Благодарю премного, эрэа
Convollar! 
Любое государство сложная система, в которой каждая деталь, каждый винтик имеют значение. Исчез из политической жизни Карломан и вылез на свет божий Ги Верденнский. Хорошо, конечно, что удалось удержать ситуацию почти на краю пропасти, но проблем в Арвернии прибавилось. И неизвестно чем всё это обернётся.
А здесь идет речь не о винтиках, а, так сказать, о несущих колоннах. Об Атлантах, держащих небо.
Проблем прибавилось, это точно! И они еще не исчерпаны. Теперь Паучиха хочет ускорить Священный Поход, пока Карломан не в состоянии им помешать.
Глава 1. Важные разговоры (окончание)
В дворцовом святилище, между тем, завершилась служба. Ее знатным посетителям пора было возвращаться к своим обычным земным делам, требующим высочайшего присутствия.
Впрочем, у некоторых из них были несколько иные замыслы на ближайшее будущее.
После службы Кримхильда обратилась к королю:
- Мой царственный супруг, я прошу позволения задержаться в святилище вместе с Теоделиндой! Мне хочется уединенно помолиться о твоем благополучии, о здоровье графа Кенабумского и о благе всей Арвернии.
Хильдеберт поцеловал своей жене обе руки.
- Как тебе будет угодно, радость моя!
И молодая королева осталась вместе с принцессой-жрицей.
А ее супруг вместе со своей матерью и с Гербертом покинул святилище. Выйдя в коридор, они втроем медленно направились в покои государя. По пути беседовали о том, что, естественно, жестоко тревожило всех троих. О том, как удастся королю добиться прощения у дяди, которого невольно едва не отправил в Вальхаллу...
Мрачный, погруженный в тяжкие думы, Хильдеберт проговорил, вполне сознавая ответственность за свершившееся преступление:
- Я всей душой стремлюсь поговорить с дядей Карломаном, раз уж боги в своей неисчерпаемой милости сохранили ему жизнь! Хотя и понимаю, что разговор будет тяжелым. Мне самому ни за что не простить себя, а почему должен прощать дядя Карломан?.. - и король склонил голову, терзаемый чувством вины.
Герберт, в котором хитроумный царедворец постоянно брал верх над благочестивым жрецом, постарался успокоить короля:
- Государь, нет твоей вины в том, что произошло! Вредоносные альвы, дети Имира, помрачили твой светлый рассудок, так что ты даже не видел, кто был перед тобой!
Сам Герберт сознавал, что объяснение про альвов годится для простонародья, которому негоже видеть своего короля преступником. Да еще для барона Верденнского, стремящегося любой ценой разжечь Священный Поход, и для братства Донара. Новый Жрец-Законоговоритель не верил в виновность альвов. Беду принесли неуравновешенность короля и повышенное чувство долга Карломана, который подставился под клинок, зная, на что способен его царственный племянник в порыве ярости.
При высказанном Жрецом-Законоговорителем объяснении, король Хильдеберт глубоко вздохнул. Если бы он сам мог успокоиться, возложив всю вину на альвов, и не чувствовать себя преступником! Но ему не получалось удовлетвориться на том. А дядя Карломан неспроста говорил: "Пусть чужая мысль покажется мудрой, она ложна, если не найдет живого отклика в твоем сердце".
Королева Бересвинда, лучше зная своего сына, также попыталась успокоить его:
- Карломан мудр, и благо Арвернии всегда было для него на первом месте. Он не будет слишком суров к ее государю, на котором и так лежит огромная ответственность!
Про себя же королева-мать подумала, что ее царственному сыну следовало бы прежде всего простить себя самому. Ей больно было смотреть, как он страдает.
- Если ты пожелаешь, государь, я могу сопровождать тебя во время разговора с Карломаном, - предложила она. - Сразу после... того, как все произошло, я беседовала с Женевьевой Армориканской. И пообещала ей тогда, что вместе с тобой попрошу прощения, переступив через свою гордость, если Карломан выживет. Настало время выполнить обещание!
Король стремительно обернулся к матери. В тех сложных обстоятельствах, в какие он загнал себя сам, не зная, куда идти дальше, помощь матушки была ему необходима, как никогда. В какой-то миг он вновь готов был ощущать себя ребенком, который не мог справиться с трудным делом, потому что у него мало сил и умения. Но вот пришла матушка, знающая точно, что и как следует делать, и то, что казалось ему невероятным, оказалось вдруг очень просто. Матушка как бы сказала ему: "Не бойся, я с тобой!" И у Хильдеберта отлегло от сердца, он успокоился, желая чувствовать себя, как прежде, защищенным, держась за шлейф траурного матушкина платья.
- О, матушка! - воскликнул он, целуя руки вдоствующей королеве. - Если ты убедишь дядю Карломана простить меня, я буду счастливейшим из королей! Твоя мудрость и поддержка величайшего из майордомов превратят Арвернию в страну счастья!
И все же, король понимал, что даже матушка не в силах освободить его от чувства вины. Ведь речь шла уже не о разбитой вазе и не об избитом паже, которым нередко доставалось во время вспышек ярости в годы его отрочества! На сей раз его гнев едва не стоил жизни дяде Карломану, которого он почитал, как отца и как опору престола Арвернии! Этого никто не мог искупить со стороны. За это придется ему самому ответить, поглядев в глаза дяде Карломану. Хвала милосердным богам, что он остался жить!..
Бересвинда Адуатукийская же готова была, без колебаний, взять на себя любую вину перед Карломаном, как прежде - перед его матерью. Лишь бы граф Кенабумский продолжал помогать молодому королю своими блестящими дарованиями! Лишь бы подданные его матери, "дети богини Дану", оставались верными вассалами, как проголосовали на Совете Кланов! Ради этого Паучиха готова была поступиться своей гордостью. Хотя, в сущности, она не считала себя столь уж виновной. Да, она не доверяла своей невестке, предостерегала Хильдеберта против слишком тесного общения Кримхильды и Рыцаря Дикой Розы. Но каждая мать обязана стоять на страже семейного очага своего сына, а королева-мать - вдвойне! Виновата она разве в том, что не предусмотрела вспыльчивость своего царственного сына. В глубине души, Бересвинда Адуатукийская не винила себя в случившемся помимо ее воли, как Хильдеберт. На ее совести хватало тех поступков, что она совершила или желала совершить намеренно.
Так, погруженные в свои размышления, король, его мать и Жрец-Законоговоритель дошли до развилки дворцовых переходов. Здесь им предстояло разделиться.
Королеву-мать ожидала здесь ее свита. Теперь среди фрейлин находилась еще одна - Вальдрада, внучка барона Верденнского.
Здесь, на перекрестке, король распрощался со своей матушкой, учтиво поклонившись:
- Благодарю тебя за все, матушка!
Королева адуатукийских кружевных сетей ободряюще улыбнулась сыну:
- Будь мужествен, государь, и все обернется к лучшему!
И она удалилась со своей свитой. А Хильдеберт и Герберт направились к кабинету короля, но не разговаривали по пути.
На следующем перекрестке и Герберт тоже простился с королем. Но Хильдеберт не остался в одиночестве: здесь его ждали Жоффруа де Геклен со своими паладинами.
- Сопроводи меня в мой кабинет, Жоффруа! Постараюсь заняться делами, как подобает, - невесело усмехнулся король.
- Охотно выполню твою волю, государь! - ответил начальник паладинов, поклонившись вместе с остальными. И произнес в утешение: - Боги берегут тебя, государь, как спасли они графа Кенабумского!
Глядя на темное, измученное лицо короля, Жоффруа сочувствовал ему и понимал, чего тот страшится. Ведь он был рядом с королем тогда, на ристалище, и первым подбежал, когда Карломан рухнул, истекая кровью. Он видел, как озирался король, осознавший, что случилось. Даже видеть содеянное им было ужасно, а каково же быть виновником трагедии?!
Но Жоффруа, знавший Хильдеберта всю его жизнь, понимавший, должно быть, немногим хуже, чем сам Карломан, не мог его винить в том, что произошло вопреки его воле. Паладин надеялся, что король получит прощение от Карломана и сможет простить самого себя. И, может быть, тогда перестанет слушать бесчестных людей, недостойных доверия, таких как Ги Верденнский, что, к сожалению, возвратился ко двору, и даже вошел в Королевский Совет! Вот уж на кого Жоффруа ни за что не стал бы полагаться; но, к сожалению, король и королева-мать думали иначе.
А тем временем, Бересвинда Адуатукийская, удаляясь со своей свитой, сделала знак приблизиться новой фрейлине, Вальдраде. Та подошла, почтительно сделала книксен. Как и сама вдовствующая королева, девушка была одета в траурное платье, ибо оплакивала своего недавно умершего отца, Одиллона Каменного.
- Как ты устроилась при дворе, Вальдрада? - любезно поинтересовалась она.
- Я счастлива служить тебе, государыня! - заверила девушка.
- Чем занимается твой дед, барон Верденнский? - поинтересовалась королева-мать.
- Он изучает обстановку при дворе, государыня, и собирает сведения, касающиеся альвов в последнее время, дабы быть достойным королевского доверия, - ответила девушка. Она была благодарна королеве-матери, что приняла ее ко двору из мрака забвения. Кроме того, втайне ее радовала весть о спасении графа Кенабумского. Хотя эту радость приходилось таить про себя, ибо она касалось ее одной.
Королева Бересвинда удовлетворенно кивнула.
- Скажи барону, что мне хотелось бы встретиться и побеседовать с ним! - велела она.
- Я передам, государыня! - пообещала девушка.
Бересвинда Адуатукийская удовлетворенно кивнула, продолжая путь к своим покоям. Она хотела заручиться поддержкой барона Верденнского, Верховного Расследователя дел альвов. Ибо она отнюдь не отказывалась от замысла устроить Священный Поход. Если придерживаться озвученной двору и народу версии, что злобные альвы заколдовали короля, вынудив обратить меч против любимого дяди, то неизбежно следовало отомстить им. И то, что Карломан остался жить, не должно было ничего изменить в замыслах Паучихи. Напротив, следовало взяться за дело поскорее, чтобы и сам майордом, когда выздоровеет, был вынужден смириться.
Идя по переходу, королева-мать еще подумала, что не мешало бы также использовать Герберта, как ближайшего родича семьи Карломана. Новый Жрец-Законоговоритель ненавидел своего отца, Дагоберта Старого Лиса - это по-прежнему было ей на руку. Но Хродеберг и Альпаида продолжали видеть в Герберте брата - это тоже могло пригодиться...
***
Меж тем, королева Кримхильда осталась наелине с принцессой-жрицей в ее собственных покоях, прилегающих к святилищу. Но не для благочестивых молитв.
Если бы ее грозная свекровь узнала, что задумала Кримхильда, ее негодованию не было бы границ, а скорая и внезапная месть не заставила бы себя ждать. Но она ничего не подозревала, а Теоделинда и немногие посвященные в тайну дамы никогда не выдали бы, что молодая королева попросила приготовить любовное зелье для - подумать только! - собственного супруга, короля Хильдеберта.
Закрыв дверь, Теоделинда придвинула гостье скамейку. А сама внимательно взглянула на нее, как бы испытывая ее сердце:
- Твердо ли ты решила приготовить любовное зелье, чтобы добиться любви моего брата? - жрица все не могла забыть видение в огне, намекавшее на смерть Кримхильды.
Но молодая королева, раз приняв решение, уже не отрекалась от него. Взглянула на золовку смелым взглядом своих синих глаз, словно орлица, готовая камнем пасть на добычу.
- Я решила все, и на всю жизнь! Мне ничего не нужно, кроме того, на что я имею право: любви мужа, супружеских ласк, радостей материнства. Чтобы прожить жизнь настоящей женщины!..
- Есть те, кому боги не велят знать мирские страсти, - проговорила жрица, скрестив руки на груди, едва заметной под простым широким белым одеянием.
Кримхильда спохватилась и протянула руки ей навстречу, прося прощения.
- Извини, моя милая Теоделинда! Я говорю не об избранничестве, как у тебя. Не о тех, кому Норны сулили вечно хранить чистоту. Ведь я - не жрица, и вышла замуж, чтобы жить с мужем, как подобает. Значит, я должна добиться его любви, чтобы он, обнимая меня, радовался, а не вспоминал печальные призраки прошлого. Об этом говорит и оберег, доставшийся мне от матушки, - она коснулась ладонью деревянного оберега, сделанного Вультраготой. - Кроме того, меня воспитали ради королевских обязанностей, как тебя - ради жреческих. Мой долг и одновременно величайшее желание - подарить Хильдеберту наследника. И я сделаю для этого все возможное! Мне не жаль и жизни ради восстановления моей женской чести!
И вновь, как первый раз, когда Кримхильда просила о любовном зелье, Теоделинда не в силах была возразить ей, не находила в себе твердости.
- Даже если ты все решила, представь, что твое дитя от Хильдеберта может лишиться матери... - неуверенно проговорила она, намекнув на свое видение, но не в состоянии поведать подробностей.
Гордо вскинув голову, Кримхильда проговорила:
- Значит, у меня, пусть и недолго, будет любовь моего супруга, будет и дитя от него! А я уже думала, что любая селянка, что спит на соломе, зато рожает каждый год, счастливее меня!.. Я принесла волосы, Хильдеберта и свои, как ты велела, к указанной фазе луны, нужной для изготовления зелья! Что же ты просишь меня повернуть назад?
- Хорошо! Смотри, - вздохнула Теоделинда, открывая занавес в одной из стенных ниш своей комнаты.
Там стояла округлая серебряная чаша, величиной чуть больше обычного кубка. В ней наливалось силой зелье, пахнущее пряными травами. Кримхильда уловила запахи мяты, полыни, чабреца, ночной фиалки и чего-то еще, трудно уловимого. Однако она не стала спрашивать, из чего готовится любовное зелье, что должно навсегда соединить их с Хильдебертом.
Теоделинда подошла к столу, на котором стояло блюдо с темно-красными сочными ягодами черешни. Выбрала среди них одну.
- Вот эта ягода состоит из двух половин и имеет вид сердца. Это - ваша любовь с Хильдебертом, что соединит вас накрепко, как две половинки одной ягоды. Если, конечно, Фрейя, Госпожа Ожерелья, поможет вам и наделит силой это зелье! Ты же не думаешь, что вся его власть содержится в веществах, из которых оно готовится?
Нет, Кримхильда так не думала, и помотала головой, молча глядя на чашу, где готовилась ее судьба.
- Гляди сюда! - позвала ее Теоделинда. - Пусть будет ваша с Хильдебертом семейная жизнь сладка и полна сока жизни, как эта сердце-ягода!.. Думай о своем супруге, глядя на нее. Теперь передай волосы!
Кримхильда передала жрице прядь волос короля, взятую в дворцовой цирюльне, и свой собственный белокурый локон. Глядя, как Теоделинда быстро сплела из них единую черно-белую нить, молодая королева вспоминала ласки своего супруга, его заботу, его грубоватую нежность, вызывавшую в ней дрожь...
Обвязав сердце-ягоду получившейся нитью из волос, Теоделинда бросила ее в чашу с зельем. То негромко зашипело и стало пениться, как будто там созревало вино, а не любовное зелье.
- О, великая Фригг, попроси прекрасную Фрейю помочь нам, ибо вы делаете общее дело - помогаете жизни на земле! - прежде всего обратилась Теоделинда к богине, которой служила. Подождала и, словно получив известный ей одной ответ, продолжала: - Просим тебя, Владычица Любви, Ездящая На Кошках: соедини душой и телом супругов Хильдеберта и Кримхильду, что стремятся любить друг друга и жаждут взаимности! Разожги в них страсть превыше страстей, огонь любви, в котором сгорят все сомнения! Пусть одно на двоих будет сердце, и не знает преград их взаимная любовь!
Зелье продолжало тихонько шипеть, и сквозь терпкие ароматы трав Кримхильда почувствовала запахи кожи и металла, всегда напоминавший ей о ее муже, и запах горячего мужского тела. Эти запахи обрадовали Кримхильду, и она улыбнулась, представляя, что скоро любовное зелье соединит их с Хильдебертом на всю жизнь.
Автор
Тема: Черная Роза (Война Королев: Летопись Фредегонды) - VII (Прочитано 44168 раз)