И они расправляли крыльяЗато какими соколами становились мои «забитые и униженные», какими нахалами – отличники, позволяющие себе беззаботно уличать в ошибке САМОГО доцента-лектора! Хотя это и стало впоследствии моей болью (см. ниже).
Ах, с какими сложностями они научились справляться! И если вначале студенты с тихим ужасом слышали слова «На следующем занятии будет контрольная работа по теме…», то в конце учебного года они уже радостно хватали ручки и с увлечением начинали решать задачи. Какое это было счастье видеть в итоге умных, уверенных, грамотных мальчишек с прямыми спинами! А ещё было счастьем как-то услышать от одного молодого нахала, когда он презрительно фыркнул: «Фи! А говорили, что сопромат – сложная наука. Всё так элементарно. Тоже мне, наука».
Ещё я пыталась как-то облегчить им запоминание формул или каких-то важных положений по изучаемой теме (напомню, что сопромат - не наука, а техническая дисциплина, с кучей формул, которые, как и «ложька/вилька/кон/огон» из известного анекдота, понять нельзя, можно только запомнить!) Неожиданно мне приходили на помощь сами студенты: «А мы вот запомнили эту формулу так...». Чтобы им было легче запомнить какой-либо важнейший итог-вывод по теме, я цитировала Высоцкого, разные песни, скажем: «Бак пробит, хвост горит, но машина летит на честном слове и на одном крыле», когда рассказывала о живучести статически-неопределимых систем самолётных конструкций и т.д. Я придумывала для практических занятий такие «облегчалки» в виде обрывков песен, афоризмов, баек.
Но, наверное, дело и не в этом – просто меня обучил В. Ф. Шаталов, что нельзя унижать людей, а тем более учеников, и если хочешь учить, то делай это с мыслью, что перед тобой талантливый человек, не обладающий пока необходимыми знаниями (а сами знания – дело наживное).
У меня выработалась привычка всё время думать, как упростить, облегчить понимание того или иного фрагмента в практических занятиях. Было и так, что я могла зачесть контрольную скажем, только трети студентов, остальные с задачами не справились, наделав грубых ошибок. Тогда я обвиняла себя в собственной тупости и выкраивала 10-15 мин. времени практического занятия, на котором уже прорабатывалась новая следующая тема (а часы, отведенные на изучение каждой темы тикали), чтобы вернуться к халтурно мной изложенной предыдущей теме и умудриться как-то по-другому объяснить то, что они не поняли. Тут тоже надо было хорошо поработать головой, поскольку время занятий бежало галопом.
Я собрала архив всех вопросов, которые задавали мне студенты и тогда у меня возникла мысль о методичках.
Я принялась за работу в отпуске: делала огромные рукописные, полные подробнейших объяснений-разъяснений, основанных на студенческих вопросах методички с чертежами и примерами задач (см. Песнь 6, которая здесь ещё не пропета), переписывала их в 7-8 экземплярах, как минимум (у меня обычно было 5 групп) и раздавала старостам. Методички стали пользоваться огромной популярностью, ходили по рукам студентов всех факультетов, изучающих сопромат, хотя я просила старост не выпускать их (методички, не студентов) из рук. Но старосты
предательски приятельски делились со старостами не моих групп, те методички не возвращали, а мои доброхоты потом разводили руками, говоря о пропаже. Да и к концу года методички превращались в затёртые тряпки, и я по новой в отпуске переписывала методички снова и снова, готовясь к новому учебному году.
Ксероксов тогда ещё в нашем городе в большом объёме не было, а если пользоваться тем, что имелось, то моей зарплаты для копий не хватило бы, ну а к принтерам в компьютерном классе нашей кафедры новый зав. кафедрой (о нём см. ниже) не подпускал меня и близко. Моё общение с новым зав. кафедрой и его любимчиками – вот это уже отдельная и грустная, и весёлая песня. И не одна.
Но сначала сделаю 2 короткие преамбулы перед песней первой.
Преамбула 1. Время переменНа нашу кафедру пришли два новых преподавателя из расформированного горного института. Один из них стал нашим новым зав. кафедрой, заменив прежнего, умного и эрудированного доцента, который в то время писал докторскую, под видом обязательной ротации. Но этот «горняк» стал вечным зав. кафедрой и о ротации забыли навсегда. Кафедру он не выпустил из рук, пока не помер. В дальнейшем я буду называть его шеф (для краткости).
Это была совершенно безграмотная личность, все его знания сводились к расчёту прочности опорных балок в шахте. Но он оказался выдающимся пламенным коммунистом, сразу же стал бессменным секретарём парткома тоже навечно (чего раньше не было, в ВУЗе была ежегодная ротация секретарей по велению ректора), и за год он «подмял» всех проректоров, деканов, превратив в верноподданных ему людей, и ректора в том числе. Его секретарша (моя хорошая соседка) по секрету мне рассказала, что у него в сейфе хранятся папочки с некоторыми документами, благодаря которым он умудрился поставить по «струнке» многих. И ещё у него, поведала соседка, какая-то очень жирная лапа где-то в поднебесье и какие-то связи.
Через год его правления у нас появились две дамы-программистки на должность консультантов в компьютерном классе. Буду называть их подшефини. Тоже для краткости. Дамы окончили факультет, дающий навыки программирования. Но это были «детишки» влиятельных и полезных шефу родителей, с минимальным знанием основ программирования и с огромным самомнением, поскольку преподаватели кафедры и САМ даже и этого не знали. Дамы очень амбициозные, считающие себя программистками, спесивые, наглые и крайне непорядочные. Ох и хлебнула я с ними горюшка, но об этом потом.
От бывшего зама бывшего зав. кафедрой шеф отказался и выбрал себе зама по своему вкусу: молодой специалист, уже, в отличие от преподавателей кафедры, обученный немножко программировать, приученный к лакейству и с теми же амбициями и ухватками, как и у подшефинь. Правда непорядочность у него вообще зашкаливала. Буду называть его подшефник.
Меня шеф невзлюбил сразу люто и бесповоротно.
К этому времени у меня уже работала моя методика, студенты были уже и грамотными, и нахальными, а он имел неосторожность стать лектором в группах, где я вела практику. Правда, это было в первый и последний раз. Как я поняла, он закаялся иметь дело с моими студентами. Ну, и по своему подобию, может быть, решил, что я виновата в прегрешениях моих студентов. А прегрешения были. 😊
Они привыкли задавать вопросы, а отличники ещё и уличать в ошибках. Были такие моменты, когда студенты показывали его «опус» и мои выкладки (в начале каждого занятия на доске я писала теорию: формулы и понятия, по которым и начинали работу). Мне приходилось выкручиваться, поскольку было стыдно (наши лекторы ошибок не допускали, да и сказать напрямую, что в лекции безграмотность – было неловко), и я объясняла, что так можно, но не нужно, потому что решение должно быть более коротким, или более красивым или придумывала ещё что-нибудь. Правда, в особо безграмотных случаях, когда выхода уже не видела, то просто тыкала пальцем в учебник. Тем более, что экзамен у нас в начале его правления принимали два лектора, и тогда студенческое «а у меня в конспекте написано так» у другого лектора не прокатило бы.
Преамбула 2. И была у меня Золотая РыбкаСын. В своё время он получил абсолютно красный диплом (без единой четвёрки в приложении), написал дипломную работу, одновременно сочинил половину диссертации. Но когда начали распределять молодых специалистов, то по распределению для сына место не нашлось (распределение было принято в то время), правда его поставили перед выбором: свободное распределение, т.е. иди куда хочешь, ищи работу сам или предложили пойти на завод мастером в цех авиазавода, о чём декан уже даже договорился.
При этом деликатно отметили, что если он не хочет идти в цех, а желает остаться в институте, поступить в аспирантуру, защитить диссертацию, то пусть добьётся от мамы, чтобы та ушла из института.
Сын резонно заметил, что он знает, в отличие от мастера в цехе, которому положено знать только один язык (не литературный), несколько языков программирования и параллельно он специалист по прочностным расчётам самолётных и космических конструкций, поэтому в цехе его не поймут. И ещё – он слишком любит свою маму, чтобы лишать её любимой работы.
Вот так сын и пошёл по городу, размахивая своим красным дипломом в поисках работы. И нашёл работу расчётчика-прочниста в одном из солидных НИИ при Академии наук, куда его взяли сразу и безоговорочно. Там он почувствовал себя очень вольготно, самостоятельно, и никто ему был не указ, что для него было важнее всего. Дело в том, что в КБ того НИИ имелся в наличии целый отдел расчётчиков. Но это были не инженеры, а математики из университета. При всех их достоинствах как математиков, перейти от конструкции к расчётной модели у них не получалось. В результате выходили после таких расчётов конструкции немыслимого веса.
Вот там сын и нашёл свою нишу, будучи инженером авиастроения, где обучали не только правильно выбирать расчётные модели, но и бороться против каждого грамма лишнего веса. Сын образовал отдел, который состоял из него одного. Я была почти счастлива за него (зная, как бесценна независимость от дурака-начальника, который был у меня), хотя и печалилась, что ему так и не дали защититься.
P.S. Это всё писалось тогда «по горячим следам». Сейчас, когда иных уж нет, а те далече, я перечитываю эти записки и радуюсь, что сына не оставили в институте. В результате он стал вполне процветающей личностью. Сейчас работает в престижной иностранной фирме, хотя и уже не совсем по своему профилю. Работает программистом, занимаясь программным обеспечением медицинского оборудования, реально спасающего человеческие жизни, чем я и горжусь. И всё так же никто ему не указ, что греет моё сердце.
Автор
Тема: Из жизни преподавателя сопромата (Прочитано 6782 раз)