Дорогие эрэа, это для меня очень много значит! Спасибо!
А вот и следующий фрагмент )
Маргот взяла нож и замерла над разделочной доской. Пальцы сжимали гладкую деревянную рукоять. Не камень, не обледенелые сучья. За полтора года от заусенцев, порезов, обломанных ногтей не осталось и следа, а вот это ощущение оказалось живучим.
Дом, на развалинах которого она зимовала, был намного старше и её, и её отца. Творение мага Арнульфа много раз перестраивали, не трогая самой его основы. Один из его потомков встроил в трещины скал световоды и укрепил своды пещер. И вот теперь дом лежал в руинах, а последняя из Вейнов лежала без сна на настиле, сооружённом из деревянной двери и вороха ветвей, боролась с накатывающим, удушающим страхом и думала о том, что история дома вполне отражает историю семьи. Нечто тайное, скрытое за нарядным фасадом. Разрушенное и всё равно разрушающее, сводящее с ума.
«Я не хочу», – Маргот стиснула зубы, стараясь дышать размеренно. Она не получила в наследство ни магии отца, ни строительного таланта пра-пра-прадеда. Она погибнет здесь, и всё потому, что вздумала возжелать свободы и нарушила волю отца.
«Я и правда погибну, если не разожгу огонь», – сказала себе девушка. Сильнее даже, чем страх смерти (потому что смерть показалась вдруг избавлением) её подтолкнула мысль о том, что дни и недели тяжёлого физического труда окажутся напрасными. Она отвалила каменные глыбы, она натаскала в этот чулан ветви из леса и запасы из кладовой, она сложила очаг из обломков – а теперь умрёт? Так просто?
Понимал ли эльф, что её «я задержусь здесь на некоторое время» означало целую зиму? Наверное, нет. Если бы понял – что бы сделал? Ужаснулся? Отговорил? А может, счёл бы хорошей мыслью, ведь эльфы относятся к лесу иначе, чем люди? Понимал ли он, что Маргот окажется гораздо более слабой, чем думала о себе?
Вряд ли. Как он мог это понять, ведь Маргот была так уверена…
Она заставила себя встать. У неё было два способа поджечь растопку: обычные трут с огнивом и магический кристалл, который оставил ей эльф Тиннад. Но утром она обнаружила, что оставила трутницу открытой, и её содержимое отсырело, а кристалл не давал ни искры уже несколько дней. Должно быть, его магия иссякла. Маргот проверила трутницу (трут по-прежнему был влажным) и в отчаянье сжала кристалл в пальцах. «Ну что же ты? Неужели ты пуст?»
Показалось – или кристалл стал теплее? Сдерживая дрожь и не замечая текущих по щекам слёз, Маргот поднесла кристалл к растопке. «Ну давай! Гори же, гори!»
Внезапно кончик щепки потемнел, над ним возникла тонкая струйка дыма. «Ещё, ещё! Ну же!»
Вспыхнувший язычок пламени был как дыхание жизни, как крохотный якорь, привязавший душу к миру живых. Маргот осторожно подкладывала щепку за щепкой, и лишь когда пламя уверенно разрослось на обломках досок, позволила себе разрыдаться.
Впоследствии она ещё не раз разжигала огонь с помощью кристалла. Тогда она решила, что магия кристалла не иссякла, а только ослабела, и надо лишь проявить настойчивость – пробовать раз за разом, пока не получится. Сейчас она рассказала об этом – о своём отчаянье и страхе – эльфу Тиннаду. Она надеялась, что Тиннад поймёт.
– Теперь я думаю, что это было «оно», – сказала она, имея в виду Дар.
– Конечно, – легко подтвердил тот и отвлёкся от нарезания пирога. Дальнейшие его слова оказались полной неожиданностью. Эльф повернулся к ней и сжал её пальцы в ладонях, согревая.
– Дорогая, но тебе было достаточно линзы из разрушенного световода и солнечного луча! Если бы ты это знала, разве ты смогла бы так вырастить свою волю? Ты уже можешь желать и прилагать усилия, направлять и концентрировать. Осталось лишь отточить то, что ты уже умеешь.
Всё верно, худшее, что можно было бы сделать – оставить Маргот переживать недавнее потрясение. Пусть девочка поможет с чаем, лучше не придумаешь. Бригитта успокоено кивнула и уже хотела вновь склониться над вышивкой, но её внимание привлёк какой-то блеск. На полу, чуть поодаль от остальных, лежал осколок. Внимательно приглядевшись, травница обнаружила ещё один… и ещё. Щит, по наитию созданный Маргот, не был сплошным. Но и отлетевшие осколки лежали не как попало – по ровной дуге, более широкой, чем остальные. Бригитта усмехнулась. Вот, значит, как! Когда эльф замер – на самом деле он ставил собственный щит! И ничего не сказал. Что ж, Бригитта тоже не скажет. Женщина встала, аккуратно положила шитьё и отправилась за веником и совком. В самом деле, безобразие какое: повсюду осколки, так и порезаться недолго!
Но прибрать травница не успела.
Стук в дверь был твёрдым, но вежливым. Надо же, как много может сказать обычное «тук-тук-тук».
– Входите, Гуннар, дверь не заперта, – травница поджала губы и выпрямилась.
Гуннар переступил порог, и в прохладную, пропахшую воском и лавандой мастерскую ворвался запах промазанной скипидаром кожи и пота. Маргот, всё ещё бледная, вышла из кухни. Нож, которым она только что резала пирог, подрагивал в её пальцах, но лицо не выражало ничего. Мгновением позже показался и эльф с подносом.
При виде разгромленной комнаты десятник сложил губы трубочкой и, скрипнув сапогами, повернулся всем телом, медленно и осторожно, словно боялся затоптать невидимую улику.
– Леди Вейн, травница, – Гуннар сдержанно кивнул, – господин эльф.
Его взгляд упёрся куда-то в переносицу эльфа, словно десятнику было тошно смотреть в не-человеческое лицо, и именно поэтому он не отводил глаз, нервно похлопывая снятой перчаткой по бедру в такт неслышимому маршу. – Я зашёл узнать, как дела, и… не нужна ли помощь.
– Это очень любезно с вашей стороны, Гуннар, – тихо произнесла Маргот. Но… нет, спасибо. Помощь не требуется.
– Работа идёт, десятник, – успокоил Тиннад. – Мы изучаем круг переписки Корвидана.
Эльф с непередаваемым изяществом указал на разбросанные бумаги.
– Надеемся найти что-то новенькое.
– Ага, – Гуннар с едва заметным облегчением отвернулся от эльфа, и скептически, подчёркнуто-медленно, обозрел беспорядок, задержавшись на серебряной лампе, сияющей посреди хаоса. – И… это всё? Листаете заплесневевшие бумажки, бьёте посуду, а тот тем временем по городу шныряет?
Раздражённое «Пф!» прозвучало еле слышно.
– Гуннар, вы неподражаемы, – мягко вклинилась Бригитта. – Вам кажется, что мы должны носиться по городу с воплями: «Эльфы, ау»? Нет. И я, и господин Тиннад уже задали нужные вопросы нужным людям. Это… – она поискала сравнение, – как с охотой. Знатные господа могут носиться по лесу со сворой собак и толпой загонщиков, но хороший охотник добудет мясо тихо и незаметно. Мы поставили силки. Теперь остаётся ждать. И, – её тон сделался суше, – не мешать леди Маргот восстанавливать силы. Ваш вчерашний визит её потряс.
– Ну, ну, – десятник слегка смутился. Он провёл ладонью по щетине на щеках усталым жестом, словно хотел стереть с лица неловкость. – Я ведь о деле беспокоюсь. Того и гляди, наш красавчик снова объявится, а я даже не представляю – где!
– В лавке Генриха? – невинно заметила Бригитта. – Если мы что-то обнаружим, вы узнаете первым… а то и раньше нас, как знать!
Гуннар понял, что его вежливо, но твёрдо выпроваживают.
– Что ж, не буду мешать. Честь имею.
Развернувшись чётко, как на плацу, десятник вышел, на ходу натягивая измятую перчатку.
Эльф тихо фыркнул.
– Он надеялся застать нас за картой сокровищ?
– Скорее, записал нас в свой десяток и теперь проверяет, – травница пожала плечами и вновь взялась за веник. – Гуннар не может просто довериться. Но, по совести, его можно понять.
Маргот опустилась в кресло, обхватив чашку руками. Тиннад надкусил пирог, отложил его на тарелку и снова подсел к сундуку.
На его дне лежали теперь лишь одна пачка писем и несколько вещиц – камешки, бусина, пластина с гравировкой.
– А это что? – Тиннад выудил из ящика белый, словно светящийся камень и тут же выпустил из пальцев. – Недобрая вещь…
Камень упал с резким стуком. Маргот вздрогнула.
– Это… это Камень Покоя. Помню, в детстве я просыпалась от страха. Если у меня не получалось успокоиться, отец давал его мне…
– Почему ты не пользовалась им сейчас? – с изумлением спросила Бригитта.
– Он не избавляет от… причин кошмара, – с запинкой произнесла Маргот. – Просто что-то приглушает на время. Не знаю. Мне неприятно к нему прикасаться.
Она пожала плечами.
– В конце концов, я нашла другой способ.
– Как знать, – протянула Бригитта. – Возможно, для кого-то даже временная остановка может стать спасением. Главное – соблюдать меру!
Она с грохотом ссыпала битое стекло в ящик для мусора и вновь взялась за веник.
Новый стук был совсем иным: манерный и в то же время уверенный. Бригитта приподняла брови. Маргот поморщилась, словно услышала скрип камня по стеклу.
– Входите, – с досадой отозвалась она.
Этот посетитель вошёл так уверенно, словно перед ним должен расступаться сам воздух. Ряды позумента покрывали его камзол так плотно, что под ними терялся рисунок дорогого узорчатого шёлка. Шляпа по столичной моде, с узкими полями и высокой тульей, была украшена лентой из той же ткани. Вошедший округлым и значительным движением сдёрнул это чудо шляпного искусства с головы – волосы оказались тщательно уложенными и плотно завитыми – и изобразил поклон. Голос его оказался под стать: густой и сладкий, как патока, он заполнил комнату с первых же звуков.
– Дорогая леди Вейн! – возгласил визитёр, выпрямляясь, и замер. Заготовленное выражение озабоченной любезности сменилось неподдельным ужасом при виде беспорядочно раскиданных писем, присыпанных стеклянным крошевом, и Бригитты, держащей веник так, словно она собралась нанести удар. Маргот выпрямилась в кресле с чашкой в руке и выражением рассеянного спокойствия на лице. Тиннад глядел с весёлым изумлением.
– Позвольте представить вам барона Хагендорфа, – с отточенной любезностью произнесла хозяйка дома. – Господин Тиннад, госпожа Бригитта.
– До… дорогая леди Вейн, – барон с усилием взял себя в руки, – я явился по зову долга, дабы оградить вас… до меня дошёл слух… ужасный слух… о непрошенной назойливости городской стражи. Я ведь не ошибся – мужлан, только что покинувший ваш дом, это…
– Десятник Гуннар, – подсказала Бригитта, опираясь на веник, как на алебарду. – Весьма дельный мальчик.
– Как видите, я не нуждаюсь в защите, – добавила Маргот. – Я чрезвычайно ценю вашу заботу, но со мной мои друзья.
– И всё же, всё же! – барон указал на разбросанные письма, и Бригитта с изумлением увидела, что его палец дрожит. – Я вижу, они осмелились!..
– Нет-нет, – Маргот мягко улыбнулась и провела рукой над чаем, словно разглаживала невидимую морщинку на ароматной янтарной поверхности. – Всего лишь небольшой поиск. Хотя, надо признать, десятник Гуннар был весьма настойчив в своих вопросах.
Но барона не так легко было сбить с толка. Он выпрямился, от чего под камзолом обрисовалось брюшко, и заложил большой палец за отгиб кармана.
– Господин Тиннад, – он впервые обратился к эльфу непосредственно, – вы ведь здесь проездом?
Вопрос выглядел бы простой вежливостью, если бы не некий особый нажим, настойчивость, сквозившая и в тоне, и во взгляде. Тиннад утвердительно наклонил голову. Он больше не развлекался. Холодный взгляд и твёрдо сомкнутые губы словно ставили щит – не магический, но не менее действенный. Хагендорф предпочёл не заметить перемены.
– Дорогая леди, и всё же этот случай показывает, как важно иметь такого друга, который может взять на себя заботу о вашем покое. Вам, хрупкому созданию, нелегко справиться с натиском грубого мира!
Он приблизился к девушке, старательно обходя рассыпанные листы.
– Мои связи… моё общественное положение – вот что может защитить вас по-настоящему! Не говоря уже о тяжком бремени быть хранительницей наследия вашего отца! Это бремя я с радостью разделил бы с вами. Хоть сейчас! Эти драгоценные архивные документы, – барон метнул на эльфа уничижительный взгляд и жестом ухоженной руки обвёл комнату, – я готов принять их на хранение. Я навёл справки. Куда катится мир! Эти кражи! Точнее, эти проникновения! Уж в мой-то дом не осмелится проникнуть ни один гнусный вор.
Бригитта хмыкнула. Тиннад смотрел на барона с возрастающей брезгливостью.
– Некоторые вещи требуют мужского руководства и официального статуса, – продолжал тем временем Хагендорф, подбодренный молчанием Маргот. – Наши семьи всегда были связаны, и я готов принять эту ответственность.
– Дорогой барон, – Маргот выпрямилась, – мне кажется, вы слишком торопитесь. Сейчас не время и не место для этого разговора.
В её голосе прорезалась та властность, за которой ощущались поколения и поколения Вейнов Она встала, отставила чашку и взяла в руки прозрачный куб с перекатывающейся каплей ртути.
- Позвольте вручить вам этот небольшой предмет. Первый магический опыт моего отца. Символ стремления, которое не должно быть сковано. Пусть он хранит ваши изыскания.
Лицо Хагендорфа озарилось. Благоговение, с которым он принял куб, чуть не сделало его неуклюжим, и Маргот была вынуждена придержать игрушку, оберегая от падения.
– Я понимаю, – почти прошептал он, восторженно глядя на куб. – О, я вполне понимаю ценность этой реликвии. Клянусь вам, что буду хранить и изучать эту драгоценность со всей осторожностью.
– Это всего лишь безделушка, – мягко оборвала Маргот. – Но иногда безделушки значат очень много. А теперь, с вашего позволения, я провожу вас.
