Печать

[Артанис]

Дочь кузнеца (продолжение)

В один из дней поздней осени мельник Томила вместе со своей сестрой Вешняной любовались детьми, как всегда, увлеченно занятыми чем-то, что было сейчас для них важнее всего. Желан разложил на столе высушенные целиком травы и спрашивал с любопытством разглядывающих их Светела и Красу:

- А ну, скажите-ка мне, что это такое было летом?

- Тысячелистник! - уверенно ответил мальчик.

- Верно! А это что? - Желан, сидевший за столом, прислонив костыли к большому ларю, указал на другую траву.

- А это кукушкины слезки, - назвала траву Краса, вспомнив, как о ней говорила и тетушка Вешняна.

Та, стоявшая у двери вместе с братом, одобрительно кивнула, убеждаясь в памяти племянницы.

Желан, по-видимому, еще сильнее обрадовался, что дети все верно вспомнили. И его лицо озарила открытая и светлая, совсем как прежде, улыбка.

- Молодцы! А я вот как раз вырезал вам по подарку! Смотри, Светел, вот тебе охотник с рогатиной, а тебе, Краса - медведь. Играйте ими на здоровье, кому как понравится!

- Ой, братец, спасибо тебе! - дети подскочили к старшему брату и звонко расцеловали его в обе щеки, так что у юноши зазвенело в ушах.

Только потом они ухватили фигурки, искусно вырезанные Желаном, и скоро так увлеклись, что стали играть и говорить за них.

Томила с Вешняной с удовольствием поглядели бы на них еще, да тут со двора донесся лай собаки.

- Гость пришел, - сказала брату травница.

Они выразительно переглянулись. Что ж, гостя с важными известиями они ожидали со дня на день. Весь урожай был собран, и уже приближалась зима, и им пора было начинать их заветное дело.

Брат с сестрой вышли в сени и закрыли дверь, оставив детей в горнице.

- То, верно, Добран, - произнес Томила. - Надеюсь, что он назначит день сходки, на которой мы изгоним Могуту вон!.. Пойду встречу его!

- Правильно, братец! - поддержала Вешняна. - У меня тоже есть дело к Добрану. У нас на пасеке вновь появились следы медведя. Все ему меду хочется, хотя пора бы уже залечь в берлогу.

Мельник вышел из избы, и очень скоро вернулся вместе с деревенским старостой. Тот поздоровался с Вешняной и проговорил как-то особенно серьезно, обратившись к Томиле:

- Ну, радуйся: через три дня я соберу сходку общины, тогда и вынесем решение о Могуте!

У Томилы словно камень упал с души. Он на радостях едва не до земли поклонился своему старосте и другу.

- Хвала тебе, Добранушко! Словно мельничный жернов отвалил ты от меня, омыл живой водой! Наконец-то я смогу выплеснуть праведный гнев против этого предателя, что так долго приходилось сдерживать! Я потребую справедливости - и надеюсь, что община послушает меня!

- Послушает! Всенепременно! - заверил староста, положив руку на плечо мельнику.

Тут же и Вешняна обратилась к Добрану:

- Почтенный староста, у нас на лесной пасеке вновь бродит медведь! Капканы он знает, не идет в них, проделал другой лаз. Я загородила ульи, как могла, но это же медведь! Как начнется зима, он, если не ляжет в берлогу, с голодухи вовсе озвереет. Тут уж не только ульи, но и хлев разворотит, а может - и нашу хижину.

Добран серьезно кивнул, приняв к сведению.

- Вот избавимся от Могуты - я пошлю охотничью ватагу к лесной хижине старой травницы. Пусть убьют медведя, чтобы вам жилось спокойнее.

- Ты уж постарайся, пожалуйста! - с надеждой проговорила травница.

В это время сквозь приоткрытую дверь донесся из горницы заливистый смех детей и повеселевший голос Желана.

Юноша не подозревал, что старшие в это время как раз говорили о медведе. Но по какому-то совпадению он именно сейчас подарил младшему брату фигурку охотника, а сестре - вздыбленного медведя. И теперь глядел, как те играли ими.

- Медведь, хозяин лесной: вот я тебя заколю рогатиной, а шкуру твою постелю на пол! - воскликнул мальчик, нацеливая фигурку охотника.

А девочка ответила, изображая рык медведя, что стоял перед охотником, вздыбившись:

- Лапы мои сильнее твоих рук, когти острее твоей рогатины! Берегись меня, заломаю!

Дети принялись передвигать фигурки, изображая охоту. При этом Светел в последний момент поддался сестре, и медведь опрокинул охотника.

- Моя победа! - торжествующе воскликнула девочка.

- Твоя, твоя! - великодушно разрешил ей брат, и серьезно добавил: - Знать, охотник вышел на медведя в неурочный час!

И они оба засмеялись. А Желан улыбнулся, глядя, как веселятся его брат с сестрой.

Этот-то смех и услышали старшие. И Томила пояснил, кивнув в сторону горницы:

- Это Желан вырезал из дерева игрушки для младших, вот они и радуются! К счастью, моему сыну будет чем заниматься всю зиму, пока заживает его нога. Руки у парня золотые, резьба по дереву ему дается еще лучше прежнего!

Добран кивнул в знак согласия:

- Знаю, поделки Желана разошлись по всей деревне! Дети играют его игрушками, девушки носят резные бусы и браслеты, что он делает для них из разных пород дерева.

- Я сам приношу ему дерево разных видов, какое годится для поделок, - отвечал отец, гордясь способностями своего первенца.

- Пусть работает еще, - велел Добран. - На будущий год его изделия можно будет выгодно обменять, а то и продать за хорошие куны, когда через нашу деревню вновь проедет купеческий обоз из Дубравны.

- Больше о нем ничего не слышал? - спросил Томила.

- Нет. Верно, из Славгорода обоз поехал другим путем, здесь у нас им уже нечего делать, - ответил Добран. - Будем теперь ждать гостей на следующий год.

- Ну ладно, они и без того принесли нам в этом году немало перемен, и недобрых, - проворчал Томила, и продолжал совсем другим тоном: - Спасибо тебе, Добранушко! Значит, еще три дня - и мы избавимся от Могуты! - он горячо пожал руку деревенскому старосте.

И Вешняна тоже поблагодарила Добрана:

- Спасибо тебе, почтенный староста! Так ты не забудь, пожалуйста, о медведе, чтобы с ним, наконец-то, расправились!

- Все сделаю, как обещал! - заверил Добран, прощаясь с мельником и его сестрой.

***

После разговора с мельником, староста Добран обошел все избы, сообщил, что через три дня состоится общинная сходка. Селяне - и знавшие об его истинной цели, и не подозревавшие пока что о причинах сходки, - обещали придти.

В последнюю очередь Добран пришел к самому Могуте. Тот равнодушно глянул на гостя, процедил сквозь зубы приветствие. Правила приличия требовали пригласить пришедшего в избу, тем более что день был холодный. Однако Могута не пустил Добрана дальше порога. Глядя на воздвигшуюся в дверном проеме мощную фигуру кузнеца, на его упрямо склоненную голову, деревенский староста лишь усмехнулся, видя, что говорить придется здесь.

- Слушай, Могута! - начал он. - Я пришел сказать, что через три дня в деревне будет общая сходка. Ты тоже приходи.

Он не сказал, что на сходке предполагается судить самого Могуту, чтобы навсегда изгнать его из родной деревни. А кузнец ни о чем не спрашивал. Стоял перед старостой настолько равнодушно, словно вовсе не испытывал нужды в словах. И его лицо, обветренное горячим дыханием горна, ничего не выражало. Деревенскому старосте даже показалось, что перед ним стоит не живой, пусть и преступный человек, а медный болван, отлитый все в той же кузнице. Только по глазам - зеленовато-дремучим, чуть выпуклым, как у быка, можно было узнать прежнего Могуту.

И Добран продолжал говорить, обращаясь к невозмутимо молчавшему кузнецу:

- Приходи, сходка намечается очень важная!.. Кстати, медведь опять объявился возле хижины старой травницы! В твои капканы он не идет. Придется послать охотников, чтобы выследили зверя и убили.

Меж густых бровей Могуты пролегла тяжелая мрачная складка, - или это упала тень от дверной перекладины, под которой он стоял? Но с его плотно сомкнутых губ по-прежнему не сорвалось ни звука.

Неожиданно Добрану стало не по себе говорить с Могутой, словно со стеной, не получая никакого отклика. Не подавая виду, что у него мурашки пробежали по коже, он произнес, взмахнув рукой, словно подводил итог:

- Итак, через три дня, в полдень на площади, состоится сходка. Все должны придти, и ты, Могута, тоже!

И тут кузнец впервые ответил ему: проговорил хриплым голосом, таким, словно он почти разучился говорить:

- Ладно, Добран, я приду! Правда, завтра я собираюсь съездить в лес по делам. Но я вернусь до сходки, - и он снова умолк, ничего не поясняя более.

Добран понял, что разговор, если это можно было так назвать, исчерпан. На мгновение ему пришло в голову, что кузнецу лучше бы не ездить в одиночку в лес, где бродит медведь-шатун. Но староста не стал советовать Могуте позвать кого-то еще. В конце концов, он сказал кузнецу о медведе, и ничто не мешало тому захватить рогатину и охотничий лук. Силы и лесной сноровке Могуте было не занимать, и сам управится с медведем, если доведется столкнуться.

Ну а если даже шатун заломает кузнеца - что ж, такова судьба! В таком случае, Добрану не пришлось бы созывать общину, требовать изгнания Могуты, спорить с ним, рисковать, что тот станет защищаться силой. Если бы Могута погиб в схватке с медведем, остался бы в памяти односельчан честным человеком. Конечно, жестоко погибнуть от страшных звериных лап! Но староста вспомнил горе семьи Томилы, вспомнил, что пережил Желан по вине Могуты. И ему пришлось признать, что, какая бы участь ни выпала кузнецу, он ее заслуживал. За все на свете приходится платить - одному всей своей жизнью, другому - смертью, а третьему - и посмертием своим. Кому что назначат Доля с Недолей. Если Могута погибнет в лесу от медведя, так будет лучше для всех. Ну а если возвратится благополучно, через три дня придется объявить на сходке о его преступлении, всколыхнуть деревню, словно безмятежную речную гладь брошенным камнем, чтобы все люди высказали свое мнение. Добран не сомневался, что большинство односельчан убедятся в виновности кузнеца и приговорят его к изгнанию.

И он невозмутимо кивнул, прощаясь с тем, кого собирался покарать:

- До свидания, Могута! Не забудь: через три дня - сходка!

Староста ушел. А кузнец поглядел ему вслед, сосредоточенно размышляя.

[Артанис]

Дочь кузнеца (продолжение)

Могута в самом деле на другой день после извещения старосты поехал в лес на оставшейся у него повозке, запряженной второй парой коней. Он выехал спозаранку, потому что надеялся запасти в потаенном месте нечто тяжелое и увесистое, что непременно должно было помочь ему в работе с железом. И это было трудно унести на руках.

Кузнец искал лесную руду, более крепкую, чем та, что добывали рудокопы на болотах, придававшую изделиям прочность и холодный синеватый отблеск. Оберег, который он подарил зятю, зародился рудой как раз в лесном месторождении, о котором знал один лишь Могута.

По дороге он остановил коней на лесной прогалине, где было много следов всякого зверья. Здесь Могута в последнее время ставил силки, и решил проверить - не попался ли заяц или еще кто?

И точно - в крепких петлях из конского волоса болтались два уже почти перелинявших беляка. Оба уже мертвые. Могута бросил их в повозку и поехал дальше. Теперь у него будет и обед, и хорошее железо для работы. Своим кузнечным ремеслом он все еще дорожил, сколько бы утрат ему ни довелось перенести.

***

Тем временем, близ лесной хижины старой травницы события разворачивались своим чередом, и быстрее, чем ожидали деревенские жители.

Медведь, слишком хорошо знавший вкус меда из развороченных ульев, ни за что не хотел ложиться на зиму в берлогу, не отведав его еще раз. Он пресытился и зернами сосновых шишек, полными питательного масла, и мясом словленного в лесу зверя. Его тянуло отведать меду.

И вот, наконец, он разломал частокол, воткнутый Вешняной вокруг ульев. Ночью прошел ледяной дождь, и факелы, горевшие вокруг пасеки, погасли, а, кроме огня, ничто не могло удержать могучего зверя. И он разбросал колья, не замечая колючих еловых лап, которыми Вешняна обмотала их. Прыгнув в сделанный проем, медведь встал на задние лапы и обхватил передними ближайший улей, своротил его с места и опрокинул. Затем он принялся ломать крепкие доски, и скоро, наконец, добрался до желанной сладости внутри.

Урча от удовольствия, медведь стал слизывать мед, загребать его лапами. Он поедал все - вместе с сотами и воском, прилипшим к пасти, вместе с клубками хрустящих, приятно-мохнатых пчел, собравшихся всем ульем для зимней спячки. Пчелы просыпались, чувствуя вторжение врага, жалили медведя в глаза и в нос. Но, слабые, застывшие, они не могли прогнать зверя, и сами попадали ему в пасть вместе с медом и сотами.

Возня медведя у опрокинутого улья разбудила старую травницу, спавшую чутко, как все старики. Она ночевала одна, Вешняна осталась в деревне. Старуха сразу поняла, что ее пасеку расхищают. Дрожащей рукой она сделала солнечный круг и высекла огонь, запалила лучину на столе.

К ней, цокая копытцами, подошла коза, которую старуха последние дни брала ночевать в хижину, подальше от медведя. Но сейчас и собственное обиталище не казалось старой травнице надежным. Если медведю после меда захочется еще и мяса отведать, стены хижины его не остановят.

Старуха принялась разбрасывать по полу травы, что отгоняют хищников, и при этом шептала заклинания. Затем решила спуститься в подпол на всякий случай. С трудом открыла крышку и стала спускаться по ступеням, светя себе лучиной.

- Бяшка, Бяшка! Ступай со мной, прочь от медведя проклятущего! - и старуха, кряхтя, потянула за собой козу, спускаясь в подпол. Оттуда пахло стылой сыростью. Огоньки лучины отражались в желтых козьих глазах.

Задвинув заслонку подвала, старая травница присела на скамейку, устало вытянула ноги, пытаясь представить, что сейчас делает медведь, от которого ей пришлось спасаться. Теперь она ожидала, когда уйдет дикий зверь, а сама продолжала шептать заговоры против него:

- Одолень-трава, отведи беду, лиши силы лютого зверя! Раскроши зубы его, ослепи глаза его, свяжи лапы его, вырви когти его! Велес, повелитель лесных зверей, уйми свирепость медведя, отведи его от меня, от моего жилища! Гром-трава и зверобой не дадут тебе войти, медведь, они лежат под порогом моей хижины. Уходи в лес, медведь, не ходи к моему дыму, к моему очагу! Не то выдаст тебя Хозяин Лесов из своей воли, и не сносишь ты свою бурую шкуру!

***

В то время, как старуха пряталась в подполе, спасаясь от медведя, кузнец Могута ехал через лес к открытому им месторождению руды. Он выбирал лесные тропы, где можно было проехать, его повозка сминала кусты, хрустевшие под колесами и копытами коней.

Постепенно место понижалось, лес расступался, лишь кое-где поднимаясь отдельными островками. Здесь начиналось болото. Земля становилась зыбкой, ненадежной, и Могута осторожно правил конями, направляя их по узкому мысу, отмеченному травой белоус. По обе стороны от него лежала уже не земля, а торф, едва прикрытый пожухлой бурой травой.

На краю болотины Могута остановил коней и привязал их к кривой сосенке, чудом державшейся здесь. Затем он пообедал, прежде чем приняться за дело. Съел кусок холодной говядины, пару медовых пряников, что принес кузнецу с седьмицу назад один из заказчиков, да запил квасом. Пряники, правда, уже изрядно зачерствели. Но кузнец все же оставил третий, последний, на кромке твердой земли - здешнему хозяину.

- Почтенный Леший, возьми угощение! - негромко проговорил он. - Благодарю тебя, что дал мне открыть здесь рудное месторождение! Пошли же и теперь мне хорошую добычу!

Могута взял из повозки лопату и крепкий деревянный короб. Придя на заветное место, он стал копать руду, с радостью узнавая ее железный блеск среди бурых комьев торфа. Потрогав пальцем, он почувствовал и знакомый привкус. Вот она - заветная железная руда!

Вскоре Могута набрал полный короб руды, так что едва тащил его назад. Возвращаясь к своей повозке, он радовался, что не брал учеников и никому не открывал тайны своего железного клада. Молодого Крука, что три года назад просился к нему в ученики, Могута не пустил и на порог своей кузницы, тому так и пришлось отправляться в ученики к кузнецу в соседнюю деревню.

Что ж, у каждого мастера свои секреты, вот и это рудное место Могута вовсе не обязан был выдавать посторонним. Некогда он думал передать сыновьям эту тайну, однако Морана похитила их обоих, стало быть - не судьба. Но для себя он еще попользуется лесным кладом, сколько придется...

Уйдя копать руду, Могута не видел, как на болото вышел здешний Хранитель. Леший, имевший много обликов, на сей раз показался сухоньким старичком с редкой бородкой, в дохе, застегнутой справа налево, не как у людей.

Леший попробовал угощение, оставленное кузнецом, и покачал головой, сетуя:

- Черствый пряник, как и сердце Могуты! Нет в нем ни любви к людям, ни почтения к нам, дивиям... А ведь был некогда одаренный человек, потому я и позволил ему найти руду. Он обладал силой и мастерством, да прогнил, как дерево, изглоданное древоточцем, до самой сердцевины. Вместо света он принес тьму, и вскоре получит по заслугам. Не пойдет ему впрок сегодняшняя добыча!

И, сказав так, Леший исчез, будто растворился, словно его и не было. Так что Могута, возвратившись к своей повозке с коробом, нагруженным рудой, ничего не заметил. И даже не подумал, что значит быть достойным клада, некогда открывшегося ему здесь.

***

Тем временем, медведь, наконец, добравшийся до пасеки, перевернул еще несколько ульев, вовсю полакомился их содержимым, и уже хотел вернуться в лес, чтобы, наконец, залечь в берлогу и до самой весны видеть сладкие сны.

Однако назад он пошел старым лазом, забыв, что там стояли капканы. Что ж, даже человеку иной раз кружит голову легкий и незаслуженный успех, а что взять с дикого зверя!

Медведь угодил передней левой лапой в капкан, что ждал его почти все лето и всю осень. Но все-таки дождался, и стальные челюсти вонзились в лапу зверя.

Громкий рев огласил весь утренний лес. Могучий зверь метался и бился, гремел железной цепью, удерживающей капкан. Он вставал на задние лапы, грыз холодное железо, но только ранил пасть, и по его морде текла пена с кровью. Чувствуя боль в раненой лапе, медведь стремился уйти прочь, надеясь, что избавится от нее. Но цепь, накрепко привязанная к старой липе, не пускала его. И он пытался оборвать ее, как разъяренная собака, и все время яростно ревел.

Его рев и шум на поляне долетели даже до подпола, где скрывалась старая травница со своей козой. Она злорадно усмехнулась, догадавшись, что медведь попал в капкан. Ее заклятия возымели силу!

- Так тебе и надо, живоглоту лесному! - прошептала она. - Велес лишил тебя разума за то, что посягаешь на людской труд! Вот теперь посиди, пока деревенские охотники не придут и не убьют тебя.

Тем не менее, старуха, просидевшая полдня в подполе, пока медведь разорял ее ульи, не спешила выходить оттуда и теперь. Она понимала, что медведь мог и вырваться из капкана. Раненый и разъяренный, он будет гораздо опаснее обычного. Горе тому, кто попадется ему на глаза!

И, слыша, как бесится зверь в капкане, старуха ожидала, обнимая за шею нервно блеющую козу. Рано или поздно что-то должно было произойти. Или медведь вырвется и, никого не найдя поблизости, уйдет. Или он ослабеет настолько, что можно будет не бояться его. Или, наконец, к ее хижине придут люди, которые убьют медведя, сидящего в капкане, подмога, которую пришлет Вешняна. Во всяком случае, старухе нужно было ждать, и она сидела, затаившись в подполе под своей хижиной, как мышь.

***

А между тем, далеко, в другой части леса, кузнец Могута собирался возвращаться домой, набрав полный короб железной руды. Он не подозревал, что его судьба готова скоро совершиться, что Небеса отвернулись от него и закрыли очи, как от тех, кого невозможно спасти. Как и медведь незадолго до него, Могута не сознавал, что превысил меру, дозволенную для всякого живущего, и теперь ему оставалось ждать лишь возмездия за свои проступки. Он же был уверен, что люди не узнают, что он устроил ловушку для Желана, а Высшие Силы поймут, что он заботился о счастье своей дочери. Скажи ему сейчас кто, что возмездие уже близко - он не поверил бы.

Тем временем, медведь, попавший в капкан на развороченной пасеке, бился изо всех сил, пытаясь освободиться от того, что так больно стискивало ему лапу. Он ревел и дыбился, дергал толстую железную цепь, так что она должна была, в конце концов, оборваться. Скоро медведь вырвется на свободу!

[Карса]

Неужто Могута встретится с раненым медведем? А как же подарок зятя, ведь он вроде бы намекает на огонь.
А Желан молодец, восстанавливается. Глядишь, всё у него хорошо ещё сложится.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа Карса!

Неужто Могута встретится с раненым медведем? А как же подарок зятя, ведь он вроде бы намекает на огонь.
А Желан молодец, восстанавливается. Глядишь, всё у него хорошо ещё сложится.

Встреча с медведем станет лишь одним из факторов осуществления судьбы Могуты. Подарок зятя все же сыграет ключевую роль.
Да, за Желана хочется порадоваться! Возможно, в его судьбе будут даже неожиданные для нас повороты.

Дочь кузнеца (продолжение)

Короткий осенний день уже стал клониться к вечеру, в то время как медведь пытался оборвать цепь, привязанную к липе.

А старая травница со своей козой так и просидела весь день в подполе, не смея вылезти. Старуха, сморенная усталостью, ненадолго задремала. Но вдруг проснулась от страшного скрипа. Казалось, что буря налетела и крушит деревья в лесу.

Но то была не буря. То медведь, озверевший после того, как весь день просидел в капкане, рвался с цепи так неистово, что переломил ствол липы, к которой был прикован. Липовая древесина довольно мягка, а железная цепь, обмотанная со всех сторон в несколько рядов, рвала ее, пока совсем не измочалила. Застонав, липа рухнула на землю. И тут же цепь от капкана соскочила с высокого торчащего пня, оставшегося от дерева.

Медведь, сам испугавшийся падения липы, шарахнулся в сторону, и тут же почувствовал, что его больше ничего не держит. То страшное, что вцепилось ему в лапу, правда, продолжало висеть, причиняя сильную боль. Но он снова мог ходить, хоть и преимущественно на трех лапах. И, в надежде сбросить по пути и эту боль, зверь поковылял в сторону деревни, точно сообразил своим медвежьим умом, что именно там живут виновники его несчастья.

***

А в это время на дорогу с лесной тропы выезжал Могута. Ему пришлось остановиться на том же месте, где минувшим летом он устроил ловушку для Желана. После осенних дождей колею сильно размыло, и заднее колесо повозки застряло в колдобине.

Ругаясь, Могута слез и стал вытаскивать колесо, приподняв повозку. Кузнецу хватило сил на работу, которая была бы под силу двум-трем мужикам.

Выведя свою повозку на ровную тропу, Могута не сразу поехал дальше. От тяжелой работы ему захотелось пить, и он допил квас из своей фляжки. Заодно он задел рукой сверток с остатками своих запасов, и не заметил, как еще изрядный кус говядины вывалился на тропу. Было уже темно, да и Могута слишком устал, чтобы внимательно следить за всем. И кузнец поехал дальше, не ведая, что тем самым навлек возмездие на свою буйную голову.

Вскоре из лесу вышел медведь, волоча за собой цепь от капкана. Он сильно устал после своей неимоверной борьбы, и проголодался к тому же. Зверь издалека почуял запах съестного и, хромая, направился не вглубь оголенного осеннего леса, а ближе к людскому поселению. Здесь раненый медведь скорее мог рассчитывать на поживу...

Могута, не подозревая, что по его следам идет косолапый преследователь, приехал домой. Он распряг повозку, завел коней в конюшню, и сразу же взялся за короб с добытой рудой, перетащил его прямо в кузницу, не теряя времени. В избу кузнец не зашел, хотя так полагалось поступить хозяину, вернувшемуся домой. Что ему теперь его одинокая изба, когда и жена, и сыновья давно в Ирие, а дочку он так удачно выдал замуж! Очаг Могуты находился теперь не в жилой избе, а в кузнице. Как бывает у одиноких людей, работа сделалась для него всем: она одна еще приносила кузнецу радость и пробуждала в нем окаменевшую душу.

И Могута зашел в кузницу, собираясь сразу же переплавить ценную руду. А заодно и проверить подарок Волота - горючую смолу: вправду ли она помогает разжигать огонь?

А медведь уже нашел брошенную на тропе говядину и все съел. Но этого ему было мало, и он хорошенько принюхался, ловя носившиеся в воздухе запахи. Он уловил запах недавно бывшего тут двуногого. Это он уронил мясо. Тут же пахло лошадьми и зайчатиной. Были и иные запахи, предостерегающие - железа и дыма. Но голод решил все. И медведь пошел, хромая, но довольно быстро, в ту сторону, куда уехал Могута. Теперь оттуда же долетали и другие манящие запахи - хлева для скота, коровы и ягненка. Медведь не мог, конечно, знать, что это старые запахи, а самих животных забрала с собой Калина.

Итак, медведь пошел по следам Могуты, который невольным стечением обстоятельств навлек на себя зверя. Совершалась воля Небес.

А тот в своей кузнице решил проверить, как помогает в его ремесле горючая смола, подарок зятя. Того самого зятя, которому он доверил свою единственную дочь, тем самым лишив ее возможности самой добиться счастья. А заодно он при этом испортил жизнь ее возлюбленному, чистосердечному Желану. Но это не тревожило Могуту.

Уже вечерело. Сгущались скорые осенние сумерки. На закате горело небо, обещая завтра ветреный день. Заметно похолодало. По всему видать, на днях должен был лечь снег.

Могута у себя в кузнице готовился развести огонь в горне, чтобы, нагнетая в него горячий воздух с помощью мехов, переплавить руду. А медведь, хромая, ревя от боли и ярости, направлялся к его угодьям, собираясь отомстить двуногому за пережитые страдания.

***

Тем временем, в избе мельника садились ужинать, не подозревая, что их недруга, кузнеца, настигло возмездие.

За столом собралась вся семья: сам Томила, Вешняна, подававшая яства, Желан, а также Светел с Красой, даже за ужином не расстававшиеся со своими любимыми игрушками, сделанными для них старшим братом.

Принимая из рук сестры миски с горячими, дымящимися щами, Томила сказал ей:

- Так что, Вешняна, ты собираешься с утра все-таки поехать в лесную хижину к своей наставнице? И сходки не дождешься?

Травница взглянула на брата, чуть нахмурив тонкие темные брови:

- Там моя старенькая наставница, совсем одна. А вдруг медведь придет?.. Если уж охотники не могут сейчас же пойти с облавой, то мне надлежит быть рядом с ней! Иначе я не смогу простить себя, если что-то случится...

Томила понял и с уважением кивнул сестре. Потом он взглянул на младших детей, вновь затеявших шумную возню, играя на краю стола фигурками охотника и медведя.

- Дети, помогите тетушке Вешняне собрать на стол!

Мальчик с девочкой настолько увлеклись игрой, что не сразу откликнулись на призыв отца. Они не выпускали из рук свои игрушки весь день, и то охотник одолевал медведя, то зверь брал верх над человеком. Вот и сейчас расшалившийся Светел громко выкрикнул:

- Я храбрый и ловкий охотник, я одолел тебя, медведь!

Он ткнул рогатиной в руках резной фигурки в грудь деревянному медведю. Краса опрокинула свою фигурку на стол.

- В следующий раз я одержу победу, братец! - воскликнула она, совсем позабыв о присутствии старших за столом.

Томила строго взглянул на детей.

- Желан, да забери ты у них эти игрушки! Покоя от них нет весь день, даже за столом!

Желан, сидевший рядом с младшими братом и сестрой, забрал у них резные игрушки, виновато улыбнувшись:

- Помогите сейчас тетушке Вешняне и поужинайте спокойно! Потом все получите обратно.

Дети притихли и, обменявшись печальными вздохами, выбрались из-за стола и пошли нарезать хлеб к ужину. Втроем с тетушкой они быстро управились, и скоро за столом в избе мельника собралась за общей трапезой вся семья. Все они, кроме самых юных, пережили много тяжких испытаний и утрат. Но все же старались быть счастливыми и помогали друг другу. И потому за ужином им было радостно и даже весело.

***

А вот кузнец Могута не нуждался в близких людях. И вместо тепла человеческих душ он предпочитал разжигать нестерпимый жар горна в своей кузнице, так что самому нечем становилось дышать.

Он щедро облил дрова в печи горючим земляным маслом. И восхитился, как быстро, от одной искры, вспыхнуло пламя, как занялось синими отблесками. Видно было, что такой огонь будет гореть жарко и ровно, не ослабеет в неурочный миг.

И Могута, увлекшись новой, непривычной ему гранью мастерства, забыл об осторожности, какую обязан соблюдать всякий кузнец во время работы. Он оставил бутыль с горючей смолой на столе рядом с горном. Небеса лишили внимания преступника, которого скоро должно было постигнуть возмездие.

Могута увлеченно работал, качал ногой большие мехи из бычьих шкур, раздувая огонь в горне. Оборачиваясь, он подхватывал на широкую лопату комья лесной руды и бросал их в раскаленный горн. Под ним стоял большой железный шар. В него стекало из горна расплавленное железо. Оно лилось вниз струей белого пламени, чтобы затем остыть внутри шара, стать железной крицей, из которой можно будет ковать любые изделия. Все ненужные примеси при переплавке сгорали в горне или превращались в шлак, который затем будет выброшен.

Яростно гудел огонь в печи. Свистели и шипели кузнечные мехи, поддававшие жару, чтобы горн не остывал ни на мгновение. Можно было подумать, что в кузнице засел огнедышащий змей. Стало так жарко, что Могута отворил дверь кузницы, и туда ворвался холодный ветер, еще сильнее раздул пламя. Кузнец не боялся, что холод застудил кипящее в горне железо: это пламя горело жарко, ничто не могло погасить его.

А тем временем медведь был уже возле угодий Могуты. Продираясь сквозь кусты возле ручья, он то и дело запутывался цепью, что тянулась за ним, за дремучие заросли, при этом бередил свою раненую лапу, ведь цепь все еще была связана с капканом, которого он никак не мог снять. Чудовищная сила зверя, что сумел сломать липу, помогала ему не задерживаться и здесь, но от постоянной боли он свирепел все сильнее. Медведь сильно хромал, за ним тянулся кровавый след, но он шел вперед довольно быстро, и не думал останавливаться. Ему хотелось выместить ярость, а кроме того, он чувствовал запахи разных животных, совсем свежие и довольно старые. И голод также подстегивал раненого зверя.

Запахи, по которым он следовал, привели его прямо на берег Черного Ручья. Вырвавшись из кустов, он увидел кузницу на берегу, не обнесенную заплотом, как и обычно.

И тут зверь впервые на мгновение приостановился, держа на весу лапу в капкане. Из кузницы слышалось неумолчное шипение и треск, оттуда пахло дымом, как при лесном пожаре, а огня медведь привык бояться, как все лесные звери. Он постоял, приоткрыв пасть и ловя запахи, которыми полнился воздух.

Но вот медведь уловил вместе с запахом двуногого и дыма еще один - запах железной пасти, что до сих пор терзала ему лапу. Это решило дело. Медведя обуял страшный гнев, он яростно рыкнул и пошел вперед. Стало быть, тот двуногий, что заклинал огонь и воду, чтобы они ревели у него в берлоге, как стая чудовищ, сделал эту страшную пасть, что причиняла ему боль, и которую нельзя ни снять, ни прокусить! Это он искалечил его, хозяина леса, любимца Велеса! Ну, теперь он отомстит двуногому, во что бы то ни стало!..

И могучий зверь ринулся вперед, хромая, волоча тяжелую цепь за раненой лапой, но еще достаточно сильный, чтобы расправиться с кем угодно. Ярость против Могуты еще больше прибавляла ему сил. Уже ничто не могло остановить его. Низко склонив голову, по-бычьи, медведь катился по берегу ручья, как огромный бурый меховой ком, и время от времени утробно рычал. Он бежал прямо к открытой двери кузницы, с упорством, свойственным медвежьей породе, особенно когда люди причиняют им зло.

[Артанис]

Дочь кузнеца (продолжение)

Кузнец, увлеченный своей работой, не сразу услышал приближающегося медведя. Огонь в печи ревел, политый горючей смолой, кузнечные мехи гудели, нагнетая горячий воздух, расплавленное железо перетекало из горна в железный шар. Где уж там было что-то расслышать! Могута гордился собой, своей удачей и мастерством. А заодно мысленно благодарил своего зятя Волота за его подарок: горючая смола в самом деле давала хороший, сильный огонь.

А медведь был уже возле открытой двери кузницы. Маленькие глазки зверя налились кровью, желтоватые клыки грозно скалились. Грохочущее пламя уже не могло отпугнуть разъяренного зверя. Он видел прямо перед собой лишь врага, искалечившего ему лапу, хотел расправиться с ним и съесть.

Медведь был уже совсем рядом, когда его рычание и лязг волочившейся за ним цепи, наконец, донеслись до кузнеца. Совсем рядом донесся грохочущий рык, словно Перунов гром ударил чуть ли не под ногами у него. Могута заметил краем глаза движение и быстро обернулся. И был ошарашен, увидев медведя, рвущегося к нему в кузницу.

Могута успел обеими руками захлопнуть дверь перед самым носом зверюги, и заложил щеколду. Затем он метнулся к большому молоту, стоявшему в углу, чтобы защищаться, если медведь выломает дверь. В мощных руках кузнеца это оружие могло сокрушить зверю пасть, переломать лапы, а, если получится, пробить и толстый медвежий череп.

Но возмездие уже ожидало Могуту, хоть и не с той стороны, как можно было подумать. Что бы он ни сделал, только приближал его каждым своим движением, каждым поступком. Метнувшись за молотом, он нечаянно опрокинул со стола подарок зятя. Горючее земляное масло, черное, тягучее, как смола, пролилось на пол и на край очага. Черные вязкие струи потекли в огонь, и тот сразу вспыхнул ярче, разгорелся еще сильнее. Его синие жгучие языки принялись лизать потеки смолы на краю печи, скользнули дальше, по разлитой смоле и по столу.

Кузнец же стоял у запертой двери, для надежности подперев ее плечом, и сжимал молот обеими руками. Он слышал сквозь дверь рычание медведя и скрежет когтей, раздирающих дверь. Он ждал, что просунется первым - оскаленная медвежья морда или лапа со страшными когтями, и готов был бить точно и изо всех сил. Но при этом кузнец не заметил, как огонь начинал на полу свой неистовый танец.

Разлившаяся горючая смола в один момент вспыхнула синим пламенем, и оно взметнулось стеной, лизнуло стол и деревянные доски на полу. Скорее, чем можно было что-то предпринять, огонь уже охватил всю кузницу.

Жаркое дыхание пламени, еще более горячее, чем то, к какому он привык, дохнуло в спину Могуте. Он обернулся и увидел бушующее кольцо огня, окружившее его со всех сторон. От неистового, нестерпимого жара уже нечем становилось дышать. Затрещали, скручиваясь, его волосы и борода, затем и кожа. Глаза Могуты вылезли из орбит. Он, посвятивший свою жизнь укрощению буйной стихии огня, знавший его тайны, понял, что этот огонь ему не обуздать.

Снаружи все еще ревел медведь. Его когти раздирали дверь, уже выдирали целые щепки. Трудно сказать, что выбрал бы Могута - взбесившегося зверя или бушующее пламя. Но Доля с Недолей, что определяют меру для всех живущих, не предоставили ему выбора.

Огонь, охвативший уже всю кузницу, сомкнулся вокруг Могуты. Уже затрещали стропила над его головой, прогорая насквозь, вот-вот - и завалятся на голову преступному кузнецу...

И в последнее мгновение перед страшной гибелью Могута увидел свою жену Умилу и их сыновей. Они были такими же, как запечатлелись в его памяти в ту страшную зиму, что принесла мор и страшное горе в их деревню. Но вот они стояли перед ним - живые, точно такие, как тогда! Там, куда они ушли, времени не существовало...

Умила обнимала обоих мальчиков за плечи и горько плакала. Из ее ясных глаз текли слезы. Могута рванулся навстречу жене и сыновьям, стремясь вновь обрести их. Но Умила покачала головой, исполненная печали, а оба мальчика сделали жест, запрещая отцу приближаться к ним.

- Нет, Могута! - сказала кузнецу его жена. - Мы никогда больше не увидимся! Зачем ты поднял руку на этого несчастного мальчика, Желана? Зачем повел нашу дочь Калину по ложному пути? Теперь все закончено! Я ничего не могу сделать для тебя!

Кузнец, охваченный огнем, сделал несколько шагов ей навстречу. Но рыже-синяя дымная завеса пламени окружила его, и над ним сгустилась вечная тьма. Ей не суждено было рассеяться, поскольку Могута не заслужил места в светлом Ирие. Мрачный суровый мир Нави становился его домом навсегда.

В тот же миг стены и крыша кузницы, прогорев насквозь, обрушились внутрь. Взвилось высокое пламя, пожирая все, что еще оставалось целым.

Медведь, неистово рвавшийся в кузницу, испуганно шарахнулся в сторону, когда вместо человеческой берлоги перед ним выросла стена бешеного пламени. Дикая ярость миновала, в нем заговорили обычные повадки раненого испуганного зверя. Ему захотелось укрыться в безопасном месте, переждать, зализать свою рану, если это возможно.

Сразу ослабев, медведь поплелся в лес, волоча за собой цепь и ворча, уже не от ярости, а от жестокой боли.

Позднее охотники разыскали медведя по следу, нашли, совсем обессиленного, и добили. И это было лучше для него, поскольку медведь, попавший в капкан, все равно не пережил бы зиму.

Но это произошло позднее. А в тот холодный предзимний вечер собственная кузница стала погребальным костром для Могуты. Поселяне не сразу заметили пожар, ведь был уже поздний час, а кузница стояла на отшибе. Когда народ сбежался, все уже пылало. Селяне принялись таскать воду из Черного Ручья, но огонь, зажженный горючей смолой, нельзя было потушить. Он пылал, пока на месте кузницы не сгорело дотла все, что могло гореть.

Односельчане постучались в дом к кузнецу, поискали его в приусадебных постройках. Но все было напрасно, и люди поняли, что Могута лежит сейчас среди пылающих развалин своей кузницы.

Только под утро догорела обрушившаяся кузница. Когда пепелище немного остыло, деревенские жители разобрали угли, пытаясь понять, что здесь произошло. И нашли останки Могуты - во всяком случае, больше там некому было оказаться, хоть и невозможно было опознать обгоревший до костей труп.

Сперва сельчане недоумевали, как мог такой опытный кузнец не уследить за огнем во время работы. Но затем обнаружили на земле следы медведя, кровь, отпечаток капкана и волочившейся цепи; к счастью, набежавшая толпа не затоптала следы окончательно. Тогда-то и поняли, что кузнец укрывался от раненого медведя, и не заметил, как вспыхнул огонь. После этого и было поручено охотникам выследить зверя и убить его.

Но то решили позднее, на деревенской сходке, что все-таки была созвана, хоть и совсем по другому поводу. А сразу, на пепелище, односельчане долго стояли, мрачные, возле останков Могуты. Хоть он и был неприятным соседом почти для всех, но такая страшная гибель кузнеца потрясла людей.

Дольше всех стоял перед обгоревшим телом староста Добран, сосредоточенно размышляя о чем-то. Наконец, он обернулся к суровому молчаливому Томиле и задумчиво проговорил:

- Что ж, наш суд был не нужен! Небеса все решили справедливо и более мудро, чем могли бы мы. И я рад, что не придется требовать изгнания Могуты, доказывать его вину, рисковать распрей в нашей общине! А доволен ли ты, друг?

Мельник ответил, не глядя более на то жуткое, черное, что было найдено на пепелище:

- Все, наконец, закончилось, и я рад! Он больше никому не причинит зла. Глядя, как хромает мой старший сын, я буду помнить, что это - дело рук Могуты. Но меня утешает, что мой Желан преодолел свое несчастье и остался несломленным. Теперь я знаю, что он проживет честную жизнь, как не каждому удается. Больше нечего желать! - и он более не смотрел на тело Могуты.

Позже всех на пепелище пришел деревенский жрец. Он проговорил, простирая руки над покойным:

- Вот и сбылся приговор Небес! Знамения давно указывали, что скоро он получит по заслугам. И лучше для нас, что человеческая рука не коснулась его. Теперь деревня Черный Ключ может жить спокойно, забыв о нем.

Но в тот день селяне, взбудораженные пожаром и гибелью кузнеца, долго не могли утихомириться, пока староста Добран не собрал их на сходку. Здесь люди высказали свои догадки и выяснили в точности, что именно случилось. Тогда же охотники ушли в погоню за медведем. А тело Могуты уложили в большой деревянный ларь и передали деревенскому жрецу, чтобы он совершил над погибшим все подобающие обряды.

Никого не удивило, что жрец распорядился похоронить Могуту в низине, где хоронили людей, умерших недоброй смертью и не удостоившихся погребального костра. На могилу положили большой камень, чтобы дух Могуты не выходил из могилы вредить живым. На том и забыли о кузнеце и его семье, словно их никогда не бывало. Пепелище его кузницы засыпали землей и оставили заброшенным, потому что всем было ясно, что в добром месте не случилось бы несчастья. В доме кузнеца никто не захотел селиться, и его изба и все постройки со временем обветшали и завалились, сад и огород превратились в пустошь.

Единственная дочь Могуты, Калина, жила в Дубравне со своим мужем Волотом, и долго ничего не знала о страшной гибели своего отца. Та зима выдалась морозной и очень снежной, так что деревня Черный Ключ надолго оказалась отрезана от большого мира, как остров. Лишь поздней весной, когда лучи Хорса съели снег и просушили землю, через деревню снова проехал по пути в Славгород купеческий обоз во главе с Колываном. Среди витязей охраны на сей раз был и Чеслав. Он присутствовал при разговоре старосты с купцом, и Добран передал ему письмо для Калины, в котором поведал все о судьбе ее отца.

Чеслав бережно сложил письмо, пообещав передать его семье своего друга Волота. Самого же витязя гораздо больше заинтересовали вырезанные из дерева фигурки, изумительные по красоте и тщательности отделки. Их продавал с прилавка сам мастер - Желан, к весне оставивший костыли, хоть и ходил с палкой, которую тоже изукрасил резьбой.

Чеслав купил у Желана пару резных лебедей - оберег в честь Лады, какие дарили женихи своим любимым. Потому что к этому времени молодому витязю приглянулась девушка в Дубравне, по имени Ружанка, младшая дочь мастерицы-вышивальщицы. Ее старшая сестра в прошлом году вышла замуж за княжеского конюха Неждана. Ружанка же, несмотря на молодость, превзошла в мастерстве даже свою мать, и ей делали заказы самые знатные бояре. Так что ей можно было ожидать достойного жениха. Чеслав встретил Ружанку на свадьбе ее сестры, и с тех пор они все больше нравились друг другу. Вот молодой витязь и купил подарок, собираясь посвататься.

Но теперь на нем прежде всего лежал тяжкий долг - передать своему другу и его жене весть о несчастье.

[Артанис]

Дочь кузнеца (окончание)

Вернувшись в Дубравну, Чеслав поведал Калине недобрую весть и передал ей письмо от деревенского старосты.

Калина была потрясена ужасной гибелью своего отца. Когда ей пришлось осознать, что это правда, она подсознательно возненавидела Чеслава, словно он был во всем виноват. Недаром говорят: по вестям гонца встречают. Калине приходилось сдерживаться, ведь Чеслав был ближайшим другом ее мужа, и часто бывал у них. Волот не понял бы ее отношения. И Калина вновь стала скрывать свои мысли, чтобы втайне поступать, как считала нужным. Жизнь с ее суровым отцом многому научила женщину.

А Чеслав и не думал о неприязни со стороны жены своего лучшего друга. Он продолжал встречаться с Ружанкой, подарил ей пару лебедей, вырезанных из дерева, а вскоре и посватался к ней. Девушка с радостью согласилась стать его женой.

Тогда затаенная ненависть Калины перешла и на невесту Чеслава. Хотя с виду она выказывала им самую горячую дружбу, как и Волот. Никто бы не заподозрил обратного.

Вскоре Чеслав и Ружанка сыграли свадьбу, на которую собрались все молодые витязи. Волот был дружкой, и столь же радовался счастью Чеслава, как и тот - за него. На свадьбе он подарил Чеславу Перунов оберег, дар Могуты "человеку, чья жизнь будет тебе дороже собственной". Калина это видела и улыбнулась молодой чете, а про себя вознегодовала.

Однако она, возможно, и согласилась бы терпеть Чеслава и Ружанку всю жизнь, даже впоследствии, когда обе их семьи уехали в Осокорьскую Крепость, стоявшую на рубеже Великой Степи. Все-таки, Волот с Чеславом добились разрешения служить вместе, как им всегда хотелось, а их жены последовали за ними.

Прошло несколько лет, у обеих женщин родились дети. И все было бы хорошо, но в душе Калины зрели семена, посеянные ее отцом. Уж раз ей довелось выйти замуж за нелюбимого, то она стремилась достичь власти, богатства и почета, убежденная в своем праве. Однако ее Волот, увы, не был честолюбив. Когда Чеслава захотели поставить сотником, начальником над крепостью, Волот первым приветствовал друга.

И тогда Калина взяла дело в свои руки, чтобы повышение досталось Волоту. Она отнюдь не забыла тайн лечебных трав, что могли в больших количествах становиться губительными. Женщина подстроила, чтобы Чеслав выпил отравленный квас перед самым выездом в степь, где шныряли разъезды вархонитов. И он погиб в порубежной стычке, как все думали. Сотником стал Волот. Но вскоре затем двое старших детей, что родила ему Калина, заболели и умерли. Да и троих младших ждала тяжелая судьба.

Впоследствии Волот, благодаря собственной доблести и помощи своей супруги, сделался воеводой при дубравнинском князе Мстиславе Яром, получил боярское звание. Таким образом, Калина исполнила заветную мечту, свою и своего отца. Но была ли она счастлива, развлекаясь нарядами и дорогими покупками, роскошно обустраивая свой терем и распоряжаясь покорными челядинцами? Пути их семьи продолжали скрещиваться с судьбой семьи Чеслава. Их третий сын Милонег утонул в детстве, гуляя с сыном Чеслава и Ружанки, Ратмиром. А впоследствии выросший Ратмир стал возлюбленным Ласкавицы, дочери Волота и Калины. Но этого уж Калина никогда не могла позволить! Она сделала все, чтобы разлучить молодую пару. Таким образом началась цепь трагических событий, смертей, разлук и утрат, что впоследствии не раз воспевали сварожские сказители, под именем "Обреченная любовь". Но прологом к этой истории стала судьба некогда безвестной дочери деревенского кузнеца, что стала черной Недолей для своих и для чужих.

***

А Желан, о котором Калина втайне продолжала помнить всю жизнь, навсегда остался в родной деревне Черный Ключ. Он продолжал хромать до конца своих дней, и его нога часто болела, особенно в пасмурную погоду. Но это не помешало ему прожить достойную жизнь, пользоваться заслуженным уважением своих односельчан и всех, кто знал его.

Желан все искуснее продолжал вырезать из дерева. В этом деле не требуется большой подвижности, главное - искусные руки и надежный глаз, а тем и другим сын мельника был наделен сполна. Он зарабатывал хорошие куны, продавая свои изделия, и его выручка стала хорошим подспорьем семье. Таким образом, Желан сделался кормильцем семьи, как подобало мужчине.

Несколько позже Томила, теперь еще больше гордившийся своим первенцем, нашел ему невесту. Ею стала Милана, дочь вдовы сапожника. Сам староста Добран помог сосватать молодую пару. Милана охотно согласилась выйти замуж за Желана. И ее матушка не возражала, даже обрадовалась, что единственная дочь останется в родной деревне, не покинет ее.

Таким образом, все складывалось к лучшему.

Мельник Томила прожил долгую жизнь, радовался счастью своих детей и внуков. Особенно же его радовало, что его сыновья на всю жизнь сохранили братскую дружбу.

Дочь мельника, Краса, стала травницей, как и ее тетушка Вешняна. Светел со временем унаследовал мельницу своего отца. Два брата жили со своими семьями под одной крышей. Но при этом Желан ни в чем не зависел от брата, которому досталось отцовское наследство. Он был самостоятельным человеком, главой семьи, и жил в ладу с собой и с людьми. Его слава мастера по дереву выходила далеко за пределы родной деревни, кун тоже хватало.

Они с Миланой полюбили друг друга и прожили счастливую жизнь. Хотя Желан и вспоминал свою первую любовь, Калину, которую больше никогда не видел. Порой он грустно улыбался, вспоминая былое. Но время и Милана постепенно вытеснили из его сердца дочь кузнеца.

У Желана с женой родились трое сыновей и одна дочь. Впоследствии двое старших сыновей остались хозяйствовать в родной деревне, а младший, Путята, стал воином и служил в дружине князя Мстислава Ярого. Там он, волей судьбы, подружился с Ратмиром, сыном Чеслава и Ружанки. И впоследствии Путята участвовал в возмездии Калине, чьей жертвой нечаянно стал сам Волот, а также ее дочь Ласкавица вместе с Ратмиром. По иронии судьбы, Калина незадолго до своей гибели от рук бывшей сватьи Яснолики, вспоминала Желана, единственного, кого она по-настоящему любила. Но не узнала в Путяте его сына. А потом Калина погибла в огне, как некогда ее отец, и после смерти попала в Кромешный Мир, как и он. Путята же был оправдан, и даже стал телохранителем княжича Любослава Мстиславича, вместо погибшего Ратмира.

Но сам Желан больше никогда не встречал Калину, и даже не слышал о ней, поскольку она ни разу не возвращалась в родную деревню. От приезжих купцов до него доходили слухи, что некий Волот стал воеводой в Дубравне. Но Желан не знал, тот ли это человек, что некогда увел у него Калину, но пытался помочь ему.

Что же до дочери Желана и Миланы, Вешняны-младшей, то она однажды поехала с братьями в Темноборск, к родственникам по матери. И там она познакомилась со своим земляком, дубравнинцем Любимом, сыном конюшего Неждана, незадолго до того переселившегося в Темноборск. Любим с Вешняной-младшей полюбились друг другу и поженились. При этом, брат Любима, Завид, был женат на младшей дочери Волота и Калины, Людмиле, бежавшей с ним из дома. В их семье жила и Ружанка, лишившаяся единственного сына. Таким образом, все нити связались в один узел.

Желан отпустил младшего сына в дружину, а дочь - в Темноборск, видя, что они нашли свою судьбу, каждый по-своему. Сам он никогда не гнался за славой и почетом. Но при этом его уважали все, кто знал, и люди говорили о нем только доброе.

Так он со своей семьей счастливо дожили до 824 года по западному летоисчислению, - до разгрома воинства ярого князя Мстислава на реке Плачее. Там погибло все войско, в том числе и Путята, сопровождавший княжича Любослава в его последнем бою.

Судьба младшего сына подкосила Милану, и она вскоре скончалась. А на следующий год и сам Желан тихо и спокойно поднялся в Ирий вслед за супругой, с которой прожил долгую и счастливую жизнь.

Это произошло ясным летним днем в 825 году. Желан, состарившийся, с длинной белой бородой и волосами, но со все еще ясными глазами, пришел на луг вместе с младшими внуками. Он шел медленно, хромая сильнее обычного и опираясь на трость с набалдашником, который сам украсил узором в виде сплетения трав. В последнее время его нога, некогда раздробленная капканом, болела сильнее обычного, и сердце начало сдавать. Но Желан держался бодро, и сейчас улыбался, глядя, как вокруг бегали их с Миланой внуки, весело играли, собирали цветы.

Он сел на скамейку в тени раскидистой березы, поудобнее устроил больную ногу и ласково сказал внукам:

- Теперь поищите полезные травы, покажите мне их. А я посижу тут, трудно мне уже много ходить.

Дети разбежались в разные стороны, только их головы выглядывали из зарослей высоких трав. А старый Желан достал из поясной сумки фигурку, которую заканчивал вырезать - вещую птицу Гамаюн, посланца Небес, с распахнутыми крыльями, уносящую ввысь человеческую душу. Теперь Желан завершал отделку, прорезал ножом последние штрихи: перья могучей птицы и маленькую фигурку у нее на спине.

Пока он работал, внуки то и дело подбегали к нему, то один, то другой показывал найденные травы.

- Дедушка, вот подорожник, которым лечат раны! - воскликнул внук от старшего сына, показывая свою добычу.

- Дедушка, а вот полевые синеглазки! Их капли лечат болезни глаз, да? - внучка от второго сына тут же подскочила к деду с пучком голубых цветов.

Желан улыбался внукам, гладил их по мягким волосам.

- Молодцы! Бегите, поищите еще целебных травок. Когда-нибудь ваше умение лечить может спасти человеческие жизни!

И он продолжал вырезать птицу Гамаюн, сидя под березой, а внучата то и дело приносили ему собранные травы.

Наконец дети, подбежав, увидели своего дедушку, прислонившегося спиной к березе. Он сидел, закрыв глаза, и, казалось, спал, улыбаясь уголками губ. На коленях у него лежала законченная фигурка - птица Гамаюн расправляла крылья, вознося ввысь душу ушедшего.

Один за другим вокруг него собрались внуки - пять, шесть человек, все еще в длинных вышитых сорочках, одинакового покроя и у мальчиков, и у девочек. Они не сразу и поняли, что их деда уже нет с ними.

- Дедушка, - тихо протянул старший мальчик, коснувшись его рук. Но те уже похолодели.

Когда вся семья узнала, что Желан умер, их охватила светлая грусть. Родным было жаль прощаться с умершим. Но все чувствовали, что эта смерть - часть естественного круговорота жизни. Желан прожил хорошую жизнь и ушел в Ирий легко и красиво, чтобы и там бодрствовать над своими потомками, набираться сил, и в свой черед родиться вновь. Такой судьбы для себя и для близких мог только пожелать каждый человек.

Так уходит тот, кто исчерпает свои силы до капли ради своей земли и близких людей. Кто жил честно и не загрязнил свою душу, тот смело и радостно вступит в светлый Ирий. Для настоящего человека и сама смерть - не конец всего, а только переход к новой жизни, одной из многих в нескончаемой череде перерождений.

[Карса]

Красивая и достойная жизнь вышла у Желана. Может, и Калину, если бы она стала женой Желана, ждала бы лучшая доля, чем сбылась в реальности. Недаром Умила сказала Могуте, что тот толкнул дочь по ложному пути.

[Артанис]

Благодарю, эрэа Карса!

Красивая и достойная жизнь вышла у Желана. Может, и Калину, если бы она стала женой Желана, ждала бы лучшая доля, чем сбылась в реальности. Недаром Умила сказала Могуте, что тот толкнул дочь по ложному пути.

Да, Желан прожил жизнь гораздо лучше той, кого любил в молодости. А судьбе Калины начало положил отец, но после она и сама во многом сделалась виновата.
А теперь мы возвращаемся в Арвернию, к нашим любимым героям!

Неожиданный гость (начало)

Одна из зим в Арвернии выдалась особенно суровой и снежной. Часто бушевали снежные бури, какие были бы уместны где-нибудь на дальнем севере, где до сих пор властвовали свирепые духи холода. Быть может, они надеялись, что люди ослабеют и стремились вернуть утраченное господство над миром?

Так или иначе, но одинокую хижину в приграничье между Арвернией и Арморикой совсем засыпал снег. Жилище, устроенное по обычаю "детей богини Дану" - круглое, под плоской тростниковой крышей, - тонуло в сугробах. Разбушевалась очередная метель, и на улицу стало совсем не выйти. В двух шагах все тонуло в сплошном белом мареве. Крупные хлопья снега падали, словно перья из распоротой перины, и сугробы росли с каждой минутой, словно собирались похоронить одинокую хижину вместе со всеми ее обитателями.

В хижине же в это время находилась маленькая семья местных поселян, "детей богини Дану". Старуха и ее невестка с двумя маленькими детьми. Их мужей нынче не было дома. А женщины сейчас жили, полагаясь только на себя.

Хижину согревал очаг, устроенный в одной из стен. Его жаркое пламя утешало людей, давало им силы пережить самую суровую зиму. Огонь очага, и только он один делал уютным скромный быт хижины. Две постели, отгороженные занавесками, простой дубовый стол, длинные скамьи вокруг него - вот и все убранство сельской хижины. Да еще ткацкий станок, стоявший в углу, а над очагом на полках разной высоты стояли глиняные миски, горшки, чашки и все, что служило людям для приготовления пищи. На вбитых крючьях возле низкой двери висели зимние плащи из овчин. Вот, пожалуй, и весь быт здешних поселян в их главном помещении, служившем и залой, и поварней, и трапезной, и спальней, - всем сразу.

Был уже поздний час, и мать укладывала детей спать за одной из занавесок. Они уже легли на кровать, и женщина накрыла сына и дочку колючим, но теплым шерстяным одеялом. Однако дети пока что не хотели спать и таращили в темноту круглые глаза, хотя мать и отодвинула подальше лучину, чтобы свет не мешал им.

- Матушка, поведай нам что-нибудь! - воскликнул мальчик, высовывая ладошку из-под одеяла.

И девочка прошептала:

- Правда, матушка, ну расскажи нам еще что-нибудь, а то ветер завывает так страшно, прямо как стая волков!..

Ветер и впрямь задувал, бросая снег в стены хижины, и тряс их с такой силой, что они раскачивались. Женщина подоткнула одеяло, укрывая детей, чтобы им было теплее, и проговорила со вздохом:

- Не нужно бояться зимы, дети! Как бы она ни бушевала, все равно придет весна. Когда станет тепло, и лес рядом с нашей хижиной оденется листвой, мы с вами пойдем туда.

- Хорошо, матушка! А в лесу водятся волки? - спросил мальчик с опаской и детским любопытством.

Женщина погладила обоих детей по волосам.

- Водятся, маленькие мои! Но нам не нужно их бояться. В лесу обитают могущественные оборотни, Хранители земли. Они не позволят никому причинить нам зло. Оборотни - бисклавре, бывают то людьми, то огромными волками, и их слушается все живое!

Увы, рассказ матери еще больше взволновал детей, и теперь им еще меньше хотелось спать. Они приподняли головы, и девочка заинтригованно пискнула:

- Матушка, а когда оборотни в человеческом обличье - они какие?

Мать вздохнула, не зная уже, как угомонить детей:

- Они выглядят, как рослые красивые люди с глазами, сияющими, как драгоценные камни. Даже когда они оборачиваются волками, у них остаются человеческие глаза, так что их ни с кем не перепутаешь. И еще оборотни очень быстрые и ловкие, и видят в темноте, как настоящие волки, и слышат все вокруг... Довольно ли вам на сегодня, пожелаете ли вы спокойной ночи?

Дети, согревшись под одеялом, расслабились, и теперь не знали, что лучше - заснуть или спросить у матушки еще что-нибудь про оборотней.

- Матушка, а мы их увидим? - спросил мальчик.

- Наверное, увидите, если они пожелают встретить нас. И если будете засыпать вовремя, - терпеливо отвечала им мать.

***

Тем временем, старуха, прежде чем лечь спать, вышла в сени, куда из-за мороза и метели забрали самых слабых животных. В сенях было значительно прохладнее, чем в жилом помещении, но все же, туда доходило тепло очага, и там было куда теплее, чем в хлеву.

Старуха прошла под свисавшими с потолка окороками и колбасами, копчеными курами, связками овощей, что хранились здесь. Она напоила молоком из глиняной бутыли красного беломордого теленка, которому исполнилась всего седьмица от роду. В другом закутке блеяли и толкались четверо ягнят с еще не отросшей шерсткой, и для них хозяйка тоже принесла ведро молока. На насесте рассаживались куры. Вспрыгнув на ларь в углу, умывалась полосатая кошка. Ей подобало жить в доме, в человеческом жилье, ночевать в тепле возле очага. А прочих животных люди взяли сюда из милости.

Старая селянка подошла к ягнятам, стала поить первого, сунувшегося в ведро, при этом отпихивала остальных детенышей и говорила им ласково и ворчливо:

- Погодите, погодите: и вам хватит молока! Ну не толкайтесь же, прольете все!.. Ага, вот так! Поешьте - и ладно! Радуйтесь, что сидите тут, в тепле! Вон какая метель на улице разыгралась! Вы бы все померзли в хлеву... Сейчас хороший хозяин собаку на улицу не выпустит!

С этими словами старухи наверняка согласился бы одинокий всадник, который как раз в это время свернул с тракта в сторону их скромного жилища. Метель застала его в пути, ехать становилось все труднее. Он сам и его конь напоминали движущиеся сугробы, видимость совсем исчезла. Всадник понял, что ему нужна помощь. Почувствовав в воздухе запах дыма, он свернул к хижине, где обитали только женщины и дети.

Когда всадник постучался в калитку, во дворе залаял пес, вылезший из своей заснеженной будки. Но тут же умолк, словно понял нечто важное.

На крик и лай вышла старуха, накинув плащ.

- Если к нам угораздило приехать гостя, да еще в такую метель, надо впустить его! - проговорила она, идя открывать.

Когда старуха открыла дверь, гость - высокий мужчина в дорожном плаще, - обратился к ней на языке "детей богини Дану", на каком разговаривали между собой и обитатели хижины.

- Приветствую тебя, почтенная хозяйка! - проговорил неожиданный гость. - Не позволишь ли мне провести эту ночь под твоим кровом, а моему коню - в хлеву?

Хозяйка поклонилась, разглядев сквозь мелькание снега статную фигуру своего гостя. Она сразу поняла, что перед ней знатный господин, привыкший, должно быть, к совсем другому обществу.

- Мы почтем за честь разделить с тобой кров! - проговорила она. - Однако наша хижина бедна, и дома только женщины и дети. Пока что мы, увы, мало что можем предложить тебе и твоему коню.

- Не смущайся, добрая женщина! - усмехнулся гость. - В такую метель любой кров лучше скитаний в снежной пустоши. А больше я не прошу ни о чем.

- Если так, то последуй за мной, пожалуйста! - и старуха принялась открывать калитку, занесенную высокими сугробами.

Гость помог ей своими сильными руками. При этом яростные порывы ветра продолжали бросать им в лицо взвихрившийся снег. Когда старуха пошатнулась и едва не упала, гость поддержал ее под руку. При этом хозяйка хижины разглядела сквозь снежную мглу его глаза, синие и блестящие, полные живого огня. И еще больше прониклась уважением к путнику.

Вскоре гость устроил своего коня в хлеву, где для него достали охапку сена, припасенную для коровы. А сам последовал за старухой в хижину. От факела, что она несла, было мало толку в метель, но гость двигался уверенно, словно видел все.

- Сейчас, господин, я соберу тебе ужин и постелю постель, - проговорила старуха, указывая приезжему на скамью.

Тот повесил на стену свой дорожный плащ, промокший от растаявшего снега, и устало сел на скамью, наслаждаясь теплом очага после многотрудного пути.

Из-за занавески выглянула молодая женщина.

- Кто там, матушка? - спросила она на языке "детей богини Дану".

- Знатный путник просит у нас пристанища, пока не пройдет метель, - ответила старуха, разогревая для гостя ужин.

Очень скоро гостю подали похлебку из овощей для хлеб с домашним сыром. Затем старая хозяйка принесла ему и одну из домашних колбас. На лучшее угощение в этой хижине не приходилось рассчитывать. Но гость, изголодавшийся в дороге, и эти скромные яства съел с большой охотой, и благодарил хозяйку. Хотя, как правильно догадалась старуха, он знал гораздо лучшие условия.

Неожиданным гостем, нарушившим покой маленькой семьи, был Варох Синезубый, барон Приозерной земли. Он ехал из Арморики в Арвернию. Сопроводив домой, в Чаор-на-Ри, герцога Теодеберта Миротворца, супруга королевы Гвиневеры Армориканской, он теперь возвращался в Дурокортер, столицу Арвернии, к королевскому двору. И однако же, сейчас, в эту снежную ночь, хижина "детей богини Дану", их скромный, чтобы не сказать - убогий быт, были ему милее всех королевских замков.

Поев, Варох выпил горячего травяного отвара и устало откинулся на спинку скамьи, слушая, как за тонкими стенами хижины продолжала бушевать метель.

Старуха продолжала домашние хлопоты. Молодая хозяйка, тем временем, стелила гостю постель за другой занавеской. А из-за своей занавески выглянули дети. Теперь им уж точно не хотелось спать, когда к ним приехал удивительный гость!

- Гляди: бабушка сказала, что наш гость - знатного рода! - прошептал мальчик на ухо сестре.

- А смотри, какие у него яркие и блестящие глаза, и сам он высок и величав, как один из сынов Матери Богов, о которых рассказывала матушка, - поддержала девочка.

Мальчик снова внимательно взглянул на гостя и задумчиво ответил:

- Так ты думаешь, что наш гость - ши? Ну что ж, нас учат почитать их. Хотелось бы мне повидать одного из них!

Дети говорили шепотом, но Варох все же расслышал их своим слухом оборотня, и улыбнулся. Видя, что женщины заняты, он подошел к детям и сел возле их кровати.

- Так вы почитаете ши, как подобает "детям богини Дану"? - спросил он.

Дети на миг оробели, глядя в яркие глаза гостя. Но тут же одобрительно кивнули.

- Это правда, почтенный гость! - согласился мальчик за себя и за сестру, еще не привыкнув опасаться знатных особ.

Варох кивнул детям.

- Вот и хорошо! Я думаю, нам с вами есть о чем поболтать, - проговорил он.

[katarsis]

Про Ласкавицу и Ратмира сочинят песню, но было бы не менее полезно, если бы кто-нибудь сочинил также песню или, скорее, что-то вроде страшной сказки про Калину и её отца. В качестве предостережения о том, как благая, вроде бы, цель заботы о своих детях может обернуться злом. И не только для окружающих и тебя самого, но и для этих детей.

Варох. Интересно. Особенно интересно, что один, не в связке с Карломаном. А то складывалось впечатление, что он его тень, и что своих дел у Вароха вообще нет

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Про Ласкавицу и Ратмира сочинят песню, но было бы не менее полезно, если бы кто-нибудь сочинил также песню или, скорее, что-то вроде страшной сказки про Калину и её отца. В качестве предостережения о том, как благая, вроде бы, цель заботы о своих детях может обернуться злом. И не только для окружающих и тебя самого, но и для этих детей.

Увы, скорее всего, сочинители песен ничего не знали о молодости Калины и ее предыстории, а потому не могли и рассказать. В родной деревне так и не узнали, кем стала Калина, а она не рассказывала толком о своем прошлом даже дочерям. Так что история-предостережение в Сварожьих Землях не была сложена.

Варох. Интересно. Особенно интересно, что один, не в связке с Карломаном. А то складывалось впечатление, что он его тень, и что своих дел у Вароха вообще нет

Посмотрим, кого нам еще доведется увидеть в этой истории!
Варох может действовать и самостоятельно. Да и здесь он присутствует наверняка тоже в интересах Карломана и его семьи.

Неожиданный гость (продолжение)

Беседуя с детьми, пока обе женщины погрузились в домашние хлопоты, Варох весело проговорил:

- Так вы почитаете ши, тех, что правили миром раньше, чем пришли люди?

Мальчик с девочкой учтиво кивнули, как подобало в разговоре со знатными людьми.

- Да, господин! - заверил младший. - Нас учили, что ши - наши наставники и покровители, и все "дети богини Дану" должны почитать их.

И они увидели, как в темноте ярко блеснули синие глаза неожиданного гостя. Но этот горячий блеск не испугал детей, а скорее приободрил их, как и последующие слова оборотня:

- Благодарю вас, дети! Теперь я вижу, что вас хорошо воспитывают. И запомните: почтение к ши может отозваться в вашей судьбе! Добро всегда возвращается добром. А зло, в конце концов, пожирает само себя! - глаза барона-оборотня загорелись еще ярче, и в них отразились золотистые огоньки лучины, горевшей на столе, неподалеку от постели детей.

Дети внимательно слушали его. Они расслабленно улеглись на постель и стали размеренно дышать под мягкий, утешительный голос Вароха:

- Где бы ни были ши, они знают, когда им оказывают добро, маленькие "дети богини Дану". Творите добрые дела, особенно для ши, и вам воздастся сторицей!

Дети еще уловили и запомнили эти слова, но тут же спокойно заснули. Гость помог утихомирить их, чего весь вечер не могла добиться их родная мать.

Сама же она находилась рядом, за занавеской, стелила постель гостю и слышала его беседу с детьми. Закончив свою работу, она лишь тихо вздохнула, услышав, что тому, кто творит добро, воздастся за него. Как ей хотелось бы в это верить!

Тут же подошла ее свекровь, закончив мыть посуду после трапезы гостя. Она тихо обратилась к невестке:

- Ступай спать! Я сама все сделаю.

Молодая женщина ушла за свою занавеску, легла на постель, в которой столько раз ночевала вместе со своим мужем. А старуха дождалась, когда дети уснули. Тогда Варох отошел от них, и хозяйка хижины указала ему на лучшую перину, имевшуюся у них:

- Ложись и спокойно почивай до утра, господин! Как бы просто и бедно у нас ни было, ты все же сможешь отдохнуть после трудного путешествия в метель, - старуха говорила учтиво, с прежним радушием, но в интонациях ее звучала печаль, не укрывшаяся от Вароха.

Он чуть раньше заметил и тоскливый вздох молодой женщины. В этой хижине что-то явно было не так. Барон-оборотень заметил предметы мужского обихода вместе с женскими, но самих мужчин здесь не было уже некоторое время.

И неожиданный гость поклонился старой хозяйке и еще раз поблагодарил:

- Хвала тебе, почтенная поселянка! Твой дом спасает меня в нынешнюю бешеную метель. Спокойной ночи тебе, и ничего не бойся!

Задернув занавеску, Варох разделся догола и с наслаждением нырнул под теплое толстое одеяло, слыша, как метель продолжает завывать вокруг хижины "детей богини Дану". Прежде чем заснуть, бисклавре решил поутру расспросить у хозяек хижины об их жизни, а заодно - поблагодарить за гостеприимство.

***

В это самое метель бушевала и над деревней, находившейся не так далеко от их хижины, но уже по арвернскую сторону границы, на землях сеньора Хьюго де Шенонсо, о котором ходила недобрая слава. На окраине деревни, близ сельского кладбища, высился каземат - уродивое здание из серого камня. Здесь содержали преступников, судьбу которых должен был решить здешний господин.

Внутри каземат состоял из двух частей, соединенных крутой лестницей. Внизу был устроен каменный мешок, яма без единого окошка, не обогреваемая и не освещенная. Потолком этому обширному, но холодному и сырому подземелью служил деревянный настил, почерневший от сырости. Он же был полом для их тюремщиков, что ходили над головами узников. Там, наверху, была хорошая еда, свет и тепло, - все блага, которых лишили заточенных в подземелье. Но это был другой мир, недоступный для сидевших в каменном мешке, за глухой железной дверью.

Здесь томились самые разные люди. Среди них были и арверны, и "дети богини Дану" - ведь дело происходило в приграничье между Арвернией и вассальной Арморикой. Одни из этих несчастных были брошены в темницу за долги, не сумев вовремя расплатиться со своим сеньором. Другие - пьяницы, нарушавшие порядок, за что и были посажены на хлеб и воду. В тюрьму бросали также и поселян, что решились на неповиновение своему господину. Многие из них слишком хорошо знали о преступлениях сеньора де Шенонсо, стремились бежать и донести обо всем его сюзерену. Но еще никому не удавалось вырваться: всех ловили и бросали в это подземелье, куда не заглядывало солнце.

Лишь в потолке, просевшем с годами, образовалась щель в два пальца шириной, и сквозь нее в каземат все же попадало немного света. У людей, сидевших в темнице, грязных, оборванных, полуголодных, единственным развлечением было наблюдать за светом, падавшим сквозь щель в потолке. Если свет переставал падать вниз, значит, еще один день подходил к концу. А наутро щель освещалась снова, и наступал новый день, точно такой же, как и все предыдущие.

Сейчас под самой щелью, откуда падал неясный свет, сидели трое "детей богини Дану": старик Майрин и двое его сыновей, Айдан и Кеннет.

Младший из них, юный Кеннет, время от времени стонал, прислонившись спиной к холодной сырой стене. Его ранили стрелой в плечо, когда их всех троих схватили в лесу. Во время лесной облавы на браконьеров один из лесничих пустил стрелу в его отца. Кеннет успел закрыть его собой и сам был ранен. Теперь рана воспалилась, а позаботиться о ней в темнице не было возможности.

То были мужчины из хижины, где этой ночью, в метель, нашел пристанище Варох. Зимой они промышляли охотой в окрестных лесах. Но по ошибке забрели в лесные угодья сеньора де Шенонсо и были схвачены его лесничими. Миновало уже три дня, как их бросили в темницу.

Айдан, старший из сыновей старика, отцепил от пояса фляжку с водой, которую, к счастью, не отобрали, и передал ее брату.

- Пей, братец, тебе станет легче.

- Спасибо, - прошептал Кеннет и стал пить, жадно смачивая пересохшее горло.

Отец и брат переглянулись с тревогой за юношу. Рана Кеннета воспалилась, у него поднялся сильный жар. Рана, хоть и не кровоточила более, сильно болела. Что станется с парнем, если их не освободят?

Прочие узники лишь хмуро глядели на семью "детей богини Дану". Все они нынче были товарищами по несчастью. Вот и эти по воле злого случая попали в руки жестокого сеньора Хьюго де Шенонсо. Должно быть, тот имел высоких покровителей и не скупился на подарки владетельным особам, если до сих пор творил беззакония на своей земле. Вот и этих "детей богини Дану" его люди схватили, не слушая объяснений, что те и не думали браконьерствовать, а случайно забрели в его владения, преследуя раненого оленя. Сидевшие вместе узники рассказывали друг другу о беззакониях сеньора де Шенонсо, о своих бедах.

А раненый Кеннет в этот миг взглянул мутным взором на своих отца и брата, затем вновь закрыл глаза и вскоре погрузился в тяжкое болезненное забытье.

Майрин взял младшего сына за здоровую руку и вздохнул, чувствуя, какой сильный жар исходит от его тела.

Старик долго молчал, тягостно размышляя. Он думал не о своей судьбе - пожил достаточно, хвала щедрому Дагде. И даже не о младшем сыне, которому требовался лекарь. И не о старшем, которого дома ожидали жена и дети. Он думал о самых родных - своей жене, старухе Грейн, и о внуках, детях Айдана и его Ольвен. Что будет теперь с ними? Смогут ли они что-нибудь сделать для них троих, брошенных в темницу?

Сразу же, как только лесничие сеньора де Шенонсо схватили их, когда привезли в каземат, и неправедные судьи учинили разбирательство над ними, один из стражников был послан к ним домой. Там он должен был сообщить женщинам, что их родные брошены в темницу за браконьерство, и передать им условия, на каких они могли быть освобождены. И условия наверняка окажутся непосильны для бедной семьи "детей богини Дану".

Старый охотник продолжал сжимать горячую от лихорадки руку младшего сына, и размышлял, сидя на сырой соломе, устилавшей пол. Он знал скромные сбережения своей семьи, и, как никто, понимал, что их, в лучшем случае, хватит выкупить из темницы только одного из них троих. И не приведи Небеса никому оказаться перед столь жестоким выбором - определять, кого из самых близких освободить, тогда как другие так и сгинут в этой мышеловке!

О себе Майрин вовсе не думал. Он, глава семьи, уже старик, ему не жаль остаться в темнице за своих сыновей. Но сыновья!.. Айдан должен был жить ради своих жены и детей. А Кеннет, спасший жизнь ему, отцу, со своей раной не выживет в гнилом подземелье. Кого же он мог выбрать из них, не разорвав свое сердце пополам?..

Увы, он и прежде слышал недобрые речи о сеньоре де Шенонсо, а теперь узнал еще больше от товарищей по несчастью, и догадывался, с чем придется столкнуться. Их пленитель любил играть со своими узниками, как кот с мышами: то давать надежду, то угрожать, предоставлять жестокий выбор, чтобы они сами определили, кому следует вернуться к жизни. А потом, доведя всю семью до отчаяния, потребует такой выкуп, что вряд ли окажется посилен для бедных "детей богини Дану". Горе той семье, что имела несчастье попасть к нему в руки: он играл на их родственной привязанности, заставляя страдать всех. Потому что здешний сеньор был изощренно жесток во всех своих деяниях, и страдания людей, телесные или душевные, одинаково радовали его.

Но все-таки, старик еще надеялся, что за него с сыновьями найдется кому заступиться. Его жена и невестка обязательно поедут к их сюзерену, как говорят арверны, или, на языке "детей богини Дану", главе их клана, тану Киндеирну. Когда владетельный тан узнает, что его подданным грозит беда, он наверняка вмешается. В этом состоял его долг, поскольку в Арморике никогда не забывали, что у знатных и богатых тоже есть обязанности перед простым людом, а не только у поселян перед знатью. Досточтимый тан Киндеирн поможет заплатить выкуп за них, всех троих. Или же сообщит бальи об их незаконном захвате, и тот потребует освободить пленников. Так непременно должно статься, тем более что глава их клана и прежде недолюбливал своего недоброго соседа, спорил с ним из-за границ владений, так что не должен был уступать ему своих людей.

Старик отчаянно возносил к Небесам свои надежды, сидя в темнице вместе с обоими сыновьями, один из которых страдал от воспалившейся раны. Он молил каждого из небожителей, чтобы женщины доехали до тана Киндеирна, а тот сумел бы помочь им.

Однако метель, бушевавшая без умолку, все изменила. Женщины не смогли поехать к тану, поскольку сейчас нельзя было проехать, и они, скорее всего, сами погибли бы среди снежных заносов. Но та же метель, что вынудила их остаться дома, с детьми и животными, привела Вароха в их скромную хижину. И неожиданный гость уже понял, что его гостеприимным хозяевам нужна помощь. Главное - чтобы он сумел поскорее помочь старику и его сыновьям. И чтобы помощь пришла вовремя, особенно для раненого Кеннета, горевшего в жару!

[Артанис]

Неожиданный гость (продолжение)

Утром в маленькой хижине все собрались за завтраком. Вся семья "детей богини Дану" расселась на скамейках за столом, а вместе с ними - их неожиданный гость, Варох Синезубый.

Он успел узнать имена гостеприимных хозяев, и теперь держался так непринужденно, словно собирался трапезничать в королевских чертогах.

Старая Грейн принесла горячую овсяную кашу, сваренную на молоке и слегка приправленную медом. Положив гостю полную миску, старуха учтиво проговорила:

- Отведай, господин, услади себя! Не обессудь, что прием наш скромен: мы отдаем то, что имеем.

- Благодарю тебя, почтенная хозяйка! - ответил Варох, начиная есть кашу. При этом он, украдкой, но очень внимательно, оглядел жилище гостеприимных поселян и их самих.

Он заметил, что старуха сосредоточенно размышляла о чем-то, как видно, находящемся поодаль отсюда. Переведя взор на Ольвен, сидевшую напротив вместе с обоими детьми, Варох разглядел, что и они выглядела печальной. Барон убедился, что эту семью постигло какое-то несчастье, и стал думать, в чем его причина.

Вновь оглядев небогатое убранство круглой хижины, он заметил, что на скамейках за столом еще есть место. Похоже, что еще недавно здесь садилась более многочисленная семья. Однако признаков траура не было видно, женщины и дети носили обычную одежду со знаками своего клана.

Барон-оборотень не задавал никому вопросов, но про себя продолжал размышлять: куда же исчезла мужская половина семьи? При этом от его пристального взора не укрылось, что обитатели хижины кормились не только земледелием, как все окрестные поселяне. На одной из стен висели оленьи рога, в честь Кернунаса, Владыки Лесов. А возле них висели старый лук и колчан со стрелами, и пара охотничьих копий. На той же стене оставалось еще место, намекающее, что оттуда забрали изрядную часть вооружения. Что ж, у местных мужчин было в обычае зимой промышлять охотой, добывать мясо и меха. Вот и зимние плащи у его гостеприимных хозяев, как приметил Варох, были украшены либо лисьим, либо заячьим мехом. Что ж, барон-оборотень не осуждал охотников, если те не нарушали Правду Лесную, не брали у леса больше, чем надо.

За такими размышлениями он не заметил, как прошел завтрак. Между тем, дети все время с любопытством поглядывали на неожиданного гостя. И вот, как только их мать и бабушка встали, чтобы убрать со стола, мальчик с девочкой подсели к Вароху.

- Добрый господин, а расскажи еще что-нибудь, как ты вчера нам рассказывал! - просили они.

Их мать, собиравшая посуду со стола, обернулась и строго взглянула на детей:

- Не приставайте к гостю, неслухи! Он, должно быть, ехал куда-то по важному делу, да метель задержала его. Ему не до ваших глупостей.

- Дети вовсе не мешают мне, - заступился Варох. - Кстати, метель, вроде бы, прошла?

За стенами хижины, в самом деле, стих шум снежной бури, что так долго гудела, свистела, завывала вокруг, заметая снегом все живое. Теперь, как по волшебству, воцарилась полная тишина, и хижина стояла, занесенная снегом едва ли не до самой крыши.

Старая Грейн обернулась к гостю и проговорила с пока что неясной ему горечью в голосе:

- Метель закончилась. Но нашим соседям поселянам нужно будет еще много времени, чтобы расчистить дорогу к проезжему тракту. Сейчас ты не сможешь ехать, почтенный гость!

И она вновь печально переглянулась с невесткой. Казалось, обе женщины досадовали на метель, помешавшую им совершить нечто важное.

Варох попытался хоть чем-то утешить эту семью, а заодно дать им надежду на лучшее.

- Послушайте, дети! - начал он, но так, чтобы слышали и обе женщины. - Я сейчас возвращаюсь из замка моего дедушки, тана Номиноэ Озерного. В его владениях много озер, ясных, как зеркала, и там гнездятся лебеди. Некоторые озера не замерзают даже зимой, и несколько пар лебедей остаются там зимовать, никуда не улетают. Они совсем ручные, потому что мой дедушка заботится о них. Лебеди - красивые и гордые птицы, и любят друг друга всю жизнь.

Дети продолжали расспрашивать гостя, взволнованные, с разгоревшимися глазами:

- Так ты, господин - внук тана Номиноэ? Вот здорово! О нем знает вся Арморика! А кто еще обитает в его владениях, кроме лебедей?

Варох загадочно улыбнулся.

- Во владениях моего дедушки много обитателей. Там живут и люди, и ши. Озерами владеют кельпи, живущие в подводных гротах. В лесах обитают свои Хранители...

- Бисклавре? - мальчик припомнил рассказ матери.

В синих глазах Вароха вспыхнули яркие искры.

- И бисклавре тоже. И многие другие ши-Хранители. Когда я был, как вы сейчас, вместе со своими кузенами попал на Праздник Черники к настоящим сидхе, видел их короля и королеву, как вижу вас сейчас. Они были окружены свитой из меньших фейри, а прислуживали им на празднике чудесные животные, - он вкратце рассказал о празднике сидхе, на котором побывал в детстве, к восторгу детей. - А еще я встречал Келина, Пастыря Деревьев. Я слышал из уст Владык Ши, что они признают "детей богини Дану" добрыми друзьями. Некогда, во времена Эохайда Техтмара и его потомков, наши прародители приплыли к берегам Арморики и островов, встретили здесь могущественных и мудрых ши. Те многому научили "детей богини Дану", чтобы им легче было жить в здешнем краю. За это и наш народ всегда почитал ши, даже когда мы стали вассалами Арвернии. А ши продолжают помогать людям. Вот, как видите: за добро всегда воздается добром!

Дети, однако же, по малолетству еще не очень задумывались о рассуждениях Вароха. Зато рассказы неожиданного гостя о волшебном мире привели их в настоящий восторг. Они принялись горячо расспрашивать его:

- Досточтимый гость, а ты знаешь и кельпи, хозяев озер? Расскажи нам, пожалуйста! - упрашивали они, взволнованно перебивая друг друга.

- Да, я встречал кельпи, что принимают облик людей или водяных коней, - подтвердил Варох. - В Озерном Крае путники, останавливаясь близ воды, оставляют подарки, чтобы заручиться помощью Хранителей Вод. Правда, самый могучий кельпи живет не там, а в озере своего имени, по дороге к Кенабуму. Его зовут Морган. Некогда он научил моего дедушку, тана Номиноэ, предвидеть будущее.

Дети слушали рассказы гостя, затаив дыхание, внимательнее, чем самые необыкновенные сказки.

- Ах, досточтимый гость, как хорошо, что метель привела тебя к нам! - радостно воскликнула девочка.

Ее мать Ольвен в это время мыла посуду после завтрака, а старая Грейн поливала ей горячую воду из котелка. Услышав рассказ Вароха, женщины переглянулись с радостью и надеждой. Они-то слышали, кем был Номиноэ Озерный, которого чтили за его великую мудрость не только в Арморике. Значит, и его родные должны быть непросты. Если уж внук вещего тана волей судьбы заехал в их ветхую хижину, это дарило надежду семье "детей богини Дану". Словно луч солнца блеснул сквозь непроглядную мглу ночной метели!

Так прошло все утро, пока окрестные селяне не расчистили снег настолько, чтобы можно было ехать дальше. В это время молодая хозяйка, сдерживая тревогу за мужа и его родных, ушла кормить животных, и сына с дочкой прихватила с собой. Те последовали за матерью, хоть им и хотелось бы еще послушать рассказы неожиданного гостя.

А сам Варох теперь мог без помех обо всем побеседовать со старой Грейн.

- Премного благодарю тебя и твою семью за надежное пристанище во время метели, - учтиво проговорил он. - Тем более значима ваша помощь, что у вас дома остались лишь женщины и дети. Если тебе не трудно, почтенная хозяйка, скажи, куда ушли мужчины из вашей семьи. Быть может, я смогу чем-то помочь вам?

Старуха глубоко вздохнула.

- Как тебе известно, господин, у "детей богини Дану" принято гостеприимство. А также и уважение к ши, Хранителям, - она пристально взглянула в блестящие глаза бисклавре, как бы давая понять, что догадалась, кто он такой.

Варох кивнул в знак согласия.

- Так поведай мне, что случилось! - вновь попросил он.

И старуха принялась рассказывать, причем ее лицо, жесты, интонации выражали крайнюю печаль:

- Мой муж Майрин и двое сыновей, Айдан и Кеннет, зимой промышляют охотой. Три дня назад они ушли, и, к несчастью, нечаянно забрели во владения злодея, - она крепко стиснула руки, собираясь произнести имя: - Сеньора де Шенонсо! Его лесничие схватили наших родных, хоть они и не думали охотиться в его владениях. Мой младший сын Кеннет ранен стрелой, защитив отца, - при этих словах в голосе старухи мелькнула смесь гордости и жестокой тревоги. - Теперь они томятся в темнице, и сеньор де Шенонсо собирается потребовать выкуп за них. Наша семья бедна, господин, и наших сбережений хватит на выкуп разве что одного из троих. А как можно выбирать, кого из близких ты любишь сильнее всех, кто из них должен жить, а кто - умереть? - старуха покачала головой. - Я со своей невесткой собиралась ехать к главе нашего клана, тану Киндеирну, просить его выручить наших близких. Но проклятая метель задержала нас, отняла много времени. А моему мужу и сыновьям, брошенным в темницу, дорога каждая минута!

Старуха со стоном достала из поясной сумочки письмо, скрепленное печатью сеньора де Шенонсо, с изображением оскаленной собачьей головы, и показала гостю.

- Вот что привез нам стражник, сообщивший, что наших родных бросили в темницу!

Варох прочел письмо и обратился к хозяйке хижины:

- Почтенная Грейн, дозволь мне взять это письмо! Я как раз ехал к тану Киндеирну, да из-за метели сбился с дороги, - барон-оборотень слегка слукавил, но только из желания помочь давшим ему пристанище. - Если ты позволишь, я сам отвезу письмо и поведаю тану Киндеирну о вашей беде.

Старая Грейн немного поколебалась, глядя в яркие глаза гостя, но почувствовала доверие к нему и передала письмо.

- Благодарю тебя, знатный господин, за участие к нашей семье, за то, что желаешь спасти моих мужа и сыновей! - растроганно проговорила она. - Вся наша семья будет вовек благодарить тебя!

- Если вы желаете отблагодарить меня, - с улыбкой отвечал Варох, - учите своих детей и впредь почитать ши. А те тогда сторицей воздадут вам добром за добро!

Старуха почтительно склонила голову.

Вскоре Варох, обиходив своего коня, собирался ехать дальше по расчищенной от снега дороге.

Его вышла провожать вся семья "детей богини Дану". Барон-оборотень тепло проговорил, прощаясь со всеми:

- Еще раз благодарю за ваш радушный прием в нынешнюю метель! Счастья вам, добрые люди! Я уверен: ваши близкие скоро вернутся. Я сам сделаю все возможное, чтобы помочь им! Берегите себя, заботливые хозяюшки! А вы, дети, помните, о чем я вас просил...

- Хорошо вести себя! - проговорил мальчик.

- И слушаться наставлений старших, - вторила его сестра.

- Потому что ши помогают лишь добрым и почтительным людям! - закончил за них Варох, и подмигнул им, так что его глаза блеснули при солнечном свете еще ярче, чем вчера в хижине. Дети переглянулись.

Их мать погладила сына и дочку поверх заячьих шапок, что они носили. И с надеждой поглядела на Вароха. Как ей хотелось бы верить, что он вернет ей мужа и его родных!

Варох кивнул женщине, догадавшись, о чем она думает. И проговорил вслух:

- Я постараюсь вновь заехать к вам на обратном пути от тана Киндеирна. Надеюсь сообщить вас утешительные вести. Во всяком случае, мы видимся не в последний раз!

Затем он пришпорил коня и полетел вскачь, взметая снежные вихри.

[Артанис]

Неожиданный гость (продолжение)

Утром щель в потолке, под которой лежали на ворохе гнилой соломы старый Майрин и его сыновья, вновь посветлела, пропуская вниз немного неяркого света. При этом узникам, томящимся в подземелье, сделались еще лучше видны отсыревшие, черные от плесени стены и потолки их недоброго пристанища.

Тут же вошел один из стражников и начал называть имена узников, чтобы убедиться, что все они живы, и никто не исчез за ночь каким-то непредставимым образом. Звучал перечень арвернских и армориканских имен вместе с перечислением проступков, за которые их заточили сюда.

Заодно стражник принес пищу - котел похлебки из потрохов. Заключенные обступили его, черпали похлебку роговыми ложками, тоже принесенными нарочно для них. Похлебка была невкусной, жидковатой, дешевое мясо сварено кое-как, жевать его было трудно. Но все-таки заключенные ели, скорее чтобы поддержать свои силы, чем действительно проголодавшись. Но ничего лучшего здесь нельзя было получить.

Узники сгрудились вокруг котла, черпали ложками похлебку, теснили друг друга, низко наклоняясь, стараясь не пролить ни ложки. Одни из них, наевшись, уступали другим место у котла.

А стражник продолжал расхаживать среди узников, называя имя и вину каждого из них.

- Майрин, Айдан и Кеннет - браконьеры! - произнес он, остановившись возле троих "детей богини Дану". И усмехнулся, заметив, что состояние раненого юноши заметно ухудшилось.

Кеннету вправду стало хуже. Его сотрясал озноб. Рука ниже раненого плеча сильно распухла, а сама рана, которую отец и брат перевязали, чем могли, побагровела. От нее исходил жестокий жар, сжигая все тело юноши.

Старый Майрин, вздохнув, укрыл раненого сына своим плащом из волчьих шкур. Хорошо хоть, что у узников не отобрали верхнюю одежду! В подземелье было очень холодно, да и их одежды из потрепанных мехов были бедны, стражники не позарились на них. И старик бережно укрыл раненого сына плащом, осторожно, чтобы не разбередить его рану. Самому Майрину сразу стало холодно в этом промозглом подземелье, но он не подал виду. Неужели он станет думать о своем удобстве, когда его мальчик, что принял на себя грозившую ему стрелу, страдал от раны?!

У раненого Кеннета не было сил подойти к котлу с похлебкой. Да и есть не хотелось. Айдан черпал ложкой варево и поил им брата, прежде чем сам стал есть. А младший брат все так же сидел, прислонившись спиной к стене, погрузившись в полузабытье, непроизвольно глотал похлебку, но едва ли замечал заботы отца и брата. Лишь изредка он стонал сквозь зубы, чувствуя боль.

Стражник оставался в темнице все время, пока узники завтракали. Затем он заглянул в бочонок с водой, стоявший в углу, и убедился, что ее еще хватит заключенным на сегодняшний день.

Наконец, он забрал котел и ложки и поднялся по лестнице, тем временем как его напарник запирал дверь в темницу.

Стражник, что кормил узников, поднялся наверх и очутился в просторном помещении, состоящем из грубых необработанных стен. Однако здесь были окошки, затянутые бычьими пузырями, но все же пропускавшие дневной свет, имелись скамейки и грубо сколоченный стол, а в камине горел огонь. Так что это место, предназначенное для тюремной стражи, служившей сеньору де Шенонсо, выглядело по-своему уютным. А после холодного сырого подземелья оно и вовсе могло показаться роскошным.

В верхнем помещении сидел сержант, командующий стражниками в здешнем каземате. Пришедший стражник доложил ему:

- Ну, старший: скоро нам, скорее всего, придется потратиться на погребальный саван! Раненый мальчишка-браконьер, один из тех, что нам доставили четвертого дня, совсем плох. Вряд ли он долго протянет.

Сержант усмехнулся, ничуть не обеспокоенный известием:

- Если не найдется савана, можно будет бросить его труп нашим сторожевым собакам. Так было бы удобнее для всех. Все равно на пути в Хельхейм пес Гарм обглодает косточки этого нечестивого армориканца, так почему бы не начать еще в Срединном Мире?

Стражник, принесший весть, хрипло засмеялся, вторя своему начальнику. Увы, слуги сеньора де Шенонсо, по большей части, были под стать своему господину. Ни совести, ни сострадания к людям в них не было и в помине.

***

В тот же день Варох Синезубый в самом деле поехал к тану Киндеирну, рассудив, что ему простят небольшую задержку в пути. Приехав в его замок, он доложил о себе, и скоро был принят таном в его покоях.

Покои были удобны и устроены на лад "детей богини Дану". В большом камине, украшенном бронзовыми изображениями коней Эпоны, горел огонь.

Сам тан Киндеирн радушно встретил Вароха, подошел к нему навстречу, когда тот вошел в покои, и пожал ему руку.

Здешнему тану было около пятидесяти лет. Его каштановые волосы и длинные усы, какие носили многие мужчины в Арморике, уже изрядно поседели, однако сам он держался еще бодро. В свое время двое старших сыновей Киндеирна погибли в сражении с викингами на Равнине Столбов, в той, где совершил свой подвиг танист Карломан, лучший друг Вароха.

Подойдя навстречу внуку Номиноэ Вещего, тан Киндеирн приветствовал его без большого удивления:

- Здравствуй, тан Варох! Я рад видеть тебя. Стало быть, не забываешь наши края, даже на службе в Дурокортере!

Он не удивился, что Варох приехал к нему один, без свиты, да еще сразу после метели. Тан Киндеирн и сам многое знал, потому что его жена, Мораг Янтароглазая, была из рода бисклавре. Уродился оборотнем также и их последний уцелевший сын Дугал, юноша, которому нынче исполнилось восемнадцать лет. Он сидел тут же, в кресле рядом с отцовским, и улыбнулся, приветствуя Вароха.

Гость сел в кресло, предложенное хозяином дома, и проговорил:

- Именно метель и стала причиной моего приезда к тебе, почтенный тан Киндеирн! Прошлой ночью она застала меня в пути, и я был вынужден просить пристанища у семьи бедных поселян в твоих владениях. Они гостеприимно приняли меня, и это поражает тем больше, что их семья сейчас как раз переживает большое несчастье, - и Варох рассказал тану Киндеирну все о женщинах и детях в хижине, и о том, что мужчины их семьи попали в плен к жестокому сеньору де Шенонсо. Напоследок он передал тану письмо, полученное от старой Грейн.

Прочтя письмо с требованиями его соседа, тан Киндеирн яростно сжал руками подлокотники кресла.

- Так, значит, опять этот мерзавец, Хьюго де Шенонсо! Это на него похоже - хватать чужих людей, под нелепыми предлогами вымогать у них средства! Мой арвернский сосед давно уже досаждает мне из-за земельных споров. Увы, в нем собралось худшее, что есть в арвернских завоевателях: наглость, бессердечие, своеволие, с каким он ведет себя, будто законы ему не писаны... До меня доходят смутные слухи, как он со своими слугами развлекается в своих владениях, - от этих слухов волосы встают дыбом! Только ради мира между нами и арвернами, и по завету благословенной королевы Гвиневеры, я терплю своего соседа. Не то, да слышит меня Тараннис, с удовольствием направил бы своих воинов на замок сеньора де Шенонсо! Сколько раз я устраивал засады, ловил за руку его людей, переставлявших межевые знаки на границе моих владений! Но, увы - все судьи выносят приговоры в его пользу: ведь он арверн! Думаю, он просто купил их, и в нашей округе нет на него управы... - в голосе тана Киндеирна звучала горечь, показывавшая яснее всех слов, какую боль причиняла гордому вождю "детей богини Дану" необходимость терпеть беззаконие соседа.

Варох с сочувствием поглядел на хозяина замка.

- Я постараюсь помочь и тебе, и поселянам твоего клана, против Хьюго де Шенонсо! Как только вернусь ко двору, поведаю обо всем танисту Карломану, а он уж сумеет усмирить его. У него много забот, но он всегда останется сыном королевы Армориканской!

Тан Киндеирн и его сын с благодарностью поглядели на Вароха.

- Благодарю тебя, тан Варох, если ты в самом деле поможешь нам избавиться от Хьюго де Шенонсо! Проси, я сделаю все, что смогу!

- Раз уж я приехал сюда совсем один, дай мне свиту из надежных воинов, - попросил тот. - Следует освободить поселян, не откладывая! Один из них ранен...

- Дам тебе сотню лучших воинов, проверенных и знающих все козни этого проклятого живодера! - заверил тан Киндеирн. - Дам и серебра, достаточного для выкупа трех человек, и даже с запасом, если подлец потребует больше. Семья Майрина - мои собратья по клану, и я для того и поставлен над ними, чтобы помогать своим сородичам.

Тан вызвал своего казначея и велел ему отсчитать сумму, необходимую для выкупа трех человек.

Очень скоро увесистый мешочек с серебряными монетами лежал у ног Вароха. А со двора уже доносился топот копыт и голоса воинов. "Дети богини Дану" готовились ехать с ним, собирались выручить своих сородичей, а заодно посчитаться с ненавистным соседом, сеньором де Шенонсо. Варох улыбался, слушая воодушевленные голоса, доносившиеся со двора. Он радовался, что сможет без промедления отблагодарить поселян, которые столь гостеприимно принимали его в своей хижине.

Затем он обратился к тану Киндеирну:

- Благодарю тебя за решимость и за готовность помочь, досточтимый тан! И прошу тебя написать прошение танисту Карломану, а также нашему верховному сюзерену - королю Арвернии. Засвидетельствуй письменно притеснения, что довелось вынести тебе и твоему клану от сеньора де Шенонсо, поведай обо всех его злоупотреблениях, чтобы стало ясно, насколько серьезно дело.

- Это я охотно сделаю! - лицо тана Киндеирна выражало непреклонную решимость, его глаза блестели. - А, кроме того, я посылаю вместе с тобой не только воинов, но и своего последнего уцелевшего сына, моего наследника Дугала! Тебе, тан Варох, потребуется помощник, хорошо знающий здешние места и нравы. Лесничие и стражники, служащие сеньору де Шенонсо, очень коварны, и будет нелегко выцарапать у них узников. Надеюсь, что мой сын поможет тебе!

Дугал, тонкий и гибкий юноша, поднялся с кресла с неуловимой плавностью движений, свойственной только оборотням. Миг - и он уже стоял рядом с Варохом, радостно улыбнувшись ему.

- Можешь располагать мной! Я много слышал о тебе и о танисте Карломане, и для меня честь - быть твоим спутником! - в глазах юноши-бисклавре горели золотые огоньки радости.

Варох пожал ему руку и весело проговорил:

- Я рад тебе, Дугал!

Затем он поглядел на тана Киндеирна, представляя, что значило для отца отпустить последнего сына, когда двое старших поднялись на Авалон под песню арфы Морриган.

- Благодарю тебя за все, тан Киндеирн! - произнес он.

- Не за что! - вождь клана сумел улыбнуться. - И Мораг, и я давно думали, что нашему сыну пора проявить себя настоящим мужчиной!

[katarsis]

Хьюго де Шенонсо Давно пора уже этой сволочи получить по заслугам! Надеюсь, время настало. Наверняка ведь, Карломан с ним до сих пор не разобрался просто потому, что до него пока слухов не дошло. Так что, очень надеюсь, что скоро.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Хьюго де Шенонсо Давно пора уже этой сволочи получить по заслугам! Надеюсь, время настало. Наверняка ведь, Карломан с ним до сих пор не разобрался просто потому, что до него пока слухов не дошло. Так что, очень надеюсь, что скоро.

Да, здесь как раз пойдет речь о том, как выяснят его преступления и достойно накажут его. Теперь мы узнаем, как все было.
Жаль только, что ни Карломан, ни Варох не встретят во владениях сеньора де Шенонсо его слугу Пиппина. Скольких жертв можно было бы избежать, если бы его встретили прежде, чем из него получился Ужас Кемперра!

Неожиданный гость (продолжение)

Тот день был для обитателей маленькой хижины "детей богини Дану" исполнен бесконечного напряжения. Разве что дети еще не до конца сознавали, куда исчезли их отец, дедушка и дядя Кеннет, который всегда играл с ними, как равный. Но даже маленькие брат и сестра чувствовали неладное, и притихли, замечая, что их матери и бабушке не по себе. Стараясь быть полезными, сын и дочь помогали матушке по хозяйству. Впрочем, зимой было не так уж много дел. Ольвен с помощью детей почистила снег во дворе и обиходила животных, а после вернулась в хижину и принялась ткать. Дети присели на скамейку у ног матери и помогали ей заправлять нити в станок. Оба они непривычно молчали, видя, что их матушка сильно встревожена.

Старая Грейн, тем временем, принялась готовить обед. Но и она нынче не находила себе покоя. Нет да нет она выходила на порог, а то и дальше, во двор, ожидая вестей о судьбе мужа и сыновей. Любые вести, мнилось ей сейчас, был бы легче пережить, чем эту томительную неизвестность, бесконечно долгое ожидание!..

Старуха достаточно знала нрав слуг сеньора де Шенонсо, чтобы надеяться, что все разрешится само собой. Если уж к ним в лапы попала добыча, то вряд ли она сможет самостоятельно вырваться! И Грейн надеялась лишь на неожиданного гостя, которого метель привела прошлой ночью под их скромный кров. Ведь он твердо обещал помочь им!

Выйдя во двор, чтобы накормить пса, старуха тяжело вздохнула. Она ощущала чутким материнским сердцем, что ее младший сын сейчас страдал от раны, томясь в темнице вместе с отцом и братом. Но все же она надеялась на лучшее и мысленно просила тех, кто, как она верила, слышал ее.

"Ясные Владыки Ши, Хранители всего сущего, сохраните же и нас, "детей богини Дану"! Защитите в беде моего мужа и детей, что всегда благочестиво почитали вас! Помогите им вернуться живыми, не отдавайте их на произвол врагов! Прошу вас, Дети Неба и Земли, помогите своим людям!" - так молилась старая Грейн.

Когда она вспоминала обещания тана Вароха выручить ее родных, у нее на душе становилось немного легче.

***

А два яруса каземата в тот день, как и всегда, жили каждый своей жизнью, которую четко разделяли лестница и железная дверь. В подземелье томились узники, а наверху, в своем помещении, стражники играли в кости, проигрывая друг другу свое жалованье.

Они по очереди трясли в стакане отмеченные кости, потом с громким стуком бросали их на стол и считали, кому больше выпало очков, перебивали друг друга.

- Двойка и пятерка! Опять не везет!

- А ну-ка, давай я!.. Эх, вот что такое "не везет"! Собачий бросок получился!

- А ну, давай мне десяток медяков!.. Ну, теперь я постараюсь бросить получше!

Завладев стаканом с костями, один из стражников долго тряс его, прежде чем бросить. Так что прочие товарищи по игре уже заволновались.

- Эй, чего ты там мудришь?! А ну, давай, бросай,  как все! Хватит колдовать! - потребовали они.

- Сейчас, сейчас! - стражник закрутил стаканчик, и, опрокинув его, расплылся в широкой ухмылке. - Ого, три шестерки! "Улыбка Фрейи"! Ну, теперь платите мне выигрыш!

Он сгреб ладонью себе в кошель все монеты, лежавшие на столе.

Товарищам было неприятно глядеть, как ликует счастливчик, и один из них поспешил сменить тему:

- Нам вправду повезет, когда за узников, которых мы стережем, заплатят выкуп! Уж тогда-то и нам кое-что перепадет, за то что мы несем свою службу!

Другой стражник с сомнением покачал головой.

- Когда еще дождешься выкупа, да и за кого там платить? Должники, пьяницы, забияки да браконьеры, - что с них взять?

- Ну, не скажи! - возразил ему тот, что утром приносил завтрак узникам. - У некоторых, как я слышал, есть состоятельные родственники. А у других - покровители, что заплатят выкуп за своих подданных. Особенно я надеюсь на "детей богини Дану":  они ведь в своих кланах вечно держатся друг за дружку. Уж как-нибудь да наскребут монет, так что нам с вами за месяц будет не проиграть наград, полученных от господина!

Это обещание воодушевило стражников, и они захохотали, сидя за столом.

- Этих армориканских собак давно следует скрутить в бараний рог! Разорить их так, чтобы с них было толку не больше, чем с кости, выкинувшей "собачий бросок"! - говоривший повернул одну из костей самым невыигрышным способом.

Все были согласны, что для них и их сеньора будет весьма выгодно разорить "детей богини Дану", живущих по соседству. И стражники продолжали игру и свою циничную беседу.

Один лишь сержант, сидевший за столом вместе со своими подчиненными, мрачно хмурился, не разделяя их веселье. А потом произнес резким голосом:

- Не о том вы тревожитесь, клянусь молотом Донара! Меня больше беспокоит, что будет, когда из замка приедет представитель сеньора де Шенонсо. Ему следует решить дело с беглецами, что пытались самовольно бежать из владений сеньора и донести властям... Уж их-то сеньор никогда не выпустит живыми, ни за какой выкуп!

Стражники поразмыслили, что произойдет, когда к ним приедет проверяющий от господина.

- Ну что ж, этим молодцами, что пытались сбежать, вероятно, придется качаться на виселице. А может быть, господин пожелает затравить их собаками, - обсуждали они. - Но мы-то здесь причем? Мы поймали преступников, содержим их так, чтобы никто не сбежал, а в скором времени выдадим всех, сколько есть, на суд и расправу! Лучше бы господину поблагодарить нас, как следует, за то что стережем его врагов!

Стражников вовсе не беспокоило, в чем состоит вина узников, вверенных их попечению, и какова будет дальнейшая судьба несчастных. Единственное, о чем они думали - как бы не пришлось самим попасть под горячую руку своему грозному господину, в столь щекотливом деле, как судьба поселян-перебежников.

Один из стражников вновь закрутил стакан с игральными костями, затем, под их громкий стук, провозгласил:

- От тюрьмы, как от судьбы, никуда не уйдешь! А, пока нужна тюрьма, будем нужны и мы, ее доблестные служители!

Остальные стражники поддержали слова товарища одобрительными воплями. Их крик эхом отозвался от каменных стен.

***

А узникам, томящимся в подземелье, было совсем не до веселья. Раненому Кеннету становилось все хуже. Он сидел, прислонившись к стене, с полузакрытыми глазами, но не узнавал отца и брата, с тревогой глядевших на него. Словно плавая в полузабытье, он бормотал вполголоса, начиная бредить:

- Матушка, где ты? Помоги мне! Здесь так холодно, так холодно...

Отец и брат склонились над ним, всерьез обеспокоенные. Выбрав в углу место, где солома казалась чуть суше, они уложили юношу на пол. Айдан постелил свой плащ под голову раненому брату. При этом они с отцом выразительно переглянулись. Оба видели, что Кеннета сжигал страшный жар. Рана на его плече так сильно воспалилась, что к ней нельзя было прикоснуться. Айдан, укладывая брата, лишь чуть-чуть задел его руку, но Кеннет вскрикнул от боли.

Старый Майрин понимал, как опасно состояние его сына. Он недаром был охотником, и видел всякие раны.

- Нельзя больше медлить. Надо хоть как-то обработать рану. Хотя она уже заражена, - лицо старика осунулось, посерело, как будто он сам страдал от раны, которую принял на себя вместо него младший сын.

Айдан с сомнением огляделся по сторонам. За несколько дней заточения глаза узников привыкли к мраку, лишь слегка освещаемому щелью в потолке. И теперь молодой охотник видел даже слишком хорошо все, что находилось вокруг них.

- На гнилой соломе, среди темени и грязи, плесени и сырости? Да что тут можно сделать? - усомнился он.

Отец укоризненно взглянул на старшего сына.

- Помоги мне спасти твоего брата, - попросил он.

Айдан начал расстегивать одежду на бредившем в беспамятстве брате.

- Я сделаю все, что смогу, - пообещал он совсем другим тоном.

Они с отцом осторожно сняли меховые плащи, укрывавшие больного. Потом Майрин расстегнул медную застежку на пледе, и, наконец, они совместными усилиями сняли с юноши сорочку, заскорузлую от пота и крови. Все это время Кеннет жалобно стонал, шептал бессвязные обрывки слов. Рана на его плече, перевязанная грязным полотном, побагровела, плечо и рука сильно распухли.

Айдан принес из бочки ковш с водой, и узники, как могли бережнее, размочили присохшую повязку и сняли ее. Кеннет при этом вновь издал стон, раздирающий души родным. Отец наклонился к нему и зашептал:

- Тише, тише, мальчик, сыночек мой! Мы с Айданом помогаем тебе, чтобы ты дожил до того дня, когда нас освободят! Потерпи, пожалуйста!

Неясно, понял ли Кеннет что-нибудь, но он лежал спокойно, пока отец и брат промывали ему рану, а заодно умыли его лицо, смочили пылающий лоб и пересохшие губы.

- Чем бы перевязать рану? - Айдан рванул было свою сорочку, но она после четырех дней, проведенных в темнице, стала такой грязной, что ее прикосновение к воспаленной ране могло лишь повредить.

И отец со старшим сыном огляделись вокруг, озирая товарищей по несчастью, хотя ясно было, что никто из них не мог помочь.

Узники, между тем, сгрудились вокруг раненого и его родных. В одних пробуждалось сочувствие, когда они видели, что кому-то приходится еще хуже, чем им, других развлекало хоть какое-то новое событие среди бесконечного томительного однообразия.

Наконец, один из "детей богини Дану" достал из-за пазухи довольно чистый платок и подал Майрину.

- Вот это мне передала жена. Возьми, перевяжи рану сыну.

- Благодарю тебя! - прошептал старик, и на его глазах показались слезы.

Тогда и другой человек передал им свой шарф цветов клана Вересковых Пустошей.

- Повяжи поверх раны, чтобы не застудить. Хоть вы не из нашего клана, но все равно потомки Матери Богов, и мы все в плену.

Третий узник передал оберег, висевший у него на шее, сказав:

- Пусть талисман божественного целителя Диан Кехта поможет юноше выжить!

Так понемногу семья охотников собирала скудные вещи, что могли им пригодиться в убогом тюремном быту. Узники стремились оказать посильную помощь самому уязвимому из товарищей по несчастью. Майрин и Айдан горячо благодарили за любую помощь. И всем казалось, что даже в узилище стало немного светлее и теплее, когда тепло человеческих душ согрело эти мрачные стены.

В основном помогали раненому и его семье "дети богини Дану". Арверны же, хоть и оказались рядом с ними, товарищами по несчастью, все равно даже здесь держались наособицу, сохраняя свой гордый нрав.

[katarsis]

Да, здесь как раз пойдет речь о том, как выяснят его преступления и достойно накажут его. Теперь мы узнаем, как все было.

Ура. А то я уж думала, это так и останется за кадром.

Жаль только, что ни Карломан, ни Варох не встретят во владениях сеньора де Шенонсо его слугу Пиппина. Скольких жертв можно было бы избежать, если бы его встретили прежде, чем из него получился Ужас Кемперра!

Да уж, эту проблему легче было бы предотвратить, чем потом героически преодолевать. Но это, к сожалению, судьба У богов на него свои планы и они бы не позволили  развитию прекратиться

И всё же, хотя остановить Хьюго де Шенонсо, в целом, важнее, сейчас первый на очереди - Кеннет. Успеть его спасти, может, и не такая глобальная задача, но очень важная для его родных.