Печать

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis, эрэа Карса!

Очень надеюсь, что Гудула права и Амори ещё выйдет из темницы и дождётся ребёнка.

Бересвинду пока обыгрывают. Но так будет получаться не всегда, судя по всему.

По словам эрэа Menectrel, Амори де Раун еще дождется и увидит сына, которого назовут Хлодионом. Но, будучи оправдан судом за гибель короля, позднее погибнет от рук убийц.
Стоит ее соправителям-соперникам дать слабину - Бересвинда этим пользуется, чтобы усилить свою власть.

По воле авторов мы путешествуем во времени и попали в тот момент, когда погиб Хлодеберт VI. Смерть глупая, надо сказать. Видим юного короля Хлодеберта VII, который до основных событий "Чёрной Розы" не дожил. Кажется, что он мог бы быть лучшим правителем, чем его брат. Но что случилось, то случилось. А ещё видим противостояние Карломана с Дагобертом и Сигибертом с одной стороны и Бересвинды с другой. Причём будущая Паучиха ещё не знает, что  ей противостоят все трое. Гудулу жаль, хотя под покровительством Карломана её сын получит причитающееся ему наследство.
Никто ещё не знает, что ждёт впереди. Кроме авторов и читателей.

По воле авторов мы заглянем еще во многие яркие эпизоды из жизни наших героев. И многое станет понятнее.
К смерти Хлодеберта VI приложило руку проклятье вейл, что поделать. Если бы не Карломан, он погиб бы еще за год до того, от падения с коня (тоже не лучше).
Да, его и Бересвинды старший сын был самым одаренным из троих (там был еще средний брат, тоже недолго побывший королем). Но увы, ему судьба тоже отвела слишком мало времени.
Теперь мы видим, как складывались взаимоотношения между фактическими правителями с самого начала. Хотя ко времени основного сюжета Сигиберт давно на покое, а с Дагобертом у Паучихи дошло до открытого противостояния.
Возможно, Гудула и ее сын еще появятся в основном произведении. Там будет видно.
Авторы тоже далеко не все знают.

Деревенский праздник (начало)
(Май 782 года, Арверния, Кенабаум. Карломан/Альпаида, Хродеберг, Магнахар, Дагоберт)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Графу Карломану Кенабумскому и его возлюбленной супруге всю жизнь вспоминалось начало их любви. Тот счастливый виннемонат 782 года воистину стал для них, в их шестнадцать лет, месяцем любви. И много лет спустя уже зрелые Карломан и Альпаида, первые люди королевства и родители пятерых детей, порой обменивались выразительными взглядами и многозначительными улыбками, без слов вспоминая юность.

А тогда, в ту волшебную весну, спустя пару седьмиц после их первого поцелуя, после того, как они попросили у отца Альпаиды, принца Дагоберта, благословения на брак, молодая пара бродила как во сне. Они мечтали о том времени, когда дадут брачные клятвы у алтаря Фрейи и назовут друг друга возлюбленными супругами. Юный граф Кенабумский продолжал вникать в обязанности владетеля огромных владений, но видел сквозь них очаровательный лик кузины Альпаиды, ее пышные темные волосы, пахнущие жасмином. Сама же девушка брала в руки книгу, но самые смелые и прекрасные герои наделялись в ее воображении обликом ее кузена и жениха, Карломана. Когда они встречались, обменивались горячими взглядами, ласково касались рук друг друга. Имена, произнесенные любовным шепотом, звучали в ушах юноши и девушки сладчайшей музыкой на свете.

И вот, очередным утром Карломан находился в покоях вместе со своими родственниками, с которыми вскоре надеялся породниться еще теснее.

Дагоберт сидел в кресле за письменным столом, а напротив него устроился Карломан. Они обсуждали важные дела. Чуть поодаль в глубине покоев находились Альпаида и ее брат Хродеберг. Альпаида держала на коленях раскрытую книгу и делала вид, что читает. Но на самом деле слушала разговор отца с женихом.

Маршал запада ласково обращался к своему племяннику и будущему зятю:

- Ты хорошо потрудился в последнее время, Карломан! Ознакомился с обязанностями графа Кенабумского, узнал, чем живут твои владения, встретился со здешней знатью, своими вассалами. Теперь можешь и отдохнуть немного.

Карломан поглядел на дядю, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

- Да я и так достаточно веселюсь на балах здешней знати! - усмехнулся юноша, переглянувшись с невестой. Он представил себе, как пройдет его свадьба с Альпаидой, как весь Кенабум станет поздравлять их. Поглядел на девушку - тонколицую, с высоким лбом мыслительницы, под короной гладко уложенных черных волос, склонившуюся над книгой. Ах, хороша будет графиня Кенабумская!..

Дагоберт усмехнулся, проследив направление взора юноши.

- На сей раз речь идет о другом виде увеселений! Сегодня состоится праздник в деревне, лежащей близ Кенабума - женится сын одного из местных старейшин. Деревня эта велика и зажиточна, многие из ее уроженцев служат в твоем замке, как служили, еще когда Кенабум был столицей Арвернии. В прежние времена нередко кто-нибудь из нас, молодых принцев, приезжал в эту деревню на праздник в честь весны или в честь сбора урожая. По обычаю, они прислали приглашение тебе, своему молодому графу. Деревенские жители умеют повеселиться, поверь! Обычно они устраивают состязания, игры, представления разных легендарных событий. Все это, конечно, гораздо проще, чем на праздниках знати, но, поверь, бывает куда душевнее. Я советую тебе поехать. Народ больше любит правителя, которые разделяет с ним радость и горе, не держится надменно от своих подданных, замкнувшись в узком окружении, за стенами замка. Ты молод и так обаятелен, что наверняка легко расположишь к себе поселян.

Карломан немедленно понял, к чему клонит дядя. Едва он договорил, как юноша с готовностью воскликнул:

- Я охотно поеду, дядя Дагоберт! Селяне - тоже мой народ, и мне должно быть важно все, что у них происходит. Разделить с людьми праздник - лучший способ понять их, увидеть, каковы они на самом деле, когда не скованы почтением к вышестоящим. Кроме того, я вполне согласен с тобой: там и впрямь можно повеселиться от души лучше, чем в замке...

При этих словах юноша прервался и с беспокойством взглянул на сидевшую в кресле Альпаиду. А та, подняв над книгой голову, пристально взглянула на жениха, словно о чем-то встревожившись.

Обернувшись к Дагоберту, Карломан проговорил с извиняющейся улыбкой:

- Да, дядя, мне бы очень хотелось поехать! Но только если Альпаида будет сопровождать меня и разделит радость от деревенского праздника. Без нее мне было бы скучно. Кроме того, моей невесте тоже пригодится узнать свой народ, а им - ее!

Только безукоризненное придворное воспитание помогло Альпаиде удержаться от громкого вздоха облегчения. Едва зашла речь о деревенском празднике, ей стало обидно, что Карломан поедет туда без нее. Мысленно ей уже представлялись деревенские девушки, что станут улыбаться ему, приглашать на свои игры, танцы... Девушка мечтала сама повеселиться с Карломаном на деревенской свадьбе, и горячо, отчаянно надеялась, что он пригласит ее.

И юный граф Кенабумский оправдал лучшие надежды своей невесты. В этот миг у Альпаиды стало так тепло на душе, словно она была молодым деревцем, уловившим после долгой зимы первое дуновение весны.

Услышав просьбу Карломана, девушка обратилась к отцу, сложив руки в знак просьбы:

- Батюшка, ты позволишь мне поехать вместе с Карломаном на деревенскую свадьбу? Я обещаю тебе: со мной ничего не случится! Ведь эта деревня недалеко от Кенабума, значит, народ там должен быть благонадежным...

Ее брат Хродеберг весело засмеялся, глядя на сестру и Карломана.

- Батюшка, позволь и мне поехать с ними, прошу тебя! - воскликнул он.

Дагоберт оглядел своих детей и племянника, точно удивляясь, как быстро они выросли. Давно ли, казалось бы, он привез маленького Карломана из Чаор-на-Ри? И вот - перед ним сидел взрослый юноша, владетельный граф, готовый с честью занять почетное место среди первых вельмож Арвернии! И завоевал, между прочим, сердце родной дочери самого Дагоберта. Да и сама она удивительно быстро повзрослела, выросла в истинную принцессу крови. Было бы не стыдно отдать ее и за чужеземного принца, но, если Фрейя связала их с Карломаном сердца золотой нитью, но и Дагоберт, и его супруга могли только порадоваться за них. Правда, предстояло еще убедить иных старших родственников, коим подобало устраивать браки потомков Карломана Великого.

И маршал запада подмигнул сыну, в то время пятнадцатилетнему подростку, длинноногому и длиннорукому, по-юношески тощему от быстрого роста и постоянных движений. Хродеберг стремился стать таким же знаменитым воином, как его отец, и теперь усиленно постигал рыцарские навыки, упражнялся с мечом и копьем каждый день, в любую погоду.

И вот, отец обратился к нему:

- Хорошо, я разрешаю вам съездить на деревенский праздник! Оберегай свою сестру, Хродеберг!

- Да, батюшка! - ликующе воскликнул юноша, радуясь новым впечатлениям.

- Выбери небольшую, но надежную охрану, возьми с собой с десяток воинов, каких ты избрал бы, готовясь сопровождать свою сестру в более дальний путь, чем в соседнюю деревню, - посоветовал Дагоберт сыну.

Тот, мгновенно представив себя главой воинского отряда, посерьезнел, но про себя обрадовался еще сильнее.

- Будет исполнено, мой маршал! - по-военному вытянулся он. - Обещаю, я выберу лучших воинов, и сам буду во время праздника глядеть в оба!

- Вот и хорошо, - подытожил Дагоберт, и ласково поддразнил Карломана и Альпаиду, глядевших в это время друг на друга взорами, полными нежности: - Влюбленные ведь обычно ничего не замечают, кроме друг друга...

Юноша и девушка разом покраснели.

Затем Дагоберт продолжал:

- Кстати, советую вам не объявлять в деревне своих имен. Оденьтесь, как подобает знатным людям для сельского праздника, но держитесь, как обычные гости. Как это делали мы с братьями в свое время.

- Благодарю за совет! Мы сделаем вид, что заехали на свадьбу случайно, - пообещал Карломан. - Ведь мы хотим повеселиться вместе с поселянами, а не показывать, кто их господин... Итак, мы поедем, а ты не беспокойся за нас, дядя Дагоберт! Я сумею обезопасить свою невесту, хотя не думаю, чтобы ей могла угрожать опасность!

Маршал запада улыбнулся порывистому тону влюбленного юноши.

- Вы пока еще не объявлены женихом и невестой официально! Следует еще подготовить почву, чтобы мой царственный брат, Хильдеберт Строитель, дал разрешение на ваш брак. Как раз этим я и собираюсь заняться, когда вы уедете на праздник. На днях должны приехать в Кенабум принц Сигиберт с принцессой Дареркой, и их внук Магнахар. И я постараюсь заручиться поддержкой коннетабля и его супруги в вопросе вашего сватовства.

Лицо Карломана озарилось радостью.

- Дедушка Сигиберт с бабушкой Дареркой приезжают к нам? Да еще с моим братом Магнахаром? Я уверен, что они приедут, чтобы поздравить нас с Альпаидой, нашедших свою судьбу!

- Пока что они приезжают, чтобы поглядеть, как ты осваиваешься в своих новых владениях, - уточнил Дагоберт. - Но, не стану скрывать: я пригласил принца Сигиберта, еще и рассчитывая заполучить его в союзники ради вашего счастья. Если они с Дареркой способствуют переговорам с королем, у нас есть надежда убедить его благословить вас с Альпаидой. Иначе король может распорядиться вашими судьбами ради укрепления политических связей. Тебе, Карломан, он готовится посватать дочь норландского ярла, Рагнара Сына Ворона. Ну а для моей Альпаиды нетрудно будет найти достойнейшего жениха среди самых знаменитых чужеземных принцев, - при этих словах в голосе Дагоберта прозвучала нескрываемая отцовская гордость.

Услышав, какие возможности угрожают его счастью с любимой, Карломан подошел к Альпаиде, которая встала с кресла, оставив книгу. Он обнял невесту за талию, а она положила руку ему на плечо. И оба они пронзительно взглянули Дагоберту в самую душу.

- Мы любим друг друга! Нам будет счастье только вместе! - произнес Карломан, невольно вспоминая своего отца, что любил всю жизнь его прекрасную мать, а жениться был вынужден на Радегунде Аллеманской.

И Альпаида, сжав горячей рукой ладонь жениха, решительно проговорила:

- Если ты нас любишь, батюшка, значит, желаешь нам счастья! Значит, ты не сможешь погасить огонь, зажженный Фрейей в наших сердцах! Я бы могла пожертвовать любовью ради блага королевства и народа Арвернии, например, отдать свою руку бывшему противнику, чтобы заключить мир. Но ведь ни в чем таком Арверния не нуждается сейчас! Милостью всемогущих Асов, королевство живет в мире с ближайшими соседями и внушает уважение дальним. Значит, мы с Карломаном, как второстепенные потомки королвского рода, можем пожениться без вреда для всех. Я прошу тебя, батюшка: и ты, и дядя Хлодеберт, и дедушка Сигиберт, сплотитесь ради нас сообща, убедите короля благословить нас!

Глядя на красивую молодую пару, так отважно и вместе с тем так разумно боровшуюся за свое счастье, Дагоберт не мог скрыть родительской гордости. Ему пришло в голову, что в супружеском союзе Карломан и Альпаида и для королевства сделают куда больше, чем порознь.

- Я приложу все старания, чтобы помочь вам! Для того и пригласил сюда своего дядю, принца Сигиберта, с семьей, - пообещал маршал запада. - Поезжайте же спокойно на деревенский праздник и не тревожьтесь ни о чем! Я верю: боги за вашу любовь!

- И большая часть родни! - широко улыбнулся Хродеберг. Для него в происходящем не было никаких сомнений; юноша горячо любил свою сестру и своего кузена Карломана, а теперь его преданность им как бы удваивалась. Кивнув отцу и получив дозволение, Хродеберг подошел к молодой паре и встал рядом с ними.

Дагоберт кивнул им, отпуская:

- Ну, теперь можете идти! Желаю вам хорошо повеселиться на деревенской свадьбе!

И вот, немного позднее, Карломан, Альпаида и Хродеберг в сопровождении десятка воинов поехали верхом в соседнюю с Кенабумом деревню, где играли свадьбу.

[katarsis]

Карломану и Альпаиде, конечно, очень повезло. Детям настолько высокопоставленных людей, наверное, очень редко удаётся самим влюбиться и выбрать себе пару. Но и пара, в итоге, вышла на редкость крепкая.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Карломану и Альпаиде, конечно, очень повезло. Детям настолько высокопоставленных людей, наверное, очень редко удаётся самим влюбиться и выбрать себе пару. Но и пара, в итоге, вышла на редкость крепкая.

Да, им очень повезло, что их не разлучили! Вполне могло бы получиться, как у отца Карломана - Хлодеберта с Гвиневерой. Любили друг друга, а старшие родственники сочли более выходным иной брак, и ничего не поделаешь. Но зато за Карломана с Альпаидой вступились почти все родные!
Теперь узнаем получше, как у них складывалось.

Деревенский праздник (продолжение)
(Май 782 года, Арверния, Кенабаум. Карломан/Альпаида, Хродеберг, Магнахар, Дагоберт)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Деревня близ Кенабума, стоявшая на берегу Леджии, в окружении цветущих рощ и обширных полей, носила имя Иделла. На языке "детей богини Дану" это означало "богатая, обильная". Так назвали ее люди, только что поселившись на понравившемся месте. Но, и когда впоследствии здешними землями завладели арверны, название деревни понравилось им, и они сохранили его, произнося почти так же, как здешние уроженцы.

Да и вообще, население здесь, как и повсюду в окрестностях Кенабума, основательно перемешалось. И не только кровь арвернов и "детей богини Дану" соединилась здесь, но и их обычаи, и культурные особенности. Местные жители могли носить кафтан, сшитый в клановую клетку. Носили среди оберегов молоточек Донара вместе с конской головой, посвященной Эпоне, богине коренного здешнего населения. Даже дома были у всех разные, как повелось в роду: у одних - круглые, крытые камышом, как у "детей богини Дану", у других - длинные, со стрельчатыми сводами здания-корабли, на арвернский лад. Каждый устраивался, как ему было удобно, а соседи были привычны от рождения.

Во всяком случае, Иделла, с ее плодородными рощами и полями, была большой и богатой деревней. И потому местные жители могли себе позволить устроить пышный праздник по случаю женитьбы сына одного из деревенских старейшин.

Теперь к деревне Иделле по проезжему тракту ехали Карломан со спутниками. Сам он легко, почти не трогая поводьев, правил вороным конем, Альпаида, в дамском седле, ехала на белоснежном красавце, а ее брат Хродеберг - на буланом коне. Позади них ехали десять вооруженных всадников, в доспехах и плащах цветов маршала запада, Дагоберта Лиса. Однако гербы на щитах воинов были завешены тканью, ибо свита графа Кенабумского не выдавала себя.

Знатная молодежь ехала не особенно быстро, но и немедленно. Они опережали свою охрану, но так, чтобы, в случае опасности, та могла подоспеть к ним.

Однако все было тихо, и молодежь весело переговаривалась между собой, слушая, как в кустах орешника и бузины пели-заливались соловьи.

- Они поют своим любимым, желают порадовать их, - произнес Карломан, и его зеленые глаза ярко вспыхнули, когда он взглянул на едущую бок о бок с ним Альпаиду.

И та улыбнулась, а лицо ее озарилось внутренним светом.

- Я тебе верю, ты понимаешь соловьиные песни, - ответила она, повернувшись к жениху с изяществом опытной наездницы.

- Поедем вперед! Вот уже поворот, ведущий в Иделлу! - воскликнул Хродеберг, поднявшись на стременах и поглядев из-под приложенной к глазам ладони.

Дальше они поехали быстрее, продолжая весело беседовать. Они не в первый раз так катались, и умели править конями свободно, занятые своими мыслями и разговорами.

Знатные гости въехали в деревню, и главная проезжая дорога быстро привела их на площадь в середине. Проезжая вдоль домов, они заметили, что на всех воротах были развешены цветы и яркие ленты. Со стороны реки слышалась веселая музыка и голоса людей.

Карломан и его спутники свернули в ту же сторону. По дороге им время от времени встречались спешившие на праздник селяне в нарядных одеждах. Видя проезжающих по дороге господ, местные жители уступали место и кланялись, пропуская их вперед.

И вот, Карломан со спутниками быстро доехали до берега реки. Там, на широкой луговине, гремел и властвовал праздник. Женщины расставляли на столах разнообразную снедь, а новобрачные танцевали, взявшись за руки, на широком настиле, и другие молодые пары следовали их примеру. Музыканты играли веселую свадебную песню. Вся деревня собралась здесь. Гости весело беседовали, выражая наперебой благие пожелания молодой паре, только что принесшей обеты перед алтарем Фрейи, богини любви.

На берегу реки раскинулись большие пестрые шатры для пирующих. Там же хранились подарки молодой семьи и - до поры до времени! - награды на сегодняшних состязаниях. Кругом суетилась шумная, радостная, пестрая толпа всех возрастов, готовая повеселиться на славу. На почетном возвышении за главным столом сидели несколько местных сеньоров, что проездом очутились на деревенской свадьбе или же приехали из Кенабума, как почетные представители молодого графа.

Остановившись на опушке рощицы, где цвели акации, распространяя сладкий аромат, всадники приготовились спешиться. Но прежде Хродеберг, необычайно гордый данным ему отцом поручением командовать охраной, выехал вперед, оглядев, все ли безопасно. Затем обратился к сопровождавшему их опытному сержанту, начальнику десятка воинов.

- Курт, будь готов в любой миг придти на помощь, если потребуется!

Тот усмехнулся, распушив усы.

- Будет сделано, господин! Но ты не назвал условный сигнал, по которому мы должны придти на помощь.

Хродеберг едва не хлопнул себя по лбу, и, лишь представив своего отца, сумел не показать прилюдно своей оплошности.

- Ты прав, Курт! Если я крикну: "Звезда Авернии!", вы придете на помощь.

Юноша выжидательно поглядел на сержанта, надеясь, что ничего больше не забыл из того, что важно в походе. К счастью, Курт был его давним другом; именно он чаще всего давал сыну Дагоберта уроки владения оружием, и занимался с ним почти ежедневно. Помимо чисто воинских навыков, он еще обладал даром давать советы молодому господину, не оскорбляя его при этом.

- Ты запомнишь этот случай, господин, и впредь уже не забудешь об условных знаках в настоящем подходе, - произнес он, ободряя Хродеберга, - при этих словах на жестком лице опытного воина мелькнула улыбка, которой ученик удостаивался далеко не каждый день.

И у юноши отлегло от сердца.

- Надеюсь все же, что ничего плохого не случится! - проговорил он вслух, спешиваясь.

Одновременно с ним и Карломан птицей слетел с коня и помог Альпаиде спуститься наземь. Девушка охотно приняла его помощь и на одно мгновение задержала руку в ладони жениха, бросив на него сияющий взгляд из-под длинных густых ресниц. Переглянувшись, они подождали, пока Хродеберг, как подобает бдительному начальнику стражи, убедится, что они в безопасности. Дождавшись его, они, сияя улыбками, направились туда, где праздновали поселяне. Рядом с сестрой и кузеном шел Хродеберг, а следом за ними - воины при оружии. Трое из них несли подарки, что знатные гости собирались преподнести молодоженам: отрез на платье и шкатулку с украшениями для невесты, лук и колчан со стрелами, да богато украшенный пояс для жениха.

Знатные гости, уверенно пробираясь сквозь окружившую их толпу нарядных гостей, приблизились к отдельному столу, за которым сидели родные жениха и невесты. Их родители поднялись из-за стола, приветствуя пришедших.

- Приветствуем на нашем празднике, добрые гости! - напевно заговорили хозяева праздника по очереди. - Мы всем рады! Вся Иделла веселится, и вы тоже веселитесь с нами! Вот вам угощение праздничное, а вот и развлечения! Мы рады всем, кого приведет Дагда на свадебный пир наших детей!

Дагда был богом богатства, изобилия и веселья у "детей богини Дану", многие обычаи которых, как известно, сохранились в здешних местах и после арвернского Завоевания.

Никто даже не спрашивал имен у приехавших. Просто приглашали их повеселиться со всеми, точно эти знатные юноши и девушка были всем знакомы отроду.

По обычаю, родители жениха, деревенский староста с женой, подали гостям на огромном деревянном блюде, расписанном цветами и птицами, большой пирог с яблоками, накрытый вышитым полотенцем.

- Разделите с нами угощение, как подобает добрым людям! - пригласил староста.

- Почтем за честь для себя! - Карломан отведал пирог и передал кусочек Альпаиде, а за ними попробовали угощение Хродеберг и стражники.

Таким образом, приехавшие завязывали с хозяевами узы гостеприимства, которым покровительствовал сам Всеотец Вотан. Насколько знал Карломан, особа гостя считалась священной практически у всех народов, с самых древнейших времен. Но и самого гостя доверие хозяев ко многому обязывало, и, уж во всяком случае, он обязан был уважительно обращаться с теми, с кем разделил хлеб.

Теперь деревенские старейшины вздохнули с облегчением: гости оказались понимающими обхождение, хоть и господа! И староста с благодарностью проговорил, вместе с женой провожая их на танцевальную площадку, где находились молодожены:

- У нас сегодня свадьба! Сынок мой старший женится на дочке кузнеца, вот мы и празднуем всем миром. Благодарю вас, гости дорогие, что приехали разделить с нами радость! Поздравьте молодых, гости дорогие, пожелайте им благословения Фрейи.

Идя между старостой и его женой, Карломан с Альпаидой выразительно переглянулись. Случайно ли, что они, мечтая о собственной свадьбе, попали пока что на чужую?

- Для нас большая честь поздравить новобрачных! - произнес Карломан. - Да пошлют боги молодой паре счастья и любви до конца их дней, чтобы не знать ни препятствий извне, ни разлуки между собой! У нас найдутся и подарки для молодой четы!

И Альпаида проговорила задумчиво, ибо с некоторых пор стала понимать влюбленных и сочувствовать им, кем бы они ни были.

- Когда на земле встречаются пары, которым Норны присудили любить друг друга, Фрейя, Ездящая на Кошках, возжигает в их сердцах пламя. Но сердце - как печь: одно удержит и сохранит пламя жарким надолго, а в другом, плохо устроенном, оно быстро прогорит или ветер его задует. Я желаю от души, чтобы пламя любви в сердцах сегодняшних новобрачных горело всю жизнь!

- Да будет так! - воскликнула полная, румяная жена старосты, всхлипывая от материнской гордости.

А ее муж добавил:

- Нам посчастливилось принимать не простых знатных гостей, но необыкновенно знающих и мудрых для своих юных лет! Если вы дарите молодым благословение, пусть оно вернется к вам сторицей!

Одновременно зардевшись, Карломан и Альпаида, держащиеся за руки, ступили на настил, где танцевала молодежь. На миг перед ними расступились здешние молодые пары, почтительно приветствуя гостей. Музыка смолкла, и они оказались перед новобрачными - юношей и девушкой чуть старше них самих.

- Пусть Фрейя хранит вас всю жизнь! - вместе произнесли они.

Молодожены обменялись с ними взглядами и поклонились, желая, кажется, ответить им тем же пожеланием.

Но собравшаяся молодежь хотела плясать и веселиться, не очень-то прислушиваясь к речам. Увидев вошедших в круг юношу и девушку, все тут же закричали наперебой, приглашая их:

- К нам, к нам, гости дорогие! Порадуйтесь с нами за счастье новобрачных!

- Танцевать! Танцевать до упаду всем, кто молод душой и сердцем! - некоторые даже захлопали в ладоши, приглашая гостей на танец.

Переглянувшись, Карломан с Альпаидой прошли дальше по настилу. Музыканты тут же заиграли другую мелодию, быструю и залихватскую. Жених с невестой пошли в пляс, двигаясь в стремительном ритме, так что глаз едва поспевал за ними следить. Тут же за ними пошли и остальные, и на площадке для танцев закружился вихрь пестрых юбок, распустившихся волос, вскинутых рук, улыбок и сияющих глаз, высоко подскакивающих пар ног. Танец был деревенским, совершенно непохожим на принятые при дворе.

Но и Карломана, и Альпаиду захватило веселье, их влекла горячая, волнующая музыка. И они пустились в пляс со всеми, так легко и быстро, будто на их ногах выросли крылья. В первый миг Альпаида еще помнила, что ее платье для верховой езды не совсем удобно для танцев, и что на балах танцуют совсем не так. Но когда Карломан коснулся талии девушки, она тут же забыла обо всем, и они помчались в стремительном вихре, намереваясь, кажется, переплясать всех деревенских обитателей.

А тем временем те из деревенской молодежи, кому был пока чужд любовный пыл, горели другой, не менее благородной страстью - состязательной. Посреди луга в землю вбили совершенно гладкий столб, увенчанный резной лошадиной головой и до блеска натертый маслом. Самые ловкие здешние юноши пытались, обхватив столб руками и босыми ногами, взобраться по нему. Но каждый из них соскальзывал и падал на траву. А глашатай все продолжал зазывать желающих.

- Кто поднимется по столбу, тот получит награду - коня, во имя Эпоны, покровительницы атлетических игр! - кричал он, показывая на рыжего жеребца, которого держали под уздцы двое парней.

Хродеберг, глядя на скользкий столб, с которого как раз сполз очередной соискатель, решил попытать счастья. Конечно, не ради награды - на что сыну принца крови, племяннику короля, деревенский конь?! Но дух состязаний пробудился в юноше, захотелось попытать силы.

На всякий случай, Хродеберг огляделся по сторонам: позволят ли приезжему участвовать в состязаниях? Но верный Курт держался рядом с ним, и Хродеберг успокоился. И подошел к столбу, на котором состязались деревенские юноши.

[katarsis]

Не знаю, как Хродеберг, а Карломан точно выиграет одно-два состязания. Если не все. Не может быть, чтобы он в них не поучаствовал.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Не знаю, как Хродеберг, а Карломан точно выиграет одно-два состязания. Если не все. Не может быть, чтобы он в них не поучаствовал.

А почему не может? Во-первых, для него сейчас Альпаида важнее всех состязаний. А во-вторых, он, как оборотень, заведомо сильнее и ловчее обычных людей. Какой интерес состязаться, когда почти наверняка победишь?

Кстати, если у Вас (и у возможных других читателей) есть пожелания, о чем хотели бы, чтобы мы написали - просим Вас высказаться!  

Деревенский праздник (окончание)
(Май 782 года, Арверния, Кенабаум. Карломан/Альпаида, Хродеберг, Магнахар, Дагоберт)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Карломан и Альпаида кружились в стремительном танце. Они двигались, точно парили над землей, и на сердце у них было легко и безмятежно. И, хоть деревенские танцы очень сильно отличались от тех, которым учили при дворе, и вряд ли соответствовали строгому придворному церемониалу, однако юноша и девушка в этот миг не тревожились ни о чем. Они радовались своей свободе и ощущали тебя окрыленными.

Юному графу Кенабумскому было легче раствориться в светлом праздничном ликовании, чем его невесте. Он знал обычаи "детей богини Дану", а тем более - близких ему ши, у которых все было гораздо проще, без бесчисленных запретов. И танцевали они тоже совершенно иначе... Но Карломану не нужно было их таинственного, неземного очарования. Рядом с ним была Альпаида, и он вел ее в танце быстро и решительно, как мог только юный, полный сил бисклавре, когда его сердце бьется в унисон с сердцем любимой. И девушка тоже расслабилась в его руках, как всегда бывало рядом с возлюбленным кузеном, покорившим ее сердце.

Они кружились в танце так быстро, что у Альпаиды зарябило в глазах, и ей почудилось, что она улетает в широко распахнутое небо. Но она не боялась, что земля уйдет из-под ног, ибо Карломан надежно удерживал ее. Все вокруг кружилось, словно юла, а они упивались своим ликованием. Все тревоги были забыты. Этот счастливый миг захватил их целиком. Альпаида смеялась, кружась в танце, и Карломан улыбался ей, и его зеленые глаза светились от счастья еще ярче обычного.

А тем временем, брат Альпаиды пытался взобраться по скользкому столбу. Разувшись и сняв камзол и шелковую сорочку, он подошел к глашатаю, что приглашал всех на состязания.

- Позволь мне попытать счастья, одолеть этот столб! - попросил он.

Глашатай взглянул на юношу, сопровождаемого воинами. Проговорил, ни о чем не спрашивая его:

- Если ты желаешь выиграть коня, молодой господин, то попытай счастья! Но не жалуйся, если проиграешь. У тебя, по обычаю, будут три попытки взобраться на столб.

Хродеберг оценивающим взором взглянул на столб, лоснящийся от масла и рук предыдущих соискателей.

Перехватив столб обеими руками, юноша принялся карабкаться, одновременно отталкиваясь коленями. И, вроде бы, сперва ему было не так уж трудно. Но примерно на одной трети столб стал таким скользким, что у Хродеберга не было надежды удержаться на нем. Руки и ноги его соскользнули вниз, и он сполз на траву.

Кругом собрался народ. Уже прошел слух, что некий знатный юноша пытается преодолеть скользкий столб. Местные жители хлопали в ладони, подбадривая решительного соискателя.

На второй раз Хродеберг полез вверх решительнее и злее. но, добравшись до середины, опять заскользил вниз, и никак не мог остановить падение. Лишь кое-как придерживался руками и коленями, чтобы не сорваться с уже приличной высоты, не покалечиться.

- Эх, не так-то просто вскарабкаться по гладкому и скользкому столбу! - беззлобно посочувствовал Курт своему молодому господину. И другие воины, а также деревенские жители сочувственно кивали юноше.

- Удачи тебе, господин! У тебя осталась третья попытка! - долетели до Хродеберга их приглашения.

Юноша выдохнул и расправил плечи, собираясь вновь штурмовать столб.

Склонившись к нему, Курт тихо посоветовал:

- Подтягивайся на столбе и одновременно отталкивайся коленями! Упирайся также локтями, будет еще одна точка опоры. И не смотри вниз!

Хродеберг благодарно кивнул сержанту. И в третий раз стал карабкаться, руководствуясь подсказками Курта. Он крепче прижимался к намасленному, скользкому дереву столба. Подтягивался руками и отталкивался коленями, не глядя вниз, прилагая все силы, чтобы одолеть столб.

А его кузена Карломана сегодня не волновали никакие состязания, хотя он, вероятно, мог бы выиграть если не все, то некоторые, ибо, как все оборотни, превосходил ловкостью и силой обычных людей. Но он в этот вечер видел только Альпаиду, с которой танцевал, не желая разлучаться с ней ни на миг. Стремительный деревенский танец достиг своей вершины. Музыка стала еще быстрее, она будоражила, горячила кровь. Молодожены, танцующие рядом с Карломаном и Альпаидой, прильнули друг к другу и горячо целовались. Окружающие хлопали в ладоши и сыпали пожеланиями семейного счастья, здоровья, большой семьи, богатства. Кругом звучал громкий смех, все веселились, как могли только молодые, счастливые люди.

Их ликование передалось Карломану и Альпаиде. Когда прекратился танец, они замерли, сжимая друг друга в объятиях. Глядели в глаза, чувствуя, как их сердца бьются в унисон...

А тем временем, Хродеберг добрался, наконец, по столбу до лошадиной головы, венчавшей столб. Ухватился обеими руками и, наконец, взглянул вниз, гордясь собой.

- Я победил! - воскликнул он во всеуслышание, съезжая по столбу вниз.

Вокруг раздались одобрительные возгласы и радостный смех. Хродеберг, поднявшись на ноги, взглянул в сторону своей сестры и кузена...

А те, еще пошатываясь после головокружительного танца, прильнули друг к другу еще крепче. Их восхитительный полет еще продолжался, пока что они еще не пришли в себя. Все, что сознавали сейчас - что они есть друг у друга. И в своем упоении даже не подумали, что их видят много людей. Их уста непроизвольно встретились, прикосновения горячих сухих губ пьянило еще сильнее танца. На какой-то миг юноша и девушка перестали дышать, сливаясь в поцелуе.

Кругом вновь послышалось хлопанье в ладоши. Новобрачная пара воскликнула в унисон, обращаясь к ним:

- Поздравляем вас, дорогие наши гости! Пусть светлая Фрейя пошлет вам одну любовь на всю жизнь!

Услышав голоса, Карломан и Альпаида с трудом прервали поцелуй и отстранились, но продолжали держаться за руки.

В этот момент к ним подбежал Хродеберг, едва успевший одеться. За ним шел Курт и другие воины; один из них вел на поводу выигранного юношей рыжего коня, которого ему пришлось принять в награду, несмотря на смущение.

Сын Дагоберта радовался в глубине души за сестру и кузена, которого можно будет скоро назвать братом. Но теперь, подойдя к Карломану и Альпаиде, он проговорил с показной строгостью, подражая отцу:

- Вот чем вы занимаетесь, стоит отвернуться! Никакого понятия о приличиях! А ведь мне поручено беречь твою честь, сестра!

Но в следующий миг юноша, не выдержав, рассмеялся первым, выражая радость за своих близких.

В ответ Альпаида шутливо взъерошила брату волосы.

- Ну-ну! Зато ты сегодня совершил подвиг! Не знаю вот только, где ты будешь ездить на деревенском коне, пригодном больше возить телегу...

В ответ Хродеберг со смехом потянул выбившиеся из прически волосы сестры.

- Причешись и умойся, прежде чем возвращаться домой!

Тем временем Карломан поздравил молодоженов, державшихся за руки:

- Пусть хранит вас благодетельная Фрейя, да свяжет вас ее золотое ожерелье на всю жизнь! А Дагда пусть щедро наполнит ваш дом детьми, подворье - скотом, амбары - зерном и всевозможным достатком!

Молодоженам и другим обитателям Иделлы пришлось по душе пожелание, поручающее их сразу арвернской богине любви и древнему здешнему богу урожая. Послышались возгласы одобрения:

- Да будет так! Счастья молодой чете! - и было не совсем ясно, кого они имеют в виду: сегодняшних новобрачных или же стоявших об руку Карломана с Альпаидой.

И тут граф Кенабумский, поддавшись общему ликованию, позволил себе ненадолго забыть о придворных условностях и проговорил, обращаясь к молодоженам:

- Мы приехали на вашу свадьбу, а вы приезжайте почетными гостями на нашу!.. Если, конечно, она состоится, - добавил Карломан, невольно помрачнев и сжав в своей руке горячую ладонь Альпаиды.

Новобрачные переглянулись, размышляя над приглашением, пусть и незнакомого, но, несомненно, знатного господина. Если они и смутились то сумели не подать виду.

Жених с достоинством проговорил:

- Почтем за честь принять твое приглашение, господин! А пока что вы разделите наше скромное праздничное угощение!

Обе молодых четы направились к праздничным столам, в сопровождении свиты из деревенской молодежи. А Хродеберг, словно по наитию, обратился к новобрачным:

- А я дарю вам на свадьбу коня, полученного в награду! Вам он будет гораздо полезнее.

Молодожены с благодарностью поклонились ему, и проводили гостей за почетный стол.

Иделла была зажиточной деревней, а для свадьбы сына старосты наверняка приготовили лучшее, что было в закромах и ледниках у здешних обитателей. Во всяком случае, поданное угощение было достойно даже приехавших дворян.

Сидя за столом вместе с Хродебергом и Альпаидой, Карломан брал кусочек то одного, то другого яства, иногда передавал своей невесте, чтобы она отведала. Если угощение было излюбленным у "детей богини Дану", но незнакомо арвернам, он пояснял:

- Это говядина или оленина, тушеная с овощами, отведай ее, Альпаида! А потом - пирог с почками. И дикую утку с тмином и майораном, запеченную на углях. Хорошо, что местные жители еще не забыли, как их готовить!

- Зачем же забывать вкусную пищу? - удивилась Альпаида, урожденная принцесса крови, обмакивая кусок пирога в горячий гусиный жир с непринужденностью деревенской уроженки.

Рядом с почетными гостями сидели еще несколько дворян, тоже приехавшие на деревенскую свадьбу. Они поглядывали на Карломана и его спутников с любопытством. И лишь один из них задержал на них более пристальный взгляд. Юный граф узнал его: это был один из родичей барона Готье Вексенского, бывавший в Кенабуме. И он, без сомнения, узнал гостей, скрывших имена. Но, чуть заметно улыбнувшись, ничего не сказал. И Карломан кивнул ему с благодарностью.

Веселье за столом все разгоралось. Каждый ел и пил, сколько вздумается. Звучали песни и славословия дарящей любовь Фрейе, поздравления молодой паре.

Впрочем, молодежь-то не собиралась долго засиживаться за столом. Подкрепив свои силы, новобрачные снова направились на площадку для танцев, где музыканты уже завели новую плясовую мелодию, приглашая всех желающих. Поодаль на лугу объявили новые состязания.

Но Карломан со спутниками уже не последовали туда. Время на веселом деревенском празднике летело незаметно. Однако юный граф Кенабумский все же увидел, что солнце начинает клониться к закату. И тихо обратился к стоявшему за спиной Курту:

- Который у нас час?

Сержант, поглядев на солнце, ответил:

- Восемь часов вечера.

- Да, уже пора, - вздохнул Карломан, выйдя из-за стола.

Прощаясь с жителями Иделлы, он проговорил:

- Благодарю вас, гостеприимные хозяева земли арвернской! Мне и моим близким очень приятно было познакомиться с вами ближе. Пусть боги оберегают вас, добрые селяне!

Знатных гостей провожали к лошадям целой толпой, в свою очередь желая им добра.

Карломан со спутниками покинули Иделлу в самом бодром расположении духа. И весь обратный путь юноши и девушка веселились, вспоминая, как приятно они провели время.

***

Но, вернувшись в Кенабумский замок, они в сопровождении Курта перво-наперво направились с докладом к Дагоберту, который ждал их.

Коротая ожидание, маршал запада играл в шахматы с неким приехавшим человеком, появившимся в отсутствие молодежи. Тот остался сидеть, спиной к дверям, когда вошли Карломан со спутниками. Так что они могли разглядеть в тени от горящих на столе свечей только фигуру рослого широкоплечего мужчины.

- Приветствую вас! - произнес Дагоберт.

- Добрый вечер тебе, батюшка! - проговорила Альпаида, кивнув отцу, тогда как ее спутники поклонились.

Маршал запада сделал им знак войти. Но обратился сперва не к ним, а к Курту:

- Сержант, все ли было спокойно во время поездки?

Курт вкратце доложил обо всем, что было, не преминув упомянуть, как старательно распоряжался охраной юный Хродеберг.

Дагоберт остался доволен услышанным.

- Ну хорошо! Я рад, что вам не понадобился условный сигнал... Ну а как держалась наша влюбленная парочка? - он шутливо взглянул на Карломана и Альпаиду.

Курт, к которому обращен был вопрос, замялся, не зная, что ответить. Но Хродеберг опередил его. Выйдя вперед, он заверил отца:

- Клянусь тебе, батюшка, они вели себя, как подобает кузенам! Ибо я сам наблюдал за ними.

Если Дагоберт и догадался о чем-то, то не подал виду. Лишь кивнул сержанту:

- Хорошо, Курт, ступай! Благодарю тебя и кнехтов, что были в этой поездке.

Сержант вышел и закрыл двери. Тогда Дагоберт обратился к своим детям и племяннику:

- Ну а теперь расскажите обо всем подробно!

Молодые люди переглянулись, чувствуя, что под пристальным взглядом отца и опекуна не смогут ничего скрыть.

- Да ничего особенно важного не происходило, батюшка! - заверил Хродеберг. Но все-таки не смог удержаться - похвастался: - Правда, я влез на намасленный столб и выиграл состязание!

Дагоберт не стал скрывать, что ему приятно было узнать об успехах своего сына.

- Я рад, что ты настолько силен и ловок! Ты сам понял, как одержать победу?

Подросток смущенно потупился.

- Ну, пожалуй, в моей победе больше заслуга Курта, чем моя собственная! Он подсказал мне, как надо действовать.

Дагоберт одобрительно взглянул на сына.

- Ты молодец, что признался! А Курту я прибавлю жалование. Но скажи, как ты поступил с наградой, которую выиграл в деревне?

- Наградой был конь, и я подарил его молодоженам. Им он будет полезнее, ведь воины на деревенских конях не ездят.

Тонкая улыбка коснулась губ Дагоберта Лиса.

- Хвалю тебя, сын! - произнес он и обратился к племяннику и дочери: - А о чем можете поведать вы?

- Мы хорошо повеселились, а жители Иделлы прекрасно приняли нас, - начал Карломан. - Мы разделили хлеб с местными жителями, а позже и трапезничали с ними вместе.

- Никто не узнал в тебе графа Кенабумского? - поинтересовался Дагоберт.

- Никто... Впрочем, за столом с нами сидел приезжий дворянин, родственник барона Готье Вексенского. Он взглянул на меня пристально, словно узнал.

- Этого опасаться нечего! - невозмутимо отозвался Дагоберт. - Род барона Вексенского - надежные вассалы, он не скажет лишнего.

Карломан и Альпаида смущенно переглянулись.

- Мы и не делали ничего особенного. Просто танцевали на празднике вместе с другими молодыми парами, - твердо произнес Карломан.

- Просто? - прищурился Дагоберт.

Его дочь опустила глаза.

- Деревенские танцы не очень похожи на бальные. Но это было очень весело и вполне пристойно. К тому же, Хродеберг тут же подоспел к нам, как подобает бдительному стражу.

Юноша весело кивнул отцу, подтверждая слова кузена.

- А после танца я пригласил молодоженов на мою свадьбу с Альпаидой, - продолжал Карломан. - Я почувствовал необходимость ответить на их гостеприимство тем же.

Дагоберт нахмурился.

- Что не брезгуешь простолюдинами - хвалю! Они тоже наш народ. Но о свадьбе говорить еще рано. Сначала нужно все устроить для вашего сватовства. Вот, рядом со мной за шахматной доской тот, кто прибыл сюда как раз по вашему делу, - он указал на сидевшего напротив него человека.

Карломан уже давно глядел на таившуюся в тени фигуру рослого мужчины, судя по осанке, молодого и полного сил. Чутье бисклавре помогло графу Кенабумскому понять даже со спины, что перед ним его сводный брат, с которым они виделись последний раз еще до того, как Карломан уехал в замок к Дагоберту, а затем - в Кенабум. Что ж, если Магнахар приехал, это означало, что скоро прибудут и дедушка Сигиберт с бабушкой Дареркой, чтобы помочь им с Альпаидой навсегда остаться вместе!

Дагоберт проследил взгляд Карломана и лукаво улыбнулся, видя, что тот уже узнал гостя.

- Магнахар! - окликнул Карломан того. - Как ты изменился!

Сидевший у стола улыбнулся и поднялся на ноги, выходя из тени. Все увидели рослого, крепкого молодого человека, в чертах лица которого виделись несомненные фамильные черты рода Карломана Великого. Магнахар был на шесть лет старше своего сводного брата, и за это время превратился из юноши в могучего мужчину, даже отрастил небольшую бороду.

Они с Карломаном направились навстречу друг другу, радостно улыбаясь, и встретились, похлопав друг друга по плечам.

- Ты тоже вырос, да это и понятно! - смеялся Магнахар, разглядывая юношу. - Подумать только: уже собираешься жениться!..Я приехал навестить тебя в твоих Кенабумских владениях, а ты, пожалуй, теперь от Альпаиды не отойдешь?

Смеясь вместе с ним, Карломан проговорил:

- Зато тебе придется по душе оружейный зал Кенабумского дворца! Недаром тебя прозвали Магнахар Сломи Копье!..

- Я не привык упражняться один, и предпочел бы выйти на учебный бой с достойным соперником, - притворно проворчал тот.

- Тебе сможет составить пару Хродеберг, - заметила Альпаида, подталкивая брата вперед.

- Я смогу! - подтвердил юноша, в свою очередь тепло приветствуя приехавшего кузена.

Все весело засмеялись, ибо у них было светло на душе.

Дагоберт, выйдя из-за стола, подошел к молодежи, по-отечески улыбаясь им.

- Как хорошо, что мы все - один род, и готовы примчаться на помощь брату, которому нужна помощь, или просто разделить общую радость, когда все хорошо! - с чувством проговорил он. - Да помогут боги, чтобы мы оставались сплоченной семьей на всю жизнь!

- Так и будет, дядя Дагоберт! - пообещал Карломан, глядя своими лучистыми зелеными глазами.

Все смотрели друг на друга и радовались. Казалось, деревенский праздник, в котором приняла участие молодежь, развеял все опасения. Никто в этот миг не думал о возможной разлуке Карломана и Альпаиды.

Однако борьба за счастье молодой пары была еще впереди, и она оказалась нелегкой. Но, в конце концов, отцы обоих влюбленных - братья-принцы Хлодеберт и Дагоберт вместе с коннетаблем Сигибертом добились у Хильдеберта Строителя разрешить молодой паре брак по любви. И вскоре в Кенабуме отпраздновали пышную свадьбу. Среди гостей присутствовала и другая молодая супружеская пара, из деревни Иделла.

[Артанис]

Перепутье (начало)
(Июнь 781 года. Чаор на Ри. Арморика. Карломан, Варох, Гвиневера Армориканская, Номиноэ Озерный)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

В брахмонате месяце 781 года, когда, по приказанию короля Хильдеберта Строителя, истребили вейл, живших в лесу близ Дурокортера, в столице не было тех, кто мог бы ему препятствовать. В то время как раз уехала к себе в Чаор-на-Ри Гвиневера Армориканская со своим младшим сыном Карломаном.

В то время юноше было пятнадцать лет. Он рос высоким и крепким, развитым телесно и умственно, как подобало оборотню-бисклавре, с блестящими изумрудно-зелеными глазами и густыми черными волосами.

Мать привезла Карломана домой, чтобы он мог вступить в права таниста, наследника престола Арморики, ибо его старший брат Хлодион желал остаться при арвернском дворе.

По возвращении домой Карломан был чем-то сильно обеспокоен и расстроен. Он чувствовал неладное, как будто должно очень скоро случиться нечто важное и плохое, чего будет уже не исправить. Но юный оборотень не мог понять, что происходит. Он вспоминал, как перед отъездом побывал возле грота вейл вместе с матушкой, Варохом и кузеном Хильдебертом, наследником короля и тайным возлюбленным вейлы Морганетты. На последнем празднике все было хорошо, они нарекли имя маленькой Вультраготе, дочери Хильдеберта и Морганетты. Люди, вейлы и оборотни праздновали вместе, как в лучшие времена Срединного Мира. Но, в таком случае, отчего Карломан не мог отогнать неотступную тревогу? Ибо оборотни обладают даром предвидения. Хотя и не всегда ясно наперед, что должно произойти. А когда все проясняется, зачастую уже ничего не изменить.

И по приезде в Чаор-на-Ри Карломан оставался мрачным. Даже, вопреки своим обычным повадкам, сделался вспыльчивым, перестал считаться с чувствами других. В первую же ночь после приезда из Дурокортера, когда его кузен Жартилин попросил заночевавшего с ним в одной спальне кузена рассказать страшную историю, Карломан не сдержался. Он поведал ему о том, как по приказу короля донарианцы и дознаватели Ги Верденнского по всей Арвернии убивают альвов и людей, принявших их сторону. Карломан высказал это горячо, яростно, словно кипяток выплеснулся из котла, со всеми жуткими подробностями.

Лишь на другой день, когда усталый, невыспавшийся Жартилин признался, что ему снились кошмары, Карломан понял, что погорячился. Но держался по-прежнему сумрачно, прислушиваясь к тихим голосам будущего, что должны были в скором времени заявить о себе.

И вскоре его мрачным предчувствиям суждено было осуществиться. Черный ворон майордома Риваллона, деда Карломана, принес поистине черные вести. Когда королева Гвиневера находилась с сыном и своим советником, бароном Номиноэ Озерным, в кабинете, готовя указ о новом наследнике, в распахнутое окно с шумом влетела крупная черная птица. Опустившись на стол и важно пройдясь по нему, ворон хрипло закаркал:

- Девы-птицы истррреблены! Коррроль пррриказал убить! Слуги Донаррра погубили всех, всех! Человек с волчьим серррдцем вел их! Коррролева вейл меррртва! Морррганетта меррртва! - ворон горестно захлопал крыльями. - Пррринц Хильдеберррт отослал дитя в Шварррцвальд! Теперррь он в тюрррьме, в тюрррьме! - карканье ворона отдавалось в ушах Карломана, как тревожный набат.

Королева Гвиневера ахнула, глядя на вещую птицу глазами, полными боли. Побледневший Номиноэ произнес помертвевшими губами:

- Это возможно! Я видел знамения смерти над Дурокортером...

Гвиневера обхватила ладонями лоб, пытаясь осознать услышанное. Вдохнула полной грудью, пытаясь своей стремительной мыслью дотянуться до Дурокортера. Затем обернулась к сыну.

- Карломан! Что ты чувствуешь?

Юноша стоял у стены, бледный как мел, едва дыша. Он не верил, не мог бы поверить чудовищным вестям, что принес ворон. Но он точно знал, что птицы его деда все знают и никогда не лгут. Кроме того, он уже предчувствовал, что должна случиться беда. И теперь его предчувствие узнавало себя в принесенной вороном вести, как в ясном зеркале.

- Да, матушка? - отозвался Карломан хриплым, чужим голосом. И, обратившись к ворону, переспросил: - Вейл истребили, а принц Хильдеберт в тюрьме?!

- Верррно! - пророкотал ворон, разняв черные крылья. - Коррроль пррриказал! Барррон Верррденский сделал!

- Ага! - лицо юноши в одночасье стало жестоким, беспощадным. - Но как они могли это совершить?! Погубить вейл, воплощающих красоту мира?!

Трое оборотней переглянулись потемневшими от боли и тоски глазами.

- Не будем поспешно верить первому же известию. Подождем, когда прояснится больше, - произнес Номиноэ дрогнувшим голосом, стараясь сдерживать собеседников. Хотя сам уже не сомневался, что ворон огласил правду.

Гвиневера, встав из-за стола, стремительно подошла к сыну и взяла его за руку.

- Карломан, что бы ни произошло, мы должны это пережить. И не раскрыть себя перед людьми. Ты понимаешь, как это важно, правда?

Карломан кивнул, не желая выдать матери тех мыслей, что в эти мгновения стремительно рождались в его уме.

- Да, матушка!.. - рука юноши казалась окаменевшей в ладони матери.

Если тогда трое бисклавре еще надеялись, что ворон ошибся, или не все настолько мрачно, как в его известиях, то в скором времени их последние надежды развеялись. Прибывшие из Дурокортера по реке купцы принесли вести, что наследник престола, принц Хильдеберт, заколдован вейлами и взят под стражу своим царственным отцом, и что Великий Расследователь Ги Верденнский послал отряд "опоясанных молотом" истребить колдуний, что и было успешно проделано.

С того дня Карломан стал жить, как со взведенной в себе пружиной. Он почти не разговаривал, ни с родными, ни со своими друзьями. Но неотступно размышлял, взращивая в себе праведный гнев против всех, кто погубил его близких друзей. В нем все кипело. Боль и ярость терзали юношу гораздо сильнее, чем возможно было для его лет. Ему казалось, что в груди у него горит пожар, и черный дым душил Карломана, от него слезились глаза, спирало дыхание. Вместо воздуха он вдыхал тот же едкий дым, в котором впору было задохнуться. И, что хуже всего, ему не с кем было даже поделиться своей болью. Матушка не меньше него страдала о своих подругах-вейлах. Но Карломан не мог открыть ни ей, и никому другому того, что у него на душе, чтобы не огорчать самых близких еще сильнее. Ибо никто из его родных не одобрил бы того, что он задумал.

Королева Гвиневера объявила траур при дворе по убитым вейлам. Друиды совершили жертвоприношение Морриган, после чего выпустили в небо двенадцать черных голубиц.

Во время обряда Карломан стоял с тем же отрешенным видом. Когда Жартилин позвал его, желая отвлечь от мрачных мыслей, он прошел мимо, словно бы не заметил его. Пока на алтаре горело пламя, он не проронил ни слова, стоя с плотно сжатыми губами, ярко сверкающими глазами. Глядя в огонь, юноша пытался разглядеть там силуэт волка, что вцепится в горло человеку с волчьим сердцем и растерзает его. Но никаких знамений почему-то не являлось. Один лишь черный дым клубился перед ним, щипал глаза, забивал горло, так что было трудно дышать. Он был уверен, что этот дым уйдет, только когда он смоет его черной вражеской кровью.

Вечером, когда юноша остался в своих покоях один, его нашел кузен Варох. Подойдя к кровати, коснулся плеча лежавшего лицом в подушки Карломана.

Тот нехотя обернулся. Произнес сухим, надтреснутым голосом:

- С чем ты пришел, Варох?

Тот присел на край постели и проговорил, не снимая руки с его плеча: 

- Я наблюдал за тобой сегодня весь день, и вижу: ты сам не свой, - проговорил его лучший друг. - Может, я и не самый проницательный среди бисклавре, но уж тебя-то я знаю, Карломан! Скажи мне, что ты задумал?

Танист Арморики вздрогнул, словно проснувшись.

- О чем ты, Варох? Я расстроен из-за гибели вейл.

- И поэтому избегаешь всех, забыв, что боль лучше разделить с близкими? - его друг покачал головой. - Ты не подпустил к себе Жартилина, который хотел побеседовать с тобой.

- Мне не хочется говорить, - упавшим голосом произнес Карломан.

Но его друг не оставил таниста в покое.

- Я чувствую, что ты задумал нечто опасное! - настойчиво произнес он. - Я знаю: ты жестоко огорчен гибелью вейл, как и мы все. Но ведь дело не только в этом! Скажи, Карломан: о чем ты думаешь?!

Из груди юного таниста вырвался глубокий вздох. Но вот что-то подалось у него внутри. Он почувствовал, что задохнется от клубящегося внутри дыма, если не поделится обуревающими его чувствами хотя бы с самым ближайшим другом.

- Я хочу навсегда остановить Ги Верденнского, убийцу вейл! - он рывком приподнялся и сел, глядя в лицо Вароху яростными зелеными глазами. - Следует воздать по заслугам палачу Других Народов! Я вернусь в Дурокортер и, обратившись волком, убью этого проклятого Верховного Расследователя!

Варох подскочил, и его рука соскользнула с плеча друга.

- Ты хочешь убить советника короля? Да ты знаешь, что станет с тобой?! Хильдеберт Разрушитель бросил в темницу родного сына, а ты - только племянник, и то незаконный. Даже твой отец не сможет спасти тебя!

Карломан вскочил с кровати, начал расхаживать по комнате из угла в угол, стремительно метался, как зверь, запертый в клетку.

- Мне плевать, что будет дальше! Вейлы были друзьями нашей семьи. Они были олицетворением красоты этого мира! Без них он навсегда станет беднее! Они помогали людям! Они не могли бороться с воинами, вооруженными оберегами Донара!.. Морганетта любила моего кузена, родила ему дочь... И вот, их больше нет! Я боюсь думать, что сейчас чувствует мой кузен, до какого предела отчаяния его довел царственный отец вместе с Ги Верденнским! А он, губитель альвов, в чести у короля. Ты знаешь, кого он захочет уничтожить в следующий раз? Быть может, "опоясанные молотом" ворвутся и к нам, в Арморику, чтобы истребить всех ши, а заодно и многих людей? Никто больше не сможет расправиться с Ги Верденнским. Все боятся. Да и он никого не допустил к себе, ибо у него волчье чутье... Только мне под силу перервать ему горло...

Варох подбежал, схватил его за руку.

- Одумайся, Карломан! Он не стоит того, чтобы сделаться убийцей!

Карломан глухо зарычал.

- Убить врага - священное дело! А он, за которого отдала жизнь моя бабушка, королева Игрэйна, хуже целого вражеского войска. Если я остановлю его, это будет лучше для всех! Я не только отомщу за вейл, но и предотвращу новые преступления!

Варох глубоко вздохнул, удерживая друга за руку.

- Карломан, молю тебя, не надо! Я сам скорблю вместе с тобой. Но я не хочу, чтобы ты погубил себя. Прошу!..

Карломан резко остановился возле книжного шкафа, уперся лбом в прохладное дерево, постоял так. Затем порывисто схватил Вароха за руки.

- Нет, это я прошу тебя, Варох: не мешай мне! Я отомщу ему за всех наших братьев-ши, и смогу не попасться. Ведь никто не знает при дворе, что я оборотень. У меня к тебе одна просьба: никому не говори, что я задумал, пока мы не вернемся в Дурокортер!

Варох кивнул в ответ, не смея произнести вслух, что он согласен, ибо все внутри у него переворачивалось. Он не мог позволить, чтобы его друг сделался убийцей, пусть даже и заведомого злодея. Но быстро понял, что сейчас Карломана не переубедить.

- Я все же прошу тебя: подумай и переосмысли то, что хочешь сделать! - попросил он умоляющим тоном.

Карломан ничего не ответил другу. Поглядел на него, ясно давая понять, что все решил для себя.

Расставшись с Карломаном, Варох всерьез задумался, что делать дальше. Он понимал чувства своего друга. Ему совсем не жаль было Верховного Расследователя. Но молодой оборотень чувствовал, что Карломан погубит себя, если расправится с ним. Карломан был достоин гораздо большего, чем разменять свою жизнь на жизнь Ги Верденнского. Что бы он ни говорил, но Варох чувствовал то, чего Карломан в жестоком отчаянии не ощущал: это убийство изменило бы его друга до неузнаваемости. Даже если бы Карломана не разоблачили, он бы уже не был таким, как прежде: добрым и веселым, видящем в каждом лучшее.

Варох не мог позволить, чтобы его кузен и друг изменился, и в гораздо худшую сторону. Хотя бы сам Карломан пока еще не понимал, как собирается распорядиться своей жизнью.

И Варох стал мучительно размышлять, что ему делать дальше. Он оказался на перепутье. Позволить Карломану убить Ги Верденнского? Или предать доверие своего друга и выдать его замысел королеве Гвиневере? В первом случае юноша сгубил бы самого близкого человека попустительством. Во-втором - быть может, лишился бы дружбы и доверия Карломана на всю жизнь. Поймет ли тот, что его друг поступил так лишь из любви к нему? Предать друга - все равно что пронзить ножом свое сердце. Промолчать - позволить Карломану погубить себя.

Варох оказался перед выбором, трудным даже для кого-то гораздо опытнее семнадцатилетнего юноши.

[Menectrel]

Сборник «Радости и Печали»

№ - по Хронологии

1.   Триумвират (Сентябрь 797 года. Арверния. Дурокортер. Карломан\Альпаида, Дагоберт, Бересвинда) 3
2.   Деревенский Праздник (Май 782 года. Арверния. Кенабаум. Карломан/Альпаида, Хродеберг, Магнахар, Дагоберт) 2
3.   Перепутье (Июнь 781 года. Арморика. Чаор-На-Ри. Карломан, Варох, Гвиневера, Номиноэ, Брохвайл, Жартилин) 1

[katarsis]

А во-вторых, он, как оборотень, заведомо сильнее и ловчее обычных людей. Какой интерес состязаться, когда почти наверняка победишь?

Но он же участвует в рыцарских турнирах. Ничего ему не мешает.

На фоне этой истории следующая выглядит ещё трагичней. Чувства Карломана и желание убить Ги Верденнского совершенно понятны. Сложно даже представить, каким образом его всё-таки смогут отговорить.
Кстати, что-то я, похоже, упустила один момент. Я думала, Священный Поход начался уже после истории с вейлами, а, оказывается, нет. Но что тогда заставило Хильдеберта так ненавидеть альвов?

[Артанис]

Благодарю, эрэа Menectrel, за Ваши прекрасные замыслы!
Благодарю, эрэа katarsis!

А во-вторых, он, как оборотень, заведомо сильнее и ловчее обычных людей. Какой интерес состязаться, когда почти наверняка победишь?

Но он же участвует в рыцарских турнирах. Ничего ему не мешает.

В рыцарских турнирах все же и соперники куда подготовленнее деревенских парней. Некоторые из них сами не так просты - тоже могут быть потомками альвов или обладать другими способностями, как тот же Альбрехт Бёрнландский. Да и то - упоминается, что и среди знатнейших и опытнейших рыцарей не много тех, кто способен противостоять Карломану сколько-то успешно. И с теми он, по большей части, старается сводить дело к ничьей. И что, даже когда он выступает под чужим именем, его все равно узнают. А совсем отказаться от турниров невозможно, такое поведение бросится в глаза всем гораздо больше. В деревенских же состязаниях его никто не заставлял участвовать. Ему было гораздо интереснее танцевать с Альпаидой.

На фоне этой истории следующая выглядит ещё трагичней. Чувства Карломана и желание убить Ги Верденнского совершенно понятны. Сложно даже представить, каким образом его всё-таки смогут отговорить.
Кстати, что-то я, похоже, упустила один момент. Я думала, Священный Поход начался уже после истории с вейлами, а, оказывается, нет. Но что тогда заставило Хильдеберта так ненавидеть альвов?

Надеюсь, дальше узнаем, какие аргументы для него найдут его старшие родственники, в первую очередь - мать и Номиноэ.
Хильдеберт Строитель-Разрушитель возненавидел альвов за то, что вейлы не смогли спасти его жену, и еще - потому что сам был виноват перед ними, отняв Дурокортер. Себя же обвинить не захочется, проще решить, что это альвы все - злобные дети Имира, и так им и надо. И Ги Верденнский, воспользовавшись настроением короля, усердно разжигал его, ибо сам думал так же, и мог сослаться на собственный пример. Мол, что вейлы, что оборотни, что еще кто - все равно враги.
Но настоящий Священный Поход начался все же после истребления вейл. Даже после убийства Хлодиона, которое приписали оборотням. На тот момент Ги Верденнский уже собрал коллегию дознавателей, им поручено разбираться с делами альвов, но пока от случая к случаю. Широкого размаха они только еще добиваются.

Перепутье (продолжение)
(Июнь 781 года. Чаор на Ри. Арморика. Карломан, Варох, Гвиневера Армориканская, Номиноэ Озерный)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

А тем временем, в королевской роще гуляли королева Гвиневера вместе со своим дедом по отцу, Брохвайлом Верным, и дядей, Номиноэ Озерным. Королева шла впереди, а мужчины следовали за ней на полшага сзади и чуть по сторонам. Идя по тропинке между деревьями, они вели беседу.

Брохвайл сочувственным тоном обратился к своей царственной внучке:

- Тебе придется нелегко, государыня! Скоро ты будешь обязана вместе с сыном вернуться в столицу Арвернии, столкнуться с Хильдебертом Разрушителем и Ги Верденнским.

Гвиневера вздохнула.

- Это будет нелегко. Но я помню свой долг перед Арморикой и "детьми богини Дану". Сделаю все, чтобы защитить их и ничем не навлечь гнев короля и его кровожадного пса, Ги Верденнского.

Брохвайл кивнул, с гордостью глядя на свою мудрую внучку. Но тут же уточнил:

- В тебе я не сомневаюсь, Гвиневера! Но ведь с тобой будет еще и Карломан. Он и прежде бывал резок с Ги Верденнским, спорил с ним, учинял настоящие словесные поединки. Да такие, что только заступничество отца и других старших родичей, да дружба наследного принца защищали Карломана до сих пор от гнева короля. Благо еще, что сам Хильдеберт Разрушитель ценит дарования твоего сына, как и все другие! Однако в последнее время король становится все более непредсказуемым...

Гвиневера снова вздохнула, тоже сдерживая тревогу за младшего сына, хотя и сама не раз об этом думала.

- Все может быть!.. Карломан с детства очень дружил с Морганеттой... Он сам не свой с тех пор, как ворон принес черные вести. Сегодня мой сын не заметил даже Жартилина, с которым дружил всю жизнь. Я чувствую, что Карломан изнывает от боли и гнева!.. Но пока что я не пыталась разговаривать с ним об этом, ибо он сам должен решить, когда обратиться за советом.

Так королева Арморики беседовала со своими ближайшими советниками.

***

А тем временем, Жартилин привел нескольких знатных мальчиков на псарню, полюбоваться королевскими волкодавами.

Огромные поджарые псы, длинноногие, с жесткой шерстью, были ростом с подросшего жеребенка. Они применялись для охоты на самую крупную дичь, могли догнать и одолеть матерого волка. Теперь они лениво бродили по огороженному двору псарни или грелись на солнышке, высокомерно не замечая пришедших гостей. Могучие псы не подходили к явившимся мальчикам. А, стоило тем подойти ближе определенного расстояния, звери скалили зубы, вздыбливали жесткие холки, не подпуская к себе посторонних.

- Какие здоровенные! - с опаской произнес один из мальчиков. - Вот бы погладить их.

Даже Жартилин с сомнением поглядел на огромных собак.

- Они мало кого слушаются, - вздохнул он, не решаясь переступить грань, которая могла не понравиться собакам. - Жаль, что с нами нет Карломана! Его всегда слушаются даже самые свирепые псы.

С балкона своих покоев за Жартилином и его спутниками наблюдал Варох Синезубый. Глядя на внутренний двор, где находилась псарня, он опирался на ограду и судорожно размышлял, какой путь ему выбрать. Открыть ли ему тайну, что доверил Карломан, и выдать друга? Или оправдать его доверие и позволить ему совершить преступление?

Размышляя так, Варох продолжал наблюдать за Жартилином и его спутниками. Те любовались выводком щенков, что играли, ловя друг друга за хвост. Но за ними внимательно следил лежавший поодаль огромный пес, вожак своры. Он был готов в любой миг броситься на защиту своих детей, если бы ему почудилось, что им угрожает опасность.

Однако пришедшие на псарню подростки любовались игривыми щенками, и им захотелось подманить и погладить их.

Жартилин тихонько присвистнул, подзывая щенков. Вот только он не учел, что сейчас не было рядом псаря, и даже никого из тех, кого слушались собаки.

Все это видел Варох, продолжая размышлять, как ему поступить. Он отметил, что мальчики зашли на псарню одни, и псаря нет рядом с ними. Но он настолько был погружен в размышления, что не отреагировал сразу на то, что видел.

А тем временем, вожак своры, огромный пес с широкой грудью и сильными лапами, пока еще невозмутимо лежал на своей подстилке. И настороженно глядел, как щенки, один за другим, приближаются к подзывавшим их мальчикам.

А Варох глядел на них, но про себя сосредоточенно размышлял, как ему быть. Если он промолчит, Карломан совершит безумное самоуправство и, быть может, сломает себе жизнь. Если же он, Варох, все-таки поведает обо всем королеве Гвиневере и своему мудрому деду Номиноэ, то погубит свою дружбу с Карломаном.

А вот Жартилина пока еще не мучили никакие заботы, кроме желания приманить щенков. Выйдя чуть вперед, он присел на корточки и протянул руку, подзывая их. Наконец, некоторые из щенков, уже знакомые мальчику, направились к нему вприпрыжку. Другие, более осторожные, пока не спешили подходить. Вожак своры не двигался, но прижал уши и мрачно, зло следил за мальчиком: не обидит ли он щенков?..

Варох свесился с балкона, собираясь уже крикнуть Жартилину, предупредить его. Для молодого бисклавре все происходящее было важным знаком. То, что происходило сейчас, бывало с теми, кто необдуманно рискует, влезая в дело, с которым не может справиться...

А справится ли он сам, Варох, с тем, что взял на себя? Что окажется для него дороже? Дружба, при которой его друг обесценит жертву своей бабушки и погубит себя? Или же сам друг, который отвернется от него, узнав, что он его выдал, - но зато сам останется жив и благополучен...

Не успев крикнуть, Варох заметил самого Карломана. Он вышел во двор, в распахнутом камзоле, с непослушно взъерошенными волосами. Лицо его было бледно, но глаза горели, как ночью в глухом лесу. Он направлялся к колодцу, видимо, желая умыться. Двигался непривычно резко, напряженно. Варох сразу понял, что ему не по себе.

Другие мальчики тоже заметили Карломана и замахали руками, приветствуя его. А Жартилин почти уже подозвал самого смелого щенка, не замечая, как напрягся вожак стаи, готовый защищать свое потомство.

Варох следил за всеми, и в первую очередь - за Карломаном.

Щенок уже почти подошел к Жартилину и радостно тявкнул, здороваясь. Но, когда мальчик хотел подхватить его на руки, в ответ донеслось утробное рычание вожака.

Только теперь Жартилин побледнел, видя, что огромный пес, того и гляди, готов броситься на него.

Тем временем, Карломан, заметив мальчиков, собирался пройти мимо, направляясь к колодцу. Но, услышав рык огромного пса, он стремительно изменил направление. Ибо он, будучи оборотнем, очень хорошо представлял, на что способен такой пес...

Щенок вертелся у ног вскочившего Жартилина, не сводившего глаз с вожака своры. А тот, в свою очередь, поднялся на ноги, вздыбив шерсть и скаля крепкие клыки.

Остальные мальчики побледнели, их смех стих. Они стали медленно пятиться, стараясь двигаться осторожно. В воздухе повисло напряжение.

И за всем этим с балкона наблюдал Варох, ожидая, что произойдет, и особенно - что сделает Карломан.

А тот плавно подошел к оторопевшему кузену и взял вертевшегося, повизгивающего у его ног щенка на руки. При этом он мягко обратился к вожаку своры:

- Не тревожься! Мы не обидим твоих детей. Обещаю тебе, что вернем их живыми и невредимыми. Не злись.

Огромный пес слушал юного оборотня, сперва недоверчиво, но тут же убедился, что он говорит правду. Злые огоньки в собачьих глазах поугасли, уши расслабленно опустились. Пес облизнулся и утих, собираясь вновь лечь.

Щенки, которых подзывал Жартилин, теперь вертелись у ног мальчиков, повизгивали, ставили лапы им на ноги.

Карломан, погладив щенка, передал его Жартилину.

- Будь осторожен с большими собаками, особенно когда за ними некому приглядеть, - проговорил он натужно весело, пытаясь скрыть свое сумрачное состояние. Таким образом он хотел извиниться перед Жартилином за то, что отвернулся от него сегодня утром.

Жартилин взял щенка и стал гладить его, от души благодаря Карломана:

- Спасибо тебе, кузен! Как хорошо, что ты оказался рядом! Что могло бы случиться, если бы не ты?..

- Постарайся впредь быть поосторожнее, кузен! - произнес он. - Впрочем, нет худа без добра: щенок, похоже, подружился с тобой!

А еще лопоухий, с тонким хвостиком щенок и вправду пригрелся и тянулся острой мордочкой к лицу Жартилина, норовя его лизнуть. Сын Морветена смеялся, ласково гладя его и показывая своим друзьям.

Полюбовавшись этой картиной, Карломан убедился, что все хорошо, и направился к колодцу, не оглядываясь ни на кого.

Варох, следивший за всем с балкона, кивнул в такт своим мыслям. Он принял решение, по какому пути идти, свернув на перепутье. И сам Карломан помог ему в этом. Ибо, убей он Ги Верденнского, не сберег бы свою добрую душу, желание помогать окружающим и радоваться за других...

***

А королева Гвиневера вместе с Брохвайлом и Номиноэ уже собирались покинуть священную рощу, направлялись прочь от дубов сыновей королевы, к опушке рощи.

Королева обеспокоенно проговорила вслух:

- Я все же тревожусь за Карломана! Его замкнутость и отчужденность может не пройти к тому времени, как нам придется вернуться в Арвернию.

Ее дед, Брохвайл Верный, постарался утешить внучку.

- Я надеюсь на Вароха. Он сможет поддержать Карломана, расшевелить его.

И Номиноэ кивнул, соглашаясь со своим тестем, отцом Ангарад Мудрой:

- Варох - мой внук, и я верю, что, если потребуется, он придет ко мне за советом.

Гвиневера вздохнула, надеясь всей душой на лучшее, но все равно тревожилась за младшего сына, с которым, как чувствовала мать, происходило неладное..

Пройдя еще немного по опушке рощи, все трое оборотней остановились. Их таинственное чутье подсказало, что приближается кто-то близкий, несомненно, из их рода. И они обменялись многозначительными взглядами.

На тропинке, ведущей навстречу, показался Варох. Он был бледен и очень взволнован. Его синие глаза потемнели, глядя из-под нахмуренных бровей.

Он остановился напротив королевы и поклонился всем троим старшим родичам. С первого взгляда на него стало ясно, что случилось нечто важное, скорее всего - связанное с тем, о чем они только что говорили и думали.

Гвиневера судорожно вздохнула и пронзительно поглядела на Вароха, не решаясь, однако, обратиться к нему. Брохвайл нахмурился и грозно сжал кулаки, ожидая вестей. Номиноэ, чувствуя, что творится на душе у внука, мягко обратился к нему:

- Одолей свои сомнения, Варох, и скажи нам начистоту, какую важную весть ты принес!

Юный оборотень немного помедлил. И, глядя в напряженно сверкающие глаза старших сородичей, начал рассказывать, чувствуя, что больше нет пути назад:

- Карломан признался мне... Он рассказал, что хочет отомстить за истребление вейл! Он готов, обернувшись волком, убить Ги Верденнского!.. Я долго расспрашивал его, и он признался, хоть и нехотя, что считает своим долгом предотвратить новые преступления, что еще может совершить Верховный Расследователь по отношению к ши и людям... - Варох сперва говорил обычным тоном, но затем его интонации становились все более жесткими, суровыми. - Он готов пожертвовать своей честью, а может быть, и жизнью, чтобы защитить других ши и людей от нависшей над ними угрозы! Карломан говорит: если не остановить барона Верденнского, то он может добиться от короля дозволения начать охоту на ши и в Арморике. Никто больше не сможет остановить Ги Верденнского, сам король слушается его... Карломан принял решение, и мне не отговорить его! Я пришел к вам, ибо убедился, что Карломана надо спасти от того, что он сам себе уготовил! Прошу вас поговорить с ним! Пусть даже он никогда не простит меня, и я навек потеряю его дружбу. Если это цена, чтобы спасти его, я готов заплатить эту цену! - при этих словах голос юноши зазвенел и сорвался.

И, пока Варох говорил, Гвиневера застыла на месте, словно превратилась в мраморное изваяние, забыв, как дышать, чувствуя лишь ужас и жестокую боль от страшного решения своего сына.

Брохвайл сгорбился, в одночасье постарев, и нахмурился еще сильнее, так что его густые брови сошлись на переносице одной линией.

Номиноэ погладил кончик бороды, в которой уже заметны становились первые седые нити. Он с сочувствием поглядел на племянницу и внука.

А Варох порывисто обратился к старшим родственникам, умоляюще протянув руки: 

- Прошу вас! Вы сильны и мудры, вас послушается Карломан! Спасите его, погасите в его душе праведный гнев и резрушительную жажду мести! Только вы можете успокоить его! Я сам готов пожертвовать всем на свете, чтобы мой друг не становился убийцей из-за этого мерзавца, Ги Верденнского! Но меня Карломан не слушает, а вы - совсем иное дело!

Медленно оживая, королева Гвиневера покачала головой, не в силах поверить услышанному. В поисках поддержки она переводила взгляд то на деда, то на бывшего наставника.

У Брохвайла неистово вырвалось первое, что пришло в голову:

- Нельзя допустить, чтобы Карломан осуществил задуманное! Если он убьет Ги Верденнского, он поступит как тот выродок, отщепенец нашей породы, которого остановила, ценой своей жизни, светлой памяти королева Игрэйна! Тот возомнил себя клинком справедливости, желая убить того, кто станет врагом альвов. И, хоть это пророчество сбылось, но оборотень, что убьет в зверином обличье, неизбежно погубит и себя, к какой бы благородной цели не стремился. С умом и дарованиями Карломана такое стремление опасно вдвойне. Если он убьет Ги Верденнского, запомнит, что так можно поступать с врагами и впредь...

Эти слова, словно острым лезвием, пронзили Гвиневеру Армориканскую, и она, стряхнув оцепенение, обратилась к Номиноэ, сосредоточенно поглаживающему бороду.

- Прошу тебя, наставник, мудрейший из оборотней: спаси моего сына! Не допусти, чтобы он погубил себя и сделал бессмысленной жертву моей матери! Ведь получится, что она погибла зря, если ее внук сам превратится в беспощадного выродка со звериной душой?

Трое оборотней выжидательно глядели на Номиноэ, ожидая, что он скажет. Но вот он заговорил, и на душе у всех сделалось легче. Ибо его слова были, как родник в пустыне, как согревающее пламя костра в лесу морозной ночью.

- Будем надеяться на лучшее, достойные родичи мои! Карломан еще не осуществил задуманного, и я постараюсь переубедить его, пока он стоит на перепутье, и не успел зайти слишком далеко. Благо, у нас есть время. Прошу тебя, государыня: соберись с силами, ибо необходимо твое влияние на сына, - Номиноэ говорил, как всегда, веско, уверенно и невозмутимо, внушая спокойствие окружающим, которые так в нем нуждались.

Призыв Номиноэ словно пробудил в королеве новые силы. Она глубоко вдохнула, заставив себя успокоиться. И вскоре овладела собой настолько, что выглядела совершенно спокойной, ничем не выдавая гложущей сердце тревоги.

- Ты прав, Номиноэ! - сказала она. - Пойдем сейчас же с тобой... Варох, где сейчас Карломан?

Юноша вздохнул, размышляя, что почувствует Карломан, узнав о его "предательстве".

- Я видел его, когда он направлялся к колодцу, мимо псарни... - он рассказал о происшествии с Жартилином и собаками.

Номиноэ кивнул, и его синие глаза прояснились.

- Пойдем, государыня! Мы должны побеседовать с Карломаном сейчас же, пока горе, гнев и боль окончательно не помрачили его разум.

И королева со своим советником удалились, обсуждая по пути, какими словами им постараться убедить юного таниста отказаться от его опасного замысла.

А Варох остался близ священной рощи вместе с Брохвайлом Верным, своим прадедом по материнской линии. Тот утешительно проговорил, чувствуя смятение юноши:

- Карломан очень умен, я верю, он откажется от своего замысла, когда Гвиневера и Номиноэ побеседуют с ним! И он непременно поймет, что ты выдал его тайну единственно ради его блага! Если ты готов спасти его, пожертвовав дружбой, значит, ты и впрямь дружишь с ним ради него, а не самого себя. Карломан все поймет!

У Вароха вырвался красноречивый вздох. Ему очень хотелось верить, что старый оборотень прав. Потому что при одной мысли, что Карломан не простит его, юношу охватывала тоска.

[katarsis]

Как же его отговорить, если он уверен, что этим спасёт многих людей и ши? Мы, конечно, знаем, что отговорят, потому что с Варохом он до сих пор дружит, а Ги Верденнский до сих пор жив, но как? Какие тут могут быть аргументы? И что бы было, если б не отговорили? Священный Поход бы на этом закончился? Или уже нет?

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Как же его отговорить, если он уверен, что этим спасёт многих людей и ши? Мы, конечно, знаем, что отговорят, потому что с Варохом он до сих пор дружит, а Ги Верденнский до сих пор жив, но как? Какие тут могут быть аргументы? И что бы было, если б не отговорили? Священный Поход бы на этом закончился? Или уже нет?

Вот, все ответы получены: как отговорят Карломана, и каким образом сохранится его дружба с Варохом!
Вполне возможно, что, если бы Карломан в волчьем обличье убил бы Ги Верденнского, и стало бы известно, что Арморикой правят оборотни, то Хильдеберт Строитель и донарианцы только больше взбесились бы. И тогда бы Священный Поход ударил бы и по Арморике.
И это дальше приводится как один из важных аргументов, почему Карломан откажется от своего замысла.

Перепутье (окончание)
(Июнь 781 года. Чаор на Ри. Арморика. Карломан, Варох, Гвиневера Армориканская, Номиноэ Озерный)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Карломан возле колодца умывался холодной водой прямо из ведра. Эта прохлада немного уняла жар, сжигавший его изнутри. До него доносились издалека возгласы Жартилина и заливистое тявканье щенков. Но он не интересовался, что там у них происходит.

Юноша немного успокоился, в голове у него прояснилось, и едкий дым постепенно рассеялся. Не находя себе места, он решил немного прогуляться по территории замка.

Но танист Арморики не успел далеко уйти. Едва шагнув к одному из арочных выходов в стене, он почувствовал приближение своей матери и Номиноэ. Остановился, почтительно ожидая их. Однако время прошло, а они все не подходили.

Карломан обернулся к другому выходу. Но все же решил пройти через этот, раз уж ноги принесли его сюда.

Пройдя через арку, юноша оказался в другом внутреннем дворе, выложенном брусчаткой. Тут же был разбит небольшой сад, устроены красивые клумбы с цветами. Приблизившись к ним, молодой бисклавре застал в саду свою матушку и Номиноэ Озерного. Они любовались изящными белыми и лиловыми левкоями, и негромко о чем-то беседовали.

До Карломана долетел голос матери, исполненный боли и тоски:

- Такие левкои больше всего любила погибшая Морганетта...

Номиноэ сочувственно ответил своей королеве:

- Я соболезную тебе всей душой, государыня, ибо не меньше, чем ты, чтил вейл! Но ты помнишь, что никто не уходит навсегда. Сумеречная Тропа ныне увела дев-птиц в мир стократ лучше здешнего, и, верно, там должны цвести еще более прекрасные левкои.

Услышав эти слова, Карломан встрепенулся и глубоко вздохнул. Он понимал умом, что жизнь не заканчивается со смертью. Но был еще слишком молод, чтобы сознавать, куда уводит Сумеречная Тропа. Его все равно мучило, что Хранительниц-вейл нет на этом свете, и что Срединный Мир обеднел без их красоты.

Карломан направился к матери и наставнику, чувствуя, что их встреча не случайна.

Его мать обернулась и печально улыбнулась сыну.

- Карломан! Подойди ко мне! - пригласила она.

Юноша подошел к матери и Номиноэ. И они стали беседовать, стоя возле клумбы с левкоями.

Гвиневера обратила внимание, что ее сын перестал следить за своей внешностью. Волосы его растрепались, по ним после умывания стекала вода, камзол был расстегнут. Она не стала корить сына, понимая, что у него на душе. Но мягко проговорила:

- Карломан, приведи себя в порядок! Танист Арморики должен выглядеть опрятно.

Номиноэ ничего не сказал, но сочувственно покачал головой, понимая, что происходит на душе у юноши.

Карломан, потупившись, быстро застегнул камзол на все пуговицы.

- Прости, матушка... Я был сам не свой все это время.

Ласково глядя на сына печальными зелеными глазами, Гвиневера проговорила, стараясь убедить его:

- Я разделяю твою боль, Карломан! Ведь и я тоже любила вейл. Их королева была мне близкой подругой. Я понимаю, что у тебя на душе, сын! Прошу тебя, поделись своими чувствами со мной и с Номиноэ! Ведь и боль переносить легче, когда можешь разделить ее с родными.

Из груди Карломана вырвался глубокий вздох. Он проговорил, глядя в полные сочувствия глаза матери:

- Я печалюсь не только о гибели вейл, матушка! Хотя у меня перед глазами стоит улыбка Морганетты, и я боюсь даже думать, как кузен Хильдеберт переживет ее гибель... Но я также думаю о том, что палач ши, Ги Верденнский, по-прежнему силен и в чести у короля,и будет подталкивать его к новым убийствам...Я жажду его крови, матушка! И готов на все, чтобы остановить Верховного Расследователя!

Гвиневера обхватила ладонями обе руки сына, и проговорила, с сочувствием глядя в его измученное лицо:

- Прошу тебя, не забывай, что ты теперь - танист Арморики, ибо Хлодион желает остаться при Дурокортерском дворе. Меня долг перед моей землей также обязывает сдерживать свой гнев! А ведь и в моих жилах тоже течет волчья кровь, и я могла бы дать ей волю.

Карломан глубоко вздохнул. Боль и тоска, клубившаяся в его душе, нашли себе выход, ибо пятнадцатилетнему юноше трудно было держать их в себе.

- Я понимаю свои обязанности, матушка! Но думаю не только о себе, но и о ши, живущих в Арморике. Ведь Ги Верденнский способен обратить гнев короля и против них и "детей богини Дану".

Не отпуская рук сына, Гвиневера проговорила печально и строго:

- Если ты убьешь барона Верденнского, Карломан, ты как раз поставишь под удар не только себя, но и всю Арморику! Король жестоко отомстит за смерть своего любимца. Ведь ты не желаешь, чтобы отвечать за твое преступление пришлось всем "детям богини Дану"!

Под пристальным взглядом матери, Карломан медленно опустил голову. Во время беседы ему сделалось легче, он почувствовал, что едкий дым, душивший его, стал постепенно рассеиваться.

- Я не думал о таких последствиях, - медленно проговорил он, начиная постепенно переосмысливать свой выбор.

При этих словах юноши до сих пор молчавший Номиноэ подошел к матери и сыну, и поглядел в глаза юному танисту.

- Ты молод, Карломан, и мыслишь, как подобает юноше, и тебя можно понять! Но ведь ты - Хранитель, не только как наследник престола Арморики, но и как бисклавре, посредник между ши и людьми. Если ты убьешь Ги Верденнского, сломаешь прежде всего себя. Ты слышал о том, как становятся выродками, оборотнями-убийцами? Одного из таких остановила ценой своей жизни твоя бабушка, королева Игрэйна.

Карломан взглянул на наставника накаленной зеленью глаз.

- Моя бабушка отдала жизнь ради спасения проклятого Ги Верденнского! Он не заслуживал ее жертвы! Было бы благом для всех остановить его навсегда, исправить ее ошибку!

Номиноэ покачал головой.

- Карломан, Карломан! В тебе говорит сейчас боль, это не голос мудрого бисклавре, внука доблестной Игрэйны! Она совершила доброе дело, ибо не могла позволить погибнуть ребенку, которым он был тогда. Потому что она была истинной Хранительницей. Тогда как ее враг маскировал свое кровожадное стремление общим благом и пророчествами о губителе альвов. Что же, ты пожелаешь уподобиться тому нечестивому выродку? Или осознаешь, что жертва королевы Игрэйны свята для нас?

Карломан старался преодолеть горевшую в его душе боль, чтобы рассуждать здраво, как подобало Хранителю. Ибо его с детства воспитывали на осознании ответственности перед миром, в котором они все обитали. Но еще никогда юному оборотню не было так трудно смирить свою ярость. Перегрызть горло Ги Верденнскому было бы гораздо легче, нежели победить самого себя!

- Я... стараюсь понять... - прохрипел юноша, лицо которого выражало жестокую внутреннюю борьбу. - Мне хочется сражаться не на жизнь, а на смерть!.. Я не смогу смириться, когда этот бешеный пес сеет вокруг смерть для ши!

Его мать и наставник переглянулись, понимая, что Карломан сейчас стоит на перепутье. Они знали, что следует действовать очень осторожно, и убеждать юношу так, чтобы он сам принял окончательное решение. Ни в коем случае не следовало давить на него.

- Я понимаю тебя, Карломан! - проговорила королева Гвиневера. - Но нам придется бороться с Ги Верденнским при дворе, с помощью разума и речи, как достойно мыслящих существ. И ты, плоть от плоти ши, и одновременно - потомок арвернского королевского дома, сможешь оказать в этом неоценимую помощь. Я верю в тебя, Карломан! - она горячо обняла сына, чувствуя напряженную дрожь в его плечах.

- Мы все в тебя верим! - добавил Номиноэ, когда мать отпустила Карломана. - И твоя матушка, и я, и Варох, желаем тебе добра. Я надеюсь от души, что его опасения не сбудутся, и ты поймешь, что он желает тебе добра.

При упоминании Вароха, Карломан усмехнулся, догадавшись, откуда старшие узнали о его намерениях. Но почему-то обиды на кузена и лучшего друга не было. Преодолев свою ярость, он мыслил теперь здраво, как подобало бисклавре. А их порода взрослела не только телом, но и умом быстрее людей.

Переглянувшись с матерью и Номиноэ, Карломан пообещал:

- Обещаю вам, ради лесного бога Кернунаса, нашего покровителя: я не трону Ги Верденнского ни в волчьем облике, ни в человеческом! Но приложу все возможные усилия, чтобы он утратил то высокое положение, которым обладает сейчас!

И мать, и наставник поглядели на юношу с глубоким уважением, как на равного себе. Затем королева Гвиневера поцеловала сына в щеку и растроганно проговорила:

- Будь всегда мудр и благоразумен, мой дорогой сын! Быть может, борьба при дворе займет немало времени, и нам потребуется большое терпение, чтобы не выдать себя перед ненавистниками ши. Но мы - Хранители, и в этом состоит наш долг!

Карломан кивнул в ответ. Впервые после известия об истреблении вейл, у него на душе стало ясно, хоть и не весело.

- Благодарю тебя за эту беседу, матушка, и тебя, мудрый Номиноэ! Я многое осознал о себе самом...

***

Вечером после ужина Большой Зал королевского дворца в Чаор-на-Ри изрядно опустел. Ближайшие родственники, ужинавшие вместе с королевской семьей, затем разбрелись по своим делам. После того, слуги убрали все со стола, на почетном помосте остались сидеть лишь королева Гвиневера, Брохвайл и Номиноэ. Им следовало обсудить предстоящее возвращении королевы с танистом ко двору их верховного сюзерена, короля Арвернии.

"Можно ли полагаться, что ты, и особенно Карломан, выдержите все, что бы ни случилось еще?" - мысленно спросил свою внучку Брохвайл.

Укоризненно взглянув на деда, Гвиневера ответила, тоже мысленно:

"Да. Я уверена, что он все выдержит!"

И Номиноэ кивнул в ответ, подтверждая слова королевы.

Поодаль, на полу, Жартилин возился с новым щенком, скармливая ему сахарную мозговую косточку. Щенок грыз ее еще не отросшими зубами, мусолил языком, попутно облизывая мальчику пальцы.

Увидев проходившего мимо Карломана, Жартилин улыбнулся ему.

- Благодарю тебя за все, кузен!

Впервые за долгое время Карломан сумел улыбнуться в ответ, глядя на кузена с собакой.

- Это приключение хорошо закончилось! Но впредь не рискуй понапрасну!

Он обратился к Жартилину, как взрослый, и тот серьезно кивнул в ответ, признавая за Карломаном первенство, хотя они родились в один год.

Затем Карломан вышел из зала на балкон. Долгий летний вечер был еще достаточно светлым, и танист разглядывал с высоты крыши и священные рощи родного Чаор-на-Ри, а за ними - леса и сверкающую гладь Леджии. Он видел, как пылающее вечернее солнце опускается на них и окрашивает все красным светом, словно зарево далекого пожара. Затем юноше представилось, что это в самом деле пожар, да не какой-то небесный, а зажженный арвернами в отместку за то, что он убил Верховного Расследователя. Вспыхнут дома, разрушенные войной, и леса, пристанище ши. По мирным нынче улицам замечутся толпы жителей, преследуемых рассвирепевшими арвернами. В водах реки отразится уже не закат, а настоящее зарево... И все это случится по его, Карломана, вине!..

Глубоко задумавшись, сын Гвиневеры все же услышал, как на балконе появился Варох. Ибо он улавливал его присутствие всегда. И теперь стремительно повернулся к тому, что с малолетства был ему другом.

Варох подошел к нему, и какое-то время они любовались закатом молча, ничего не говоря и чувствуя, что слова сейчас не нужны. У них все еще оставалось общее пространство на двоих.

Наконец, Карломан глубоко вздохнул и обратился к другу:

- Разговор с матушкой и Номиноэ помог мне многое осознать! А теперь до меня дошло вполне, каковы были бы последствия, убей я барона Верденнского!

Варох поглядел ему в глаза печальным взором синих глаз.

- Сможешь ли ты простить меня, Карломан? - сдавленным голосом проговорил он, будучи готов к любому ответу, и к тому, что его друг не захочет больше видеться. - Я виноват перед тобой! Но клянусь тебе, что лишь дружба с тобой заставила меня рассказать...

Но Карломан дружеским жестом, совершенно так же как всегда, положил руку на плечо Вароху, и у того стало так легко на сердце, что он готов был взлететь от радости.

- Благодарю тебя, Варох, что позаботился обо мне лучше меня самого! Боги сделали мне большой подарок, послав дружбу с тобой! А с Ги Верденнским мы еще непременно поборемся при дворе, но не роняя своей чести.

- Можешь рассчитывать на меня всецело! - кивнул Варох, лицо которого прояснилось от радости.

Они стояли на балконе, обнимая друг друга за плечи и вместе глядя на вечерний город. И улыбались, с честью преодолев свои испытания и свернув на верный путь.

Впоследствии им пришлось пережить еще немало бед и потерь. И еще не раз сердце Карломана, как и других ши, вспыхивало праведным гневом. Это произошло, когда его кузен, Хильдеберт Потерянный Принц, умер в темнице. Когда был убит старший брат Карломана, Хлодион, чью гибель несправедливо приписали оборотням. Когда под предлогом мести за него Ги Верденнский и донарианцы с дозволения короля Хильдеберта Строителя устроили Священный Поход против альвов, охвативший всю Арвернию.

Еще не раз в сердце Карломана просыпалась ярость, и его тянуло расправиться с убийцей. Но в его памяти немедленно оживал давний разговор с матушкой и наставником. И он старался действовать разумно и мудро, как подобает Хранителю, а не убийце. Введенный еще в юности в Королевский Совет, Карломан добился, чтобы нога дознавателей и донарианцев не ступала на землю Арморики, как ни точили они зубы на гнездо ши. А со временем, когда на престол взошел после смерти своего брата отец Карломана, он помог венценоску удалить от двора Ги Верденнского и прекратить преследования альвов.

И во всех этих начинаниях, как и в последующие годы, в совете и на войне, ближайшим помощником для Карломана был Варох Синезубый. Их дружба, проверенная в юношеские годы, продлилась всю жизнь, с годами лишь укрепляясь.

[katarsis]

Даже и не в столь юном возрасте тяжело прислушаться к голосу разума, когда ярость душит от несправедливости. Особенно, когда есть аргументы и в пользу убийства. Наверное, и у Гвиневеры возникало желание загрызть хоть Ги Верденнского, хоть Хильдеберта Разрушителя. Особенно, после смерти Хлодиона. И ведь есть за что. И возможность тоже есть. Тут нужны железные нервы, чтобы сдерживаться, когда такой король.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Даже и не в столь юном возрасте тяжело прислушаться к голосу разума, когда ярость душит от несправедливости. Особенно, когда есть аргументы и в пользу убийства. Наверное, и у Гвиневеры возникало желание загрызть хоть Ги Верденнского, хоть Хильдеберта Разрушителя. Особенно, после смерти Хлодиона. И ведь есть за что. И возможность тоже есть. Тут нужны железные нервы, чтобы сдерживаться, когда такой король.

Гвиневера сама говорит, что у нее желание расправиться с их врагом тоже было:
"Меня долг перед моей землей также обязывает сдерживать свой гнев! А ведь и в моих жилах тоже течет волчья кровь, и я могла бы дать ей волю."
И, вероятно, впредь еще не раз появлялось такое желание, и у нее, и у Карломана. Но они - Хранители, ученики мудрого Номиноэ. Они умеют держать себя в руках.
А короля им впоследствии было, вероятно, даже жаль. По крайней мере, об этом в следующем рассказе беседуют Карломан и Альпаида.

Радостная Весть (начало)
(Апрель 783 года. Арверния. Кенабаум. Карломан/Альпаида)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

В начале весны 783 года от рождения Карломана Великого, пышно отпраздновали свою свадьбу граф Карломан Кенабумский со своей кузиной Альпаидой. Празднества были веселыми и пышными, даже для королевской семьи, а молодожены выглядели самой счастливой парой на свете.

И вот, после свадьбы молодой пары прошло полтора месяца. Свадебные торжества закончились, гости давно разъехались. Кенабум, на короткое время вновь ставший великолепной столицей Арвернии, опять успокоился, уступив свой блеск юному Дурокортеру, воздвигнутому восточнее.

Но молодые супруги не скучали о том. Они любили друг друга, им принадлежали обширные кенабумские владения, и они бродили, как в чудесном волшебном царстве, замечая только друг друга. Совместная близость придавала им сил, они согревались и собирали силы для жизни, полной свершений. Им предстояло большое будущее, и они были готовы встретить его, что бы оно ни обещало.

И вот, ранним утром карломоната месяца юные супруги еще нежились в своей постели. Голова Альпаиды покоилась на груди лежащего на спине Карломана. Он же во сне обнимал обеими руками спящую на животе жену. Их укрывали тонкие льняные простыни и меховое одеяло.

Если бы кто-то мог увидеть их в этот миг, залюбовался бы, как спокойно и умиротворенно спит красивая молодая чета. Но увидеть их было некому. Ибо балдахин над их ложем был плотно закрыт после горячей ночи любви. А в самих покоях было темно, поскольку шторы оставались плотно задернуты.

Однако время было расписано по часам, не только для простых людей, но и для четы графов Кенабумских.

Спустя некоторое время двери неслышно отворили и вошли слуги, трое мужчин и три женщины. Двое из них начали с того, что, бесшумно двигаясь, отодвинули шторы. Первый луч солнца через узкую щель в балдахине упал на лицо Карломану и разбудил его.

В это время остальные слуги, будучи хорошо вышколены, по-прежнему двигаясь без единого шороха,  готовили все необходимое для пробуждения своих господ. Принесли воду в серебряных тазах и полотенца для умывания.

Тем временем, Карломан открыл глаза, просыпаясь. Вздохнув полной грудью, он тотчас увидел рядом мирно спящую Альпаиду. Улыбнулся, оберегая ее сон. Какое это чудо, что она рядом с ним, и впредь их никто не разлучит!

Карломан смутно почувствовал, будто в его супруге что-то изменилось. От нее исходило некое новое ощущение, которого он не улавливал прежде. Но это не было тревожное чувство, и Карломан не обеспокоился за возлюбленную супругу. Даже бисклавре приходится обретать новые умения, и юный оборотень в тот момент не осознал, что именно было новым в его молодой супруге.

А пока что Альпаида, уткнувшись лицом в плечо мужу, томно проговорила:

- Карломан, любовь моя!..

Он запустил пальцы свободной руки в ее шелковистые черные волосы, с наслаждением гладя их.

Альпаида вздохнула, окончательно просыпаясь. Ясными глазами взглянула на мужа, улыбнувшись в свою очередь.

- Доброе утро тебе, Карломан!..

Он поцеловал ее в нежную щеку.

- Утро уже настало, милая моя Альпаида! Колесницы Суль поднялась высоко, и птицы поют, радуясь теплу и свету.

Услышав голоса своих господ, слуги поспешили расшнуровать балдахин над их постелью.

Молодая пара поднялась с кровати. Слуги тут же подали им подогретую воду для умывания и полотенца. Карломан и Альпаида умылись, вытирая полотенцами лицо и руки, переглядываясь и улыбаясь. Здесь не царил строгий церемониал королевского двора, где власть имущие, не имея права заботиться о себе, превращались в кукол в руках собственных слуг. Но и полной свободы, как у "детей богини Дану", они все же не могли себе позволить, ибо кенабумский двор был все же преимущественно арвернским, по крайней мере, по внешним проявлениям.

Умывшись, Карломан сам расчесал волосы гребнем, приводя их в порядок. Он поцеловал жену и проговорил:

- Я пойду в гардеробную, выберу одежду на сегодня. А ты прихорашивайся, чтобы еще сильнее завоевать мою любовь!

Альпаида улыбнулась.

- Тебя завоюешь, как же!..

Карломан вышел из покоев, где его встретили несколько слуг и проследовали за ним.

Альпаида же накинула свободное нижнее платье. Обернувшись к окружавшим ее служанкам, юная, семнадцатилетняя женщина проговорила:

- Я хочу свободную прическу. Мой Карломан любит, когда волосы ниспадают каскадом. Так что соберите в прическу лишь часть прядей волос. Возьмите серебряный гребень с голубыми топазами, что подарил мне на свадьбу мой брат Хродеберг.

Ненадолго расставшись с мужем, Альпаида направилась вместе со служанками в смежные покои, где находилась ее гардеробная. По пути юная женщина загадочно улыбалась про себя, думая о том, как Карломан любил играть ее волосами, пахнущими жасмином.

В гардеробной служанки, негромко выражая восхищение волосами своей госпожи, похожими на черный шелк, собрали часть их, заплели в тонкие косы и  собрали наверх, скрепив изящным серебряным гребнем. Основная масса волос при этом осталась свободной.

Затем Альпаида выбрала изящное светло-голубое платье с серебряной отделкой, очень идущее ей. Вновь села в кресло перед большим венетийским зеркалом, пока служанки продолжали помогать ей прихорашиваться. Юная графиня Кенабумская улыбнулась с видом победительницы, веря, что Карломану понравится, как она выглядит.

И вдруг она почувствовала головокружение и легкую тошноту. Судорожно сглотнула и положила в рот фиалковую медовую пастилку из бонбоньерки. Тошнота вскоре прошла, и молодая женщина позабыла о ней, не придавая значения, ибо не чувствовала никакого явного недомогания. Гораздо больше ее волновало, как обрадуется Карломан, увидев ее в новом красивом одеянии.

Она не была разочарована. Встретив жену после одевания, Карломан на мгновение застыл, не сводя с нее восхищенного взора. Затем склонился перед ней и поцеловал ее руки в немом восхищении.

- Как ты хороша в этом наряде, моя Альпаида! Я даже и не знал, что у тебя есть такое платье. Неужели ты задумала свести меня с ума своей красотой, любовь моя?

Молодая женщина многозначительно улыбнулась.

- Так тебе и надо! Узнаешь хоть отчасти, каково рядом с тобой твоей бедной супруге!

Карломан усмехнулся и повел жену в трапезную. Сам он по какому-то совпадению мыслей тоже оделся сегодня в голубое с серебром, и его наряд замечательно гармонировал с платьем жены. После свадьбы молодые супруги любили такую игру: не сговаривались заранее, что надеть с утра, но проверяли, совпадет ли их выбор и будут ли сочетаться костюмы. Что уж там было причиной: оборотническая ли интуиция Карломана или же прирожденная гармония вкусов и мыслей у юных супругов, - но только чаще всего их выбор совпадал.

Молодая чета позавтракала наедине, и затем осталась сидеть на стульях, ожидая десерта. Слуг не было рядом с графом и его женой, как не было и гостей. Обоим супругам хотелось подольше побыть наедине, пока очередной беспокойный день не закрутит их в неизбежном круге обязанностей. Бывало, что с утра до вечера владетелю Кенабума не удавалось повидаться с женой, разве что на чисто официальных мероприятиях, когда и поговорить не было возможности. Так что Карломан с Альпаидой использовали возможность побыть наедине, где тогда она могла им предоставиться.

Впрочем, не следует думать, что наедине Карломан и Альпаида беседовали только о любви. Отнюдь нет! Они были по-настоящему любящей парой, а значит, смотрели не только друг на друга, но и в одном направлении. Семнадцатилетняя Альпаида не хуже разбиралась в политике, чем ее муж. И Карломану нравилось с утра побеседовать с женой обо всем, спросить ее мнения о важных событиях.

Сегодня граф Кенабумский был взволнован про себя тем непонятным изменением в состоянии Альпаиды, о котором говорило его чутье. Он улавливал некую важную перемену во всех жестах и движениях жены, которая, на первый взгляд, казалась совершенно такой же, как и накануне. И все же, в ее внутренней, жизненной сути что-то происходило. Изменился даже особый, присущий только ей, запах, что неповторим у каждого человека, и который различают лишь оборотни и животные. Но молодой бисклавре еще не мог понять, что именно происходит, и сдерживал свое волнение, пытаясь разобраться. Если бы изменения свидетельствовали об ухудшении здоровья его жены, он бы сразу почувствовал, сказал Карломан себе. И теперь внимательно прислушивался к ней, продолжая беседовать о важных для сегодняшнего дня событиях. Он надеялся, что сама Альпаида даст разгадку на свою тайну.

- Моя матушка с батюшкой Теодебертом приглашают нас с тобой погостить в Чаор-на-Ри, - сообщил Карломан своей супруге.

Альпаида улыбнулась в ответ.

- Я с большим удовольствием поеду с тобой на твою родину, мой Карломан! Повидаю наших близких, Арморику, что стала отныне и моей землей. Чтобы быть тебе хорошей женой, я должна знать "детей богини Дану", их взгляды и обычаи.

Карломан улыбнулся жене. Он знал, что она говорит не пустые слова: еще в юности Альпаида выучила язык "детей богини Дану", находящихся в вассальном подданстве у Арвернии. А, готовясь к замужеству, она наняла двух служанок из Арморики и поручила им рассказывать легенды их загадочного народа, петь их песни, похожие на причудливые образы в тумане, поднимающемся над лесным озером.

Тем не менее, молодая графиня сочла необходимым напомнить мужу:

- Мы сможем отлучиться из Кенабума, только если будем уверены, что здесь все идет благополучно! Чтобы, если бы сам король послал за тобой, нашел бы, что ты во всем поступаешь правильно.

Карломан кивнул в ответ.

- Я и сам уже об этом подумал! Наш царственный дядя, Хильдеберт Строитель, становится все более нервным, непредсказуемым. Никто не может предугадать, чего он потребует от окружающих в следующий раз...

- Король слабеет здоровьем, а хворый человек порой не в силах управлять собой, - по-своему истолковала Альпаида с сочувствием к их общему дяде. - Его сильно подкосила смерть единственного сына, а прежде - раздор с ним. Даже на нашей свадьбе король не улыбнулся ни разу. И как он постарел в последнее время! Ведь он всего несколькими годами старше своих младших братьев, наших с тобой отцов, а выглядит совсем дряхлым. Я знаю, Карломан: он сам виноват, своими руками сломал жизнь себе и многим другим. Но мне все равно жаль глядеть, как жестокое горе точит его.

- Мне тоже жаль, - сумрачно отозвался Карломан, думая о брате и о кузене, погибших по вине короля; о вейлах и о множестве других альвов по всей Арвернии, что продолжали гибнуть в Священном Походе, объявленном королем против Других Народов. Но все же, Хильдеберт Строитель, которого альвы и "дети богини Дану" именовали Разрушителем, некогда был для Карломана с Альпаидой добрым дядей, и они искренне сочувствовали ему. Особенно Карломан, видевший, что королю осталось жить недолго.

Но граф Кенабумский одолел мрачные мысли, не желая пугать жену прежде времени. Улыбнулся ей:

- Нас с тобой после завтрака еще ожидает десерт! - с этими словами он взял лежавший на столе колокольчик и позвонил, призывая слуг.

Те тут же внесли черничный пирог с медом и сливками и горячий мятный напиток в фаянсовом кувшине, расписанном дельфинами, раковинами, водорослями. Карломан сам передал жене отрезанный кусок пирога на блюде. Подождав, пока слуги разольют в чашки напиток, он поставил перед ней одну из них, проявляя знаки внимания.

И тут Альпаида внезапно снова почувствовала приступ тошноты, более сильный, чем накануне утром. Она побледнела, на лбу и по спине выступила испарина. Судорожно сглотнула, борясь с тошнотой, и поспешно отвернулась от пирога, истекавшего соком и медом, что чуть ли не просил его попробовать. Запах любимого лакомства вдруг показался молодой женщине отвратительным, от него все почему-то скручивалось внутри.

Не успев понять, что с ней творится, Альпаида первым делом подумала, что не следует пугать Карломана. Выпрямившись, как струна, она преодолела позывы тошноты и глотнула из чашки горячий, почти обжигающий, травяной отвар. Обычно у речной мяты был освежающий, чуть резковатый вкус. Но в этот раз он почему-то показался молодой женщине горьким, как полынь. Она удивилась, что с ней происходит, как вдруг снова почувствовала, что внутри все переворачивается. Ее бросило в пот, она откинулась на спинку стула, чтобы не покачнуться. Быстро поставила свою чашку на стол, чтобы не расплескать отвар, потому что у нее предательски задрожали руки.

Всеми силами стараясь скрыть свое состояние от мужа, Альпаида недоумевала, что все-таки случилось с ней. Никакой причины ее внезапного недомогания не ощущалось, да и сейчас она не чувствовала боли, только тошноту и слабость. Это случилось с ней настолько внезапно, что молодая жена столь же молодого графа Кенабумского даже растерялась, полностью поглощенная попытками преодолеть свое состояние, чтобы оно миновало поскорее, и чтобы Карломан ничего не заметил и не встревожился за нее.

В растерянности Альпаида даже не подумала о его таинственном чутье, особенно внимательном к самым близким. Между тем, любой заметил бы, как сильно она побледнела, вопреки ее героическим усилиям скрыть свое состояние, что предпринимала юная женщина.

[katarsis]

Ага, а вот, кажется, и Ангерран появился Даже как-то необычно, что Карломан этого ещё не понял. Так он даже на человека похож, а не на супермена.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Ага, а вот, кажется, и Ангерран появился Даже как-то необычно, что Карломан этого ещё не понял. Так он даже на человека похож, а не на супермена.

Ага, намеки есть!
Карломану в это время все-таки только 17 лет, он всего месяц как женился. Он чувствует, как что-то меняется, но не сразу осознал, что именно.

Радостная Весть (продолжение)
(Апрель 783 года. Арверния. Кенабаум. Карломан/Альпаида)
Из сборника "Радости и печали".
Идея принадлежит эрэа Menectrel.

Но, конечно, Альпаида не могла скрыть свое состояние от чуткого бисклавре, чьи ощущения целиком были направлены на нее, свою возлюбленную супругу. Он мгновенно заметил загадочное недомогание Альпаид и почувствовал, что с ней что-то происходит. В первый миг ему самому стало не по себе, но, увидев, что жена преодолела дурноту, он вздохнул с облегчением. Чуть подавшись вперед, Карломан внимательно глядел на Альпаиду, однако ничего не говорил, весь сосредоточившись. Он еще яснее чувствовал, что в его юной жене появилось нечто новое. Но теперь молодой граф также понял, что это новое несет частичку и его самого тоже...

Но все же он не осознал до конца, что именно чувствует. Все-таки он был еще совсем молодым бисклавре. А от предчувствия, что всегда приходит безошибочно, до осознания, что именно ты чувствуешь, иногда бывает немалый путь.

Альпаида же, преодолев тошноту, как только ей стало лучше, съела свой кусок пирога, почти не замечая вкуса в некогда любимом лакомстве. Уловив тревожно-внимательный взор мужа, молодая женщина проговорила, сводя происходящее к шутке:

- Что же ты не ешь десерт, милый муж мой? Отвар из мяты уже остыл, - мята по-прежнему горчила, как полынь, но Альпаида сумела скрыть свое отвращение.

Карломан кивнул, делая вид, что шутка удалась, и съел свой кусок пирога. Сам же окончательно убедился, что в Альпаиде что-то изменилось. Он видел, что жена принудила себя съесть утренний десерт, к которому внезапно испытала почти отвращение. Карломан решил проверить, что именно стало причиной перемен в его юной супруге.

Вслух же он спросил у нее:

- Что ты собираешься сейчас делать, любовь моя?

- Я прогуляюсь по оранжерее, полюбуюсь редкими растениями, - проговорила юная женщина.

Карломан, поразмыслив, кивнул.

- Прогуляйся, любовь моя! Растения дарят нам силу, они - наши старшие братья, в каждом из них живет душа, - в нем заговорила кровь "детей богини Дану", чтивших деревья.

После завтрака Альпаида действительно направилась в сопровождении своих служанок в оранжерею. Кроме них, молодую графиню сопровождал один из хранителей оранжереи, называвший знатной гостье именования редких цветов и растений. Также за Альпаидой следовали несколько вассалов ее мужа, мелкопоместные дворяне из окрестностей Кенабума, в основном арверны.

Альпаида медленно прохаживалась среди пышных клумб с цветами и кадок, в которых выращивали деревья и диковинные фрукты, которых в Арвернии совсем не знали, или просто их время еще не пришло.

Кенабумская оранжерея была одним из величайших чудес бывшей арвернской столицы. Правда, с тех пор, как Дурокортер отнял славу у старой столицы, в королевском замке, воздвигнутом на холме вейл, устроили новую оранжерею, куда перевезли многие прекрасные растения, так что кенабумское собрание цветов выглядело ограбленным. По крайней мере, так размышлял хранитель оранжереи, сопровождая юную графиню. Но, к счастью, король отчасти исправил свою вину перед Кенабумом, отдав его во владение своему племяннику Карломану. Так что теперь сокровища старой столицы становились вновь нужны новым владельцам. И хранитель оранжереи сам расцветал, как редкое растение, радуясь, что молодая графиня проявляет живой интерес к его подопечным растениям.

Стоило Альпаиде приостановиться возле какого-нибудь из растений, хранитель оранжереи охотно пояснял ей:

- Взгляни на этот восточный лотос, графиня! - показал он на крупный цветок, плавающий в небольшом водоеме. - Его привез самому Карломану Великому купец из царства Сун, где делают шелк! Этот лотос родом из жарких стран, но все-таки он прижился в нашей оранжерее, хотя и немного изменился со временем.

Альпаида улыбнулась понятному тщеславию хранителя оранжереи. Под стеклянным потолком, в щедро натопленном помещении вырастали самые редкие растения. Ради некоторых из них светильники горели здесь постоянно, изображая солнечный свет.

Среди прекрасных растений, ароматных цветов и свежести листьев, Альпаида почувствовала себя заметно лучше. Здесь дышалось легко, как в лесу, и растения уже начали помогать ей, как и обещал Карломан.

Молодая женщина остановилась возле деревца с блестящими удлиненными листьями. На нем созревали продолговатые золотистые плоды. Альпаида заинтересованно погладила один из них, с наслаждением вдыхая его кисловатый аромат.

Хранитель оранжереи внимательно оглядел плоды и сорвал один из них, показавшийся ему самом спелым.

- Это плодовое дерево, родственное похожим на солнце апельсинам, привезли из далеких стран. Его плоды имеют кислый вкус, но приятны, если их подсластить медом.  В небольшом количестве их сок или бледно-желтая мякоть добавляется в травяные отвары,. Если же мякоть смешать с медом, она может быть начинкой для пирога. Если ты пожелаешь, госпожа, мы пошлем эти плоды на кухню, чтобы из них приготовили для тебя лакомство.

Альпаида взяла в руки золотистый плод с шероховатой кожицей. Его аромат пробудил в ней любопытство.

- Мне бы хотелось попробовать его прямо сейчас, - попросила она в присутствии своей свиты.

Один из дворян с удивлением разрезал ножом брызнувший соком плод, и передал Альпаиде. Та с непринужденным видом съела все его дольки, чувствуя наслаждение, тогда как окружающие не могли поверить своим глазам.

- Очень вкусный, сочный плод! - проговорила молодая графиня. - Прошу принести мне такой же к ужину. Меда не обязательно, он хорош сам по себе.

Хранитель оранжереи кивнул, соглашаясь с фактическим приказом молодой хозяйки. Но все же позволил себе заметить:

- Столь кислые плоды следует есть с осторожностью, госпожа!

Однако Альпаиде неожиданно понравился вкус этого плода, и она хотела отведать еще, толком не отдавая себе отчета, почему происходящие в ней перемены требуют его прохладного кислого сока. Но мякоть этого плода показалась юной женщине восхитительной. Даже более того - она уняла некое волнение в естестве жены Карломана, и та почувствовала себя гораздо лучше. По крайней мере, приступов тошноты больше не было.

- Все-таки, оранжерея очень полезна, - улыбнулась она польщенному хранителю. - Вот сейчас карломонат, цветы только начинают распускаться, до плодов еще долго. А здесь, у тебя, они растут весь год!

Так завершилась прогулка Альпаиды в оранжерею.

***

В тот же день, несколько позднее, Карломан зашел в свой кабинет, собираясь прочесть важную корреспонденцию. С утра до этого граф Кенабумский успел подписать несколько указов, касающихся его владений. Затем принял у себя нескольких просителей. После этого в сопровождении свиты совершил ежедневную поездку по городу. Он в любую погоду совершал конную прогулку, осметривая Кенабум своими глазами. Его новые подданные уже усвоили эту привычку графа, и те, у кого была какая-либо важная просьба, обращались к нему во время этих поездок. Карломан внимательно выслушивал каждого, и, если это было возможно, исполнял их просьбы. Все это занимало немало времени, но граф Кенабумский был молод и не ведал усталости.

Сегодня во время поездки он видел перед собой свою Альпаиду, загадочно улыбавшуюся происходящим с ней переменам. И Карломан пытался разгадать, что с ней происходит.

После поездки же он, как было уже указано, вернулся в свой кабинет. Остановился возле огромного письменного стола, на котором неописуемым образом громоздились всевозможные вещи, какие только могли потребоваться графу для работы. Книги и свитки пергамента, чернильницы, перья, печати, подсвечники, и многое другое, располагалось в порядке, понятном одному лишь Карломану. Во всяком случае, он всегда точно знал, откуда извлечь необходимый предмет среди этого хаоса.

Теперь Карломан взял в руки только что пришедшее письмо своего дяди и тестя, принца Дагоберта. Сломав печать, стал читать, стремительно пробегая глазами строки. В первую очередь, Дагоберт посылал наилучшие пожелания от себя и своей семьи дочери и зятю, интересовался, все ли у них хорошо. При этих строках Карломан мысленно поблагодарил дядю, подумав, что отец Альпаиды сейчас, быть может, помог бы объяснить то непонятное и новое, что происходит с его дочерью. Впрочем, уже в следующий миг внутреннее чутье подсказало молодому оборотню, что и Дагоберт еще не видел свою дочь такой.

Далее следовали некоторые советы о том, как править Кенабумом. Карломан кивнул, намереваясь применить некоторые из них на практике.

А вот дальше в письме следовало нечто более важное и тревожное.

"Ты знаешь сам, Карломан, что мой царственный брат, Хильдеберт III, тяжело болен. Его жизненные силы почти иссякли, тем более, что он и не стремится прожить дольше, а телесные свойства гораздо теснее связаны с состоянием души, чем признают лекари. Между тем, в последнее время и власть короля пошатнулась, ибо он уже не в силах удерживать ее твердой рукой. Твой отец, наследный принц Хлодеберт, и я вынуждены остерегаться как подозрительности короля, ибо отношения с ним становятся все более напряженными, так и интриг вельмож. Многие из них глядят в завтрашний день и стремятся обеспечить себе место при будущем царствовании. Возможно, что ловкие люди станут забрасывать крючки и к тебе, Карломан, стремясь использовать в своих интригах. Я верю, ты знаешь, как отвечать им!"

Теперь Карломан мысленно поблагодарил дядю вдвойне. Правда, ему и раньше было известно многое. О том, что король умирает, и что его отношения с братьями заметно ухудшились, а знать пытается втянуть обоих принцев, Хлодеберта и Дагоберта, в мятеж, не дожидаясь, когда Хильдеберту Строителю вложат меч в руки перед смертью. Даже Ги Верденнский, всем обязанным нынешнему королю, готов был предать его и пытался договориться с принцем Хлодебертом, наследником престола, отцом Карломана. Брат короля ненавидел Верховного Расследователя, как бы тот ни старался сохранить свое положение, вовремя перебежав на его сторону.

Карломан тоже отнюдь не склонен был доверять изворотливым перебежчикам, и радовался, что его дядя и тесть предупредил его заранее. Из письма Дагоберта выходило, что обстановка при дворе все накалялась, если уж возникла, хоть и пока что негласная, борьба между умирающим королем и его братьями. Оставалось лишь надеяться, что ничьи происки не спровоцируют мнительного от слабости короля заподозрить братьев в мятеже. Сам же Карломан не стремился получить больше, чем обладал, и потому надеялся остаться в стороне от придворных интриг, в которых не видел смысла.

Дочитав письмо тестя, он положил его на стол, рядом с другим письмом, от матери, Гвиневеры Армориканской, и названого отца, Теодеберта Миротворца. Только накануне пришло их письмо, в котором они приглашали Карломана с Альпаидой приехать в гости.

Теперь взгляд Карломана скользнул по узким, изящным строчкам письма от матушки, где упоминалось имя его младшей сестры, единственной дочери Гвиневеры и Теодеберта: "А еще Гвенаэль скучает по тебе, Карломан. Даже ленту в Священной Роще повязала, загадав, чтобы ты вместе с Альпаидой скорее к нам приехал!"

Подумав о сестрице Гвенаэль, Карломан улыбнулся. До того, как он уехал к королевскому двору, юноша читал ей книги и вырезал из дерева игрушки зверей и птиц, а она радовалась и благодарила его. А еще раньше она была всего лишь младенцем в колыбели, в котором лишь самый одаренный провидец взялся бы определить черты будущей личности. А еще прежде матушка носила ее под сердцем, и Карломан, сам в то время еще дитя, удивлялся, чувствуя, как менялась суть матушки, ибо он уже тогда улавливал чутьем бисклавре, как из одного живущего делаются двое...

При этой мысли Карломан нахмурился, а после загадочно улыбнулся, получив ответ на тревожившую его весь день тайну своей жены.

Ему воочию вспомнилось, как изменилась в сути своей его матушка, когда носила под сердцем его сестру. Даже он, несмышленый волчонок в то время, поразился тогда так сильно, что запомнил на всю жизнь. Это было - как маленькая искорка рядом с сиянием ореола жизни, каким обладает все одушевленное. Она росла и согревалась внутри большого огня, послушная ему, и все же готовая отделиться, когда придет ее время вспыхнуть собственным светом. И то, что он видел тогда в своей матери, было... да-да, он безошибочно вспомнил теперь! - было тем же, что он уловил теперь, глядя на Альпаиду. С той разницей, что его жена была человеческой женщиной, а не бисклавре. Но он точно наблюдал, как в ней вспыхнула звездочка продолжения жизни, маленькая искорка внутри сильного жизненного пламени Альпаиды.

Радость горячей волной вспыхнула в душе Карломана. Теперь он точно знал, что было нового в его жене. Чутье бисклавре подсказало правду, хоть и не сразу.