Принесла в клювике первый текст цикла, который у меня сейчас вырисовывается. Первый текст мрачноватый, но дальше будет посветлее )
Обручённые со злом
Ветер принёс запах хвои и сырой земли, тронул медно-рыжие от солнца ветки приземистых сосен. Дно узкой расселины заливала глубокая тень. Девушка лежала на краю обрыва в покойной и удобной позе, опершись на скрещенные руки. В светлых, скрученных в узел волосах застрял мелкий лесной сор. Следы глины на башмачках и влажный подол плотной юбки говорили о том, что она только что поднялась оттуда, от самого ручья. Прозрачная вода обтекала камни почти бесшумно, обозначая их лишь неяркими бликами, но девушке случалось видеть, как весной сходит вода с гор и расселина наполняется грозно ворчащим потоком, несущим ветви и старые листья.
Позади прошуршали шаги, но девушка не обернулась, даже когда тень коснулась её щеки.
– Вам здесь нельзя, барышня, – скрипучий голос звучал почтительно, но было в нём что-то ещё. Упрямство, раздражение и… страх?
– Гримольд, – девушка произнесла имя слуги медленно, словно размышляла, точно ли его так зовут. – Я не понимаю, почему?
– Это опасно, – терпеливо пояснил тот.
– С каких пор? Я здесь выросла. Что изменилось?
– Вы стали взрослой, барышня. Новый возраст – новые опасности.
Девушка стремительно развернулась, приподнимаясь на локте.
– Правда? Ну-ка, Гримольд, расскажи, о каких опасностях ты говоришь? Вряд ли мне удастся встретить хоть одну из них, а жаль! – девушка издала звук, который мог быть как смехом, так и рыданием.
Гримольд набрал в грудь воздуха, но не выдавил ни слова. Его лицо с кожей, напоминавшей сморщенный пергамент, пришло в движение: прыгал тонкогубый рот, бесцветные глаза расширились и даже клочья желтоватых волос словно растрепались ещё больше.
– Я хочу уехать отсюда, – с тоской произнесла девушка.
– Вы не знаете мир… – выдавил слуга.
– Да? И как я его узнаю? Почему мой отец так боится за меня?
– Вы напоминаете ему его матушку, – терпеливо, тоном человека, вынужденного повторять раз за разом, произнёс Гримольд. – Ваш батюшка боится, что вы повторите её судьбу. Он бережёт вас.
– Но я – не она! И я не… не… не засахаренный фрукт, который можно положить в банку и задвинуть на дальнюю полку. Для его пользы, конечно!
Слуга вздохнул. Повисло молчание. Только шуршал коготками поползень, снующий по коре. Гримольд знал: если не подкидывать хворост в костёр недовольства, тот угаснет. Надолго ли?
– Смотри, олень!
На другой стороне расселины дрогнула ветвь. В солнечном пятне мелькнула рыжеватая шерсть. Крупные рога со множеством отростков, чутко подрагивающие уши и тёмные влажные глаза были видны лишь мгновение. Девушка перевела дыхание.
– Он свободен. Захотел – и ушёл.
– Хороша свобода – убегай да жди стрелы в бок, – проворчал слуга. – Пойдёмте, барышня, не ровен час, ваш батюшка прознает, что вы здесь.
И он оглянулся туда, где, скрытый за деревьями, к серой скале лепился Дом с четырьмя островерхими башенками по углам. Резьба на двери издали напоминала стебли и бутоны, но те, кто подходил ближе, различали в линиях сплетённые, словно прорастающие друг из друга тела.
Сейчас в нём жили лишь пятеро. Дом иногда казался призраком самого себя – подобно мальчику Элиасу, тело которого иногда просвечивало на солнце. Корвидан Вейн, хозяин, его дочь Маргот, кухарка Дейзи, сам Элиас – мальчик-привидение, которого Корвидан привёз несколько лет назад вместе с редким трактатом «Теория и практика судебной некромантии», – и Гримольд, чья кожа с годами всё больше истончалась.
***
Хозяин пригубил подогретое вино. Алая жидкость подкрасила тонкие губы, сделала их более живыми. Гримольд неслышно переступил с ноги на ногу. Холодный воздух с пронзительным запахом яблок и увядания врывался в приоткрытое окно башни, за которым, расцвеченные рыжим и золотым, сбегали по склону макушки деревьев.
– Достойно, – одобрительно кивнул Корвидан, и Гримольд позволил себе перевести дух. – Но, пожалуй, Дейзи переборщила с гвоздикой.
Корвидан откинулся в кресле. На фоне окна, в неизменном чёрном камзоле, с хищным носом на тяжёлом лице он напоминал ворона, выбравшего самую высокую вершину для обзора своих владений – от кромки леса до далёкой линии гор с седловиной Перевала. Шахматный столик рядом с креслом казался продолжением панорамы, полем битвы с высоты птичьего полёта. Всё из-за белой королевы: одинокая перламутровая фигурка в окружении чёрных агатовых лежала навзничь, как тело, ожидающее погребения.
Корвидан отпил ещё глоток.
– Всё-таки не безупречно.
«Безупречность» – вот то, к чему должен стремиться каждый, кто служит Дому.
Тридцать лет назад Корвидан был для Гримольда «молодым господином»… впрочем, и самого Гримольда тогда звали иначе. Как именно? Теперь и не вспомнить. Да и незачем.
Из глубины дома доносилась переливчатая мелодия, и по губам хозяина скользнула задумчивая улыбка.
– Барышня-то уже почти невеста, – почтительно заметил Гримольд и с ужасом понял, что совершил ошибку.
Корвидан повернулся плавно и быстро, как потревоженная змея.
– Не смей, – сталь в голосе лязгнула как упавший засов. – Слышать не хочу. Чтобы какой-то проходимец вскружил ей голову?
Слуга вжал голову в плечи. Быть отцом нелегко, чего уж тут.
Музыка резко оборвалась, но Корвидан не заметил этого.
– Я сам позабочусь о ней, – уронил он. – У моей девочки будет всё, что она пожелает.
Дом ответил вздохом. Где-то само собой захлопнулось окно.
За спиной хозяина улыбалась с портрета золотоволосая молодая женщина. Серые, как и у самого Корвидана, глаза смотрели удивлённо и радостно.
Мать хозяина, леди Элиза Вейн. Леди Маргот, его дочь, так на неё похожа! Словно сама леди Элиза шагнула из рамы и помолодела лет на десять.
А вот портрета отца, восьмого лорда Вейн, в доме не было.
Корвидан разжал сведённые пальцы, и слуга бросился убрать рубиновые капли, брызнувшие на камзол из смятого, словно конфетный фантик, серебряного бокала.
– Как прикажете, так и будет.
***
Корвидан – или, как его звали дома, Корви, – всегда любил порядок. Носки башмаков, оставленных, чтобы их вычистили, располагались в одну линию, книги на полке – строго по размеру, а грани чернильницы, куба из цветного стекла, мальчик выравнивал в соответствии с краями столешницы. Любой ребёнок мог порвать или измазать одежду, только не Корви. «Ты мой маленький аристократ!» – говорила мать, леди Элиза. А отец смеялся: «Корви – маленький паладин, который даёт битву хаосу!»
Когда Корви подрос, лорд Кассиан начал брать его с собой на охоту. Корви великолепно стрелял из арбалета и прекрасно держался в седле, но ни разу, насколько помнилось Гримольду, не прикоснулся к добытой им дичи. Как-то егерь поднёс молодому господину только что подстреленного фазана, ещё тёплого, с каплей крови на клюве. Корви побледнел и приказал убрать. «Он ещё шевелится», – солгал мальчик, но Гримольд знал, что это не так. Должно быть, ветер взъерошил перья.
Именно из-за охоты всё пошло не так. Лошадь леди Элизы споткнулась и упала на всём скаку. Гримольд был там и всё видел. Высокая лука седла вмялась в живот наездницы. Лошадь встала не с первой попытки, но леди Элиза лежала застывшим ярким пятном. Когда лорд Кассиан и лишь на полкорпуса отставший от него Корви спешились, леди ещё жила. Её глаза были широко открытыми и тёмными от боли, золотистые волосы разметались по бурой листве. Каждый клокочущий выдох выносил из лёгких розовую пену. Когда мать сделала попытку приподняться, Корви вскрикнул от внезапно нахлынувшей надежды. Лорд Кассиан упал на колени. Он не решался коснуться умирающей, и лишь минуту спустя, когда её голова упала, а взгляд начал стекленеть, стиснул в ладони её руку.
Такой её и запомнил Гримольд: снежно-белая кожа, золотые кольца волос и тёмная кровь, вытекающая из уголка рта. Совсем немного крови, ровно столько, чтобы испачкать белый воротник, но не землю.
Лишь позже, спустя недели, стало ясно: в случившемся Корви винит отца. Зачем тот позволил матушке взять эту дурно объезженную лошадь? Смирная и ласковая кобыла носила на себе Элизу Вейн по крайней мере пять лет, но это значения не имело. Зачем лорд Кассиан вообще позволил матушке принимать участие в этой неженской забаве?
Подросток по-прежнему кланялся отцу – ровно так, как предписывал этикет, – но никогда больше не сжимал его ладонь в порыве радости и не называл «отцом». Только «лорд Кассиан».
Тогда же проснулся и магический Дар Корви. Как-то раз, сидя на краю обрыва над сухим ручьём, Корви кидал камешки вниз и слушал, как они отскакивают от неровностей скалы.
– Из девяти поколений нашей семьи лишь у двоих не оказалось Дара, – говорил он. – Это мой прапрадед… и лорд Кассиан. Но прапрадед возместил отсутствие Дара знаниями механики и умением предвидеть. А лорд Кассиан? Зачем он живёт? В чём смысл? Он даже не смог защитить мать. Он – как тот рыцарский доспех в оружейной. Снаружи – блеск, но под шлемом – пустота .
Он с силой швырнул камень.
– Нельзя так говорить, – возразил Гримольд. – Как бы там ни было, он – ваш отец. И даже сильный маг не может противостоять случаю.
Он не стал напоминать, что магический талант самого Корви пока молчал. Для подростка это было болезненной темой. Вот и сейчас мальчик сделал вид, что сам он, несомненно, не лишён Дара. Это ведь вопрос времени, не так ли?
– Не может? – губы Корви побелели от ярости. – Ты ошибаешься. Случайности не существует. Причина есть у всего. Даже камень… – он замер, уставившись на валун у края обрыва, – …не упадёт, если его не толкнуть. Вот так!
Мальчик резко выбросил вперёд руку – и камень, до того прочно утверждённый в ложе из земли и корней, вздрогнул. Гримольду показалось, будто тень руки вытянулась, слившись с тенью камня.
Грохот заглушил его вскрик. Корви дышал часто, но его глаза полыхали торжеством. Камень докатился до дна расселины и раскололся.
– Получилось! – почти прошептал молодой маг. – Теперь я знаю. Хаос подчиняется воле. Мать умерла, потому что его воли не хватило!
Через некоторое время в комнате мальчика появился и первый созданный им магический предмет: стеклянный куб с каплей ртути внутри. Сколько бы ни поворачивали и ни трясли куб, капля всегда возвращалась точно в центр. «Так и должно быть, – говорил Корви, поправляя куб на столе. – Всё на своих местах!» Гримольд тогда не догадывался, что куб – лишь первый шаг, что позже его господин захочет «вернуть на место» не только ртуть, но и самоё жизнь, сделать её пленницей невидимой тюрьмы.
***
Обычно пятна вина вывести непросто, однако под белоснежной салфеткой, которой Гримольд орудовал почтительно, но споро, от зловредных брызг не оставалось и следа. В этом тоже была магия, как и во всём, что касалось Дома.
Когда последняя капелька исчезла, повисла тишина. Пламя камина бросало отсветы на лицо хозяина, делало черты резче, подчёркивало глазные впадины. Тени двигались, и только взгляд светлых глаз с чёрными точками зрачков оставался неподвижным.
Должно быть, капли вина на одежде напомнили Корвидану смерть матери, подумал Гримольд и потому не удивился, услышав:
– Смерть…
Хозяин помедлил. Гримольд ждал.
– Смерть – не остановка дыхания и не разложение. Это потеря контроля. Представь, Гримольд, – тонкие губы скривились в брезгливой усмешке, – только представь, что от тебя не зависит ничего. Нерадивый повар пересолит жаркое, зеркала покроются пылью, а дверные петли станут скрипеть – а ты, слуга Дома в седьмом поколении, будешь бессилен что-либо изменить.
Гримольд почтительно склонил голову. Он привык к таким мыслям вслух, привык вовремя подавать ответные реплики, которые были обязаны прозвучать, но не делали монолог диалогом.
– Но вы, милорд, сейчас в самом расцвете сил, – осторожно вставил он, вступая в игру.
Корвидан упруго поднялся.
– Да, – страстно выдохнул он. – И я не буду откладывать своё величайшее творение. Именно сейчас…
Он подошёл к застеклённому шкафу и протянул руку. Щёлкнула крышка крохотной коробочки. На её дне в ложе из светлого бархата темнела капля – нет, не кровь, как показалось вначале. Рубин такого размера и такой чистоты, что брови старика сами собой приподнялись. В глубине камня что-то мерцало, словно там билась живая душа. Или то были отблески пламени?
– Начнём сегодня! Дай распоряжения Элиасу, чтобы освободить себе вечер. Ты будешь мне нужен.
По спине Гримольда поползла холодная капля. Он ещё не знал, что задумал хозяин, но хищный взгляд Корвидана приводил в трепет.
***
Когда Корви достиг совершеннолетия, они с лордом Кассианом отправились в город, чтобы уладить какие-то имущественные дела. Сопровождал их только Гримольд. Никого больше лорд Кассиан решил не брать.
Старик ясно, как будто это было вчера, помнил день возвращения. Дорога петляла по склону горы. Недавний ливень смыл пыль с цепляющихся за камни растений, и их колючие жёсткие листья блестели, словно монетки на дне городского фонтана. Уставшие лошади шли медленно. Время от времени из-под их копыт срывались мелкие камешки и с шелестом осыпались вниз, туда, где под обрывом громоздились серые угловатые валуны. Конь лорда Кассиана нервно вскидывал голову, поводя ушами.
– Отец, не стоит ли отправить Гримольда вперёд, проверить, не возникло ли завалов после дождей?
Впервые за несколько лет Корвидан назвал лорда Кассиана отцом, а не по титулу. Лорд Кассиан вскинул голову так резко, что прядь волос упала на лоб, – и энергично кивнул. Его взгляд, до этого отрешённый и как бы обращённый внутрь, оживился.
Гримольд послал коня рысью и оглянулся. Две тени – отца и сына – вопреки законам природы, не лежали параллельно, а словно скрещивались, как если бы тень Корвидана пыталась оттолкнуть тень отца.
Когда Гримольд вернулся, всё уже случилось. Молодой хозяин в камзоле, обсыпанным каменной пылью, с длинной царапиной на щеке, стоял у самого края обрыва. Его конь мелко дрожал.
– Камень… сорвался так внезапно. Я ничего не успел…
Гримольд посмотрел вниз. Тело лорда Кассиана лежало между острых камней, безжизненное, с неестественно вывернутой шеей. Свежая осыпь прочерчивала склон. Гримольд мог бы поклясться, что из угла рта старого лорда тянется ручеёк крови, но, конечно, разглядеть с кручи такие детали было немыслимо.
«Даже камень не…»
Видно, воля Случая на этот раз оказалась сильнее воли молодого хозяина. Нет, теперь просто «хозяина». Но слуга не стал этого говорить.
Прискакав в дом, Корвидан не кричал, не плакал. Он отдавал приказы так чётко, словно речь шла о ремонте конюшни. К вечеру слуги, хотя и с трудом, смогли извлечь тело.
Похороны были безупречны. А через месяц Корвидан переехал в городской дом и стал студентом факультета прикладной магии.
***
Столовая находилась в глубине дома, там, где задняя его стена примыкала к скале, и потому не имела окон. Хитро устроенные световоды – детище шестого лорда Вейн – бросали блики на резьбу, украшавшую стены: сидящие вóроны, герб Вейнов, казались выступавшими из темноты дубовых панелей. Одна из панелей, неотличимая от других, скрывала короткий проход к лестнице, пронзающей скалу до самой сокровенной, самой драгоценной части Дома, до лаборатории Рода Вейн.
Серебряные приборы, отполированные до зеркального блеска и выложенные с математической точностью, напоминали выстроенный на плацу отряд. Неизменные вóроны, на этот раз – чернёные клейма на лезвиях, казались готовыми принять бой.
Элиас расставлял тарелки, когда кухарка Дейзи вкатила тележку с горячими булочками. Их поверхность лоснилась от масла, а в разошедшихся краях защипов янтарно просвечивал яблочный джем.
– С корицей, как барышня любит, – проворчала она, безуспешно пытаясь убрать под чепец упрямую рыжую прядку, и без того припудренную мукой.
– У тебя пятно на переднике, – откликнулся мальчик. – Лучше скройся поскорей, вот-вот хозяин явится.
Добродушно усмехнувшись, кухарка вышла, намеренно громко стуча деревянными башмаками – колыхнулись юбки, по столовой пронёсся дерзкий запах корицы. Маленький заговор хаоса против порядка.
Когда Корвидан вышел к завтраку, Маргот уже ожидала, задумчиво водя пальцами по вышивке скатерти, кремовой по белому: гирлянда из цветков бессмертника. Ладонь девушки перетягивала полотняная повязка, и Корвидан побледнел.
– Кто… – глухо начал он.
Девушка подняла глаза – в них не было страха, только решительность.
– Я сделала это нарочно, отец.
Пламя свечей метнулось, оживляя резных вóронов: казалось, те следят за Маргот взглядом. Казалось, сам Дом изучает её со всех сторон.
– Глупая девчонка, – это был ещё не лязг стали, но её предвестник.
– В самом деле? – Маргот упрямо вскинула голову. – Я – как гусеница шелкопряда в коконе! Помнишь, я порезалась в лесу? Я хотела узнать, не… не разучилась ли чувствовать боль.
Корвидан резко выдохнул, крылья его носа затрепетали. Но Маргот словно не замечала угрозы. Или готова была её встретить?
– Тогда ты говорил, что хочешь, чтобы я всё умела, – страстно продолжила она. – Что это и будет моей защитой! Как это было упоительно, отец! Иногда мне снится, что мы с тобой снова ночуем в шалаше, ищем воду среди скал и запекаем в золе водяные орехи.
Гримольд потупился. На эти прогулки отец и дочь его не брали. О том, что случилось, он узнал позже от самой Маргот.
Девочка нашла его в кладовой, где слуга проверял запасы солений.
«Понимаешь, это был всего лишь порез, - прошептала она, показывая ладонь с аккуратной повязкой. – Но отец…» - Маргот остановила взгляд на ровных рядах банок, не в силах объяснить, что её напугало.
«Он испугался за вас», - кивнул слуга.
«Нет… не то. Он… Выкрикивал заклинания, разорвал свою рубашку, но не просто перевязал…» - она провела пальцем вокруг запястья, на котором остался след от жгута. Гримольд отвёл взгляд.
«Может, кровь шла сильнее, чем вам показалось, - пробормотал он. - Ваш отец знает, что делает».
Маргот посмотрела на него так, словно и он тоже заговорил на языке заклятий. Как человек, внезапно осознавший своё одиночество.
Больше прогулок не было. Маргот росла, почти не выходя из дома.
– Разве ты не скучаешь по тем дням, отец?
Лицо Корвидана смягчилось.
– Я не хочу, чтобы тебе было больно, – почти нежно произнёс он.
Маргот на миг опустила голову, но тут же выпрямилась.
– Я знаю, как погибла бабушка, - тихо сказала она. – И я знаю, что это причинило боль, и что ты пытаешься защитить меня, – голос Маргот дрогнул, став вдруг детским. – Но моя мать ушла. Бросила меня… нас. Ты уже не защитил меня, отец. Невозможно… закрыться… ото всего.
Лицо Корвидана застыло.
– Она… не смогла понять, – он сжал пальцы, сминая безукоризненно гладкую скатерть, и потревоженные приборы звякнули. – Это была её ошибка, – каждое слово падало ударом молота. – Я не позволю тебе ошибиться. Никогда.
Его тень вытянулась, коснувшись портрета леди Элизы.
Маргот непроизвольно отпрянула. Её пальцы стиснули ткань юбки так крепко, что костяшки пальцев побелели.
Корвидан отвернулся и кивнул Гримольду: подавать завтрак!
Гнетущая пытка – звяканье вилок о фарфор, шорох салфетки, стук ножей – казалась вечной, но в конце концов закончилась. Хозяин встал и сделал знак Гримольду следовать за ним.
***
Лаборатория Вейнов занимала анфиладу из трёх залов, выдолбленных в серой скале и соединённых узкими арками. Поколение за поколением Вейнов предпочитали городской дом лесному уединению, но именно здесь совершали самые важные свои изыскания. Световоды с хрустальными линзами напоминали ряд холодных лун. Нынешний хозяин Дома довёл убранство до совершенства: обновил каменные своды и разместил на полках избранные тома по практической магии. Их чёрные корешки украшало серебряное тиснение.
В центре главного зала стоял массивный дубовый стол. Когда-то его столешницу покрывали пятна, выбоины, а иногда и нацарапанные поспешной рукой заметки. Корвидан приказал тщательно выскоблить и отполировать её, уничтожив следы работы предыдущих владельцев. В стенных нишах аккуратными рядами стояли колбы с опалесцирующими жидкостями, поблескивали начищенной бронзой горелка и три высоких подсвечника со свечами чёрного воска. Оправа песочных часов изображала переплетённых змей. Из едва заметной трещины в стене просачивалась струйка воды, исчезая в узком водостоке.
Лишь строгие гравюры с портретами предков светлели на тёмных стенах, напоминая о древней истории рода.
– Что ж, я убедился, что откладывать эту работу больше нельзя, – голос хозяина, обычно резкий, сейчас звучал приглушённо, не оставляя эха среди каменных стен.
Гримольд молча кивнул. Не смея прикасаться к хозяйской части стола, он направился к своему рабочему уголку – простому дубовому столику у стены. Его пальцы привычно поправили подсвечник, выровняв строго параллельно краю столешницы. Холодная бронза пахла воском и пылью – обычными человеческими воском и пылью.
– А что именно мы делаем? – осторожно спросил он, затягивая завязки кожаного фартука.
Хозяин не одёрнул слугу за это «мы», только скривил губы.
– Я хочу, чтобы моя дочь была защищена, - ответил он. – Даже когда меня не станет. Это будет совершенная защита.
Он протянул Гримольду небольшой мешочек чёрного бархата, расшитый потускневшими золотыми нитями. Когда слуга взял его, в воздухе поплыл запах ладана с едва заметной нотой затхлости и тлена. Чьи же кости требовали такого почтительного хранения?
Словно в ответ, из воздуховода прозвучал лёгкий вздох. То ли порыв ветра наверху, то ли сам Дом переводил дыхание.
– Горный заяц, – равнодушно пояснил Корвидан, вертя в пальцах бронзовую горелку. Вспыхнуло пламя, голубоватое и почти невидимое. – Вымочить, высушить и растолочь. Без спешки - всё, как я учил.
Гримольд кивнул и развязал мешочек. Однако, когда он тронул пинцетом первую косточку, его рука дрогнула. Формой и размером кость слишком напоминала…
Фалангу человеческого пальца?
– Хозяин, – он не удержался, – вы уверены?..
Корвидан не поднял глаз от крохотного тигля, не шевельнулся - но тень за его спиной дёрнулась.
– Ты сомневаешься? – спросил он с опасной мягкостью.
– Нет! Ни в коем случае, – торопливо ответил слуга. – Меня удивил размер… но горные зайцы крупнее, я вспомнил.
Он твёрдой рукой отправил в уксус все двенадцать фрагментов. Жидкость вспенилась и помутнела. Запах ладана и тлена усилился, смешавшись с едкими уксусными парами.
Гримольд, задержав дыхание, добавил к раствору щепотку порошка мандрагоры - тщательно отмеренную, до последней крупинки. Раствор тут же изменил цвет, став тёмно-медовым, почти янтарным.
«Надышался паров, вот и мерещится», - подумал он.
Корвидан наконец поднял на него взгляд.
– Пока можешь передохнуть, - сказал он, и в его голосе снова появились привычные твёрдые ноты. - Продолжим вечером.
Извлечённые из раствора кости цветом напоминали янтарь, но стали гибкими, как ремень. Гримольд измельчил их острым серебряным ножом, на рукоятку которого были нанесены непонятные символы, а ещё через двое суток тщательно растёр высушенные кусочки в старинной ступке из зеленоватого агата.
Каждое движение пестика отдавалось в пальцах дрожью, словно вибрировала неслышимая струна. Просеивая пудру через серебряное сито, Гримольд наблюдал, как частицы, кружат в воздухе. Лёгкие и невесомые, они нехотя, не сразу оседали в подставленную чашу. Запах старого пергамента смешивался с чем-то терпким, и даже на губах остался привкус прели и почему-то ванили.
В противоположном конце лаборатории Корвидан работал с воском. Золотистый, как волосы леди Маргот, тот по мере добавления ингредиентов темнел и становился тягучим, пока не превратился в густо-чёрную массу. Заклятия, произносимые хозяином, не растворялись в воздухе, а повисали под сводами, заполняя помещение едва слышимым звоном.
Гримольд чувствовал себя разбитым и больным. Все эти дни, а точнее, ночи, ему снилось одно и то же: костлявые пальцы тянулись к его лицу, многоголосый шёпот наполнял череп так, что тот готов был лопнуть. И откуда-то в этих страшных, липких снах он знал: это пальцы восьми поколений Вейнов тянулись к нему, это их голоса вливались в его душу из прошлого, которое было старше не только его самого, но Дома.
Даже Корвидан заметил его состояние, когда слуга вручил ему плотно закрытую баночку с костной пудрой.
– Гримольд, старина, ты плохо выглядишь, – благожелательно произнёс он, вглядываясь в слугу так, словно тот внезапно превратился в объект исследования. – В ближайшие дни я справлюсь без тебя. Отдыхай.
На глазах старика выступили слёзы. Никогда ещё господин не проявлял к нему подобной доброты. В эту минуту он верил, что защита для леди Маргот действительно будет совершенной.
В сухой воздух лаборатории проник запах корицы. Где-то в воздуховоде заскреблось, затем послышался стук. Тихий и ритмичный, словно в недрах Дома раскачивался высохший остов.
***
Кухня дышала привычным теплом и непривычной чистотой. Решётки плиты, медный котёл – всё сияло, хотя Дейзи не видели с утра. Каждая кастрюля, каждый ковш находились на своих местах, и даже дрова в нише были сложены в идеальную пирамиду.
Гримольд остановился на пороге, отмечая отсутствие обычного лёгкого хаоса, сопровождавшего кухарку. Ни пятна муки, ни крошки на столешнице. И – только два прибора: Элиаса, который не нуждался в еде, но всегда ставил себе тарелку с нарезанными фруктами, и – его, Гримольда.
– Где Дейзи?
– Дейзи… хозяин сказал… уволилась.
Губы Элиаса дрогнули.
– Но её вещи, – голос мальчика-привидения упал до шёпота, – вещи на месте.
Слуга медленно провёл пальцами по ближайшей полке. Ни пылинки. Даже там, куда обычно не дотягивалась тряпка. Слишком чисто.
Снова накатила дурнота. Он и правда не в порядке.
– Уволилась? Как же… должно быть, надо нанять новую?
– Хозяин сказал – не нужно. Ты ведь знаешь: Дом всё делает сам.
Котёл на плите исходил паром, огонь гудел в топке, и сквозь эти привычные звуки прорывалось нечто… то ли постукивание, то ли шорох из-под пола, со стороны двери, ведущей в подвал. Мыши? Да, верно, это просто мыши. Надо будет сказать хозяину.
Элиас прислушался. Он тоже слышал это.
Внезапно мальчик бросил нож, которым только что нарезал зелень.
– Ты ведь живой, не как я. Ты можешь уволиться – на самом деле уволиться – и бежать отсюда.
– Бежать? – Гримольд моргнул. – От чего?
Элиас задрожал. Его пальцы, только что крепко стиснувшие край стола, стали полупрозрачными. Гримольд видел сквозь тело мальчика медный котёл, начищенный до блеска, и дверцу топки с прорывавшимися в щелях сполохами пламени.
– Я ведь привидение, – тихо сказал мальчик. – Я чувствую… души. Души слуг сливаются с душой Дома. Это зло. Беги, пока не поздно. Я понимаю, семь поколений и так далее… но ты ещё можешь спастись.
– Бежать… как леди Вианна?
Леди Вианна была матерью Маргот. Та, кто, не оценив заботы супруга, бросила и его, и маленькую дочь, и тем самым навсегда опорочила своё имя.
– Должно быть, мудрая была женщина, – пробормотал Элиас.
– Предательница, – отрезал Гримольд. – Ведь её души нет в этом Доме?
Вопрос сорвался с губ старика непроизвольно, и было поздно жалеть о том, что он прозвучал.
Элиас колебался.
– Я не знал леди Вианны, – медленно сказал он. – Но я не чувствую никого, кто мог бы носить это имя.
– Вот видишь! – старик испытал внезапное облегчение и тут же рассердился на себя за это. – Хозяин добр ко мне. Хозяин даёт работу, кров и еду. Да и тебе приятнее, небось, ходить по земле и смотреть на солнышко, разве нет?
– Разве ты никогда не задумывался? – голос Элиаса стал резким. – В Доме почти нет слуг, но суп не остывает, стёкла чистые, а одежда в сундуках – свежая.
– Это магия, – как несмыслёнышу, попытался объяснить старик. – Раньше, чтобы всё это делать, нужны были люди, но люди небрежны или ленивы. Хозяин наделил Дом душой, и теперь ему не нужно столько слуг. Потому их и нет.
– Разве можно что-то делать, не затратив сил? Эта магия на крови. Души всех этих людей стали душой Дома.
Язык пламени в топке взметнулся и зашипел.
– Негоже чернить доброе имя хозяина! – Гримольд почти кричал. – Слухи и клевета!
– Так-так…
Тень за плитой сгустилась. Гримольд не успел даже вздрогнуть - хозяин был уже здесь. Его тонкие губы раздвинулись в жуткой улыбке, глаза оставались холодными. Элиас сжался, его руки словно сами собой метнулись к его же горлу.
– Слуга, порочащий имя хозяина, недостоин говорить, – размеренно и страшно произнёс Корвидан. – Отныне ты не произнесёшь ни звука.
Из посиневших губ Элиаса вырвался хрип. Кожа – призрак кожи! – под пальцами сминалась и синела. Казалось, мальчик душит сам себя. В воздухе отчётливо пахнуло гнилью.
Гримольд почувствовал, что его собственный язык прилип к нёбу. Он хотел закричать, вступиться – но не мог преодолеть ужас. Мальчик корчился на полу в немом крике. Из его рта тянулась струйка дыма, словно он горел изнутри.
«Он же уже мёртв, он привидение, не всё ли равно». Но Гримольд вспомнил детскую радость Элиаса, когда тот увидел цветущую яблоню. Мёртвые так не смеются.
Старик перевёл дыхание. Он так и не двинулся с места.
«Хозяин прав. Он прав».
Тишину разорвал хруст – это черенок половника сам собой переломился пополам. Корвидан развернулся и вышел, лишь простонали половицы под стремительно удаляющимися шагами.
Внезапно Гримольд понял, что беспокоившее его постукивание тоже стихло.
«Теперь, когда Дейзи уволилась, – внезапная мысль показалась неуместной и нелепой, – будет ли теперь Дом печь пироги?»
В следующие дни Корвидан вылепил из воска кольцо – совершенный ободок цвета полночной тьмы. Конечно, готовое украшение будет золотым. Гримольд видел подготовленный слиток и догадывался, что в металл, а, возможно, и в сам воск, добавлена натёртая им костяная пудра, – но чернота восковой модели гипнотизировала. Рядом стоял замешенный гипс необычного зеленоватого оттенка, и вскоре вязкая масса навсегда скрыла в себе прототип.
Он механически выполнял свои обязанности: подавал инструменты, придерживал страницы раскрытого трактата, перерисовывал угольком на столешницу схему в виде многоконечной звезды. «Оковы для неприкаянных душ», – так называлась глава, из которой был взят рисунок. Поля книги испещряли многочисленные пометки. Гримольд узнал фолиант: тот самый, что Корвидан привёз когда-то вместе с Элиасом. Тень хозяина колыхалась в такт заклятиям, и постепенно старым слугой овладело оцепенение, почти транс.
***
Он словно перенёсся в университетские дни. Высокие шкафы библиотеки создавали целый лабиринт из дерева и стекла. Корвидан склонился над свитком с «Речами мёртвых королей», его пальцы бережно разворачивали тонкий пергамент в круге света от масляной лампы. Гримольд, как и положено, стоял в двух шагах – достаточно близко, чтобы откликнуться на зов хозяина, но не нарушая священного пространства учёбы.
Из соседнего закутка доносились обрывки разговора.
– Бедняга, – произнёс незнакомый голос. – Смерть матери, а теперь и отца. Неудивительно, что он такой угрюмый.
Пальцы хозяина замерли над текстом.
– Не думаю, что дело в утратах, – возразил собеседник, и этот голос Гримольд узнал. Альрик, кузен хозяина, когда-то – частый гость в доме Вейнов. – Конечно, смерть матери его подкосила. Но он и до этого был… как запертый ларец, да ещё и с двойным дном. Видишь ли, если человек так одержим порядком – это не сила, это убежище. Он ненавидит случайность, потому что не может её контролировать.
Корвидан поднял взгляд. В нём не было ни гнева, ни боли – только холод.
– Знаешь, он даже в смерти матери винил не случай – отца. Тот допустил, тот не предусмотрел… Так и не простил старика.
Гримольд взмок под ливреей. Эти слова будили что-то, спрятанное под коркой верности. Возможно ли, что страсть к порядку скрывает обычный страх перед жизнью? Разве победа над хаосом – трусость? «Маленький паладин», – вдруг всплыло в памяти. Так назвал своего сына старый лорд Вейн, когда тот принёс безукоризненно составленное и переписанное идеальным почерком расписание занятий.
Корвидан молча встал и сделал знак Гримольду. Его тень, угольно-чёрная, вытянулась и колыхнулась. Тихо пройдя к выходу, они покинули библиотеку.
И всё же разговор запомнился. Он царапал душу до тех пор, пока – месяц спустя – молодой человек не погиб, необъяснимо и страшно, в собственной лаборатории. «Ошибка при наложении заклятия», – таков был официальный вердикт. А Гримольд успокоился: сама судьба наказывала тех, кто говорил о хозяине дурное.
Но иногда, в промежутке между сном и явью, ему виделось, как тень хозяина накрывает кузена чёрным саваном.
***
Кольцо лежало на бархатной подушке почти готовое. Внутреннюю сторону ободка покрывали руны, такие тонкие, что казались нитями паутины, внешняя сияла изумительной полировкой. Оставалось лишь закрепить камень – крупный рубин, в котором, словно чёрная бабочка, билась тень. Едва уловимый аромат корицы, витавший в воздухе с самого утра, теперь явственно исходил от камня, усиливаясь в такт пульсации.
– Но я думал, это кольцо для барышни, – голос слуги дрогнул. – А оно… на мужской палец?
Руки хозяина замерли.
– Ты прав, – Корвидан провёл пальцами по ободку, и руны вспыхнули. – Оно будет на моей руке, пока смерть не разорвёт круг. Потом… – его губы раздвинулись в улыбке, и дыхание Гримольда сбилось, – когда моя дочь его наденет, оно станет ей впору. Как вторая кожа.
Хозяин взял из рук Гримольда тонкие щипчики, придвинул футляр с камнем и остановился.
– Как надетая перчатка принимает форму руки, так кольцо примет её волю… и сохранит её для Дома, - прошептал он и встряхнулся:
– Можешь идти. Последние заклятия требуют… сосредоточенности.
Гримольд поклонился и вышел. Он ощущал в груди холод и покалывание, словно сердце сжимали ледяные пальцы.
