл им дверь.

Калина тоже не бездействовала тем ранним утром. Ей, почтенной вдове, не полагалось самой бегать по улицам, но она разослала преданных ей челядинцев. И те доложили о бегстве Ратмира с Ласкавицей, и что за ними послана погоня. К несчастью, слуги боярыни не задержались, чтобы узнать и доложить ей о втором отряде и о приказе князя Мстислава взять под стражу ее саму. И теперь Калина ждала, когда витязи схватят Ратмира, живого или мертвого, а очарованную им Ласкавицу отдадут ее мужу. Точно так же, как некогда саму Калину ее суровый отец отдал замуж за Волота вопреки ее воле, так теперь она хотела вернуть свою дочь Гориславу. Только Волот всегда чтил свою жену, а Горислав не выдержал, сорвался, повинуясь ее же, тещиным советам.

Узнав о приезде зятя и сватьи, Калина сразу же вышла к ним и радушно приветствовала.

- Здравствуйте, родные мои! - проговорила она. - Благодарю, что сочли нужным навестить вдову! Присаживайтесь же, и подождем вместе вестей, важных для обоих наших семей!.. Я очень сочувствую тебе, Горислав, что этот мерзавец похитил у тебя твою жену, мою дочь! Но, я надеюсь, все будет хорошо!

- Я тоже на это надеюсь, матушка Калина! - Горислав поклонился теще и присел на скамейку.

Но Яснолика не пожелала сесть. Она приблизилась к Калине и, пристально глядя ей в глаза, произнесла ледяным голосом:

- Я пришла вместе с сыном, чтобы узнать: как это ты додумалась посоветовать Гориславу взять Ласкавицу силой?! Мне бы и в страшном сне не приснилось, что мой сын опустится до такой подлости! Разве так, ты считаешь, добиваются любви?!

Калина прижала руки к груди, заговорила горячо, стараясь убедить и зятя, и сватью:

- Что вы, родные мои?! Как я могу пожелать беды моей девочке?! Она ведь одна осталась рядом со мной: Волота больше нет, а своевольная Людмила сбежала... - Калина вытерла глаза платком. - Я просила Горислава освободить Ласкавицу от проклятого Ратмира, околдовавшего ее! Любовное наваждение - опасная болезнь, а в таком состоянии все средства хороши, чтобы принести исцеление! Я ручаюсь тебе, Горислав: когда Ратмир будет сражен, Ласкавица вернется к тебе, и ты будешь владеть ею и силой, и лаской!

Горислав встал, подошел к теще и поцеловал ей руку.

- Ты одна все правильно понимаешь, матушка Калина! Я молю Небеса, чтобы Ратмир заартачился, и наши витязи убили бы его!

Калина кивнула, и в ее глазах вновь вспыхнули безумные огни, как в день смерти воеводы Волота, когда она требовала от своей челяди схватить Ратмира.

- Он - чудовище! Он погубил Милонега, обольстил Ласкавицу, отравил Волота! Давно пора остановить его! Ратмир - наш общий враг, родные мои!

- Прекрати! - пронзительно воскликнула Яснолика, точно хлестнула кнутом.

Сын и Калина изумленно обернулись к боярыне. А та медленно подступила к сватье, дрожа от гнева и испытывая горячее желание схватить ее за горло. Давние подозрения против Калины, копившиеся годами, наконец, выплеснулись яростной вспышкой гнева, как варево в кипящем котле:

- Не тебе винить кого бы то ни было, Калина! Ты, одна только ты, погубила свою семью! Ты разлучила Ласкавицу с Ратмиром, выдала ее за моего бедного сына, зная, что она любит другого! Ты, своим дурным глазом, губила детей в чреве твоей дочери, и не дала ей познать счастье материнства! Ты используешь моего сына в своих целях, но я не отдам его тебе, поняла?! Ты приносишь несчастья всем, кто с тобой свяжется! Я не позволю тебе больше ничего натворить!

Яснолику трясло от бешенства, она готова была проклясть Калину на всю жизнь. Та, побледнев, раскрывала рот, как рыба, но не находила ни мгновения, чтобы возразить. Горислав испуганно, недоумевающе переводил взгляд с матери на тещу и обратно, не смея вмешиваться.

Вдруг из сеней донесся шум и топот ног. Дверь отворилась и вошел сотник Тур в сопровождении вооруженных дружинников.

Сперва все молчали. Витязи не ожидали, что застанут здесь ожесточенную ссору между родственниками, а те невольно встревожились: с чем бы могли пожаловать к ним воины?..

Яснолика опомнилась первой. Словно по волшебству, она совершенно успокоилась и с достоинством встретила пришедших.

- Здравствуй, сотник Тур, и вы, доблестные витязи! - приветливо проговорила она, словно хозяйка.

Горислав поддержал мать, подавшую ему пример:

- Какие у вас новости? - он пристально глядел на Тура, подразумевая новости о беглецах.

Но тот ничего не отвечал молодому боярину. Вместо того он уставился на Калину, но медлил выполнять свой долг при посторонних людях.

Калина же глядела на вошедших воинов, не подозревая, с чем они пришли.

[Карса]

Да уж, нашли начальника в лице Тура! Не стоит ему впредь соглашаться быть единоличным начальником, тут он прав.
Яснолика права, но, возможно, уже поздно.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса!

Да уж, нашли начальника в лице Тура! Не стоит ему впредь соглашаться быть единоличным начальником, тут он прав.
Яснолика права, но, возможно, уже поздно.

Что поделать: Тур оказался в Дубравне старшим по званию среди оставшейся дружины (ведь большая ее часть уехала с Мстиславом). Вот и пришлось принять командование. Воин он, вероятно, хороший, а вот распоряжаться вне войны не каждый умеет. Хорошо хоть, он сам сознает свои недостатки.
Да, уже поздно. В том числе, и для сына самой Яснолики.

Обреченная любовь (продолжение)

Ратмир и Ласкавица спешили, понимая, что за ними неминуемо пуститься погоня. К рассвету они доехали на санях до пригородной деревни, где находился крупный речной причал.

Здесь им посчастливилось - они увидели возле причала крутобокую купеческую ладью. На ее борту суетились корабельщики, поднимали парус, чтобы плыть по еще открытой, свинцово-серой воде Данатры.

Влюбленные переглянулись.

- Это удача! - сказал Ратмир и помог Ласкавице выбраться из саней, взял ларец с драгоценностями.

Оставив сани, они подошли к ладье, готовившейся тронуться в путь.

- Эй, на ладье! Куда путь держите? - зычно окликнул их Ратмир.

На сходнях появился осанистый мужчина в дорожной одежде.

- Я - купец Велигост, плыву на торги в Белый Яр, что на закатной границе Дубравнинского княжества.

Молодая пара обменялась радостными взглядами. И Ратмир проговорил, решив не показывать купцу, какие отношения на самом деле соединяют его со спутницей.

- Не сможешь ли ты, знатный гость, принять на ладью боярыню Ласкавицу? Она едет в Лугийское святилище, чтобы почтить Небеса, а я охраняю ее в дороге.

Ласкавица подтвердила его слова:

- Здравствуй, почтенный Велигост! Я сразу узнала тебя: мне доводилось покупать у тебя ценные и красивые вещи. Если ты возьмешь нас на ладью, я заплачу тебе куны. А мой телохранитель будет помогать твоей страже, если в степи на ладью нападут вархониты, не приведи Перун!

Купец поспешно сделал знак солнечного круга, отводя зло.

- Ну что ж, ступайте! - он распорядился, чтобы на ладье спустили сходни. - Я сам - из Дубравны, и мне в радость оказать услугу боярыне, тем более, что мы и вправду давние знакомые! - он улыбнулся Ласкавице, затем перевел взгляд на статную фигуру Ратмира. - Я также охотно приму помощь доблестного витязя, если нам потребуется защита! Хоть после большого похода в степь вархониты откочевали прочь от наших границ, однако все может статься... А куны помогут мне поправить дела, поскольку часть моих товаров подмокла на складе и пропала, - купец сокрушенно развел руками. - Для меня большая честь помочь знатной паломнице в ее благочестивом деле!

Ратмир и Ласкавица поднялись на купеческую ладью, оглядываясь по сторонам. Вокруг громоздились тюки и лари с купеческим товаром. Корабельщики готовили снасти, собираясь отчаливать. По обоим бортам виднелись ряды длинных сосновых весел. Гребцы уже рассаживались по местам, собираясь сдвинуть с места ладью. До зимы им предстояло еще совершить плавание по Данатре, пока она не замерзла.

Влюбленные стояли возле борта, украдкой беседуя, пока купцу было не до них.

- Все будет хорошо, любимая! - заверил витязь, держа за руки молодую женщину. - Скоро мы отчалим. Данатра полноводна после осенних дождей, мы помчимся, как перышко. А главное - не оставим следов! Доберемся до Белого Яра, а там купим коней и поспешим в Лугийское святилище.

- Да поможет светлая Лада, чтобы там нам с тобой помогли остаться вместе! - с надеждой проговорила Ласкавица.

А между тем, в это же самое время, пока купеческая ладья еще не успела отчалить, первый отряд, посланный захватить беглецов, уже достиг деревни. Их десятник был настроен решительно, готов был сражаться с Ратмиром, если потребуется. Хотя он не верил, чтобы Ратмир мог отравить всеми почитаемого воеводу Волота, но приказ есть приказ, а Ратко, как-никак, сбежал из-под стражи, и следовало вернуть его назад.

Второй отряд, посланный с опровержением приказа, был еще в пути, отстав от первого.

***

А в своем дубравнинском тереме боярыня Калина, встретив явившихся дружинников, быстро пришла в себя и уверенно заявила сотнику Туру:

- Здравствуй, доблестный витязь! Какие вести ты принес мне? Есть ли какие-то известия от погони? Захватили ли они проклятого Ратмира? Я рассчитываю на тебя, храбрый Тур, и на твоих подчиненных! Отомстите за воеводу Волота его убийце и верните мою дочь под кров ее супруга! - она указала на Горислава и Яснолику.

Тур, уже знавший из письма князя, что во всем виновата сама Калина, с трудом сдерживал гнев и отвращение по отношению к этой женщине. Он поглядел на семью казначея, не решаясь объявить при них, с чем он явился.

Наконец, сотник понял, что придется действовать при свидетелях. В конце концов, он осуществлял правосудие по приказу князя Мстислава Изяславича, и грамота с княжеской печатью подтверждала все права Тура!

И он обратился к Калине, развернув письмо:

- Боярыня Калина, мне приказано взять тебя под стражу по обвинению в отравлении твоего супруга, воеводы Волота! Он сам обвинил тебя перед смертью, известив государя Мстислава Изяславича, что ты нечаянно отравила его, стремясь погубить Ратмира!

Торжественные слова сотника прозвучали в тишине, словно Перунов гром с ясного неба. И все, кто слышал их, изменились в лице.

Яснолика злорадно усмехнулась. Она уже давно догадывалась о преступлениях своей сватьи, и теперь радовалась, что княжеское правосудие, наконец, настигло ее.

Калина сперва замерла, не веря своим ушам. Но тут же побагровела от гнева, готовая защищаться и обвинять.

Горислав изумленно отшатнулся, его лицо вытянулось, выражая недоумение и даже страх. Он не мог поверить обвинениям против своей тещи.

Никто из них не посмел перебить сотника Тура, пока тот объявлял волю князя Мстислава Изяславича. А между тем, сотник, пользуясь замешательством преступницы, сделал знак пришедшим с ним дружинникам. Те направились к Калине, собираясь окружить ее.

Калина пришла в себя, заговорила быстро, решительно, не признавая за собой никакой вины:

- Я протестую! Во всем виноват один лишь Ратмир! Он погубил моего супруга, доблестного воеводу Волота! Я докажу свою невиновность! А ты, сотник, жестоко поплатишься за то, что берешь меня под стражу!

Но никто не слушал преступную боярыню. Дружинники окружили ее кольцом, точно опасного зверя. Тур красноречиво позволил разглядеть всем присутствующим письмо князя Мстислава.

Яснолика торжествующе усмехнулась, глядя в лицо Калине.

Та все еще не сдавалась, проговорила с гневным высокомерием:

- Ты пожалеешь об этом! Государя Мстислава не было в Дубравне, когда все случилось, откуда ему знать? Мой муж написал ему письмо в бреду, его мысли путались... Я смогу доказать свою невиновность, я обращусь к княгине Веселине и княжичу Любославу, они убедят Ярого князя! - настаивая на своем, Калина не посмела призвать на помощь своих челядинцев, рассудив, что сопротивление говорило бы теперь против нее.

Горислав глядел на свою тещу, не веря глазам, точно оглушенный воин.

- Я не верю, чтобы мать моей Ласкавицы была способна на такие преступления! Не верю! - произнес он.

Яснолика горько усмехнулась, взяв сына за руку.

- Я давно догадывалась о злодеяниях Калины, и надеюсь, что она получит по заслугам! - веско ответила боярыня.

А сотник Тур в это время обратился к Калине мрачным тоном:

- Не старайся выкрутиться, боярыня! Тебе не поможет и заступничество княгини Веселины Градиславны с княжичем Любославом! Они тоже склонятся перед волей государя Мстислава Изяславича, что ясно следует из его грамоты! - сотник снова показал княжеский приказ.

Стражники взяли Калину под обе руки и повели к дверям. Тогда вдова пронзительно завопила, еще раз пытаясь убедить всех:

- Я вам говорю, во всем виноват Ратмир! Проклятье на его голову! Он погубил в детстве моего сына Милонега, он теперь похитил Ласкавицу и увез ее, он отравил Волота! Схватите проклятого Ратмира, покарайте его! - неистовые крики Калины доносились из сеней и далее, со двора, куда ее вывели стражники. Она готова была до последнего вздоха винить во всем Ратмира, лишь бы не признавать, даже перед самой собой, что это она разрушила свою семью, оттолкнула от себя обеих дочерей, отравила мужа, что она губит все вокруг себя.

Когда стражники покидали усадьбу, сотник Тур поравнялся с Ясноликой и что-то тихо сказал ей. Затем вышел и закрыл за собой дверь.

Яснолика и Горислав остались одни. Молодой боярин нервно прошелся по гостевым покоям, не находя себе места.

- Я не верю, матушка, чтобы было так, как говорит сотник Тур, - гневно произнес он. - Во всем виноват проклятый Ратмир! Но ему не позволят отнять у меня Ласкавицу! Она - моя жена, а не его! - в своем ослеплении Горислав, точно так же, как и Калина, готов был винить Ратмира в вовсе уж немыслимых злодействах, лишь бы не отдавать ему Ласкавицу.

Яснолика с тоской и жалостью поглядела на сына, еще раз пытаясь убедить его:

- Гориславушко, сыночек мой! Если ты в самом деле любишь Ласкавицу, а не просто желаешь обладать ею - отпусти ее! Это и будет проявлением истинной любви, когда желают счастья тем, кого любят, а не себе. Отпусти ее к Ратмиру, пусть она живет с ним, как им предназначила светлая Лада! Будь мужчиной, одолей свою тоску о ней, и тебе станет легче!

Но Горислав упрямо замотал головой, его глаза горели яростным огнем. Увы, его любовь к жене выродилась в неистовую жажду обладания. Прежде он готов был уступать жене и повиноваться ей, пока оставалась хоть малейшая возможность добиться ее благосклонности. Но, когда стало ясно, что Ласкавица никогда не ответит ему взаимностью, молодой боярин просто обезумел.

- Нет, я не отдам ее! - прохрипел он, мечтая, как заключит жену в объятия, как станет целовать ее холодные трепещущие губы. - Витязи скоро догонят их и одолеют Ратмира, а ее привезут ко мне! Наваждение развеется, и Ласкавица будет моей!

Яснолика в отчаянии снова и снова пыталась достучаться до сына.

- Этому не бывать! Сотник Тур сказал мне, что он послал второй отряд, чтобы отменить свой первый приказ! Надо молиться Небесам, чтобы они успели вовремя, и не произошло непоправимого! Не то кровь Ратмира будет на наших руках, как и слезы Ласкавицы!

Горислав вздрогнул всем телом, как от удара кнутом, не в силах поверить, что его сокровенные чаяния разрушены.

- Нет... - он помотал головой, затем гневно воскликнул: - Нет, я не отдам Ласкавицу! Я поеду и буду сражаться с ним! Сам отниму мою жену у похитителя и верну ее домой! - он бросился к дверям, собираясь оседлать коня и пуститься в погоню за Ратмиром и своей женой.

Яснолика уцепилась за руку сына, не пуская его:

- Не езди, Горислав, не надо! Отпусти Ласкавицу!

Но исступленный Горислав уже не сознавал, что творит. Он оттолкнул мать, и та, вскрикнув, упала без чувств.

Он выскочил на высокое крыльцо боярского терема. Во дворе сотник Тур еще разговаривал со здешним управляющим, оставляя ему указания. Поблизости крутились еще несколько слуг. Но Калины уже не было, ее увели стражники.

Горислав опрометью ринулся вниз. Но крыльцо обледенело в тот морозный предзимний день, он поскользнулся и кубарем покатился вниз. Ударился головой о камень, которым был вымощен двор. И остался лежать, не двигаясь. Его русые волосы обагрились кровью, зубы оскалились и застыли.

Сотник Тур вместе с управляющим и слугами вмиг оказались возле молодого боярина. Склонились, проверяя, что с ним, и тотчас, не сговариваясь, выпрямились, видя, что все кончено...

***

В тот же день, принесший Дубравне столько печальных событий, княгиня Веселина Градиславна стояла возле печи в своих покоях в княжеском тереме. Ей было зябко, хотя в печи горел жаркий огонь. Княгиня сожалела о череде несчастий последнего времени. Все началось со смерти великого князя Всеслава Брячиславича, и продолжилось нынешними тяжкими событиями. Сперва был отравлен воевода Волот, а сейчас, только что, внезапно погиб и его зять Горислав, сын княжеского казначея. И княгиню бросало в дрожь от недоброго предчувствия, что на этом беды еще не закончатся.

Собравшись с силами, Веселина обратилась к сотнику Туру, стоявшему возле окна.

- Что вы предпринимаете от имени власти? - спросила она.

Сотник кашлянул, переминаясь с ноги на ногу.

- Отряды наши, пустившиеся за беглецами, покуда не возвращались, от них нет никаких вестей... Калина пока что находится в гостевых княжеских покоях, и к ее дверям я приставил стражу. Тело боярина Горислава мы доставили в его дом. Боярыня Яснолика еще не знает о гибели сына. Когда он оттолкнул ее, выбегая на крыльцо, она лишилась чувств, и пока не приходила в себя.

Княгиня прищурила глаза, словно у нее болела голова.

- Я всем сердцем соболезную Яснолике и ее мужу, боярину Гремиславу! Лишиться единственного сына - худшее несчастье для любых родителей! Боюсь, Яснолику ждет тяжкое пробуждение...

Сотник Тур тяжело вздохнул, а затем продолжал:

- Поруб сейчас чинят и укрепляют, там после дождей подгнили нижние венцы бревен, почему Ратмир и сумел сбежать.

Веселина Градиславна задумчиво отвечала:

- Калина, даже обвиненная в тяжких преступлениях - все-таки боярыня, ее следует содержать в обустроенных покоях, а не в земляной яме. Пусть она остается под стражей в гостевых покоях, в ожидании княжеского суда, - распорядилась княгиня.

- Исполню, государыня! - заверил сотник Тур.

[katarsis]

Горислав хоть и сам виноват, а всё равно жаль. Такая нелепая смерть. А особенно жаль Яснолику. И Гремислава тоже.
А Калину совершенно не жаль

А за Ратмира и Ласкавицу очень тревожно.

[Карса]

Смерть Горислава стала неожиданностью. И ведь она может оказаться не последней. Жаль его родителей.
А Калине всё нипочём, вину свою никогда не признает и не осознает.

[Артанис]

Благодарю вас, эрэа katarsis, эрэа Карса!
Простите, что вчера не смогли продолжить. Ничего, мы надеемся за несколько дней дописать и эту историю!

Горислав хоть и сам виноват, а всё равно жаль. Такая нелепая смерть. А особенно жаль Яснолику. И Гремислава тоже.
А Калину совершенно не жаль
А за Ратмира и Ласкавицу очень тревожно.

Полностью согласна с Вами!
И Горислава жаль, и его родителей. А судьба Ратмира и Ласкавицы висит на волоске.
Будем надеяться, что и Калина, основная виновница трагических событий, получит по заслугам.

Смерть Горислава стала неожиданностью. И ведь она может оказаться не последней. Жаль его родителей.
А Калине всё нипочём, вину свою никогда не признает и не осознает.

Да, здесь может погибнуть каждый. Прямо шекспировский сюжет!
Могут, могут погибнуть и другие действующие лица. Поживем - напишем, прочитаем - увидим.

Обреченная любовь (продолжение)

Корабельщики подняли якоря, гремя цепями, а гребцы дружно ударили веслами. И купеческая ладья медленно двинулась, оставляя между собой и причалом все более расширявшуюся полосу черной ледяной воды. Она готовилась выйти на стрежень, чтобы плыть вперед, по течению Данатры.

И тут на берегу раздался гулкий топот, и на причал прискакал десяток вооруженных витязей.

Ратмир и Ласкавица, стоявшие на палубе, тревожно переглянулись. Они сразу поняли, что за ними послана погоня. И крепко сжали друг другу руки, так что их пальцы сплелись в единый узел.

- За что княжеские воины гонятся за нами, любимый мой? - тихо и печально проговорила молодая женщина, чтобы на ладье не услышали, как нежно беседует боярыня со своим "телохранителем". - Мы с тобой не совершали никакого преступления, мы просто хотим быть вместе! Почему они преследуют нас, как диких зверей?

Ратмир, тоже опечаленный, старался поддерживать силы в себе и в своей спутнице.

- Все будет хорошо, любимая! Мы успели отплыть. Лишь бы нам добраться до Лугийского святилища, а там уж мы с тобой отстоим нашу любовь! Я надеюсь, что все обойдется! Но, даже если мне придется сражаться со всей княжеской дружиной, я никому тебя не отдам! - его интонации, лицо и вся ладная, крепкая фигура молодого витязя были исполнены такой силы духа, что Ласкавица залюбовалась своим избранником.

Она поглядела ему в глаза с не меньшей отвагой и уверенностью.

- Ратмир, любимый мой! Что бы нас ни ждало, жизнь или смерть, я встречу их вместе с тобой! - горячо прошептала молодая женщина, глядя на метавшихся у кромки воды преследователей. - Больше никто не разлучит меня с тобой!

Ратмир тоже пристально глядел на берег. К счастью, преследователям, видимо, не велено было пускать в ход стрелы, а вплавь в ледяной воде они не осмелились плыть.

- Все будет хорошо, Ласкавица, любовь моя! - повторил он, думая о том, что ему пришлось бежать из поруба безоружным. Впрочем, на ладье должно было найтись вооружение, на всякий случай...

Тем временем, гребцы быстро работали веслами, присоединяя свою силу к силе речного течения. Купец Велигост расхаживал по палубе, распоряжаясь своими подручными. До Ратмира с Ласкавицей никому, к счастью, не было дела, и на ладье не подозревали, что за ними гонятся.

А ладья, быстро набирая скорость, вышла уже на середину реки, недосягаемая для погони.

Всадники остались на причале, с досадой видя, что опоздали самую малость.

- Будь прокляты наши нерасторопные кони, что подвели нас! - бранились воины, горяча коней, но не рискуя гнать их вплавь в реку.

- Тысяча золотых, что обещал нам боярин Горислав, ушла от нас навсегда! - твердили другие.

Десятник сплюнул под копыта коню и возразил своим воинам:

- Ничего еще не кончено! Вперед! Догоним ладью по берегу!

- Как ее догонишь? Вон, несется, как птица! - с завистью показал один из воинов на видимый уже в отдалении парус ладьи.

- Им придется пристать к берегу в городе Каменце! - возразил десятник. - Дальше начинаются пороги, плыть по реке опасно. Там корабельщики обычно нанимают лоцманов, знающих все пороги и подводные скалы на Данатре, где может пройти ладья. В Каменце им неминуемо придется задержаться, а мы как раз успеем их догнать!

- Тогда хорошо! - повеселели воины и пустились снова в погоню по берегу Данатры, стараясь не терять из виду идущую по реке ладью.

Спустя некоторое время второй отряд, посланный спасти беглецов, в свою очередь, достиг пристали. Там находились местные жители, разглядывая брошенных беглецами коней и сани. Они размышляли, явятся ли за ними хозяева, а если нет, можно ли их оставить себе.

Тут как раз подоспел второй отряд и убедился, что они находятся на верном пути.

- Коней и сами мы заберем, как поедем обратно, они из княжеской конюшни, - отмахнулся начальник второго отряда. - Но скажите, где боярыня и витязь? И был ли здесь воинский отряд, вроде нашего?

- Как же, боярин! - удивился местный рыбак. - Они, бросив сани, отплыли на ладье купца Велигоста. И тут же прискакал отряд витязей. Видно, злились, что не догнали боярыню и воина. А потом пустились берегом, должно быть, до Каменца.

- Поспешим и мы! - десятник пустил коня галопом, и его воины помчались за ним.

По пути десятник истово молил всех небожителей, чтобы Ратмиру с Ласкавицей удалось уйти от преследователей. Только бы первый отряд не успел догнать их, и обошлось бы без применения силы!

***

А молодая пара стояла на борту ладьи. Они оба кутались в теплые одежды, то ли от пронизывающего речного ветра, то ли от недавно пережитого страха, сменившегося теперь облегчением. Они смотрели на далекий от них берег и на темную гладь Данатры, плескавшуюся вокруг их ладьи. Держась за ее высокий борт, витязь и молодая женщина с надеждой всматривались в реку, уносившую их от преследователей. Их сердца бились в унисон, преисполненные надежды.

Но, когда они глядели на волны, убегающие из-под носа их ладьи, кипящие белой пеной там, где их перемешивали весла, обоим невольно становилось не по себе. И Ратмир, и Ласкавица предчувствовали беду. Но готовились встретить свою судьбу вместе, что бы им ни предстояло - гибель или общее счастье. В одном они были уверены: их больше никто и никогда не разлучит!

Тем временем, хозяин ладьи, купец Велигост, обратился к кормчему:

- Как долго еще до Каменца?

- За полдня дойдем при таком ветре, - заверил кормчий, пошевеливая рулевым веслом.

Велигост поднял глаза на туго натянутый полосатый парус и заметил молодую боярыню с ее телохранителем, которых принял сегодня на борт. Они стояли, держась за руки, и думали о чем-то своем.

Купец направился на корму ладьи, чтобы проверить, надежно ли сложен его товар, не промокнет ли от дождя и снега, не сорвется ли с места во время плавания. За всем требовался хозяйский глаз. Но Велигост был опытным купцом, он ничего не упускал из виду.

Взглянув на молодую пару, купец усмехнулся про себя, подумав, что боярыня Ласкавица и ее телохранитель влюблены друг в друга, как пить дать. Но это их дело, ему же самое главное - что они заплатили за плавание на его ладье. Мужу боярыни следовало подумать, прежде чем приставлять охранять жену молодого, пригожего витязя. А, раз не уберег, то, по купеческим понятиям, так ему и надо: не будь доверчивым лопухом!..

Стремительно убегали вперед волны Данатры, покачивая купеческую ладью. Река, что сама вечно стремилась навстречу возлюбленному, преодолевая каменные пороги, уносила влюбленных от погони. Или же все-таки несла их навстречу опасности?..

Тем же днем первый отряд, посланный в погоню за Ратмиром и Ласкавицей, достиг Каменца, города, лежавшего близ речных порогов. Там ладья должна была неминуемо остановиться, чтобы взять лоцмана, способного безопасно провести ее среди подводных камней и водяных стремнин.

Но преследователи достигли Каменца раньше. Их десятник был местным уроженцем и знал вокруг все дороги. Река делала большой крюк в этом месте, а верховые витязи срезали путь и подоспели к Каменцу прежде, чем пристала ладья. Там они устроили засаду, укрывшись так, чтобы с ладьи их никто не заметил. И стали ждать, чтобы она причалила, и ее гости без тревоги сошли бы на берег. А уж тут витязи готовились их схватить. Им было приказано доставить Ратмира живым или мертвым и вернуть Ласкавицу домой.

Второй же отряд, что нес опровержение жестокого, несправедливого приказа, был еще в пути, отстав от первого.

***

А купеческая ладья уже дошла до Каменца. Кормчий направил ее к берегу, гребцы взрывали воду веслами, понемногу замедляя ход. Все ближе виднелся причал, вырисовывались дома здешних жителей.

Ратмир и Ласкавица вновь стояли на палубе, ожидая, когда ладья причалит и спустят сходни. Они тихо беседовали, и на душе у них сейчас стало спокойнее. Беглецы поверили, что ушли от погони, и той будет не так-то просто догнать их.

- Нам придется подождать, пока ладья будет стоять у причала, - сказал Ратмир. - Пока Велигост и кормчий станут искать лоцмана знающего речные пороги, да торговаться с ним, мы с тобой можем сойти на берег.

- Я думаю, мы найдем, чем себя занять, - улыбнулась Ласкавица, глядя вперед.

На причале в Каменце, где привыкли встречать купеческие ладьи, в самом деле все было устроено для удобства путешественников. Здесь были разбиты шатры с товарами, устроена харчевня, чтобы путники могли отдохнуть, согреться и поесть вкусной домашней еды.

- Ты права, любимая, - согласился Ратмир. - Нам прежде всего надо перекусить. Я ничего не ел, кажется, со вчерашнего дня, и ты, наверное, тоже.

- Я тоже проголодалась, - подтвердила Ласкавица, втягивая носом вкусный запах жарящегося мяса, доносившийся с берега. - Но прежде всего я думаю о приношении в Лугийском святилище, чтобы одарить небожителей, которых мы с тобой просим о защите.

- У тебя есть с тобой золото и серебро, - легкомысленно ответил Ратмир.

Молодая женщина покачала головой.

- В священном приношении самое главное - не его цена, не блеск металла или драгоценных камней. Надо, чтобы оно шло от сердца и было близко Небесам. Только Велес любит золото и каменья. Владыкам Неба и Земли ближе цветущие луга и запахи созревающих плодов, чем тяжелое, мертвое богатство. Им дороги и искусные творения человеческих рук - такие, как вышивки твоей матушки... Знаешь, Ратмир: я хочу купить благовоний, чтобы принести в дар в Лугийском святилище, раз уж в эту пору нет ни цветов, ни плодов, ни колосьев!..

Ратмир поцеловал руку своей возлюбленной.

- Ты так много знаешь, многому научилась. А я - всего лишь простой воин. Делай, как знаешь! Мы принесем владыкам Неба и Земли дары, чтобы Они позволили нам соединиться на всю жизнь.

Беседуя так, Ратмир и Ласкавица готовы были сойти на берег в Каменце. Увы, они не ведали, что там их уже ждали княжеские витязи. Те готовились захватить Ратмира в плен, как опасного преступника, по коварному навету боярыни Калины, а Ласкавицу они собирались силой возвратить домой. К сожалению, и самим витязям покуда было неведомо, сколько внезапных событий произошло в Дубравне за несколько часов этим днем. А второй отряд, хуже знавший дорогу, отставал от них, и не успевал отменить неправедный приказ.

[Артанис]

Обреченная любовь (продолжение)

Когда купеческая ладья причалила к берегу, Ратмир и Ласкавица первыми спустились на землю. Они подошли к одной из торговых палаток, что стояла ближе всех к пристани. Многие видели, как они шли по берегу, держась за руки - молодые, красивые, исполненные скрытой внутренней радости, так что хотелось любоваться ими.

Увы, они не подозревали, что кольцо вокруг них сжимается!..

Возле причала, подальше от купеческой ладьи, стояли лодки местных рыбаков, рядом с ней выглядевшие, как ягнята перед могучим быком.

На берегу перед причалом  царило оживление. Кто просто пришел полюбоваться прибытием ладьи, может быть - последней в этом году, перед ледоставом. Другие хотели что-то купить или продать корабельщикам свой улов рыбы. А среди самых опытных рыбаков, обветренных, с шершавыми от весел и сетей ладонями, стояли и те, кто за хорошую плату много раз водил ладьи через ревущие пороги Данатры. Они готовились предложить свои услуги Велигосту, которого в Каменце хорошо знали, как и других торговых гостей.

Велигост спустился на причал, и местные жители негромко приветствовали его. Он видел, что собрался народ, и кое с кем обменялся приветственными кивками. Но прежде всего купец подошел к здешнему управителю, чтобы узнать, кого лучше всего нанять лоцманом.

И вдруг Велигост услышал крики, исполненные страха и отчаяния. А затем увидел стремительно бегущих к реке Ратмира и Ласкавицу. Они бросились к первой попавшейся рыбачьей лодке. А за ними, лишь немного отстав, бежали витязи в полном снаряжении.

Купец заметил, как бледны, испуганы лица молодой пары. И мимолетно успел подумать, что, должно быть, они все-таки сбежали тайно, а муж Ласкавицы послал воинов в погоню. На большее у него не хватило времени. Все происходило очень быстро.

Ратмир подхватил на руки Ласкавицу, что не могла успеть за ним, и посадил ее в первую попавшуюся ладью, а затем прыгнул туда сам. Он перерубил ножом ремень, удерживающий лодку у причала, и бешено загреб веслами, спасая себя и возлюбленную.

Они не слышали, как кричали им в спину десятник и его витязи:

- Вернись, Ратмир! Все равно не пройдешь! Пороги...

Ничто не могло теперь удержать Ратмира и Ласкавицу! Они готовы были вместе встретить смерть, но ни за что не расстались бы снова. Ратмир греб веслами все дальше от преследователей.

Десятник, грубо выругавшись, прыгнул в другую лодку и приказал своим воинам:

- За ними! В погоню! Может, успеем перехватить...

Воины тотчас спустили на воду несколько лодок и принялись грести.

Купец Велигост наблюдал с берега за погоней, и сердце у него сжалось, предчувствуя беду для молодой пары.

Ратмир неистово греб парой весел, стирая руки до крови. Наконец, он вывел лодку на стрежень реки, и ее подхватило течением, понесло все сильнее и быстрее.

Витязи в своих лодках отставали от них. Их было больше, и они были облачены в доспехи, а весел в лодках не хватало на всех. Но и они рьяно гребли, спеша настичь Ратмира и Ласкавицу.

Те, не оглядываясь, слышали позади неумолчный плеск весел. И Ратмир продолжал грести, не останавливаясь ни на миг.

Ласкавица с тревогой и надеждой глядела на Ратмира, выбивающегося из сил. Сидя на узкой рыбачьей скамейке на корме лодки, она протянула руки к бурно кипящей воде и молилась от всего сердца:

- Матушка Данатра, спаси нас! Хоть я и не успела принести благовония тебе в дар, но прими нашу с Ратмиром любовь, нашу решимость и надежду! Ты ведь сама некогда была человеческой женщиной, и так же горячо любила своего мужа, ставшего боярином у Морского Хозяина. Ты преодолела пороги, что набросали враги на твоем пути! Пойми же и нас с Ратмиром, защити нас, не дай нас разлучить, никому и никогда!

А дальше по течению, куда стремил их лодку Ратмир, уже начинались знаменитые пороги Данатры. Слышался все нарастающий гул воды. Впереди уже виднелись черные, облизанные водой каменные глыбы, поднимавшиеся над водой. Вокруг них течение закручивалось в немыслимые водовороты, меж камней плескалась белая пена на черной воде, резко выделяясь на ней.

Страшно было даже глядеть туда, где не могло выжить ничто живое! Но это кому как... Ратмир и Ласкавица были исполнены решимости лучше разбиться на порогах Данатры, чем быть разлученными.

Ратмиру уже не было надобности грести. Бурное течение само несло их лодку на пороги. Но за ними продолжали гнаться княжеские витязи.

Ласкавица горячо молилась, опустив руки к кипящей внизу воде:

- Великая, милостивая Данатра: молю тебя, укрой нас с Ратмиром! Не позволь схватить нас! - и она, и ее возлюбленный страшились лишь преследователей, не тревожась о том, что лежало впереди.

Десятник, правивший первой лодкой преследователей, задержал ход, страшась тоже попасть в стремительное течение.

- Безумец! Остановись! Вы разобьетесь! Погубишь себя и ее! - кричал он Ратмиру, но голос заглушал грохот водоворотов на порогах Данатры.

Ратмир сам видел, куда их несет. Он вновь напряг все силы, стремясь обогнуть первую подводную скалу, вокруг которой яростно клубилась пена. Молодой витязь еще не утратил надежду. Он стремился спасти себя и Ласкавицу от речных порогов, но главное - от несправедливости людей!..

Неистовым напряжением всех мышц Ратмир сумел обогнуть первый порог. Но дальше течение еще больше усилилось. Подводные камни высовывались из волн, точно острые наконечники копий и стрел. Вода бушевала, как в кипящем котле, неистово грохотала, как сотни барабанов. Только опытный лоцман смог бы провести лодку среди порогов, но не человек, оказавшийся здесь впервые, даже самый мужественный и хладнокровный.

Ратмир и Ласкавица обернулись лицом к лицу друг к другу. Их взор длился дольше, чем сама жизнь.

- Здесь или там, но мы будем вместе вовек, любимая моя! - произнес Ратмир сквозь неистовый грохот порогов.

Ласкавица скорее почувствовала, чем услышала его, и отвечала:

- Мы с тобой всегда будем вместе, мой Ратко! Пусть даже не в этом мире, а в прекрасной, сияющей Прави!

Но все-таки Ратмир еще раз изо всех сил налег на весла, пытаясь обойти порог. Им с Ласкавицей еще хотелось жить в мире Яви. Они были молоды и полны жизни, им хотелось насладиться и земным счастьем тоже. Но неистовая стихия пересилила предельное напряжение мышц молодого витязя.

Черная, отполированная волнами скала высунулась навстречу лодке, и та с разбегу напоролась дном на ее каменное основание, скрытое в белопенных водоворотах. Никто не услышал, как затрещала лодка. Только в следующий миг ее обломки, разбитые о скалу в щепки, уплывали, подхваченные течением. Оно увлекло и Ратмира с Ласкавицей. Те оказались в черной ледяной воде, держась за руки, и на краю гибели не отпуская друг друга.

За мгновение до того, перед первым порогом, лодки их преследователей отвернули к берегу.

- Здесь никому не пройти, - мрачно заявил десятник, с трудом выгребая против течения. - Мы доложим, что беглецы предпочли погибнуть вместе, и что мы сделали все, что могли.

Выбравшись на крутой каменистый берег, поросший кривыми чахлыми соснами, витязи стали свидетелями последних мгновений земной жизни Ратмира и Ласкавицы.

Какое-то время они еще пытались выплыть. Ратмир поддерживал Ласкавицу над водой, и они глядели друг на друга с любовью и нежностью, что оказались все-таки сильнее смерти.

Но влюбленные недолго боролись с могучим течением Данатры. На них были надеты уже тяжелые меховые одежды, что пропитались водой и тянули ко дну, а течение было холодным, как лед. Миг - и водоворот подхватил их, обессилевших, и они исчезли. Только яростные водовороты вновь закручивались на порогах, грохоча и плюясь белой пеной...

...Но там, внизу, куда увлекало могучее течение Данатры, стихали все бури, умолкал неистовый грохот вечной борьбы воды и камня, борьбы людей между собой. Там царил покой, какого живущим не обрести на земле. Глубоко на каменистом дне, под бушующими наверху водоворотами, стоял терем Данатры из белого ракушечника, освещенный сиянием вечного жемчуга.

Туда спустились Ратмир и Ласкавица, не разлучившись и в подводном мире. Очнувшись здесь, они услышали сильный и ласковый голос величавой жены:

- Приветствую вас, дети мои! Вы воззвали ко мне, и я ответила вам! Я знаю любовь, что выше смерти, и приму вас в мои подводные чертоги! Больше никто и никогда не разлучит вас! Входите же туда, где есть только радость, любовь и покой! Не печальтесь о мире Яви, что вам пришлось покинуть так рано! Люди сложат о вас песни, что омоют живой водой многие сердца. Пока стоят Сварожьи Земли и текут воды Данатры, люди будут помнить Ратмира и Ласкавицу, чья любовь победила смерть!

Они переглянулись, восхищенно замечая, как переменился облик друг друга и все их естество. Самое же главное - на душе у влюбленных стало так светло и безмятежно, как не бывало с тех дней, когда они в Перуновой дубраве мечтали о счастье. Наконец-то они были вместе, здесь, в подводном тереме Данатры. Больше их уже никто не мог разлучить!

Перед ними гостеприимно отворились двери подводного терема. И они, держась за руки, вошли под своды, украшенные перламутром, с любопытством ожидая, кто встретит их там.

А там, на перламутровом полу, играл ракушками Милонег, навеки восьмилетний мальчик, каким он ушел в подводное царство. Тихая Мрия отдала мальчика своей матери, могучей Данатре, и та поселила его в своем подводном тереме. А теперь и выросшие без него сестра с шурином пришли к нему.

Милонег подбежал к ним и радостно протянул руки.

- Здравствуй, Ратко! Здравствуй, Ласкавица, милая сестрица! Вот мы и все вместе, одна семья!

Ласкавица радостно обняла брата. Ратмир на миг задержался, смутно вспоминая пережитый в детстве ужас, когда Милонег утонул у него на глазах.  Но странное дело - прошлое не забылось, но изгладилось в его душе, словно омытой живой водой. Воспоминания о нем больше не причиняли боли. И Ратмир тоже подошел и обнял мальчика, вместе с Ласкавицей.

И все трое сели на пол и стали перебирать ракушки, выбирая из них самые крупные и красивые жемчужины.

- Мы с Милонегом сделаем для тебя, любимая, самое прекрасное ожерелье на свете! - пообещал Ратмир, с улыбкой глядя на Ласкавицу.

- А я сотку для вас обоих жемчужные пояса! - ответила та, в свою очередь складывая жемчужины на пол.

И Милонег радостно проговорил звонким мальчишеским голосом:

- У нас все будет хорошо, сестра и брат мои! Великая Данатра - лучшая мать, чем Калина. Мы станем играть в подводном тереме, плавать на рыбах наперегонки, купаться в лунные ночи, петь...

Ратмир и Ласкавица вторили мальчику, радуясь вместе с ним своей новой жизни. Подводный чертог наполнился радостными голосами и звонким смехом.

[katarsis]

И всё-таки, они погибли. Правда, для них самих это стало не концом, а освобождением, но всё же это причинит боль всем их близким.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

И всё-таки, они погибли. Правда, для них самих это стало не концом, а освобождением, но всё же это причинит боль всем их близким.

Да, Ратмир и Ласкавица - сварожские Ромео и Джульетта. "Нет повести печальнее на свете..."(с)
О судьбе их близких мы надеемся написать в свой черед. А пока что следует рассказать о дальнейшей судьбе Калины. И еще некоторых персонажей.

Обреченная любовь (продолжение)

Заканчивался грудень-месяц - первый в долгой сварожской зиме. В Дубравне было пасмурно и снежно. Повсюду лежали рыхлые белые сугробы. Они не успевали слежаться и затвердеть, потому что каждый день начинался новый снегопад. Тучи нависали над городом - серые, пухлые, как подушки, то и дело разражаясь крупными хлопьями снега, который все не заканчивался. Зимние дни и так были коротки, а тут тучи вовсе скрыли солнце, и в городе стало мрачно, как и на душе у его обитателей.

Недавние трагические события потрясли всех, даже тех горожан, что не знали семьи воеводы Волота и казначея Гремислава. Дубравнинцы искренне сожалели о погибших Ратмире и Ласкавице. О них много разговаривали чуть ли не в каждом доме, в каждой избе Дубравны. Было похоже, что память о них переживет поколения.

Между тем, виновница последних печальных событий, боярыня Калина, сидела под стражей в почти опустевших княжеских покоях. Ведь в Дубравне готовились принять нового князя. А княгиня Веселина Градиславна с детьми и оставшимися при ней ближниками собиралась, наконец, переехать в Славгород, к князю Мстиславу Изяславичу. Почти все уже было готово, и княжеское семейство готовилось тронуться в путь со дня на день.

Они собирались увезти с собой под стражей и Калину. Ее ожидал суд за содеянные ей преступления. И можно было не сомневаться, что князь Мстислав Ярый, лишившийся по ее вине двух военачальников, которых высоко ценил - Волота и Ратмира, а также Горислава, тоже весьма полезного человека, присудит женщину к смертной казни.

А пока сотник Тур готовил немногочисленную дубравнинскую дружину к переходу в Славгород. Между тем, из Яргорода вот-вот должен был приехать в Дубравну новый князь, Болеслав Брячиславич, двоюродный брат Мстислава Изяславича.

По этому случаю в святилище Перуна устроили торжественное жертвоприношение и моление о благополучной смене княжеского престола. Дружина и еще оставшаяся в Дубравне знать собрались в заснеженной священной роще, где на оголенных дубах бряцали на ветру мечи и щиты. Собравшиеся глядели на пылавшее на алтаре пламя, и про себя обращались с просьбами к Хозяину Громов.

Среди бояр стояла и женщина в траурном платье и глухом черном платке. Она, не отрываясь, глядела на пламя сухими, словно выжженными дотла глазами. Женщина много плакала в последний месяц, но теперь ее слезы иссякли, и у нее в груди горело другое пламя. Гнев и отчаяние обжигали сильнее, чем огонь на алтаре.

Сегодня боярыня поднесла богатые дары на алтарь Перуна, и молила Громовержца и других небожителей, чтобы ей удалось осуществить все, что она задумала.

"О, Победитель Ящера, вооружи меня хоть самой слабой молнией из своего колчана, чтобы сжечь дотла тварь, погубившую моего сына и невестку! Молю тебя, помоги мне отомстить! Никто сегодня не взывает к тебе так горячо, как я!"

Действительно, боярыня Яснолика была преисполнена решимости. Гибель единственного сына потрясла до основания душу несчастной женщины. А гибель его жены вместе с тем, кого та любила больше жизни, с кем ее соединила сама Лада, отняла у боярыни вторую половину души. Она утратила смысл жизни, и ничего не желала больше. Напрасно ее муж, боярин Гремислав, так и не сумевший вырваться из Славгорода, посылал ей письма, умоляя выдержать тяжкое горе. У Яснолики больше ничего не осталось, кроме желания отомстить Калине, что заморочила голову Гориславу, и он погиб в своей безнадежной погоне за той, что была предназначена другому. Несчастная мать не могла удовольствоваться тем, что преступницу покарает княжеское правосудие, она стремилась сама осуществить возмездие.

Теперь Яснолика глядела в огонь, пылавший на алтаре, видя перед собой лишь ту, которая разрушила так много жизней. Супруга казначея была готова отомстить ей своими руками, хотя бы тем самым она обрекла и себя на верную гибель. После величайшего для матери горя - гибели единственного сына, она уже ничего не боялась. Лишь бы остановить проклятую Калину, а там будь что будет!

И Яснолика не просто молила Перуна о помощи в отмщении. Она также готовилась действовать, и уже нашла союзника, который обещал помочь ей осуществить задуманное.

Вечером, когда сумерки вовсе окутали Дубравну, во двор терема боярыни Яснолики пришел Путята, друг погибшего Ратмира. Он ожидал хозяйку дома. Она и прежде просила его об одной важной услуге, за которую обещала щедрую плату, так же как прежде Ласкавица - за освобождение Ратмира. Однако на сей раз Путята не принял дары. Он и без золота охотно согласился помочь отомстить Калине за своего друга. Яснолика нашла в витязе надежного соратника.

И вот боярыня, в своем траурном облачении, вышла из терема и подошла к витязю, стоявшему возле коновязи.

- Все ли готово? - спросила она приглушенным голосом.

- Да. Я все устроил, боярыня, - заверил витязь, поклонившись ей.

- За Горислава! - голос матери, потерявшей сына, взлетел надрывным стоном в ночное небо. Затем, после короткой паузы, она продолжала, тяжело и мрачно: - И за Ласкавицу, что была мне дочерью, хоть и любила другого!

- За Ратмира! И за воеводу Волота! - резко, словно двумя взмахами клинка, отрезал Путята. - Пойдем же, госпожа!

Боярыня и витязь в сумерках незаметно направились к княжескому терему. Тот уже почти опустел, большинство его постоянных обитателей уехали в Славгород. Покои были приготовлены для нового князя. Княгиня Веселина и дети уже собрались в путь. Они ожидали только назначенного дня, чтобы уехать.

***

Калину держали до отъезда в другом крыле терема. После трагедии, завершившейся гибелью Ратмира и Ласкавицы, княгиня Веселина не захотела, чтобы преступница обитала под одной крышей с ней и ее детьми, и приказала отселить ее подальше.

Теперь Калина сидела в дальних гостевых покоях. Ее хорошо содержали, но, однако же, снаружи возле ее покоев всегда стояла стража. В этой части терема уже никого не осталось, и никто не навещал узницу, даже для допроса. Но, впрочем, Калина и не нуждалась в посетителях, и не желала никого видеть. Находясь в своих покоях, забытая всеми, кроме ожидавшего ее правосудия, женщина сидела в отведенных ей покоях, вспоминала и размышляла о последних несчастных событиях. Ей сразу же сообщили о гибели ее старшей дочери вместе с ненавистным боярыне Ратмиром, едва воины принесли в Дубравну трагическую весть.

И вот, Калина сидела на скамье и долго, не отрываясь, глядела, как горела лучина в кованой подставке, освещая ее покои. Даже простой свечи пожалели для узницы в княжеском тереме...

При свете лучины на беленой стене, с которой сняли богатые драпировки, плясали черные тени. Калина разглядывала их, не чувствуя времени, забыв обо всем. Она узнавала черные фигуры, отражавшиеся на стене, и трепетала от волнения, видя в каждом свойственные только ему жесты, движения, привычки. Все, кого она утратила, вновь собрались вокруг, и проходили перед ней, один за другим.

Вот ее первая любовь - красивый сын мельника, с которым она гуляла и сговаривалась пожениться. Да только ее суровый отец запер ее в доме и быстро выдал замуж за Волота...

И сам Волот поднялся перед ней черной тенью на стене, грозно простер к ней руку. Он прожил с ней почти тридцать лет, он был ей хорошим мужем, возвел их семью в боярское достоинство. С ним вместе растили детей и оплакивали их. И все-таки, ее муж погиб из-за нее!.. Из-за нее? Но ведь она хотела отравить Ратмира, их страшнейшего врага и погубителя!

И их с Волотом дети проходили перед взором Калины скорбной вереницей теней. Двое старших - первенец-мальчик и девочка, умершие вскоре после того, как она погубила Чеслава, в отместку ей... Милонег, погибший в возрасте восьми лет по вине проклятого Ратмира... Несчастная Ласкавица, утонувшая на порогах Данатры вместе со своим соблазнителем... Даже в смерти Ратмир не отпустил свою последнюю жертву!.. Последней среди теней на стене появилась Людмила, что сбежала из дома, ослушавшись мать. Она торжествующе взглянула в глаза Калине, как бы желая сказать: "Мою судьбу ты не смогла разрушить, я взяла свою жизнь в собственные руки!"

Сидя на скамье и, не отрываясь, глядя на тени, Калина не могла понять, почему ее родные с ужасом отстранялись от нее. Почему они грозили ей или отшатывались с ненавистью и гневом? Почему все, один за другим, качали головами, и спешили пройти мимо нее? Ни один из них не задержался, чтобы взглянуть ей в глаза, хотя бы кивком головы поддержать ее, обреченную на гибель, как и почти вся ее семья. Напротив, в их жестах, в резком потрескивании лучины ей явственно слышалось: "Ты виновна! Ты погубила всех вокруг себя! Ты не увидишь нас больше! И, когда Морана сомкнет твои очи, ты будешь вечно стынуть на морозе в Кромешном Мире, в Нави. Ты недостойна царства Прави, недостойна светлого Ирия!"

Не отводя глаз, глядела Калина на стену, по которой проходили все, кто был ей дорог, все ее родные и жертвы. Но суд теней не обескуражил преступницу, не лишил ее привычной уверенности в себе. Она всю жизнь была убеждена, что желала лишь добра для своих близких, и сейчас решительно отвечала им тем же.

Калина заговорила вслух, обращаясь к теням. Она говорила теми же словами, что некогда сказал ей самой ее отец, когда разрушил ее девичье счастье, запретив ей гулять с сыном мельника, и сурово приказал дочери выйти замуж за молодого княжеского дружинника, которого она едва знала в то время:

- Я желала добра для своих родных, для своей семьи, ведь семья - главное на свете. А благо для любой семьи, для каждого человека - это богатство и власть, почет и уважение людей. Только об этом следует заботиться! Любовь - ничто, игрушки для досужих людей... - убедив себя запавшими в душу словами, Калина продолжала свою оправдательную речь: - Так и нашей семье пришлось пережить много бед и тяжких утрат, но зато я всеми правдами и неправдами старалась возвысить ее! И мне это удалось! Моим умом и собственной доблестью мой муж поднялся до воеводы, большого боярина при князе Мстиславе. Наши дочери имели право выйти замуж за самых знатных и богатых женихов в Дубравне. Что еще родители могут сделать для своих детей?! Это не я испортила вашу жизнь, милые мои дети, это все проклятый Ратмир! Это он утопил Милонега, погубил Ласкавицу, внушил Людмиле непокорство родительской воле, он отравил Волота! Не иначе как Чернобог охранял его, не давал сгинуть слишком рано! И вот, наш погубитель, наконец, исчез, но увлек с собой и мою бедную девочку, точно коршун - нежную голубку. И Горислав погиб, потому что не мог жить без Ласкавицы! Разве это я виновата в смерти своих близких?! Я всю жизнь заботилась об их благе!

Так оправдывалась Калина, глядя на вереницу теней на стене.

[katarsis]

внушил Людмиле непокорство родительской воле

Это тоже Ратмир? Из вархонитского плена дотянулся злыми чарами? Маразм крепчал.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Это тоже Ратмир? Из вархонитского плена дотянулся злыми чарами? Маразм крепчал.

Калину, конечно, нельзя назвать здравомыслящей женщиной, однако в рамках своего безумия она по-своему логична и последовательна. Для нее Ратмир виноват буквально всегда и во всем. И все, кто связан с ним, точно так же виноваты во всем. Будь то Ружанка, его мать, или Завид, его двоюродный брат, ставший мужем Людмилы.

Обреченная любовь (продолжение)

И заточенная преступница продолжала говорить, горячо, истово заклиная черные тени, пляшущие на стене:

- Правильно говорил мой отец, когда отдал меня замуж за тебя, Волот: самое главное - благо семьи. А ради этого нужны власть и богатство. Я всю жизнь следовала заветам моего батюшки!

Произнося эту настойчивую речь, Калина не расслышала, как отворилась дверь в ее покои. Она видела и слышала только черные тени на стене, и продолжала обращаться к ним, не замечая никого другого:

- Если бы не моя мудрость, не мои заботы о благе семьи, мы все до сих пор прозябали бы в Осокорьской крепости, никому не нужные! Я дала вам все, неблагодарные! Что вы на это скажете?.. Ага, вы молчите, ваши тени меркнут и исчезают перед моим взором! Я все-таки заставила вас замолчать, мои несправедливые обвинители!..

В это время Яснолика, войдя в покои, закрыла за собой дверь и пристально взглянула на Калину, грозно хмурясь. Ее ненависть к той, что погубила ее единственного сына, уничтожила в душе женщины все другие чувства.

Наконец, боярыня Яснолика взялась рукой за кошель, висевший у нее на поясе. И прервала свое мрачное молчание, произнеся ледяным голосом, словно и она, как и тени на стене, явилась из небытия:

- Доброй ночи тебе, Калина!

Заточенная преступница вздрогнула и испуганно обернулась. Но тут же, узнав Яснолику, она принужденно проговорила:

- Здравствуй, сватья Яснолика! Благодарю тебя, что ты пришла навестить меня! Как-никак, мы с тобой обе оплакиваем самое дорогое, что есть на свете - наших несчастных детей! Разделим же с тобой нашу общую скорбь!

Яснолика судорожно сглотнула, преодолевая отвращение, что вызывало в ней присутствие Калины. Каждое ее слово растравляло раны Яснолики, словно соль - свежую рану. Но она терпела, чтобы не вызвать у преступницы подозрение раньше времени. С хладнокровием истинной родовитой боярыни, Яснолика терпела и лишь молча поглаживала кошель из траурного черного аксамита.

В нем она скрывала до нужного момента средство возмездия Калине.

Тем же ледяным, словно омертвевшим голосом, Яснолика ответила Калине:

- Вот как, ты предлагаешь мне вместе оплакать наших детей, Горислава и Ласкавицу! Но ведь это ты сама погубила их обоих! Ты отдала свою дочь замуж за моего сына, хотя она любила другого. А потом ты заморочила голову моему Гориславу, заставила его гнаться за Ласкавицей. Он обезумел от любви и ревности, и опозорил Ласкавицу, так что она сбежала от него. Это ты погубила наших детей, и хочешь, чтобы я сочувствовала тебе?!

Но Калина не прислушивалась к справедливым упрекам своей бывшей сватьи. И вообще, едва слушала ее. Внимание преступницы вновь привлекли черные тени на стене. Они обступили Калину, делая угрожающие жесты. Их вид ужаснул бы более чувствительного человека. Но Калина вновь горячо обратилась к ним, что были видны ей одной:

- Я скорблю о тех, кого потеряла, но я не виновата перед вами! Не преследуйте меня! Если мне суждено погибнуть, то виной тому людская несправедливость, но не возмездие судьбы!

Слыша ее речь, Яснолика подошла ближе, словно бы невзначай. Однако теперь тени падали на нее. Черные, они не терялись на траурном одеянии боярыни. Тени продолжали жить своей жизнью, грозя и обвиняя преступницу. Яснолика несла их на себе, словно они желали помочь ей совершить отмщение. Они добавляли ей сил и решимости совершить задуманное раз и навсегда.

Обернувшись к бывшей сватье, Калина, наконец, обратилась к ней уже напрямую, желая разделить с ней горе своей души:

- Поверь, моей вины нет в том, что вся моя семья погибла, кроме отступницы Людмилы! Я всю жизнь лезла вон из кожи, чтобы моя семья жила в богатстве и почете. Так заповедовал мне мой отец. Некогда он запер меня в избе, чтобы не могла сбежать, и, вопреки моей воле, выдал замуж за Волота. И ведь его расчет оправдался вполне! Безвестный дружинник, которого избрал для меня отец, сделался воеводой. И я всю жизнь следовала заветам моего отца, потому что он был мудр. Ведь не моя вина, сватья Яснолика, что моя дочь Ласкавица погибла так страшно, вместе со своим погубителем!..

Калина запнулась и пристально взглянула на сватью. Ее глаза недобро сузились. Женщину осенила новая мысль.

- Но разве не твоя вина, сватья Яснолика, что мою дочь постигла столь страшная судьба?! Ведь Ласкавица после свадьбы с Гориславом жила в вашем доме, более трех лет! За такое время ее муж и вы с Гремиславом могли бы, вы должны были позаботиться, чтобы она сделалась верной и послушной женой! Это мне нынче пристало спрашивать тебя, сватья Яснолика: почему ты не уследила за моей дочерью и святостью ее семейного очага!

Яснолика выслушивала обвинения Калины, изумляясь тому, насколько извратились все представления ее бывшей родственницы. Калина обладала воинственным и дерзким разумом, и теперь употребляла все его силы, чтобы оправдать свои злодеяния, перед людьми и перед самой собой. Ей это удалось, хотя ее рассудок окончательно извратился, и с тем же успехом она могла утверждать, будто снег черен, а вода - суха. И теперь преступница была готова обвинить всех и вся, но только не саму себя!

Чем больше говорила Калина, тем сильнейшее отвращение к ней испытывала Яснолика. Ей все труднее было сдерживаться, и она стискивала рукой кошель на поясе. Сквозь его мягкие складки она чувствовала очертания склянки с горючим земляным маслом. Она запасла его с погребального костра своего единственного сына. Политый горючим маслом, костер Горислава вспыхнул в одночасье, ярче солнца. Его свет и едкий черный дым навсегда скрыли от матери тело Горислава. Но прежде того, Яснолика, замышляя возмездие Калине, зачерпнула черную горючую смолу, чтобы и погубительница ее сына сгинула так же бесследно...

А пока она продолжала беседовать с Калиной, и ответила ей упреком на упрек:

- Ни мой несчастный сын, ни мы с Гремиславом не в силах были склонить к себе сердце Ласкавицы! Ее сердце было занято другим, задолго до свадьбы с Гориславом. И, если уж моей невестке было суждено погибнуть, я даже рада, что они с Ратмиром и в смерти остались вместе! Сама Лада соединила их вечной любовью. Теперь ты, Калина, не в силах разлучить их! - взор Яснолики метал молнии, и каждое ее слово разило, словно отточенный кинжал. - Лучше бы мой мальчик Горислав никогда не встречал Ласкавицу, которой нечего было отдать ему! Ты, заботясь о богатстве и почете, сломала жизнь им обоим! А, когда еще можно было все исправить, ты своим влиянием не позволила Гориславу отпустить Ласкавицу, разожгла роковую страсть в его душе! Он погиб, исступленный, стремясь вернуть ее!

Лицо Яснолики помрачнело, стало бледным, словно у призрака из мира Нави, и она продолжала:

- Мне же осталось только спросить с тебя, Калина, за исковерканную судьбу моего сына Горислава! По воле злой Недоли, но также и по твоей вине, Калина, мой сын лег на погребальный костер раньше своих родителей!

Калина нахмурилась, не желая слушать упреков сватьи.

- Что за чушь ты говоришь?! Мне был так же дорог союз Горислава и Ласкавицы, как и тебе! Я любила нашего мальчика, как своего родного сына, как Милонега, что погиб в детстве по вине проклятого Ратмира! Я восхищалась любовью Горислава к моей дочери, его готовностью постоять за благо своей семьи! Он был достоин любви, и я всей душой соболезную тебе! Если Ласкавица отвернулась от Горислава, то причиной тому, без сомнения, было злое наваждение все того же Ратмира! Тебе следовало все же получше следить за ней, не позволять им встречаться! - в интонациях Калины слышалось шипение гадюки, когда та поднимает голову, чтобы укусить.

В ответ Яснолика проговорила тем же мертвенным, ледяным голосом, готовым вот-вот прорваться испепеляющим пламенем:

- Не Ратмир, а ты, Калина, владеешь злым наваждением! Ты не только сама разрушаешь все вокруг себя, но и усиливаешь зло в других людях. Мой сын, подученный тобой, в безумном ослеплении не только силой овладел Ласкавицей, но и поднял руку на меня, свою родную мать! Он погиб, не успев повиниться, не сознавая, что творит. Так что о неблагодарности детей я, увы, знаю больше тебя, Калина! И скорблю, потому что это ты - ты одна! - сделала Горислава таким! Я хотела поговорить с тобой, узнать, поняла ли ты, что натворила. Но вижу - все бесполезно, ты никогда ничего не поймешь! Силы из Кромешного Мира, которым ты служишь, уже давно лишили тебя и разума, и совести! Я ведь давно это подозревала, Калина, еще с тех пор, как твой дурной глаз мешал Ласкавице выносить зачатых ею детей!

Таким образом, две несчастные женщины, матери, утратившие самое дорогое - своих детей, обменивались обвинениями и оскорбляли друг друга. В одном они были едины - в своей взаимной ненависти. Каждая винила другую в гибели сына и дочери, соответственно.

Разумеется, в глазах Калины главным виновником всех бед ее семейства был Ратмир. Милонег, Ласкавица, Волот - все они пали по вине этого проклятого человека! Однако вдова воеводы своим извращенным рассудком винила в гибели дочери также и Яснолику, бывшую ее свекровью. Ведь это она должна была оберегать семейный очаг своего сына! Ей следовало лучше заботиться о Ласкавице. Но она не уберегла ее, и девочка сбежала к проклятому Ратмиру. Кто, как не Яснолика, сама отдала Ласкавицу в руки ее погубителя?!

- Если бы не ты, Ласкавица и Горислав сейчас были бы живы! - горячо, решительно воскликнула Калина, на свой лад выстроив последовательность событий.

Яснолика в ярости сжала сквозь мягкие складки кошеля склянку с горючим маслом, готовая пустить ее в ход. Но все же сдержалась еще раз, желая напоследок высказать самой ненавистной на свете все, что думает о ней:

- Ты, Калина, выдав Ласкавицу замуж за Горислава, разом сломала три молодые, цветущие жизни: их обоих и Ратмира, виновного только в горячей любви к твоей дочери! Ты обрекла собственную дочь чахнуть от тоски с нелюбимым мужем в золотой клетке! Если бы она смогла родить ребенка, все еще могло бы измениться. Но у тебя дурной глаз, Калина. И, когда ты желала своей дочери рожать детей, твои благословения оборачивались проклятьями, и губили детей в чреве Ласкавицы! Ты одна виновна во всем, и тебе не будет прощения ни в Яви, ни в Нави! А уж в Прави-то тебе и вовсе никогда не бывать!

Так говорила Яснолика Калине, которая, словно пригвожденная, слушала ее обвинения.

[Карса]

Всё-таки Ратмир и Ласкавица погибли. А Калина всё так же уверена в своей правоте, даже Яснолику обвиняет. Ничто её не берёт.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса!

Всё-таки Ратмир и Ласкавица погибли. А Калина всё так же уверена в своей правоте, даже Яснолику обвиняет. Ничто её не берёт.

Ничего, кое-что Калину все-таки возьмет! И совсем скоро.

Обреченная любовь (продолжение)

В этот самый миг тени жертв Калины, что плясали на стене и на траурном одеянии Яснолики, одновременно грозно протянули руки, указывая на преступницу. Они отнимали у нее всякую надежду, а Яснолике, напротив, придавали сил, прибавляли ей решимости совершить то, что было должно.

Сам воздух звенел от напряжения, как перед грозой. В этот миг между двумя неистовыми женщинами, матерями, лишившимися своих детей, могло произойти все, что угодно!

Наконец, Калина воскликнула, презрительно пожав плечами:

- Не тебе решать, куда суждено мне подняться, когда меня не станет! Если даже у государя Мстислава Изяславича хватит совести осудить несчастную вдову, потерявшую свое последнее дитя, то Небеса вознаградят меня по заслугам! Я не делала ничего плохого, я защищала свою семью. В этом состоит священное предназначение для любой женщины!

Ее несокрушимая самонадеянность, неспособность что-либо осознать, окончательно доконали Яснолику. Она прорычала сквозь стиснутые зубы:

- Если бы ты хоть что-нибудь поняла, сейчас тебе смерть была бы дороже жизни! Но ты не поймешь! Ступай же к воротам Кромешного Мира, Калина! Тебе давно пора туда!

С этими словами Яснолика стремительно выхватила из кошеля склянку с горючим земляным маслом и вылила ее на Калину. Черная вязкая смола, отливавшая в свете лучины радужными переливами, выплеснулась на траурное платье вдовы. Та отшатнулась, не понимая, что происходит. Тогда Яснолика выхватила горящую лучину из подставки и подскочила к Калине.

Все это было столь необычно, что преступница не успела ничего сделать. Она видела перед собой лишь черные тени своих родных и своих жертв, которые угрожали ей. Тщетно она пыталась заговорить их уверениями в своей невиновности! Видя только тени, Калина проглядела живую Яснолику. Кроме того, все произошло столь стремительно, что никто бы не успел ответить, как подобает!

Вдовье одеяние Калины, политое горючим маслом, вспыхнуло, как факел. Занялось ее платье, а также платок, укрывавший ее волосы. Жаркое пламя дохнуло в лицо преступнице, и она с воплем вскочила со скамьи. Она горела заживо, но все еще пыталась спастись. Метнувшись к окну, Калина увидела путь к спасению. Распахнув окно, она выпрыгнула бы в снег, лежавший внизу. Снега намело в три локтя, она не разбилась бы, а главное - погасила бы огонь, пожиравший ее.

Но Яснолика преградила ей путь к окну. Она продумала все, и не страшилась ничего на свете после гибели своего единственного сына. Ни за что она не выпустила бы теперь своего ненавистного врага!

- Горислав, мальчик мой, я иду к тебе! - провозгласила она, бросившись на погубительницу своего сына и невестки.

Она обхватила Калину одной рукой за шею, а другой - за талию, не замечая, как жадное пламя перекидывается и на ее собственную одежду. Яснолика держала свою жертву крепче кузнечных клещей, душила извивающуюся Калину, не давая ей вырваться.

Гнев и отчаяние придали Яснолике сверхчеловеческую силу. Калина, горевшая заживо, неистово билась в последней надежде спастись. Но не могла оторвать от себя руки противницы, чья одежда тоже начинала тлеть.

Яснолика повалила Калину на пол, и обе женщины покатились, терзая друг друга, как дикие кошки, меж тем, как огонь разгорался все сильнее, грозя поглотить их обеих.

Калина отчаянно вопила, извиваясь и пытаясь оттолкнуть врага:

- Отпусти меня, кикимора! Я спасусь! Я потушу огонь! Я... я буду жить! - хрипела она, пытаясь вырваться.

Но все напрасно! Яснолика обвивалась вокруг нее, сжимала коленями ее ноги, хлестала руками по ее рукам и плечам, удерживала ее всем телом, и отвечала ей хриплым рычанием, совсем не похожим на ее обычный голос:

- Нет! Нет! Нет, Калина! Ты никуда не денешься, упырица замогильная! Ты сгоришь вместе со мной! Смерть близка, узнай ее!

Калина все продолжала кричать, пытаясь освободиться из рук своего врага, но ее голос заглушал треск разгорающегося пламени. Вот уже обе женщины превратились в один огромный пылающий факел. Вокруг них занялись огнем доски пола. Пожар разгорался все сильнее.

Между тем, сопротивление Калины, задыхавшейся в огне и дыму, постепенно слабело. Вот она, запрокинув голову, в последний раз увидела черные тени своих родных и жертв. Они сошли со стены и обступили женщину со всех сторон. Их высокие черные фигуры, стоявшие среди языков пламени, окружили Калину, протянули к ней руки. И все на свете исчезло для нее, она перестала видеть и чувствовать.

Яснолика успела почувствовать, как замерло последнее дыхание ее противницы, и распростерлась рядом с ней, так и не разжав рук, задохнувшись от дыма.

И тут пламя поднялось столбом, поглощая тела обеих женщин. Уже пылал пол в покоях, а вскоре огонь перекинулся на скамьи, на кровать и стол, а также прочие предметы обихода. От испепеляющего жара трещала, обугливаясь, побелка стен. А вскоре и сами стены, некогда сложенные из толстых дубовых бревен, задрожали. Их лизали языки пламени, распространяясь все шире. Огонь гудел, рассыпал целые снопы искр. Да, погребальный костер, сложенный Ясноликой для себя и для Калины, был устроен на славу!..

В это время Путята стоял на страже у покоев узницы. Благодаря этому ему и удалось незаметно впустить Яснолику в покои Калины. Он знал в общих чертах, что задумала его союзница, но не думал, что что-то пойдет не так. И теперь витязь испуганно вздрогнул, когда из покоев донесся жар и треск пламени.

Почуяв недоброе, Путята распахнул дверь. Ему в лицо ударила волна жара. Воздух дрожал в зыбком мареве. На горящем полу стражник едва разглядел объятый пламенем черный ком, в который превратились тела обеих женщин, убийцы и убитой.

Захлопнув дверь, Путята бросился бежать по переходу, в еще жилое крыло терема. Видя людей - оставшихся в Дубравнинском тереме воинов и челядинцев, - он неистово завопил:

- Пожар! Пожар! Пожар в покоях Калины! Скорее! Тушите пожар!

Все, кто мог, бросились тушить огонь. Ничего так сильно не боялись сварожане, живущие в деревянных жилищах, как пожаров, от которых, бывало, выгорали целые города.

Со всех сторон сбегались люди. Не чинясь и не считаясь званиями, они принялись тушить пожар. Одни таскали с поварни ведра с водой, передавали их по цепочке, лили воду куда придется, пытаясь сбить бушующее пламя. Другие помчались на улицу, черпали снег ведрами и корытами, тащили его в терем, забрасывали огонь снегом. Тот быстро таял, испарялся в жадном пламени, и раскаленные клубы пара застилали взор, грозно дышали в лицо тем, кто тушил пожар.

Люди не сдавались, стараясь погасить огонь, не выпустить его за пределы покоев заточения. Некоторые отскакивали, обжегшись, со скрученными от жара волосами. Но тут же обливались водой или обматывали голову и руки мокрой тканью, и снова тащили ведра с водой и снегом, забрасывали, заливали огонь, топтали искры ногами, там, где те грозили разгореться новым жгучим пламенем.

Эта борьба длилась долго, потому что земляное масло, которым разожгла огонь Яснолика, горит упорно, и даже сильный дождь не в силах погасить его. Только совместные усилия нескольких десятков человек могли победить огонь, не пустить его за пределы покоев заточения.

Работая, они говорили между собой:

- Где же узница? Ее никто не видел?

- Нет! - отвечали другие, вглядываясь в пространство, заполненное огнем и паром. - Там все полыхает. Вряд ли она спасется!

А другие, особенно дружинные витязи, служившие под началом воеводы Волота, сурово хмурились, услышав о Калине:

- А туда бы ей и дорога, мужеубийце! Не спешите ее спасать! Воевода Волот заботился о каждом из нас, дружинников, словно родной батька каждому витязю!.. Все-таки, пало возмездие на Калину, за него и за Ратмира!..

И люди, тушившие пожар, старались, главным образом, чтобы огонь не перекинулся дальше, на другие помещения. Они заливали водой тлеющие стены, старались загасить пол. Но никто не спешил узнать, что с Калиной, не рвался ее спасти. Боярыню, в отличие от ее мужа, и прежде не любили за надменность и скандальный нрав. А, когда ее обвинили в отравлении воеводы Волота, и вовсе никому не было ее жаль.

Почти всю ночь горел огонь. Только под утро его, наконец, потушили, и смогли пройти внутрь сгоревших покоев, чтобы поглядеть, насколько велик причиненный урон.

И лишь тут они с изумлением и ужасом увидели два обугленных, обглоданных пламенем тела. Они сплелись в последней смертельной схватке и не разжали рук, даже сгорая заживо. Но все же видно было по их положению, что здесь останки не одного человека, а двух. Однако оба тела прогорели до самых костей, так что не было никакой возможности узнать, кому они принадлежали.

Воины и челядинцы, тушившие пожар, только хмурились да чесали головы, не в силах догадаться, что здесь произошло.

Один лишь Путята знал всю правду. Его мучила совесть за то, что он помог боярыне Яснолике отомстить, в результате чего погибла и она сама. Витязь чувствовал потребность рассказать, что произошло в эту страшную ночь. В конце концов, боярыне Яснолике теперь было все равно, а ему требовалось облегчить душу...

***

Наутро княгиня Веселина Градиславна снова стояла возле печи, зябко ежась, хоть и куталась в шубку из полунощных белых лисиц. Ее знобило от ужаса, хотя последние новости касались жгучего пламени. Так она и знала, что череда трагических событий еще не закончилась! Новые беды, новые смерти множились вокруг них!

Княгиня старалась держаться с достоинством, глядя на стоявших перед ней сотника Тура и Путяту. Однако про себя она думала лишь о том, когда можно будет уехать в Славгород, к мужу, князю Мстиславу. Быть может, на новом месте Недоле, наконец, надоест преследовать их семью и ближников?..

Вслух же она спросила у мужчин, пристально глядя на них:

- Знает ли хоть кто-нибудь о том, что произошло минувшей ночью?

Те ответили княгине не менее твердыми взглядами. Затем Тур кашлянул и слегка подтолкнул вперед Путяту, переминавшегося с ноги на ногу. И сказал ему, стараясь проявлять участие, подражая покойному воеводе Волоту:

- Путята, расскажи государыне все, что поведал мне сегодня утром!

Витязь поклонился княгине, глубоко вздохнул и печально проговорил:

- Государыня, я помог боярыне Яснолике свести счеты со злодейкой Калиной на веки вечные! Еще возле погребального костра своего сына, боярина Горислава, она обратилась ко мне, видя мою скорбь о погибших. Она попросила меня, как буду на страже у покоев Калины, сопроводить ее туда. Боярыня предлагала мне большие куны, но я отказался, - глаза у Путяты решительно блеснули. - За Ратмира, да за воеводу Волота я сам был рад отомстить Калине! Хоть и не хватило бы духу поступить, как боярыня Яснолика... - Путята сокрушенно покачал головой, а затем продолжал: - У боярыни была при себе склянка горючего земляного масла с погребального костра Горислава. Она задумала сжечь Калину заживо, я же должен был вовремя поднять тревогу, чтобы ничего больше не загорелось. Но, видно, что-то пошло не так! Второе тело, что нашли на пожарище - это останки боярыни Яснолики, государыня! Она погибла вместе с Калиной...

Княгиня Веселина Градиславна слушала признание Путяты, не перебивая. Она подумала, что витязь виноват, как ни крути, и теперь следовало решить еще и его судьбу. Но прежде всего княгиню потрясла месть Яснолики и страшная гибель обеих женщин. И она проговорила, снова зябко кутаясь в свою белую шубу:

- Что ж, Калина воистину была ужасна для тех, кто, волей судьбы, оказывался в ее руках. И Яснолика оказалась не менее сурова и беспощадна в своей мести. Кто из них страшнее - неведомо! Нынче они обе ушли в вечность. Да помогут Небеса, чтобы на этом закончились беды вокруг нас! А их судьбу да рассудят Небеса!

Княгиня Веселина сперва подняла руки ладонями вверх, а затем опустила их вниз, ладонями к Нави, к мрачному царству Мораны-Смерти. Ныне обе умершие покоились в Ее руках, пусть и очень ненадолго. Совсем скоро каждой предстояло уйти туда, куда они всю жизнь торили себе путь, как и все живущие. Кого-то ожидал отдых в светлом Ирие и новое рождение, а кого-то - вечный холод Кромешного Мира.

[katarsis]

С Калиной всё понятно, а вот куда, интересно, попадёт Яснолика? Надеюсь, что в ирий, но всё-таки она погибла, совершая убийство, и переполненная совсем не светлыми чувствами. Не возникнут ли из-за этого с ирием проблемы?

Давно думаю, зачем вообще отец Калины заставил её выйти за Волота? Мельник - далеко не последний человек в деревне. Конечно, боярином ему не стать, но ведь и витязи далеко не все боярами становятся, даже перспективные изначально. Кроме того, витязь может погибнуть и оставить жену одну с детьми. По-моему, очень спорный выбор.