Глава VIIТак стихи не пишутИ вот капитан команды снова попросил сына написать песню на тему «Спорт». Сын сочинил и мне очень понравилось. Сын, как и раньше, попросил друга написать музыку и спеть на слёте.
Бобслей
Нас принял в чрево яростный болид.
На старте по оставшимся не плачут.
Холодный ветер по бортам гудит.
Расчёт теперь на класс и на удачу.
И те, кто сзади, за моей спиной
Пригнулись, на разгоне отработав,
Не видят, как сверкающей стеной
Крутой вираж встаёт перед капотом.
Припев:
Не сантименты, точный расчёт.
Доли момента решают исход.
Доли момента, а вдоль бортов –
Пёстрая лента разинутых ртов.
И – мимо все соблазны бытия,
Былые страсти память не тревожат.
Лишь трасса, как горящая змея
Свои витки в душе моей уложит.
И с точностью гравёрного резца
Узор я прихотливый повторяю,
От старта до победного конца
Себя гремящей скорости вверяю.
Припев
Мелькнуло вдруг забытое лицо,
И боль кольнула сердце жалом Шелоб.
Рвану я рулевое колесо -
И вылечу на снег, покинув жёлоб.
Ведь этот путь прописан был не мной –
А значит, и не мне он предназначен.
Уже неважно то, какой ценой
И сколькими был этот старт оплачен.
Остановите боб, я выхожу!
Но руки и привычно и умело
Проводят мой снаряд по виражу,
Лишь лезвие по кромке льда запело.
Победного шампанского струя
Важней всего. Я столько сам не стою.
Но те из вас, кто разогнал меня
Придут к победе только вслед за мною.Мэтр написал замечательную музыку, добавил припев (сын по привычке написал стихи, не подумав, что песни требуют припева), но сами стихи ему снова не понравились,
- что это ещё за Шелоб?
- ты не помнишь Толкиена?
- это ещё кто такой?
- дам почитать книгу.
Мэтр заявил, что песня получилась невнятной, и надо добавить что-то ещё, чтобы был хотя бы смысл и хоть какое-то раскрытие темы «Спорт». Здесь кроме названия, заявил он, никакого отношения к теме песня не имеет. И быстро дописал четверостишие:
Вираж, прямая, финишный накат,
О, страшный спорт, изобретенье века!
Где символ совершенства автомат,
В самом себе убивший человек. Когда сын показал мне «исправленную» песню, я запричитала: «Так он же полностью поменял песню, при чём тут «изобретенье» века? Смысл, который хотел вложить в стихи сын, был в том, что, если человек ставит перед собой какую-то сверхцель, сверхидею, отказываясь от всего ради этого, это убивает в нём человека и делает его эгоистом (только в качестве «эго» выступает эта идея, заместившая истинное эго).
Собственно, это были отголоски спора, когда-то где-то случившегося у сына с Мэтром за дружеским столом.
Когда Мэтр начал править текст уж совсем по-живому, сын это объяснил. И всё равно Мэтр заменил сверхцель на спорт, сказав, что это то же самое. Не знаю, не знаю, но мне в «О, страшный спорт» ну так и слышится сакраментальное «О спорт, ты мир!». И вообще, это же песня, а не басня, заключительная мораль здесь не к месту.
Но предложение сына не петь добавленное четверостишие, певец категорически отмёл. Здесь был первый звонок, когда я усомнилась в профессионализме Мэтра. Тогда впервые в моих глазах чуть-чуть пошатнулся, вернее вздрогнул, его авторитет.
Мэтр часто приходил к нам, и мы с увлечением рубились в компьютерные игры. Однажды мы с удовольствием вспоминали его театральные постановки, смеялись, и он внезапно спросил меня: «А что, вы вроде бы пишете стихи?» Сын гордо ответил: «Пишет, пишет, их у неё великое множество». Мэтр попросил показать.
Я очень люблю бардов, он тоже наш знаменитый бард, поэтому первый стих, который я показала ему, был посвящённо бардам. Я очень гордилась (перед собой, естественно) стихотворением, там были ссылки на известные бардовские песни.
Non Grata
Бардам с любовью
Возникает вначале процессия слов
Под неслышные ритмы печали,
Тихо шепчет мелодия горестных снов,
Чья-то боль чьё-то горе качает.
А слова друг за другом идут не спеша,
То колонной, то вдруг развернулись.
Застонала от боли босая душа:
Все надежды, сбежав, не вернулись.
И слова заспешили, забегали вдруг,
Разорвали все ритмы на клочья:
Стало холодно и потемнело вокруг,
И ни лучика зябкою ночью.
Но мелодия ищет одёжку душе,
Чтоб согрелась, жила, не болела,
И прогнала печаль – заготовку-клише,
И слова а капелла запели.
Тянут руки свои дружелюбно басы,
Звон гитарный бубнит и грохочет,
Вот и радуги цвет, и от этой красы
Заплясала душа и хохочет.
А гитара старается, другу поёт –
Его верная, добрая фея,
И душа приготовила крылья в полёт,
Собралась погостить у апреля.
Сочинила мелодия тёплый рассвет
И покорно слова разместились.
Слышишь? Друг твой прислал долгожданный привет,
Значит жив, палачи только снились.
Но, как оказалось, стихи были совершенно никудышные. Ничего интересного – вынес вердикт Мэтр – так поэты не пишут. Здесь, заметил он, всё плохо, типичная графомань, надо всё выбросить, кроме единственной строчки: чья-то боль чьё-то горе качает. Вот это хорошо, похвалил он меня.
Мэтр сел за мой комп и начал править, вытирая целые строчки, полностью переделывая и текст, и замысел. В результате от стиха, как и от ссылок, которыми я так гордилась, ничего не осталось.
Через пару дней он мне позвонил и сообщил, что написал «Non Grata» так, как надо и продиктовал свою песню. На мой непросвещённый взгляд, это ничего общего с моей не имело, кроме названия. Но по телефону Мэтр долго и убедительно рассказывал, как надо писать на примере своей песни. К счастью, сын велел мне восстановить мой первоначальный текст и впредь хранить копии, ежели вдруг я снова захочу показать стихи Мэтру.
А мне хотелось.
Спустя некоторое время он пришёл к нам, дабы спеть нам свою «Non Grata» и я не выдержала, показала ему совершенно разные три стихотворения. Это были неприличные «Пути формирования гражданского общества» (см. выше), «То алмаз, то подлог» и «Песня о Родине».
То алмаз, то подлог
Любовь, говорят, как незваная гостья, приходит, уходит, у нас не спросясь,
И место её на высоком помосте. Все люди, могуществу Леди дивясь,
Ей лучшие песни слагают на свете. И в прозе – о ней, не проходит и дня.
Пред ней мудрецы – словно малые дети, она, незнакомка, всем людям родня.
Она своенравна, горда, непослушна, но в чём её сила, не знает сама.
Кокетлива? Нет! Но порой простодушна. Загадочна, как теорема Ферм’а.
Но частную я рассмотрела задачу. Ответ на вопрос: «Как так вышло?» нашла.
И, вычислив всё, не смеюсь и не плачу: под маской чужой эта Леди пришла.
Брела я болотом, вонючим, глубоким, там люди, ослепнув от рабских оков,
Трудились под бдительным барина оком, под тявканье злобных хозяйских щенков.
Здесь низко сгибали кто шею, кто спину – холопски хозяину пели хвалу,
Всё глубже и глубже ныряли в трясину, а души сгорали, оставив золу.
Мужчины-лакеи хозяйские руки, блаженно целуя, равняли свой ряд.
Зло скалили зубы хозяйские суки, и каждый в болоте был счастлив и рад.
Но был среди них непонятный работник, совсем не лакей, независим и прям,
Порядочен, до чаевых не охотник, он спину не гнул, и не лез в этот срам.
Ах, был он такого огромного роста! Тогда я подумала: «Это – боец!
Ага, лизоблюды, вам будет не просто – чужой среди вас, и к тому ж, не подлец».
А я задыхалась в лакейской трясине. Но странный работник совсем невзначай
Мне вдруг улыбнулся, и озером синим болото сверкнуло, шепнуло: "Встречай!"
Да!!! Леди пришла, нет, примчала на помощь, хоть я лепетала: «Ты мне не нужна»,
Но пасмурный день и холодную полночь согрела улыбка, тепла и нежна.
Мне в смраде болотном дышать стало легче, а сердце строптиво куда-то рвалось,
Всё было неважно, лишь «здравствуй» при встрече, и день был счастливым, и легче жилось.
Что ж, завтра опять я скажу ему: «Здравствуй!» Вновь будни расцветит улыбка его,
Мне Леди счастливая шепчет: «Ты празднуй, такие минуты – дороже всего».
В какой чёрный день беспощадный, крысиный сломался родной мой, теперь не понять.
И как?!! превратили в покорную псину, откуда проклятье, уже не узнать.
Я помню – стоял он навытяжку, смирно, угодливый голос хозяину пел,
Всё было спокойно, обыденно, мирно, земля не дрожала, и день не чернел.
Ах, был он так мал, так ничтожно угодлив, уже не чужой в том лакейском ряду.
Сбежала улыбка. И день стал уродлив. Не выжить мне здесь. А куда побреду?
Закрыла лицо своё Леди вуалью, с укором взглянула (а я тут причём?!)
Ушла, мои дни подружила с печалью, закрасила горечью память о нём.
Пришла и ушла, и меня не спросила. Печальный такой вот любви эпилог.
Изменчива Леди – то слабость, то сила, то счастье, то боль, то алмаз, то подлог.Тут Мэтр (физик по образованию) рассмеялся: «Что это у Вас за ферма с большой буквы? От сопромата не отвыкли?» Я аккуратно объяснила.
Песня о Родине
Здесь слишком грустные глаза
Печально смотрят и устало,
Здесь вечно чёрная гроза
Бушует, бед других немало.
Здесь в тёплых лужах чернозём,
Приятель детства – тёплый дождик,
Веснушки ласковым огнём
Рисует солнечный художник.
Здесь стариков согнула боль –
От нищей старости приветы.
Здесь бедность в дырки прячет соль
И верит в подлости наветы.
Здесь нежный запах по весне
Цветущей вишни и сирени.
Огромной, царственной луне
Радушно кланяются тени.
Здесь униженье наповал
Нас, беззащитных, убивало,
Вульгарной наглости напалм
Сжигал. А зло жевало сало.
Здесь тёмной вишни сладкий сок,
И горький мёд воспоминанья,
И хлеба чёрного кусок,
И счастье первого свиданья.
Здесь беззастенчивая ложь
Самодовольно наставляет,
И в беззащитных тычет нож,
И наказаньем угрожает.
Здесь сосны солнышку с утра
Свои рассказывают байки,
А тёплой осени пора
Рассыпала грибные стайки.
И даже горький стебелёк
О детстве сладко нам лопочет.
Здесь берег детства недалёк,
Куда вернуться сердце хочет.
Туман над тихою водой,
В росе палатка, речка плещет,
Вечерний призрачный покой
Нам сон рассказывает вещий.
И ярко-жёлт осенний лист,
Синее неба не бывает!
Снежок сверкающ и пушист,
Так нежно на ресницах тает.
Здесь в доме холод батарей,
Беда без спроса ходит в гости,
Нас не считают за людей,
Бросая нам с поживы кости.
На нас надменно смотрит тот,
Кто чванится своею кровью,
Кто, презирая мой народ,
Бахвалится такой любовью.
Мои родные земляки!
Люблю добросердечность вашу,
И судьбы ваши мне близки,
Сродни тревожному миражу.
Отсюда в рай я не уйду,
Да мне не выжить в райских кущах!
Я здесь на радость и беду –
Пусть там борщи и каши гуще,
Пусть там людей не мучит смрад,
Заботливость стучит в оконце,
Но здесь поёт соседский бард,
Подсолнухи целует солнце.
О чём поёт душа поэта,
Смеясь и слёзы не тая?
Ты спрашиваешь, что же это?
Так это ж Родина моя.Но и эти стихи Мэтр не одобрил – графомань просто цветёт пышным цветом, детские стишата, и главный довод: так поэты не пишут. Он снова принялся увлечённо всё переписывать, полностью переделывая тексты, затирая слова, строчки, переставляя, добавляя новые четверостишия, и снова и снова затирая всё, что я натворила. Я смотрела на работу Мэтра и мне это не очень нравилось, я исправлять не просила, но что-то сказать в защиту своих опусов не решилась, понимая, что мне до Мэтра, как до луны. Он-то признанный поэт и знает о поэзии не в пример мне.
Хотя было больно. К примеру, прочитав стихи «То алмаз, то подлог» он особенно распотешился, смеясь, продекламировал мне «Однажды в студёную, зимнюю пору я из лесу вышел…» и объяснил, что этот размер здесь очень смешон, ну как тут не рассмеяться.
После его ухода я с огорчением показала сыну то, что осталось от стихов, но и порадовалась сыновьей предусмотрительности. Копии моих стихов бережно хранились у него.
Буквально через пару дней Мэтр пришёл к нам, дабы показать свою «Песню о Родине», и эта его песня мне уже совершенно не понравилась. Я промолчала, потому что мы, как мне подумалось тогда совершенно по-разному мыслим. Да и тогда я уже перестала верить в своё стихоплётство, как таковое. Хотя мне мои стихи очень нравились. А что? Зато душевные для моей душеньки, думала я, расхваливая себя.
В то время я писала ещё отдельные стихи, посвящённые друзьям и подругам сына, и всё так же уважая Мэтра, написала стих, ему посвящённый. Тогда он тоже ушёл из института и работал чиновником, жаловался, я ему очень сочувствовала, представляя, как тяжко заниматься нелюбимой работой.
Вот он - «Давний стих». Название тогда было другое, но сейчас я название поменяла. У него было очень грустное стихотворение «Пыль», и я здесь вставила строчку, что напомнила об этом. Когда показала стих Мэтру, то странно, он не стал править, просто промолчал.
Давний стих
Все чайки летают над морем,
Крылом обнимая волну,
Какое проклятое горе
Загнало вдруг в клетку одну?
Как стонет в неволе птица!
Изранены гордые крылья,
Но в небо взлететь стремится,
Где серой не пахнет пылью.
В свободное б небо рвануться!
Счастливой по чаячьи спеть,
В неволю с утра не вернуться,
Догнать свою стаю, успеть.
Ей снится родной балаган,
Паяцы там крыльями машут,
Там только на сцене обман,
Там птицы смеются и пляшут.
А в мире чернильно-бумажном
В почёте простой попугай,
Такой, убеждается каждый,
Крылатых не жалует стай.
Вот в небо родимая стайка
Умчалась, кого-то зовёт,
А в клетке бездомная чайка
Без моря и песен живёт.Я ещё вернусь к песне о Родине. Вернее, к двум разным песням. Это было намного позже, когда я обрела опору и себе самой объяснила, что мне не понравилось, высказалась по некоторым его стихам и даже написала эпиграмму... На бумаге, естественно. Эта эпиграмма меня окончательно заставила проститься с Мэтром.
Я пока прерву рассказ о Мэтре и в следующей главе расскажу ещё об одном поэте, с которым я познакомилась в Интернете. А потом снова вернусь к этим стихам с новым взглядом.
Автор
Тема: Из жизни преподавателя сопромата (Прочитано 10536 раз)