Печать

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

С Калиной всё понятно, а вот куда, интересно, попадёт Яснолика? Надеюсь, что в ирий, но всё-таки она погибла, совершая убийство, и переполненная совсем не светлыми чувствами. Не возникнут ли из-за этого с ирием проблемы?

Не поручусь, как решат Небеса. Но надеюсь все-таки, что Яснолику примут в Ирий, позволят ей воссоединиться с сыном. Она была права, мстя за него, и убила настоящую преступницу. В языческих религиях, вероятно, критерии несколько иные, чем у христиан, вряд ли там запрещалась месть. Наоборот, тот, кто отомстил за погибшего родственника - герой.

Давно думаю, зачем вообще отец Калины заставил её выйти за Волота? Мельник - далеко не последний человек в деревне. Конечно, боярином ему не стать, но ведь и витязи далеко не все боярами становятся, даже перспективные изначально. Кроме того, витязь может погибнуть и оставить жену одну с детьми. По-моему, очень спорный выбор.

Витязям, даже рядовым, вероятно, платят немалое жалование, плюс боевая добыча. Думаю, что они живут получше, чем поселяне, даже зажиточные.
Кроме того, может быть, отец Калины не верил сыну мельника, сомневался, что тот женится на Калине, а не бросит ее, нагулявшись вволю. Волот казался ему более надежным.

Обреченная любовь (продолжение)

Мужчины повторили жест княгини и почтительно склонили головы перед неумолимым законом бытия.

- Пусть Небеса смилостивятся перед обеими женщинами и рассудят их по справедливости! - проговорил сотник Тур.

И Путята задумчиво вторил ему, вспоминая свою союзницу, боярыню Яснолику:

- Надеюсь, по крайней мере, что она встретится со своим погибшим сыном! - и, подумав о Калине, сурово нахмурился: - И надеюсь, что та, вторая, больше никогда не встретит своих родных! Ведь почти вся ее семья и погибла по ее вине!

Княгиня Веселина Градиславна внимательно взглянула на сотника Тура. Затем, услышав горячую речь Путяты, перевела взор на него. Она понимала, что теперь необходимо решить судьбу витязя, который совершил самосуд и из своих представлений о справедливости поставил под угрозу княжеский терем.

- Ну что ж, я напишу моему супругу, князю Мстиславу Изяславичу, что произошло у нас здесь! - серьезно проговорила она. - А пока что, сотник Тур, возьми Путяту под стражу! И пусть хоть он не избежит княжеского правосудия! - она пристально взглянула на обвиняемого.

Про себя княгиня Веселина призналась, что рада гибели Калины. Хоть это произошло и не в следствие княжеского суда, но ужасная женщина вполне заслуживала свою участь. Если бы еще вместе с ней не погибла и Яснолика, было бы лучше для всех!

Услышав волю княгини, Путята склонил голову.

- Я согласен отправиться под стражу, государыня! Я, и никто другой, виновен в гибели боярыни Яснолики. Поверь, государыня: я искренне сочувствовал ей, видя, как она убивалась по своим сыну и невестке. Я хотел помочь ей отомстить Калине, но не думал, что они погибнут вместе! Теперь я готов понести ответственность за все.

Княгиня Веселина кивнула, сделав жест витязям.

- Тур, уведи Путяту в поруб, и стереги, как следует! А я напишу письмо моему супругу.

Она села к столу и взяла пергамент и чернила, собираясь написать письмо. А сотник Тур положил тяжелую руку на плечо Путяты.

Тот со вздохом отстегнул от пояса меч и нож и передал их в руки сотнику.

- Я готов без сопротивления пойти в поруб! - произнес он, как видно, находя свою участь заслуженной.

И Тур отвел витязя в поруб, который уже давно был починен после бегства Ратмира.

Такие события происходили при Дубравнинском дворе в те сумеречные, переходные дни, когда князь Мстислав Изяславич собирался занять трон в Славгороде, уступив здешний престол своему родственнику, князю Болеславу Брячиславичу. Всегда, когда происходит переход между старым и новым, может случиться несчастье, потому что в ткани мироздания остается зазор. Но беды обитателей Дубравны в тот злосчастный год, казалось, превысили меру, и Небеса должны были, в конце концов, сжалиться над теми, для кого еще не было слишком поздно...

Точно так же бывает повсюду в мире, где все сущее совершает ежегодный кругооборот. Зима сурова и жестока, она каждый год набирает силу и не щадит никого из живущих. Но, как бы ни лютовала Морана-Морозная, но после зимы всегда наступает весна. Леля, дочь Лады, ступает по цветам босыми ногами, и все живое благословляет ее. После самого короткого дня всегда прибавляется света, и животворящий Хорс осеняет землю своими лучами.

Так происходит и в жизни людей. Как бы они ни горевали о потерянных близких и о пережитых несчастьях, но со временем их сердца очищаются от пережитой скорби, залечивают душевные раны так же, как и телесные, и обретают новые надежды взамен тех, что разрушили удары несправедливой Недоли.

***

Миновало три с лишним года, и новая весна 818 года по западному летоисчислению согрела сосновые леса вокруг Темноборска, и капли смолы выступили на их медной коре. Солнце оживило землю и все, что произрастало на ней, и посланное им тепло радовало всех живущих.

Во дворе дома Неждана, ныне главного княжеского конюшего, находились люди. Его невестка Людмила опять была непраздна, и вышитая ткань ее летника туго обтягивала уже большой живот. Но двигалась молодая женщина по-прежнему легко, и ее лицо красила улыбка.

Она поднесла чашу с квасом Ружанке, сидящей на скамье под цветущей яблоней.

Ружанка сильно постарела за последние годы, с тех пор, как узнала о гибели своего единственного сына. Тяжкая утрата едва не сразила женщину наповал. Только заботы ее родных помогли Ружанке со временем придти в себя и даже обрести утешение, насколько это было возможно. Она даже вернулась к вышиванию, и вся семья конюшего носила одежды, украшенные ею. Ружанка заботилась о них, как могла, если уж ей не удалось помочь своему сыну и той, кого он любил больше жизни.

Сейчас Ружанка сидела на скамье, а у ее ног пристроился на небольшой скамеечке маленький мальчик, сын Завида и Людмилы. Почтенная женщина показывала ему на цветы, растущие в саду.

- Взгляни, мой маленький: вот расцветают агайские лилии, синие, золотистые и вишневые! А вот фиалки, нежные и скромные. А там, в тени от бани, растут ландыши. Они любят тень и влажную землю. Скоро распустятся и червонные маки. Видишь - пчелки кружатся над цветами! Тебе нравятся цветы, Ратко?

Мальчик внимательно слушал ее, и кивнул:

- Да, бабушка! - заверил он.

Заметив мать, что подошла к ним, мальчик весело улыбнулся.

- Матушка! - воскликнул он.

Людмила подала Ружанке чашу с квасом.

- Испей, матушка! Он полон вкуса свежего хлеба, сладости меда и свежести мяты.

Ружанка взяла чашу и выпила янтарно-темный шипучий квас.

- Он в самом деле таков, как ты говоришь, - признала она, и, поставив чашу возле себя, с тревогой проговорила, взглянув на небо: - Но что это: уже вечер, а наши мужчины еще не вернулись с ярмарки!

- Должно быть, они выбирают для нас подарки, - ответила Людмила, поглаживая отяжелевшее чрево.

Она чувствовала, как внутри толкается еще нерожденный ребенок, который должен был совсем скоро появиться на свет. Людмила ощущала наитием беременной женщины, что у нее должна родиться девочка. И они с Завидом и вся их семья уже решили назвать ее Ласкавицей, в честь погибшей сестры Людмилы. Память о погибших жила в сердцах всей их семьи, и они мечтали увековечить их имена в своих детях.

Людмила вернулась в избу. Там хлопотала у печи другая молодая женщина - жена Любима, наконец-то женившегося прошлой осенью. Улыбнувшись ей, Людмила стала раскатывать тесто для пирогов.

- Ты бы поберегла себя: рожать уже скоро! - сказала ей родственница, глядя с волнением и любопытством, какое вызывает главная загадка женщины - беременность, в тех, кому лишь предстоит тяжкая радость материнства.

Людмила отмахнулась, запачкав щеку мукой:

- Еще не скоро! Я исполнена сил и здоровья, и меня не затруднит приготовить пироги к возвращению наших мужчин! - с этими словами она продолжала своими сильными руками раскатывать тесто, улыбаясь своим мыслям.

Солнце уже клонилось к закату, и на небосклоне разгоралось золотисто-алое зарево, когда с ярмарки приехали мужчины. Повозкой правил Завид, мурлыкая про себя песенку. Увидев близких, собравшихся у калитки, он остановил коней и спрыгнул наземь. За ним последовали и Неждан со старшим сыном.

- Здравствуйте, родные наши! - произнес княжеский конюший.

- Долго же вы ездили на свою ярмарку! - проговорила Ружанка, успокаиваясь, что теперь все благополучно возвратились домой. - Ужин остыл без вас!

- Зато мы купили не только все, что нужно в усадьбе, но и хорошие подарки для вас, хозяюшки наши! - Неждан открыл берестяной короб, показывая Ружанке лежавшие там мотки цветной шерсти и сверток полотна, удобного для вышивания.

Ружанка тихо кивнула головой, повязанной тем самым платком, черным с алыми розами, который ей подарил сын в их последнюю встречу.

- Благодарю тебя, Неждан! - растроганно проговорила она.

Тем временем, Любим надел на шею своей зардевшейся жене ожерелье из речного жемчуга. А Завид, не отстав ни на миг, положил в руки Людмиле подвеску из алатыря-камня, в виде фигурки лосихи с лосенком.

- Возьми и носи это, любовь моя! То оберег Всеобщей Матери, Рожаницы. Они помогут тебе легко принести нам второго ребеночка, - он обнял жену за располневшую талию.

Тут и маленький Ратко подбежал к родителям, ухватился цепкими ручонками за них обоих.

- А мне, па? Что мне? - требовательно спросил он.

Завид засмеялся и подхватил сына на руки.

- Тебе, мой совенок, достанутся орехи в меду, когда поужинаешь со всеми вместе, - пообещал он. - А еще, вот тебе медведь, из настоящей шкуры, набитый пухом! - пошарив среди корзин на повозке, он достал игрушечного медведя и передал его сыну, который завизжал от восторга...

Немного позднее в просторной горнице собралась за ужином вся семья княжеского конюшего. Во главе стола сидели сам Неждан вместе с Ружанкой. По правую руку от них - старший сын хозяина, Любим, с молодой женой, а по левую - Завид с Людмилой. Все они оживленно беседовали, рассказывали друг другу последние новости, мечтали о будущем. На половике у дверей маленький Ратко играл со своим новым медведем. Счастливая семья собралась вместе, в просторной, уютной избе.

Им всем, так много пережившим, потерявшим стольких близких людей, хотелось бы верить, что теперь злое миновало, что щедрая Доля украсит их жизнь, вместо своей сестры, мрачной Недоли, отмеряющей одни беды. В их доме снова звенел детский смех, а что может быть дороже для любого рода! Вот он - маленький Ратко, в котором продолжала жить частичка души погибшего Ратмира. А скоро у него появится сестричка Ласкавица, будут, наверное, и другие дети. Им принадлежал этот мир, и старшие надеялись, что жизнь нового поколения сложится лучше, чем их собственная. Ради этого стоило жить на свете, стоило помогать друг другу, надеяться на лучшее, залечивать раны и снова идти вперед.

Семейству Неждана хотелось верить в лучшее...

[Артанис]

Обреченная любовь (окончание)

А в это самое время в княжеских покоях Славгородского терема, убранных богато и в то же время без излишеств, находился княжич-отрок Любослав, единственный сын славгородского князя Мстислава Изяславича. Рядом с ним находился лишь его телохранитель Путята. После расследования гибели Калины и Яснолики витязя оправдали, и даже повысили, отдав ему место погибшего Ратмира. Княгиня Веселина Градиславна и княжич Любослав ходатайствовали об его оправдании, и витязь получил свободу.

Сейчас Путята смотрел, наблюдая за своим подопечным, как тот сел по-вархонитски, согнув ноги, на расстеленный ковер. Точно так, как когда-то учил его погибший Ратмир...

Перед Любославом стояла невысокая тумба, прямо на уровне его глаз. На ней лежала книга в переплете из телячьей кожи, украшенная золотом. Листы ее состояли из тончайшего пергамента, заглавные буквы украшали узоры, сделанные разноцветными чернилами. А на страницах книги были сделаны превосходные рисунки. Образы героев сего повествования вставали с его страниц, словно живые.

Эта книга была написала по заказу матери Любослава, княгини Веселины Градиславны. Она не пожалела кун на труды лучших придворных мастеров, что сделали книгу истинным произведением искусства.

Листая страницы, юный княжич любовался изображениями, с волнением узнавая дорогие ему образы. Они и впрямь казались живыми, вот-вот готовыми заговорить! Княжеский живописец, приехавший вместе с их семьей из Дубравны, хорошо знал тех, кого изображал на страницах книги.

Любослав начал читать вслух, с выражением:

- Сия печальная повесть рассказывает о несчастной любви храброго витязя Ратмира и прекрасной девы Ласкавицы. Судьба вечно преследовала их в мире Яви, но их сердца объединила вечно милостивая Данатра...

Отрок читал историю Ратмира и Ласкавицы, написанную не как строгая и краткая летопись, но как предание, как легенда, потрясшая всех ее свидетелей, хоть она и происходила совсем недавно, у всех на виду.

Читая книгу, мальчик улыбался, печально и в то же время светло, вновь видя перед собой ушедших друзей. И Путята тоже улыбнулся, заметив улыбку своего подопечного.

Эта книга стала лучшим памятником погибшей паре, раз княжеская семья не могла похоронить их тела, а значит, не могла и насыпать курган над их погребальным костром. Память о Ратмире и Ласкавице все же должна была сохраниться.

Впоследствие, в 823 году по западному летоисчислению, княгини Веселины уже не было в живых, а ее дети давно повзрослели. И вот, князь Мстислав Изяславич со своим выросшим сыном Любославом повели славгородское войско в Великую Степь, против вархонитов.

Перед уходом на войну княжич Любослав оставил книгу о Ратмире и Ласкавице своей сестре, княжне Зоре, что стала к тому времени женой их друга детства, Владигора, сына воеводы Власта. Зоря бережно приняла книгу и пообещала сохранить ее.

Увы, тот поход обернулся величайшим разгромом, какой когда-либо знали сварожские войска! На берегу степной речки, получившей впоследствии имя Плачеи, вархониты окружили и истребили все воинство Ярого князя. Погиб и сам Мстислав Изяславич. Еще прежде умер от ран его сын, княжич Любослав. Сложили головы в жестоком сражении и первый воевода Власт, и Тур, и Путята... Сотни витязей, молодых и пожилых, способных совершить, быть может, великие деяния на славу всем Сварожьим Землям, погибли бесславно, поскольку их подвел яростный нрав князя Мстислава.

Из всего войска спасся один лишь Владигор, которого князь отпустил перед последней битвой, чтобы поведать сварожанам, что произошло на Плачее.

Вернувшись в Славгород, Владигор вместе с Зорей стал править там. Великий сварожский князь Сбыслав Всеславич признал за ними княжеские права, лишь бы задобрить наследников своего племянника Мстислава, которому не пришел на помощь в походе на Плачею.

Новая княжеская чета свято чтила память своих погибших родных и все, что осталось от них. Княгиня Зоря Мстиславна, желая увековечить память своих отца и брата, нанимала княжеских певцов и народных сказителей, чтобы те складывали песни о злосчастном походе на Плачею. Певцы создавали о них песни, по мере своих дарований.

Кроме того, княгиня Зоря, в память о любимом брате, приказала переписчикам размножить его любимую книгу, о любви Ратмира и Ласкавицы, которых она немного помнила. Таким образом, эта печальная и совершенно правдивая история обошла все Сварожьи Земли. Списки с нее хранились в каждом княжеском тереме, в книгохранилищах у всех образованных сварожан. А, как известно, что написано пером, не вырубишь топором.

Сколько бы времени ни прошло теперь, память о Ратмире и Ласкавице должна была пережить века. Сварожанам следовало запомнить эту трагическую и в то же время прекрасную историю обреченной любви. Образованные люди читали ее с пергаментных страниц, а простолюдины не раз слышали сказание о Ратмире и Ласкавице из уст вещих сказителей, под звуки струн на гуслях. И даже самые заскорузлые сердца смягчались, избавлялись от налипшей житейской грязи, услышав, как боролись, любили и страдали чистые, любящие сердца, что сумели преодолеть смерть. Трагедия обреченной любви в то же время утешала людей и дарила им надежду. Многие молодые пары обещали любить друг друга, как Ратмир и Ласкавица. Их имена в неразрывной связи, чем дальше, тем больше делались символом для многих и многих поколений сварожан, поскольку людям необходимо кем-то восхищаться и кого-то помнить, помимо собственной жизни.

***

Прошли долгие века. Сотни раз мели метели и зеленели леса, сотни раз люди засевали поля и собирали урожай, и любили, счастливо или нет, и сражались, и теряли близких, и оплакивали их, и помнили, и забывали, и рожали детей, которым со временем предстояло все начинать сначала. Так повелось у живущих под ясными лучами Хорса, или Даждьбога, как еще сварожане именовали щедрое светило.

В конце концов, неумолимое время скрыло песни о походе князя Мстислава Ярого. Проезжая берегом реки Плачеи, люди удивлялись ее имени, но никто уже не помнил, почему ее прозвали именно так.

Но зато память о несчастной любви Ратмира и Ласкавицы твердо запечатлелась в памяти потомков. Дошла она и до тех времен, когда славгородским князем стал один из отдаленных потомков Всеслава Вещего - Радомир Градиславич, отважный до безрассудства воин, а также одаренный сказитель и певец.

Некогда, еще шестнадцатилетним юношей, Радомир, в поисках темы для своей лиры, рылся в самых старинных книгах, чудом уцелевших от мышей и пожаров. И вот, ему в руки попалась та самая книга, принадлежавшая когда-то княжичу Любославу Мстиславичу. Ее пергаментные страницы пожелтели от старости, и выпадали из рассохшегося, покоробившегося переплета, чернила и краски поблекли, и даже сами слова сильно изменились ко временам Радомира. Но он все-таки смог прочитать эту книгу, и с ее обветшавших страниц в самую душу княжичу взглянули, как живые, Ратмир с Ласкавицей и другие герои этой древней и нестареющей истории. Исполненный волнения, присущего только юношам и поэтам, княжич Радомир пережил всю историю до конца, вместе с ее героями.  Много раз он снова и снова возвращался к ней, вошедшей в его плоть и кровь. И юный княжич пообещал себе переложить сказание о Ратмире и Ласкавице на песенный лад, чтобы оно еще сильнее трогало души людей.

Спустя еще двенадцать лет славгородский князь Радомир со своей женой, княгиней Сияной, и детьми, приехали в свое любимое место - порубежный городок Любославль, стоявший на берегу вольно текущей Данатры.

Стоял жаркий летний день, и они отдыхали в прибрежной беседке, среди ивовой рощицы. Их дети весело играли вокруг, под предводительством старшего, Бронислава. Сами же Радомир и Сияна стояли под плетеной крышей беседки и смотрели, как катились блестящие на солнце волны Данатры, чтобы ниже по течению разбиться о пороги, но все-таки пробиться к Полуденному Морю.

В руках князь Радомир держал лиру, но пока не решался начать играть. Сияна поторопила мужа, глядя на него радостно и влюбленно:

- Ну что же ты, Радомирушко? Спой мне песню о Ратмире и Ласкавице, к которой ты шел столько лет!

Князь-певец с любовью поглядел на жену и поцеловал ей руки.

- Сейчас начну, любимая моя!.. Благодаря тебе, я понял всю силу любви, соединявшую их! Так что ты вместе со мной создавала эту песню; услышь же ее первой!

Начиная играть на лире, Радомир запел пока что негромко, задумчиво:

- Услышьте, люди, услышь, земля Сварожская, услышь, Матерь Данатра, песнь о любви удалого витязя Ратмира и красной девицы Ласкавицы! Всемогущая Лада соединила их неразрывной золотой цепью, и сама смерть оказалась бессильна перед ними! Пусть вторит все сущее, слыша песнь об их любви! А ты, быстровеющий Стрибог, разнеси мою песнь по градам и весям!..

И Радомир продолжал петь историю обреченной любви, все, как было рассказано в старинной книге, только у него выходило подробнее, красивее и поэтичнее. А Сияна слушала мужа, исполненная радостного волнения, словно сама переживала обреченную, и все же прекрасную историю любви.

А из-под воды их слушали, невидимые людям, ближники великой Данатры: Ратмир и Ласкавица, и ее брат, навеки восьмилетний мальчик Милонег. Они улыбались, слыша в устах людей спустя века свои имена. Время не изменило их: все с той же негасимой любовью глядели друг на друга Ратмир и Ласкавица, держась за руки, и в их глазах блестела радость.

- Все-таки нас помнят новые поколения сварожан! - улыбнулся Ратмир, когда славгородский князь довел песню до того мгновения, как они воззвали к Данатре, чтобы никогда не разлучаться.

- И они любят друг друга так же сильно, как и мы с тобой, - с чувством добавила Ласкавица. - И им тоже будут грозить удары судьбы, но их любовь преодолеет все!

Милонег, игравший со стайкой рыб, вдруг сделался серьезным и проговорил:

- Хорошо, что люди помнят нас, но князю лучше бы помнить о походе Мстислава Ярого! Он будет не первым, кто приведет войско на Плачею. Ныне другие кочевники - команы, но они не менее коварны, чем вархониты. О, Радомир, твое имя прославит совсем другая песня, не эта! Она будет рассказывать о боли, смерти и отчаянии!

Ратмир и Ласкавица тихо вздохнули, сострадая ныне живущим людям.

- Воды Данатры прозрачны, и открывают грядущее. Но люди не замечают знаков, - печально проговорила Ласкавица.

А ее возлюбленный ответил, сжимая ее руку:

- И все же, сквозь тьму и огонь будет светить солнечным золотом любовь, посланная Ладой!

И ближники Данатры продолжали с удовольствием слушать песнь, посвященную им самим.

А на берегу звенели струны лиры, и долго слышался, то поднимаясь, то утихая, звучный голос князя Радомира:

- Точно пара белоснежных лебедей, неразлучных вовек, пока смерть не сомкнет очи им обоим, ушли Ратмир с Ласкавицей в воды Данатры, заботливой матушки. Один раз погибли они в мире Яви, и навек остались жить в памяти людской, в сказании, в песне, в бесконечности!

[Карса]

Нет повести печальнее на свете... И всё же история прекрасна.
А Радомир наступит на те же грабли, что и Мстислав. Правда, с другим исходом.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса!

Нет повести печальнее на свете... И всё же история прекрасна.
А Радомир наступит на те же грабли, что и Мстислав. Правда, с другим исходом.

Самое главное - чтобы наши читатели смогли разглядеть красоту этой истории!
А вот не надо забывать уроков прошлого! Как и путать войну и политику со своими песнями князю тоже не надо.

Вопросы эрэа katarsis относительно замужества Калины заинтересовали нас с эрэа Менестрель, и мы решили написать отдельный рассказ об ее юности, чтобы лучше понять, как она дошла до жизни такой.

Дочь кузнеца (начало)

В деревне Черный Ключ, что под Славгородом, близ широкого проезжего шляха, стояла изба кузнеца. Ее обитатели - сам кузнец Могута, его жена Умила и трое их детей, - жили зажиточно и счастливо, пользовались уважением всех односельчан.

Но вот, очередная зима выдалась необыкновенно суровой. Снегопады отрезали жителей Черного Ключа от всего света, а в окрестных лесах от мороза гибли звери и птицы. В эту же зиму черная Недоля постучалась в избу кузнеца. А за ней вошла и Морана. Сейчас, лютой морозной зимой, было ее время, и она сама выбирала себе жертвы среди расплодившегося людского населения...

На постели, устроенной на жарко натопленной печи, металась догорающая в лихорадке Умила. Она звала слабым голосом, не сознавая, кто находился возле нее:

- Могута, муж мой, где ты? Приди ко мне, услышь мое последнее слово!..

Кузнец, рослый и крепкий, с подпаленной возле горна русой бородой, сидел возле смертного ложа жены, мрачный и угрюмый, ссутулив широкие плечи. Он держал жену за руку, но она не сознавала в бредовом беспамятстве его прикосновений.

- Я здесь, Умила, я слышу тебя! - в отчаянии взывал он, сжимая в своих больших руках ладонь жены, раскаленную, как железо в горне. Затем кузнец с надеждой оглянулся на женщин, что в стороне смешивали при зажженной лучине целебные травы: может быть, они хоть что-нибудь смогут сделать, чтобы помочь больной?!

Старушка-травница вместе со своей помощницей и впрямь перебирали целебные травы, нарезали коренья, растирали в ступке собранные летом цветы и листья. Им помогала также старшая дочь Могуты и Умилы, девочка двенадцати лет, по имени Калина.

Старшая травница приговаривала вполголоса, отмеряя нужное количество трав, тогда как ее помощница измельчала их для отвара.

- Девясил, мята, зверобой... Кора ивы помогает при лихорадке... Эх, жаль, что в это время в добрых травах мало силы: они высохли, не дают сока! - сокрушенно вздохнула она. - Но, что можем, попробуем сделать! Не отдадим Моране так просто и эту жертву!.. Калинушка, милая, принеси кипяточку для целебного отвара! - попросила она дочку кузнеца.

Девочка метнулась к печи, в которой грелась вода, и налила большую кружку. Затем она взглянула наверх, на бледное, изможденное лицо матери, снова метавшейся в жару.

Наконец, травницы приготовили отвар. Младшая из них приподняла голову больной, а старшая дала ей выпить его.

Отвар прояснил сознание женщины и укрепил ее силы, во всяком случае, на время.

- Могута... - позвала она еле слышно, встретив взгляд мужа.

Кузнец с надеждой склонился над женой.

- Я слушаю тебя, Умила! Все будет хорошо, ты непременно поправишься...

Женщина слабо улыбнулась и обратилась к мужу:

- Я оставляю тебе самое дорогое - нашу дочь Калину!.. Она одна осталась от нашей любви... Прошу тебя, Могута, береги ее пуще драгоценного самоцвета, больше зеницы ока!..

Сжав ладонями горячую, мокрую от пота руку жены, кузнец пообещал, наконец, принимая неизбежность:

- Клянусь тебе небесным молотом Перуна, любовь моя: я позабочусь о нашей Калине!.. А ты, моя дорогая Умила, в свою очередь позаботься о наших сыновьях, что поднялись в Ирий несколькими днями раньше! Они еще малы, им и на Небесах будет нужна мать!

Умила слабо кивнула.

- Я разыщу их, Могута!.. А ты не тоскуй по мне свыше возможного... А сейчас позови Калину, прошу тебя!..

Она приподнялась на подушках, задыхаясь, сама позвала хриплым, уже неживым голосом:

- Калина, девочка моя! Подойди...

Старая травница подтолкнула девочку, которая на миг оробела, видя, как страшно изменилась ее мать. Наконец, Калина взобралась на полати и села у изголовья матери, рядом с отцом.

- Я слушаю тебя, матушка! - робко проговорила она.

Умила слабо подняла руку и погладила дочь по волосам, заплетенным в косу.

- Ты теперь одна останешься с отцом, девочка моя! Будь хорошей хозяйкой в избе, ты ведь все-все умеешь, что должна женщина: готовить, прясть, ткать и шить, огородничать, ходить за скотиной... Твоим рукам сыщется много работы, доченька!

- Я буду стараться, матушка! - пообещала девочка, чувствуя, как в горле застрял тугой комок, и к глазам подступали слезы.

- Но это не самое главное, - продолжала умирающая, держа руку на волосах дочери. - Поддерживай отца! Вы вдвоем остались друг у друга, заботьтесь же и помогайте взаимно, прошу вас! Ты, девочка моя, слушайся своего батюшку, как слушаешься меня! Помни, что бы ни случилось, что отец желает тебе добра, и что я тоже говорю его устами!

- Да, матушка! - дрожащим голосом отозвалась Калина.

Ее мать глубоко вздохнула и проговорила уже коснеющим языком:

- Да пошлют тебе Небеса хорошего жениха, когда подрастешь, моя Калина!.. Жаль, я не увижу, кто станет твоим мужем, не буду рядом с тобой в девичестве! Сумей сама устроить свою судьбу, девочка моя! Будь счастлива!

- Да, матушка! - пискнула Калина, наклонившись, чтобы поцеловать мать.

Но Умила уже затихла, и лежала теперь, бледная, совершенно неподвижная. После того, как тепло и дыхание жизни покинули ее тело, оно стало похоже на куклу, вырезанную из дерева, - так, наверное, выглядели фигуры самых первых людей, пока небожители не вдохнули в них живую душу...

Старуха склонилась над умершей, а затем проговорила, обернувшись к печальному, мрачному вдовцу:

- Она умерла!

Калина с плачем уткнулась в перину и горько, безудержно рыдала, пока не обессилела. Навсегда ушла ее матушка, любящая, заботливая, ее первая наставница и друг!.. Девочка плакала так, как будто вместе со смертью матери навсегда ушла и лучшая часть ее самой.

Между тем, старуха сделала знак своей помощнице, и та, привыкнув понимать наставницу без слов, оделась и вышла, чтобы собрать соседей оплакивать Умилу.

Кузнец Могута невидящим взором смотрел в мертвенный лик жены. Он закрыл ей глаза и повторил свое обещание:

- Я клянусь тебе позаботиться о нашей дочери Калине! Ступай спокойно в светлый Ирий, Умила! И позаботься там о наших мальчиках, прошу тебя!

Могута невольно обернулся к закрытой двери в сени. Там лежали, уже обряженные для погребального костра, тела их с Умилой сыновей, мальчиков восьми и шести лет. Они, один за другим, сгорели от той же болезни, что за несколько дней сожгла и их мать. Теперь мальчики лежали, накрытые белым полотном. Им предстояло лечь на погребальный костер вместе со своей матерью.

Стали собираться соседи. Они приходили целыми семьями, преодолевая жестокий мороз и снежные заносы, кутаясь в плотные теплые одежды. Крепкие мужчины поддерживали под руки своих жен и стареньких матерей. Пришедшие топали у крыльца, отряхивали снег. Входя в жарко натопленную избу, они раздевались, вешали одежду на лосиные рога, висевшие на стене. И в избе кузнеца очень скоро сделалось тесно.

На полатях возле умершей матери все еще билась в рыданиях Калина. Старуха-травница с тревогой глядела на девочку: как бы и она не захворала! Боль и тоска часто открывают путь болезни...

Приготовив успокаивающий отвар, она поднесла его девочке к кружке, сперва дала понюхать его.

- Из чего сварено зелье, знаешь, Калинушка?

Девочка, в глазах которой еще стояли слезы, ответила деревянным голосом, без выражения:

- Это кошачий корень, он успокаивает.

- То-то, что кошачий корень! - усмехнулась старуха. - Выпей его, и твоя боль смягчится.

Калина послушно выпила отвар, не чувствуя вкуса. Старуха со своей ученицей увели ее в сторону, к скамейке, на которой были разложены их целебные травы.

- А сможешь узнать среди травок, какой он - кошачий корень? - предложила старая травница, стараясь отвлечь девочку от ее горя.

Та, молча выполняя просьбу, показала на траву с увядшими лиловыми соцветиями.

- Умница моя! Из тебя бы выросла хорошая травница! - заверила старуха. - А покажи любисток! А еще полынь!

Калина показывала названные старухой травы, а та разъясняла девочке, к чему применяется каждая из них. И девочка стала прислушиваться, постепенно начиная думать хоть о чем-то, помимо смерти своей матери.

В это время мужчины-соседи приблизились к кузнецу. Они хмурились, сочувствуя ему, в эту зиму лишившемуся большей части своей семьи. Переминаясь с ноги на ногу, они не знали, как поддержать Могуту. Слова никому не шли на ум. Да и не были нужны. Настоящего мужчину могло излечить от тоски лишь дело.

И вот, один из соседей подошел к кузнецу и мягко проговорил:

- Я соболезную тебе, Могута! Однако должен попросить тебя о помощи. Ось на санях треснула, нужно отковать новую.

Кузнец с усилием поднял голову, словно пригнутую к земле тяжким горем. В его потухших глазах мелькнуло что-то живое. Надо было заботиться об уцелевшей дочери, как завещала ему Умила, а значит - надо работать...

- Да, ты прав, сосед, - проговорил он хрипло, словно древний старец. - После погребения... я зайду к тебе... Сделаю ось...

- А мне бы зимние подковы для двух коней, чтобы на льду не скользили, - попросил и второй сосед.

- А мне - отковать хороший топор, - просил третий.

Могута обещал каждому помощь. Хоть лицо его оставалось таким же угрюмым, и похоже было, что это выражение не изгладится уже никогда, но он понял, что соседям в самом деле не обойтись без его помощи. Кузнец в деревне - первый человек, если не по богатству, то по значимости сделанного. Да и ему самому, пожалуй, и верно, будет легче среди знакомого стука молота и жара горна.

- Сделаю... Все сделаю, когда смогу, - коротко обещал Могута. - Но сперва дайте мне проводить мою жену и сыновей!

Тем временем, как кузнец беседовал с соседями, женщины взяли тело Умилы, обмыли ее и одели в самые лучшие праздничные одежды, какие она редко носила при жизни. Теперь она, нарядно убранная, с заплетенными уже после смерти косами, лежала на столе, и лицо ее выглядело спокойным, словно она просто спала. Вокруг нее мерцали лучины, зажженные одна от другой.

Могута, вновь ушедший в себя после разговора с мужчинами, сидел, сгорбившись, на скамейке перед телом жены. Он раз за разом повторял свое последнее обещание, не в силах думать ни о чем другом:

- Я буду беречь нашу Калину пуще зеницы ока, родная моя Умила! А ты береги в Ирие наших сыновей!

Больше он ничего не говорил, и не замечал, когда к нему обращались.

В углу помощница старухи-травницы рассказывала юной Калине о свойствах целебных растений и иных веществ, стараясь отвлечь девочку от потери матери. Та и правда слушала с любопытством, охотно узнавая нечто новое для себя.

А старшая травница в это время вместе с другими старухами-соседками сидели по обычаю на скамейке возле стены и заводили обрядовые причитания.

[katarsis]

Всё же рассказ о Ратмире и Ласкавице не настолько печален, как мог бы быть, учитывая смерть героев. Всё-таки, они умерли не совсем и, в итоге, остались вместе. И всё же жаль, что они не смогли прожить вместе земную жизнь, что у них не родились дети.


Пока в Калине ничего плохого нет, но мы-то знаем( К сожалению, эти разговоры с травницами до добра не доведут(

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Всё же рассказ о Ратмире и Ласкавице не настолько печален, как мог бы быть, учитывая смерть героев. Всё-таки, они умерли не совсем и, в итоге, остались вместе. И всё же жаль, что они не смогли прожить вместе земную жизнь, что у них не родились дети.

Не все истории заканчиваются счастливо. Но трагические, бывает, даже больше запоминаются людям.
Для нас, соавторов, было большой радостью написать хотя бы счастливое посмертие для Ратмира и Ласкавицы, поверьте!
А вместо сына у них теперь Милонег, так и оставшийся навсегда ребенком.

Пока в Калине ничего плохого нет, но мы-то знаем( К сожалению, эти разговоры с травницами до добра не доведут(

Да, и последующее воспитание отцом сыграет роль в становлении ее личности. Но постараемся рассказать обо всем по порядку.
От травниц она получила знание о свойствах разных растений. А уж как его использовать - на пользу или во вред людям, она выберет сама.

Дочь кузнеца (продолжение)

Прошло некоторое время. Уже закончился обряд причитаний над покойницей. Короткий зимний день подходил к концу, и, когда стемнело, народ стал расходиться по домам.

Все односельчане сочувствовали великому горю кузнеца, и говорили об этом, идя домой. Хотя пострадала от мора не только его семья. У некоторых соседей Морана в эту зиму тоже похитила кого-нибудь из близких, и они разделяли скорбь соседа. Однако Могуте пришлось тяжелее всех - разом лишиться обоих сыновей и жены, с которой жил в любви и согласии!

Народ уже расходился по домам, когда в избу кузнеца зашли запоздалые соседи - мельник Томила со своим сыном Желаном, ровесником Калины. Они опоздали по уважительной причине: справляли поминки по жене мельника, умершей сорок дней назад, в начале зимы. Ее, как и Умилу, сожгла жестокая лихорадка. Однако Томиле все же посчастливилось больше, чем Могуте: все его дети остались живы.

Теперь мельник вместе с сыном зашел в избу кузнеца, когда оттуда уже расходились люди. Подойдя к Могуте, сидевшему возле умершей, Томила искал слова, чтобы выразить соболезнование и одновременно - извиниться за свое опоздание. И вот, он проговорил, с дружеским участием положив руку на плечо Могуте:

- Такова судьба, соседушко, тут ничего не поделаешь! Я вот тоже только что справлял по своей поминки, не мог придти раньше... - мельник склонил голову, увидев умершую женщину, и задумчиво проговорил, стараясь утешить соседа: - Что ж теперь, Могута: от судьбы не уйдешь! С каждым случается, что на роду написано...

Лучше бы мельник этого не говорил! Могута медленно, с усилием, поднял голову, и Томила удивился, как тот постарел в одночасье. Лицо кузнеца потемнело, словно опаленное изнутри, зубы сжались, точно готовы были дробить камни. Он взглянул на дородного, осанистого мельника, злобно прищурившись, как на самого злейшего врага. И процедил сквозь зубы, исполненный гнева:

- Так значит, Умиле и моим сыновьям было написано на роду умереть сейчас?! Ступай прочь, Томила, уходи! Ты не любил свою жену, как я - мою Умилу! Мне не надо твоих утешений!..

Мельник оторопел и попятился, не ожидая такой злобы от человека, с которым не то что дружили, но всю жизнь считали друг друга добрыми приятелями. Однако Томила не ушел из избы кузнеца, а остался стоять у стены, как и подобало соболезнующему соседу.

Но Могута больше не замечал мельника, да и не думал о нем. Он вновь глядел на ушедшую жену, в ее бледный, безжизненный лик. И снова шепотом повторял клятву, словно Умила продолжала слышать его:

- Я позабочусь о нашей дорогой Калине, обещаю тебе!

Тем временем, Желан, сын мельника, подошел к Калине, с которой дружил и прежде. Их обоих не обеспокоила неожиданная враждебность отцов. Они готовы были поддержать друг друга и теперь, в своем горе. И мальчик, и девочка, потеряли самых близких - родных матерей.

Сын мельника тоже немного разбирался в травах. Тем более, что помощница старой травницы приходилась ему теткой, и с удовольствием учила племянника и его подругу разбираться в свойствах целебных трав, что сама почерпнула от своей наставницы.

Сейчас, подойдя к ним, Желан дружеским жестом положил руку на плечо Калине и проговорил, указав на травы:

- Это сабельник. Он растет у нас по берегам запруды, возле мельницы.

Его тетка одобрительно кивнула и спросила у племянника и его подруги:

- А кто скажет, для чего применяется сабельник?

- Он помогает при болезнях желудка, - припомнила Калина.

Желан кивнул и добавил:

- А еще сабельник поддерживает малокровных, ослабевших людей. А его корневища едят в голодные годы.

Тетушке Вешняне, ученице травницы, пришлось по душе такое взаимопонимание между детьми. Она рассудила, что дружба с Желаном будет самым лучшим лекарством для Калины. И показала на длинные белые корни, свисавшие с коричневых клубневидных комочков:

- А кто знает, что это за растение?

Калина покачала головой, но Желан пояснил:

- Это корни водяной лилии! - и, пристально поглядев на девочку, он с надеждой проговорил: - Если хочешь, Калина, я летом принесу тебе лилии, с цветами и корнями, нырну за ними в запруду!

Девочка едва поверила своим ушам. Ее жизнь стала сплошной зимой, за стенами избы завывала вьюга, и все живое стыло от мороза, а рядом с ней лежали безжизненные тела матери и братьев. Но вдруг - точно первый предвестник тепла в лютую стужу, - Желан напомнил ей о лете, о прогретой солнцем теплой воде, в которой росли водяные лилии, чьи цветы открывались по утрам, словно глаза реки!

- Благодарю тебя, Желан! Я буду рада, если ты летом принесешь мне лилии, - проговорила она, чувствуя, как на душе становится немного теплее.

Так укрепилась еще полудетская дружба между Калиной и Желаном, что лишились матерей в эту лютую зиму. Их дружбе было суждено в последующие годы взрослеть и развиваться вместе с ними, и, в конце концов, сыграть большую роль в их судьбе.

Правда, в то время ни сами они, да и никто другой еще не мог предположить, что получится из этой дружбы со временем. Кроме, возможно, тетушки Вешняны да ее наставницы - старой травницы, что одобрительно поглядывала на детей.

***

Наконец, поздно вечером все разошлись из избы кузнеца, договорившись о времени похорон. Ушли мельник Томила со своим сыном, причем Могута не вышел, чтобы проводить их. Разошлись по домам и соседки-плакальщицы.

Последними уходили старуха-травница вместе со своей ученицей Вешняной. Перед уходом старуха обратилась к овдовевшему кузнецу:

- Прошу тебя, Могута: позволь мне взять Калину к себе на эту ночь! Ей будет страшно здесь, в одной избе с мертвецами. А я позабочусь о ней, обещаю!

Но Могута хмуро взглянул на старуху и покачал головой. Он и помыслить не мог отпустить от себя дочь, для него это значило бы нарушить обещание, что он дал умирающей Умиле. Словно по свежей ране полоснули острым листом осоки, и она вновь саднила и кровоточила, - так он воспринял просьбу травницы.

- Нет, почтенная ведунья, нет! - ответил кузнец. - Калина не боялась своих матери и братьев, когда они дышали и двигались, что же ей страшиться их теперь, хоть Морана и оледенила их тела?

И кузнец с дочерью остались одни в опустевшей избе, рядом с телами Умилы и мальчиков.

Когда они провожали последних гостей, Калина, проходя через сени, робко приоткрыла край полотна, скрывающего тела ее братьев. Ей хотелось еще хоть раз поглядеть на них напоследок, ведь она помогала матери заботиться о них, столько раз играла с ними...

Но в лицах умерших мальчиков давно не осталось ничего живого, и перед ней лежали просто куклы. К тому же, они застыли в сенях, и на их бледных лицах мороз оставил причудливые ледяные узоры. Морана рисовала на них белые мертвые цветы, в которых нет ни цвета, ни запаха, ни радости!

Эти ледяные цветы на щеках умерших детей до того потрясли Калину, что она едва заставила себя накрыть братьев полотном. И мышью шмыгнула в тепло натопленной избы, вслед за отцом, чувствуя, как испуганно бьется ее сердце. Ужас заледенил кровь девочки, и памяти об этом было суждено жить в ней всегда.

Вернувшись в избу вместе с дочерью, Могута, взяв ее под руку, подошел с ней к телу Умилы. Она лежала, умиротворенная и прекрасная, окруженная неярким светом лучин.

Юная Калина робко подняла глаза на лик матери. Краски жизни давно покинули ее, но все же в избяном тепле мать изменилась меньше, чем братья. Но все равно, девочку вновь охватило чувство бесприютной тоски, немного развеявшееся было после встречи с Желаном. Теперь тоска поднялась с новой силой. И ее не мог развеять стоявший рядом с ней большой суровый человек - ее отец. Он не мог даже понять, что на душе у его уцелевшей дочери.

Заметив, что час уже поздний, Могута сказал Калине:

- Ложись спать!

Девочка послушалась отца и легла в постель, устроенную на широкой скамье возле печи. Она думала, что не сможет заснуть, но переутомление и отвар кошачьего корня сделали свое дело, и глаза ее стали слипаться. Но, пока Калина не заснула, она глядела сквозь ресницы и видела сгорбленную фигуру своего отца, сидевшего над телом матери, в неярком мерцании лучин...

***

На другой день метель утихла, стоял только мороз, такой суровый, что воздух казался людям колючим, словно они вдыхали вместе с ним ледяную крошку. Прояснилось, и при бледном свете зимнего солнца сугробы сверкали, как хрустальные горы, и их грани, прочерченные ветром, были столь же остры.

В этот день жители деревни Черный Ключ хоронили Умилу и ее сыновей. Погребальный костер сложили на высоком речном яру, на открытом месте, удаленном от леса и от всех построек.

Односельчане сложили целый сруб из вязанок дров, проложили их соломой и просмоленной паклей, чтобы лучше горело. На вершину сруба возложили тела жены кузнеца и их сыновей, старшего - по правую руку от матери, младшего - по левую. Один за другим подходили и прощались с ними родственники и другие односельчане.

Впереди всех стоял Могута с каменным лицом и сжатыми челюстями, а рядом с ним - испуганная Калина. Она боялась поднимать глаза на мать и братьев, на чьих лицах белели мертвые ледяные цветы.

- Прощай, матушка! Прощайте, братья! - прошептала она еле слышно. У нее было чувство, что она больше никогда не встретит их, что бы старшие ни рассказывали о мире Прави, о светлом Ирие, где все разлученные вновь обретают друг друга.

Затем Могута, с усилием разомкнув уста, смог лишь в очередной раз повторить свое обещание:

- Я клянусь тебе, Умила, позаботиться о нашей Калине! А ты пригляди в Ирие за мальчиками! Вы же, сыны, слушайтесь матушку...

Голос кузнеца дрогнул, когда он взял в руки кремень и огниво, чтобы зажечь погребальный костер. Но руки его были точнее голоса: первая же искра упала на просмоленную паклю и подожгла ее. Язычки пламени побежали выше, поджигая все, что легко загоралось. Пламя разгоралось все ярче и все шире. А потом порыв ветра с яростным гулом взметнул его вверх, и погребальный костер вспыхнул, как факел. Скоро высокое рыжее пламя и клубы черного дыма навек скрыли ото всех образы Умилы и ее сыновей. Огонь поглощал их плоть, открывая душам умерших прямой путь в Ирий, в мир Прави.

А здесь, в Яви, жители деревни Черный Ключ столпились вокруг погребального костра, чувствуя его жаркое дыхание, хотя вокруг царил мороз. Даже в теплых шубах, в меховых рукавицах и шапках, сварожане ощущали леденящее дыхание стужи. Но возле костра, где предварительно разгребли снег, можно было согреться. Словно душа Умилы, исполненная тепла ко всем живущим, и ее сыновья, не успевшие пожить на земле, отдавали теперь весь жар своих сердец живым людям.

Ближе всех к огню стояли Могута с дочерью, глядя, как огонь полыхал на ветру, поглощая то, что осталось от их родных. Они подошли так близко, что огонь жарко дышал им в лицо; больше нельзя было сделать ни шагу. Кузнец положил обе ладони на хрупкие плечи дочери, крепко сжимая свое последнее уцелевшее дитя. Привыкнув у себя в кузнице глядеть в огонь, он и теперь не отводил глаз от пламени, гораздо более дымного и едкого, чем то, что размягчало металлы, помогая человеку создавать полезные вещи.

И Калина, чувствуя на плечах руки отца, тоже смотрела в огонь. Ей было жарко от близости испепеляющего пламени. Хотелось расстегнуть шубу, но девочка одергивала себя. Она сознавала теперь, что огонь, как и лед, означает смерть, и неведомо, кто из них страшнее.

[katarsis]

Увидят ли они что-нибудь в огне?

[Карса]

А да, действительно, покажет ли Калине и Могуте что-то огонь? Или это возможно только в священном месте?
Пока Калина обычная девочка. А отец её что же, так разобиделся на мельника, что не пожелает с ним родниться?

[Артанис]

Благодарю вас, эрэа katarsis, эрэа Карса!

Увидят ли они что-нибудь в огне?

Не увидят. Не тот огонь, и не те люди.

А да, действительно, покажет ли Калине и Могуте что-то огонь? Или это возможно только в священном месте?
Пока Калина обычная девочка. А отец её что же, так разобиделся на мельника, что не пожелает с ним родниться?

Немаловажно, конечно, какое место, и какой огонь. Видения в огне появлялись на алтаре и в праздничном (масленичном) огне. И тот, и другой предназначены, чтобы помогать людям, воодушевлять их. Погребальный же костер - нечто иное, он предназначен для мертвых, ему нечего поведать живым.
Да, Калина первоначально была обычным человеком. В ее истории нет никакой мистики, обычное развитие человеческого характера. Но предпосылки закладывались именно тогда, в годы после смерти матери. Будь Умила жива, судьба их семьи сложилась бы совершенно иначе, и Калина выросла бы другой.
Верно: ее отец так и не простит мельника. Смерть жены и сыновей тяжело повлияла на него.
А Калина уродилась характером в отца.

Дочь кузнеца (продолжение)

Прошло четыре года. Калине, дочери кузнеца Могуты, исполнилось шестнадцать лет. Она выросла красивой девушкой, стройной и в то же время крепкой, с высокой грудью и широкими бедрами. А ее заплетенная по-девичьи коса была в руку толщиной. И все, замечая дочь кузнеца, думали про себя: "Гляди-ка, совсем готовая невеста". Так оно и было; но только по возрасту.

Ее отец Могута после смерти жены неукоснительно выполнял свое обещание позаботиться о Калине. Он сделался суровым отцом, и оберегал дочь, как пастух - свою овечку.

К сожалению, смерть жены и двоих сыновей изменила Могуту не в лучшую сторону. Он теперь был всегда молчалив и угрюм, на его устах никогда не появлялась улыбка. О новой женитьбе он и не помышлял, хоть и был еще далеко не стар, и за умелого кузнеца охотно отдали бы любую девушку или молодую вдову. Но Могута не хотел другой жены, после покойной Умилы, и, к тому же, опасался привести в дом мачеху для Калины. Этим он нарушил бы обещание, данное умирающей жене.

И вот, Калина исполняла все женские работы, уже в юности приобретя в них немалый опыт и сноровку. А ее отец только мрачнел все сильнее с каждым годом. На сходках деревенских мужиков Могута никогда не поднимал голоса, праздников избегал. Но, когда ему предлагали работу, брался за нее и хорошо исполнял. Жили они с дочерью в достатке, но скромно. Зато за каждую работу кузнец откладывал в заветный ларец, спрятанный в подполе, то кунью шкурку, то пару медных монет, копя дочке приданое. Хоть он и не спешил выдавать Калину замуж, не видя для нее вокруг достойных, по его представлениям, женихов.

Пережитое горе также усугубило и другую черту Могуты: злопамятность. Если он невзлюбил какого-то человека или не поладил с ним, обратного пути для него не существовало, сколько бы лет ни прошло. С мельником Томилой он больше не имел дел после похорон Умилы. Как-то, примерно полгода спустя, они случайно встретились на улице. Мельник тогда было весело протянул кузнецу руку, проговорил: "Здравствуй, Могута, сосед! Что не заходишь ко мне? Кто старое помянет, тому глаз вон!" Кузнец тогда отстранился, не приняв его руки, и презрительно процедил сквозь зубы: "А кто забудет - тому оба!"

И в таких условиях подрастала юная Калина, волей-неволей перенимая у отца его жизненные ценности.

Могута позволял дочери ходить к старухе-травнице, учиться у нее свойствам растений, полезных, а иногда и смертельно опасных. Такое обучение ее отец одобрял, оно и впрямь могло пригодиться Калине в будущем.

Но совсем другое дело - если дочь задерживалась на вечеринках вместе с остальной деревенской молодежью! Тут уж ее суровый отец, случалось, и ругал девушку, и запирал ее дома под замком. Таким образом он оберегал дочь, как обещал своей умирающей жене.

Тем временем, Калина и во время обучения у травниц, и на деревенских вечеринках часто встречала своего друга Желана, сына мельника. Их дружба продолжалась все эти годы. Некогда их сблизило общее горе, когда их матери умерли в одну и ту же зиму. Но, и когда радость жизни постепенно вернулась в их юные сердца, они продолжали дружить еще крепче. На всех вечеринках Желан и Калина танцевали вместе. И каждое лето парень нырял с высокого колеса отцовской мельницы в запруду и добывал там водяные лилии для Калины. Они долго жили у нее в тазу с водой, открывали по утрам свои белые венчики с золотистой серединой - глаза реки.

Желан все больше нравился Калине. Он вырос красивым парнем: высокий, уже по-мужски широкий в плечах, с льняными кудрями, пригожий лицом. Кроме того, его отец, мельник Томила, был богат по деревенским меркам, и ничего не жалел для своих детей, так что Желан обыкновенно еще и одевался лучше других парней. Носил кафтаны из тонкого сукна, кожух - отороченный рысьим или лисьим мехом, сапоги с подковками. И уж непременно украшал себя то наборным поясом из медных колец, то застежкой на плаще. Красивее них с Калиной не было парочки среди деревенской молодежи. Одно загляденье было смотреть на них, когда они об руку проходили по улицам родной деревни!

Однако пока еще Желан с Калиной не обсуждали свое будущее. Парень часто провожал девушку, но с ее отцом имел натянутые отношения. Могута неприветливо косился на сына мельника, перенося на него неприязнь к его отцу.

Но чего же кузнец хотел для своей дочери, которой пора уже было искать жениха? Он пока не спешил говорить с ней об ее будущем замужестве.

Тем временем, мельник Томила приглядел, с кем дружит его сын. И охотно привечал девушку у себя дома. Он жалел ее, что росла без матери, с суровым отцом. Когда Калина приходила к ним в гости, мельник дарил ей пирог или каравай из муки свежего помола.

Но Могута ругал дочь за то, что принимала подарки:

- Мы не нищие, чтобы принимать их подачки! Не смей ничего брать у Томилы, которого я не пускаю и на порог! - требовал кузнец, грозно хмурясь.

Калина тяжело вздыхала, потупив глаза.

- Но дядя Томила подарил мне пирог просто так, от чистого сердца, - жалобно возразила она.

- От чистого сердца! - передразнил Могута и горько усмехнулся: - Вот завлекут они тебя, погубят, а потом пожмут плечами и скажут, как Томила над твоей бедной матушкой: ну, значит, такова судьба! - глаза кузнеца гневно сверкнули при давнем печальном воспоминании.

Увы, Могута так и не смог отпустить пережитое горе и смириться со своей утратой! И слова мельника часто звучали эхом в его ушах в минуты жестокой тоски. Вот за это кузнец и возненавидел соседа. Не мог Могута смириться, что Умила и ее дети должны были умереть, ни за что не мог!

Вот почему он не одобрял дружбу Калины с сыном мельника, и ни за что не согласился бы отдать ее за него замуж! Ведь в глубине души суровый кузнец преданно любил свою дочь, единственную, что осталась ему от Умилы. Он не только оберегал дочь от неподходящих, на его взгляд, женихов, но и заботился, дарил ей красивые наряды и украшения, когда мог позволить себе расщедриться. Калина тогда нежно благодарила отца: ей нравились яркие, красивые вещи, хоть в родной деревне, среди постоянной работы, их некуда было надевать, разве что по праздникам. При этом, девушка, примеряя наряды, втайне мечтала понравиться Желану.

А ее отец, между тем, мечтал про себя, чтобы его дочь, с ее красотой и трудолюбием, да еще умеющая лечить, стала бы женой богатого купца, а еще лучше - знатного витязя. Разумеется, Могута хотел, чтобы будущий муж Калины любил ее и заботился о ней, но также и о том, чтобы она жила богато, не была вынуждена тяжко трудиться, как теперь. Для того-то кузнец и копил куны дочери на приданое, и при этом дарил ей красивые наряды.

И надо сказать, что мечты кузнеца возможно было осуществить. Ведь деревня Черный Ключ стояла близ проезжего шляха, и через нее часто проезжали и купеческие обозы, и княжеские витязи. При этом они нередко заглядывали и в кузницу Могуты.

Одним из дружинников, которых особенно часто встречал отец Калины, был молодой витязь по имени Волот. Ему тогда исполнилось не больше двадцати лет, но он был уже десятником в дружине дубравнинского князя. Серьезный, ответственный Волот понравился Могуте, и он с удовольствием встречал его, мечтая в будущем увидеть витязя своим зятем.

***

Волот часто бывал проездом в Черном Ключе, сопровождая с другими дружинниками обозы, идущие на Славгородскую ярмарку. Купцы возили товары, принадлежавшие славгородскому князю: лен, выращенный на его полях, пеньку и смолу, собранные в его владениях, меха с его ловищ, а главное - изделия княжеских мастерских. Ткани из шерсти и льна, гончарное и кожевенное производство, а особенно - дубравнинская резьба по дереву ценились повсюду. Князь поручал наиболее оборотистым купцам выгодно продавать его товары. А, поскольку до недавних времен по всем Сварожьим Землям было беспокойно, то дубравнинский князь посылал своих витязей охранять купеческие обозы.

По пути в Славгород купцы всегда останавливались в Черном Ключе. Деревня была большой и богатой по сравнению с окрестными селами. В ней построили даже постоялый двор, где заезжие гости могли не только перекусить сами и накормить своих коней, но и переночевать со всеми удобствами. Здешние жители за зиму старались наловить в окрестных лесах побольше пушных зверей, чтобы за меха приобрести у проезжих купцов все самое нужное. Теперь уроженцы Черного Ключа даже не всегда ездили на ярмарку, привыкнув, что она сама приезжает к ним, когда весна открывает шлях. Приезд купеческого обоза становился для сельчан праздником.

В тот раз, когда десятник Волот снова приехал в Черный Ключ в охране торгового обоза, как раз начинался цветень-месяц. Это время года по праву считали самым прекрасным в Сварожьих Землях. Кругом цвели сады, распускались листья и цветы. И люди, и все живое радовалось весне и красну солнышку, птицы пели на тысячи голосов. Еще не жаркий воздух был по-весеннему свеж, им хотелось дышать бесконечно. В такие ясные дни всем, кто встречал весну своей жизни, само собой, мечталось о любви. А старшие годами лукаво улыбались, глядя на цветущие вишни и яблони: был, был и в их жизни свой заветный цветень-месяц, без которого никакая жизнь не может называться полной!..

Итак, Волот приехал в Черный Ключ вместе с купеческим обозом. Сам купец Колыван, назначенный старшим среди торговцев, и его приказчики, и воины-охранники проехали на постоялый двор, устроенный на широкой деревенской площади на главной улице. Они спешились возле постоялого двора, возчики поставили телеги с товаром под навес от дождя, распрягали коней.

Хозяин и хозяйка постоялого двора встретили многочисленных гостей, как родных. Обменивались приветствиями и шутками, как положено хорошим знакомым. Хозяева рассаживали гостей за столы. В воздухе уже плыли вкусные запахи жарящегося на вертеле мяса и свежевыпеченного хлеба. Работники с постоялого двора, дюжие деревенские парни, выкатили из погреба бочку просяного пива, подали к ней кружки. Конюхи во дворе, между тем, обихаживали коней приезжих, а служанки наверху стелили для них постели на перинах из сена.

Но Волот не остался трапезничать со всеми на постоялом дворе. Еще в дороге он заметил, что его конь потерял подкову на левой передней ноге и немного захромал. Оставлять так не следовало, конь мог в пути сбить ногу. И Волот напомнил себе главное правило витязя: сперва позаботься о своем коне, а уж потом - о себе.

Сказав пятидесятнику, командующему стражей, куда собирается, он взял коня под уздцы и направился с ним к местному кузнецу, к которому раньше уже доводилось обращаться в прошлые приезды.

[katarsis]

Что ж, мотивы кузнеца, в целом, понятны, но он совершит большую ошибку.
Да, и его ссора с мельником тоже совершенно необоснованна.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Что ж, мотивы кузнеца, в целом, понятны, но он совершит большую ошибку.
Да, и его ссора с мельником тоже совершенно необоснованна.

Наши недостатки - это продолжение наших достоинств. Могута любил свою жену и умерших детей, и теперь заботится об оставшейся дочери, как понимает это. В общем-то, совершает ровно те же ошибки, что в будущем повторит и сама Калина со своей дочерью.

Дочь кузнеца (продолжение)

Волот, держа коня под уздцы, быстро направлялся с ним к дому и кузнице Могуты. Дорогу он хорошо запомнил по прошлым приездам. И надеялся, что знакомый кузнец быстро поставит новую подкову на ногу его коню.

Вот и сама кузница, стоявшая, как и повсюду в деревнях, на берегу ручья, выходившего из леса. Огонь и вода противники, да врозь долго быть не могут. Тут же, возле кузницы, были выстроены баня, овин, амбар, а возле забора высилась большая поленница дров. А уж за ними лежал огород, коровник, курятник, и, наконец, изба самого кузнеца.

Сейчас Могута стоял у входа в кузницу, угрюмо нагнув голову, как бык. Он смотрел, как его дочь, подоткнув повыше полы летника, копалась в огороде. Взрыхлив мотыгой вскопанную землю, она сажала огуречные и репные семена да капустную рассаду, поливала водой из ведерка, что таскала с собой.

Калина работала молча, печально. Вчера вечером она поздно вернулась с девичника, от своих подружек, и отец строго отругал ее. Могута всегда отличался суровым нравом, а уж, когда беспокоился за дочь, спорить с ним было все равно что с большим молотом в его кузнице. Калина привыкла любить отца, единственного родного человека, что остался у нее, но иногда его опека тяготила девушку. Ведь она все-таки человек, а не овца, и ей хотелось идти куда угодно, дружить, с кем пожелает, а придет ее время - и выйти замуж по большой любви...

Чувствуя на себе тяжелый взгляд отца, Калина старалась сажать огородные семена быстро и хорошо, чтобы отец опять не учинил ей выговор.

В этот момент в ворота двора кузнеца и вошел десятник Волот, ведя коня в поводу.

Могута сразу заметил его и обрадовался, хоть и не подал виду. Молодой витязь давно уже вызывал у него симпатию. И хорошо, что Калина здесь, и после вчерашнего нагоняя, верно, будет послушной!

Кузнец вышел навстречу витязю и учтиво склонил голову перед ним.

- Здравствуй, витязь удалой! По делу ли ко мне заглянул? - спросил он.

- Да вот, надо подковать коня, пока ногу не сбил, - Волот похлопал коня по ноге. - Приветствую тебя, почтенный кузнец!

- Это нам нипочем, достойный витязь! - кивнул Могута, почтительно, но без раболепия. И, пристально взглянув на молодого воина, возвысил голос, чтобы слышала дочь, возившаяся в огороде: - Я вижу, десятник Волот, что тебя высоко ценят в княжеской дружине!

Молодой витязь скромно кашлянул.

- Князю и воеводе должно быть виднее, как я несу службу. Я же стараюсь выполнять свой долг, вот и все.

- Хвала Перуну Громовержцу! - Могута осенил витязя знаком громового колеса. - Какие твои годы, Волот! Верной воинской службой поднимешься до сотника, а там и воеводство получишь, и до боярства дослужишься! У тебя все еще впереди!

- Это как Небесам будет угодно, а я уж постараюсь служить честно! - скромно отвечал Волот.

Все это слышала Калина, и подняла было глаза на витязя, говорившего с ее отцом, да тут же вновь уткнулась в свои грядки. Приезжий витязь совсем не приглянулся ей, потому что втайне ее сердцем уже давно завладел Желан, всегда кроткий и ласковый в обращении с ней. Да и красотой он превосходил Волота, что показался девушке неуклюжим и грубоватым. Он ведь был старше годами ее преданного ухажера, уже борода росла настоящая, да и вправду загрубел от постоянных упражнений в княжеской дружине. Но Калина об этом не задумывалась, презрительно отвернувшись от витязя.

"Здоровенный, дубоватый, ручищи - что лопаты, да и лицо широкое, простое. Как есть Волот, будто из камня вытесан! После Желана и глядеть не хочется!" - думала про себя Калина, повернувшись к своим грядкам.

Она знала, что многие деревенские девушки заглядывались на проезжих витязей, и просто таяли, любуясь на статных молодцев из княжеской дружины. Не одна мечтала, чтобы какой-нибудь из них заметил ее да женился, увез бы с собой в княжеский город. Конечно, воинская служба опасна, и жены витязей чаще других оставались вдовами еще в молодые годы. Но зато и почета в такой жизни было не в пример больше, чем для кого другого! Князья достойно содержали своих верных витязей, платили им жалованье гораздо больше, чем мог заработать самый зажиточный поселянин или ремесленник. Кроме того, дружинная служба открывала все дороги, смелый и толковый витязь мог заслужить боярство и почет на все Сварожьи Земли. Впрочем, естественно, далеко не всем удавалось высоко подняться. Многие гораздо раньше складывали головы в сражениях, другие, годные только биться, так до старости и оставались простыми воинами. Но никто и не знал наперед всемогущей судьбы, а отличиться мечтал каждый. Тому было много примеров, и все Сварожьи Земли знали имена витязей, что своей храбростью и смекалкой получали боярство, почет, земли, богатство, славу. Неудивительно поэтому, что многие девушки любовались на проезжающих витязей, видели в них будущих героев.

Так вот, Калина же, напротив, не хотела Волота себе в будущие мужья, и нисколько не заинтересовалась, увидев его. Но зато ее отец уже подумал о том, что молодой десятник будет хорошим мужем для дочери, и со временем вознесет ее к самым высотам почестей и богатства...

Пользуясь удобным случаем, кузнец заставил коня поднять ногу, с которой слетела подкова, и заверил Волота:

- Я быстро поставлю подкову, витязь. Копыто не повреждено, это легкое дело. А ты подожди, доблестный Волот, покуда я занимаюсь твоим конем.

Оглянувшись, он позвал дочь:

- Калина, подойди, уважь гостя! - суровым тоном потребовал Могута. - Принеси почетному гостю медовых пряников и квас! Должно быть, витязь зашел к нам прямо с дороги, не успел даже перекусить на постоялом дворе.

- То верно, почтенный кузнец, - согласился Волот, и привел присловье витязей: - "Сперва коня обиходь, а уж после о себе заботься".

- Так пусть моя дочь угостит тебя на славу! - пообещал Могута, и не упустил случая похвалить Калину перед возможным женихом: - Она сама пекла пряники и ставила квас. С двенадцати лет у меня одна хозяюшка в избе, да какая умелая, заботливая, - сейчас сам убедишься... Ну, Калина, неси угощение!

Калина вымыла руки в ведерке с водой, вытерла их полотенцем, и, поправив свое платье, направилась в избу. Быстро положила на деревянный поднос миску пряников и налила в чашу пряного кваса. Она старалась поспевать всюду, не желая вновь сердить отца.

А Волот уже успел разглядеть ладную, крепкую и изящную фигуру девушки, и не сводил с ее глаз, пока она не скрылась в доме. Он отметил, как она одернула свой летник, так и блестевший на солнце алыми и белыми цветами. Нарядное платье шло девушке, к ее красивому лицу, светло-русым в рыжину волосам, заплетенным в роскошную косу.

Но девушка исчезла так быстро, выполняя поручение отца, что Волот не успел даже обратиться к ней. Она скрылась за дверью, а витязь все продолжал глядеть ей вслед, не отводя глаз.

Прежде, проезжая через деревню Черный Ключ, Волот едва замечал дочку кузнеца. В то время она была длинноногой тощей девчонкой, не привлекавшей мужские взоры. Но за зиму, что он не видел ее, девушка изменилась до неузнаваемости, расцвела и похорошела. Теперь его взору предстала прекрасная дева, цветущая красавица, словно здешняя пышная весна.

Лада коснулась сердца молодого витязя, а весной в молодых людях легко разгораются самые заветные надежды. Но, увы, сердце Калины уже было отдано другому юноше!

Могута увел коня в свою кузницу, и теперь прилаживал подкову на его копыто, не очень спеша с работой.

А Калина принесла на подносе пряники и квас для Волота, что присел на скамейку возле кузницы.

- Отведай, доблестный витязь! - проговорила она, поставив перед ним угощение.

Волот улыбнулся девушке:

- С величайшим удовольствием отведаю угощение, что ты приготовила своими руками, хозяюшка! - произнес он, взяв руками пряник, и отпивая квас из кружки. - Садись со мной рядом и раздели яство! И спасибо тебе!

- Пожалуйста, доблестный витязь! - девушка старалась говорить приветливо, но сама не очень-то охотно села рядом с ним, видя, как ее отец привечает этого воина.

Волоту же было приятно присутствие дочери кузнеца, и он не подозревал в ней никакой неискренности. Он передал ей пряник и стал расспрашивать, не желая, чтобы она уходила:

- Как идет жизнь у вас в деревне? Какие новости?

- Да ничего, - ответила девушка с прохладцей, которой, впрочем, ее собеседник не заметил в интонациях разговора. - Все идет своим чередом. Старые старятся, молодые растут...

Волот вздохнул, заметив перед собой, как бы в подтверждение ее слов, высокую грудь девушки, туго обтянутую тканью нарядного платья. Он трубно кашлянул, размышляя, как все-таки поддержать с ней беседу.

- А что, лесные разбойники больше не досаждают вашей деревне? - поинтересовался он, наконец. - Я спрашиваю службы ради. Для того я с другими витязями и сопровождаю купеческие обозы, чтобы тати их не разграбили на шляхе.

- Нет больше в наших лесах разбойников, - ответила Калина, нехотя продолжая беседу. - Зима была суровая, и тати, что промышляли в здешних лесах, все вымерли. Деревенские охотники потом нашли под снегом их становище, а в нем - трупы. Так что проезжий шлях стал безопасным.

При этих словах Калина помрачнела еще сильнее. Ей тут же вспомнилась другая суровая зима, четыре года назад, когда умерли ее матушка и братья, оставив ее одну с отцом.

Волот видел, как опечалилась девушка, но не знал причин того. И проговорил, размышляя, как отвлечь ее от неприятных переживаний:

- Хорошо, что Дедушка Мороз помог очистить шлях от разбойников! Лишь бы не очень повредил урожаям на ваших полях!..

- Да не шибко, - ответила девушка с простонародным деревенским выговором, показавшимся теперь Волоту очаровательным. - Только озимая рожь изрядно подмерзла, так что пришлось побольше посеять яровых. Некоторые деревья вымерзли, но многие отошли, вот, цветут! - Калина показала на пышную бело-розовую пену цветов яблони, колышущуюся у них над головами. - Весна выдалась теплая и дружная, многие отошли.

- Ну хорошо, коли так, - согласился Волот. - Желаю вам в деревне хорошего урожая!

- Благодарю тебя, витязь! - ответила Калина, но голос ее все равно оставался холодным.

Так беседовали Волот с Калиной, пока отец девушки подковывал коня витязю.

[katarsis]

Удивительно, но пока в Калине не чувствуется никакого стремления к богатству и почёту, которые будут так важны для неё в будущем.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Удивительно, но пока в Калине не чувствуется никакого стремления к богатству и почёту, которые будут так важны для неё в будущем.

В то время она еще была обыкновенной девушкой, мечтавшей о любви (впрочем, Желан мог бы обеспечить ей и то, и другое по деревенским меркам). Ей, как-никак, только шестнадцать лет. Это уже позднее, когда с ним придется расстаться, ее отец убедит Калину, что надо стремиться к совсем другому.

Дочь кузнеца (продолжение)

Вскоре кузнец подковал коня и вывел его из кузницы. Увидев, как ладно беседуют его дочь и приезжий витязь, он довольно усмехнулся. Все шло к лучшему!

Затем Могута сказал Калине:

- Ступай в избу, дочка! Приберись, да поставь щи вариться!

Девушка встала со скамейки и пошла в избу, не оглянувшись на неожиданно появившегося у нее воздыхателя.

А Волот, проводив девушку взглядом, встал со скамьи и взял своего коня за повод. Затем нащупал кошель на поясе.

- Сколько кун с меня за работу, почтенный кузнец? - осведомился он.

- Пять медных монет, витязь, - ответил Могута, но тут же, хитро прищурившись, добавил: - Но с тебя я по дружбе возьму три.

Волот пожал плечами и, достав из кошеля три мелкие монеты, передал их кузнецу.

- Благодарю тебя, почтенный Могута! - произнес он, в самом деле радуясь, что заглянул к кузнецу в этот чудесный весенний день. Молодому витязю казалось, что он обрел сегодня нечто важное и еще небывалое, что повлияет на всю его дальнейшую судьбу.

А Могута, как положено кузнецу, продолжал и в переносном смысле ковать железо, пока горячо:

- Теперь, доблестный Волот, до Славгорода уже недолгий путь остался. А, как обратно поедете через нас, прошу, загляни еще в мою кузницу! Я тогда укреплю твоему коню остальные подковы, чтобы на обратном пути тебе не было никакой неприятности. Пока что остальные подковы крепки, а там надо будет проверить.

Волот неожиданно поклонился деревенскому кузнецу в пояс, в знак великого уважения:

- Благодарю тебя, почтенный Могута! Я непременно заеду к тебе на обратном пути! Будут мне памятны и твое ласковое обхождение, и угощение твоей милой дочери! - Волот не мог скрыть, какое сильное впечатление на него произвела красивая дочка кузнеца.

А Могута радовался про себя, хоть его лицо оставалось суровым. Он видел, что витязя крепко зацепило, теперь уж никуда не денется!

***

Вскоре Волот уехал, простившись с кузнецом. А Могута, поглаживая короткую курчавую бороду, размышлял о том, как бы покрепче заманить Волота в сети и сосватать за него Калину, чтобы будущий жених не передумал и не сорвался с крючка.

Кузнец давно уже приметил Волота и хотел выдать за него свою дочь. А сейчас, увидев, как молодой витязь восхищенно беседовал с Калиной, он понял, что пришло самое время. Если он теперь выдаст дочь замуж за Волота, тем самым исполнит обещание, данное умирающей Умиле, и обеспечит дочери богатую и счастливую жизнь. Счастье для него, всю жизнь проведшего в тяжелом труде, вынужденного возложить на дочь-отроковицу все женские работы, было неразделимо с богатством. А Могута чувствовал, что Волот со временем поднимется высоко. Нужно было только теперь все устроить, подтолкнуть события всем на благо. Он уже давно шел к тому, чтобы наилучшим образом уладить судьбу своей единственной, уцелевшей дочери.

А Калина пока ничего не подозревала. Она хлопотала по дому, мечтая вечером повидаться с Желаном. Ей было скучно прожить и один день, не встретившись с ним.

Вечером, когда в деревне заканчивали все дневные работы, за Калиной зашли подружки - соседские девчата.

- Ступай с нами, Калинка: повеселимся, поболтаем вместе! - приглашали они, переговариваясь и хихикая, как часто водится у молодежи.

У Калины тут же загорелось сердце, захотелось повеселиться вместе со сверстниками. Она уже готова была выбежать за ворота, да тут же вспомнила, что нужно сперва спросить дозволения у своего сурового батюшки. Иначе, как пить дать, он накричит на нее да закроет под замок на седьмицу. Такое уже бывало.

- Подождите, девчата, мне надо отпроситься у батюшки, - сказала она, и направилась в отцовскую кузницу.

Подруги сочувственно поглядели ей вслед, зная суровый нрав кузнеца. Ни одна из них не захотела бы поменяться семьями с Калиной.

Могута ковал лемех для плуга. Осторожно стучал молотом, поглядывая, как горит огонь в большом горне. Опытный кузнец может различить десятки оттенков в пламени и в раскаленном металле, безошибочно определяя, когда он лучше всего готов к работе.

Зайдя в кузницу, Калина спросила у отца:

- Батюшка, дозволишь ли ты мне сходить на вечеринку? За мной уже пришли девчата.

- Что за вечеринка? Куда ты собралась? - насторожился Могута.

- Ну, просто вечеринка. Будем петь песни, поиграем. Соберемся у Миланы, дочери вдовы сапожника, - терпеливо ответила Калина, зная, как важно не прогневать батюшку, а то нипочем не отпустит ее.

Но Могута и так хмурился сегодня больше обычного. Он понимал, что девчата на своих посиделках будут обсуждать и парней. Речь зайдет и о никчемной дружбе Калины с Желаном, сыном мельника. А там, чего доброго, и сами парни объявятся, чтобы проводить девушек вечером до дома, как всегда бывало.

Кузнец еще сильнее нахмурил брови, подпаленные огнем, как и его борода. Он знал, что его Калину часто провожал до дома именно Желан, которого он не пустил бы на порог, не то что взять в зятья. Теперь сын мельника становился настоящим препятствием к счастью Калины, коли он задумал отдать ее замуж за Волота.

Калина же смотрела на отца, ожидая ответа. Но, видя, как хмурится отец, она напряглась. Слишком хорошо она знала у него такое выражение лица, не предвещавшее добра! А ведь она хотела совсем не многого. Всего лишь погулять вечером с девчатами. А еще сильнее девушка хотела встретиться сегодня с Желаном. Он обещал ей нарвать цветущих веток черемухи, которая как раз пышно распускалась. Можно было бесконечно вдыхать запах живой белой цветущей пены, особенно когда черемуху принесет ей Желан!..

Но, глядя, как мрачно хмурился отец, Калина с каждым мгновением теряла надежду счастливо провести этот вечер. Нет, верно, не отпустит ее батюшка!.. Придется вздыхать в подушку, мечтая о том, что могло бы статься...

Наконец, Могута, поразмыслив про себя, недовольно упрекнул дочь:

- У нас уйма домашних дел, а ты хочешь гулять с подружками допоздна!

- Ну, батюшка! - девушка прижала руки к груди, умоляя. - Я же сегодня все-все сделала: в огороде посадила, что нужно, в доме прибралась, ужин сготовила, корову подоила, теленка и кур обиходила! Новые дела сделаю завтра! Я и так давно не гуляла с девчатами. Ну можно мне пойти сегодня? - это "можно" сопровождалось таким умоляющим взглядом, исполненным горячей надежды, что дрогнуло бы и каменное сердце. Калина была готова на что угодно, лишь бы повлиять на решение отца в свою пользу.

Даже Могута посочувствовал дочери, которую, в сущности, горячо любил, хоть и имел свои представления об ее счастье. Не сразу, но он согласился уступить, однако прежде всего поставил дочери условия:

- Не задерживайся допоздна, а то будешь завтра ползать, как сонная муха! Будь дома к тому времени, как на небо взойдет Звезда Постоянства!

- Ой, благодарю тебя, батюшка! Я очень скоро вернусь! - Калина поднялась на цыпочки и поцеловала отца в жесткие усы. Кузнец не одобрял лишних нежностей, и дочь от них отучил, но тут ей очень хотелось выразить радость.

В следующий миг Калина стремительно упорхнула в своем нарядном летнике, с алыми и белыми цветами. Она выбежала к подругам с такой радостью на лице, что те сразу поняли - ее отпустили!

- Девочки, я свободна до Звезды Постоянства! - воскликнула она. - Пойдемте гулять!

И они вместе прошлись по деревне, потом свернули к избе Миланы, мать у которой всегда охотно принимала у себя девичьи посиделки. Собравшись, девушки пели песни, рассказывали различные истории, играли в жмурки и в прятки, катались на качелях в саду у Миланы. Быстро летело время, и им было весело.

Затем они, в самом деле, стали обсуждать парней, для одних - ласковых братьев, для других - ухажеров, с которыми приятно было прогуляться по деревне. А кое-кто уже и мечтал о сватовстве, о будущей собственной семье.

- А вот поглядим, кто из парней явится сегодня проводить нас домой! Наверняка уже бродят возле избы, нас поджидают! - смеялись девушки, ожидая горячей, волнующей встречи с теми, к кому уже тянулись их юные сердца.

И Калина тоже нетерпеливо ждала встречи с Желаном, поглядывая в окошко, и мечтала вновь повидаться с сыном мельника. С ним, она чувствовала, хотелось бы прожить и всю жизнь, как один сладкий миг!..

И впрямь, когда вечером девчата стали разбредаться по домам, Желан подкараулил Калину за забором избы вдовы. Выпрыгнул из полутьмы, как бы стремясь испугать девушку. Но Калина сразу узнала, кто это, и засмеялась.

- Привет тебе, Желан! А я все думала - придешь или нет?

- Ну, как бы я мог не придти к тебе, Калинушка! - даже в сумерках виднелись белые зубы юноши на его красивом лице, его блестящие глаза.

Девушка с готовностью протянула ему руку, и молодая пара направилась дальним путем, не очень-то спеша к дому Калины, хотя на небе уже вызвездило. Вот уже светлой полосой пролег и Шлях Небесных Всадников, что каждую ночь спешат навстречу своей сестре, Звезде Постоянства...

По пути Желан, как и обещал, нарвал девушке полную охапку черемухи. Она смеялась, уткнувшись лицом в душистую кипень цветов.

- Да я же и не утащу все! - говорила девушка.

- А я тебе помогу донести! - обещал Желан.

- А от черемухи голова болит, как говорит твоя тетушка Вешняна, - напомнила Калина.

- От этой не будет! - заверил юноша. - Она собрана с любовью!.. - он ласково взглянул в глаза девушке.

Калина уловила намек в его словах, и сердце ее горячо забилось. Но девичий стыд, а может, и веселое лукавство не позволяли ей так легко признаться в своих чувствах, как парню. И она проговорила с беспокойством:

- А к нам сегодня витязь заезжал, из купеческой охраны. Беседовал со мной, пока батюшка подковал ему коня.

- Что за витязь? - насторожился Желан. И, не дожидаясь ответа, обнял Калину за плечи, будто защищая от холода. - Никакому витязю я тебя не отдам, слышишь?

Калина кивнула, счастливо улыбаясь, поскольку верила, что так и будет.

Но, когда они дошли до дома девушки, ее отец уже стоял возле калитки, с факелом в руках. Он ожидал дочь, которая немного припозднилась.

[Карса]

А в будущем Калина станет устраивать счастье своих дочерей по примеру отца. Пока непонятно, как она до преступлений дойдёт.

[katarsis]

А как бы было хорошо, если б Могута не препятствовал выбору дочери! Всем бы было намного лучше, и даже самому кузнецу: дочь осталась бы рядом, он бы видел, как она живёт, увидел бы внуков. Да, она не стала бы боярыней, но зато и не провалилась бы после смерти в Кромешный Мир. Эх!