Печать

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

Вечером после сеанса позирования Карломан постучался в покои к своему царственному племяннику, королю Хлодеберту VII.

- Войдите! - отвечал ему приветливый молодой голос.

В покоях короля майордом застал, кроме него самого, еще и собственного старшего сына Ангеррана. Тот помогал своему царственному кузену примерять новые наряды. Сейчас как раз сын Карломана скреплял на плечах короля алый плащ фибулой в виде скачущей лошади. К этому плащу Хлодеберт надел пурпурный камзол и такие же штаны. Его костюм был украшен жемчугом. И теперь царственный юноша оглядывал себя в зеркале, проверяя, как сидит одеяние на его стройной фигуре.

Поблизости на деревянных стойках были развешены другие наряды и плащи: синий с золотом, изумрудно-зеленый при черном плаще, багряно-алый, и, наконец, белый, вышитый золотыми и серебряными ирисами, да с пурпурным плащом. Все это были богатые и роскошные наряды, вполне достойные короля Арвернии, потомка императора Карломана Великого.

Увидев Карломана в зеркальном отражении, Хлодеберт смущенно улыбнулся.

- Добрый вечер тебе, дядя Карломан! А мы тут вместе с Ангерраном пытаемся выбрать, какой наряд мне надеть на торжества в честь Карломанова дня. Новые наряды пошили к сроку, но выбирать бывает трудно не только дамам...

Карломан внимательно оглядел развешенные наряды и многозначительно отвечал королю:

- Добрый вечер и тебе, государь! Я рад, что Ангерран помогает тебе. А из нарядов я бы посоветовал тебе надеть синий. Ведь твоя супруга, королева Регелинда, наверняка выберет синее платье, чтобы оно гармонировало с сапфировыми незабудками, которые изготовит для нее маэстро Флориано.

Хлодеберт сперва кивнул, соглашаясь по поводу одеяния. И только в следующий миг до него дошло, что имел в виду его дядя и майордом.

- Так значит, у Регелинды точно будут драгоценные незабудки, какие она просила у меня? Это хорошо: она только вчера напоминала мне о будущем заказе.

Карломан слегка улыбнулся, достав из футляра записи маэстро Флориано со сметой будущих драгоценностей.

- Лучший из мастеров берется изготовить их для молодой королевы, государь! А также гранатовые левкои для твоей царственной матушки и аметистовые фиалки - для твоей бабушки, королевы Радегунды. Вот здесь список камней и других необходимых материалов, какие просит маэстро Флориано.

Король бегло просмотрел смету и вновь кивнул:

- Теперь я верю, дядя Карломан, что твой маэстро Флориано - в самом деле великий мастер, и ты не напрасно пригласил его к моему двору! Надеюсь, что он успеет изготовить все к Карломанову дню.

Граф Кенабумский загадочно улыбнулся, так что не только король, но и сын понял, что у него на уме нечто необычное.

- О, это еще не все, что Избранник Муз готовит нам к Карломанову дню! Поверь мне, государь: самый большой сюрприз тоже пока еще находится в работе. И он будет таким, что поистине восхитит весь двор Арвернии и ее гостей!

Король усмехнулся, обрадованный и заинтригованный таким обещанием.

- Ну что ж, я рад, если все получится сделать наилучшим образом!.. Но, что касается драгоценностей для наших королев, нам ведь придется еще подождать! - спохватился он. - Ведь я сам уступил тебе, дядя, первое место, и согласился подождать, когда маэстро Флориано напишет ваш с тетушкой Альпаидой портрет! Как идет работа над ним? - поинтересовался король.

Карломан слегка развел руками.

- Наш пандан тоже продвигается день ото дня, и становится все подробнее и живее. Собственно, портрет Альпаиды уже почти готов, недаром она позирует каждый день. У меня же, увы, слишком редко находится свободное время для позирования, как сегодня...

Король задумчиво поглядел на своего верного майордома и дядю.

- Стало быть, нынче от тебя зависит, как скоро будут готовы драгоценности для королев... И, если маэстро Флориано не успеет изготовить их вовремя, меня не простят ни моя жена, ни матушка, ни бабушка...

Карломан и Ангерран учтиво поклонились, ожидая, что решит король.

- Вот что, дядя Карломан! - наконец, сказал он. - Я разрешаю тебе позировать перед маэстро Флориано, сколько потребуется, только бы ваш портрет поскорее был завершен. Пока что ты передашь часть полномочий и своих забот коннетаблю, принцу Дагоберту, и сенешалю, барону Вароху. Они разделят твои обязанности в Королевском Совете.

Карломан почтительно склонился перед своим царственным племянником.

- Благодарю тебя, государь! Надеюсь, что за оставшееся время не произойдет ничего чрезвычайного, и мы сможем благополучно подготовиться к Карломанову дню, каждый на свой лад.

- Хорошо, дядя Карломан! - король заметно повеселел. - Что ж, я сегодня же скажу королеве Регелинде, чтобы она готовила синее платье - в тон моему костюму, и наиболее подходящее к сапфировым незабудкам!

- Думаю, так будет лучше всего, - согласился Карломан.

Ангерран же поинтересовался у отца:

- Как поживает матушка и наши неугомонные Лисята? Я почти не видел их в последние дни.

- Они теперь проводят много времени в мастерской маэстро Флориано, - отвечал граф Кенабумский. - Пока он рисует Альпаиду, Аледрам с Аделардом помогают, чем могут. Приходи и ты как-нибудь, раз уж там собирается почти вся наша семья.

- Если найду свободное время, и государь отпустит меня, я охотно приду, - пообещал Ангерран, королевский оруженосец.

***

А в мастерской Избранника Муз, тем временем, в самом деле, кипела жизнь. Маэстро Флориано каждый день продолжал писать пандан - двойной портрет, и образы Карломана и Альпаиды оживали, наливались цветом и смыслом. Портрет графини Кенабумской был уже почти полностью готов, поскольку она усердно позировала каждый день. В то время как ее великолепного супруга живописцу в основном приходилось представлять по памяти, и потому работа над его портретом затягивалась. Так что маэстро Флориано обрадовался, когда беспокойный майордом Арвернии получил от короля свободные дни, чтобы позировать для портрета. Не меньше него радовалась и Альпаида возможности побыть рядом с мужем, и, конечно же, неразлучные Лисята - Аледрам и Аделард.

Им нравилось, как всем детям, находиться среди взрослых, знать все об их делах и разделять их интересы. При этом мальчики и сами казались себе взрослее и разумнее. И отчасти, действительно взрослели раньше своих лет, научились большему, чем те дети, что получают от старших только нравоучения.

Аледрам, в частности, все глубже изучал естественные науки. Маэстро Флориано научил его смешивать разные краски, и при этом многое поведал мальчику о свойствах минералов и растительных красок, применявшихся в живописи. Мальчик узнавал, как и в каких пропорциях их следует смешивать. Обычно краски готовил сам маэстро Флориано или кто-нибудь из подмастерьев, но в последнее время им помогал и Аледрам, задерживаясь в мастерской своего наставника. Заодно он узнавал, как и при каких количествах различные вещества бывают вредными или полезными, как они взаимодействуют между собой, как выделить нужное вещество из содержащей его руды. Все это было жутко увлекательно для старшего из Лисят, притягивало его, волновало, открывало ему необыкновенно интересный мир земных тайн. Узнавая опытным путем, как преобразовываются различные вещества, Аледрам готов был бы воскликнуть, как его младший брат: "Волшебство!", если бы не знал, что все эти чудеса носят более высокое и прекрасное имя: "Наука".

Что же до Аделарда, то он, напротив, всей душой наслаждался волшебством искусства, не пытаясь разобраться, откуда оно исходит. Ему нравилось проводить целые дни вместе с родителями и любимым братом, совсем как дома, без привычной суеты и многолюдства королевского замка, беседовать с ними и смеяться, никого не стесняясь. Он с восхищением глядел, как оживал, наполнялся значением портрет его родителей. Особенно мальчика радовало, что его матушка все это время выглядела такой счастливой. Ему казалось, что в ней горел внутренний свет, отражавшийся и на ее портрете. Этот же свет согревал маленького Аделарда, поскольку он, младший сын Карломана и Альпаиды, горячо любил свою прекрасную матушку и втайне дорожил ею, пожалуй, больше, чем славой своего знаменитого отца.

А во внутреннем дворе мастерской, огороженном частоколом от любопытных глаз, возводилась исполинская фигура зверя Ифы. По утрам над ней работал сам маэстро Флориано, а днем усердно трудились, не покладая рук, его подмастерья. И огромное движущееся животное все больше росло, с каждым днем обретало свои черты, становилось похоже на настоящее.

Уже был вполне готов деревянный корпус сооружения, скрывавший рычаги, заставлявшие его двигаться. Обретала свои узнаваемые черты и голова. И, когда Фабио и Люциано после целого дня работ прикрепили к ней собранную из колец медную полую трубу, снабженную пружинками, что должна была изображать хобот, зверь задвигал, зашевелил им, ко всеобщему восторгу. Аледрам с Аделардом тогда пустились в дикий пляс вокруг зверя Ифа, а подмастерьям маэстро Флориано, кажется, хотелось бы последовать их примеру.

Но вместо того, они продолжали работать. Ведь предъявить королевскому двору следовало не деревянное чучело, а действительно прекрасно сделанное изваяние. И на внутреннем дворе, подальше от самого сооружения, закипела кузнечная печь, в которой плавили медь и золото, в пропорции три к одному. Подмастерья Избранника Муз лили металл, делали из него тонкие пластинки, которыми начали уже обшивать каркас зверя. На мягком металле художники искусно прорезали борозды, чтобы зверь выглядел покрытым с ног до головы мохнатой свисающей шерстью, как полагалось его породе. В мастерской дожидались своего часа глаза из хрусталя с серебряными зрачками и настоящие полированные бивни, чтобы украсить зверя Ифа, когда придет пора. А, кроме того, изрядную часть сплава предполагалось пустить на отливку изваяния Карломана Великого, чтобы император вновь въехал в свои владения на спине великолепного зверя. Среди обширных приготовлений не была забыта и глиняная форма для отливки металла. Мэтр Флориано изготовил ее еще в Розалии, скопировав черты лица императора с изваяний и портретов, дошедших до потомков.

Время бежало быстро, и Карломанов день неотвратимо приближался. Но розалийские мастера неустанно готовились к нему.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

День проходил за днем, и все меньше оставалось времени до Карломанова дня, когда венетийским художникам предстояло предъявить двору Арвернии свои шедевры.

Теперь они строго разделили свои обязанности. Подмастерья Избранника Муз трудились во дворе, не покладая рук. Они собирали зверя Ифу, а заодно - заканчивали последние испытания, моля Небеса, чтобы сооружение действовало, как подобает. Если бы сейчас что-то пошло не так, и зверь не двигался бы как живой, все плоды их усилий пошли бы прахом, все пришлось бы начинать сначала. Но, к счастью, покуда все пружины двигались, а шарниры сгибались и разгибались, как подобало.

Сам же маэстро Флориано теперь сосредоточил все усилия на пандане для Карломана и Альпаиды. Теперь он работал вдвое быстрее, поскольку сам граф Кенабумский охотно позировал ему вместе со своей женой. Это были счастливые дни для супругов, ведь они могли сколько угодно находиться рядом, беседовать о чем угодно, наслаждаться взаимным присутствием и тем, что на их глазах и при их помощи рождалась настоящая красота. В эти дни их глаза блестели, а губ часто касались улыбки - не наигранные, ради позирования, а вполне искренние, идущие от всего сердца.

Маэстро Флориано тоже был счастлив в эти дни, осуществляя свой очередной замысел. Но не золота и не славы искал знаменитый мастер при дворе короля Арвернии. Ему был дорог сам Кенабумский пандан, его творение, и Избранник Муз шел к его полнейшему осуществлению, как к сияющей вершине, за которой, несомненно, откроются новые, еще более величественные. Но сейчас для него существовали на свете лишь Карломан и Альпаида, только их двойной портрет. Маэстро Флориано теперь работал над ним с утра до вечера, без устали, не покладая рук. Чем больше было сделано, тем горячее работал мастер, навсегда одержимый своим искусством.

Портрет Альпаиды был уже почти готов, оставалось лишь завершить последние окончательные штрихи. И маэстро Флориано воодушевленно занимался портретом графа Кенабумского. Он уже давно мечтал написать его, еще при первом знакомстве с Карломаном, десять лет назад. И сеньорита Лукреция мечтала заполучить хотя бы портрет своего возлюбленного, если уж ему самому не суждено было остаться рядом с ней. Однако и этого не получилось. А теперь Избранник Муз писал портрет Карломана, счастливого со своей женой, лицом к лицу и рука к руке с ней, словно они были двумя половинами единого целого. Но все равно, маэстро Флориано был рад написать портрет графа Кенабумского, который станет одним из его величайших творений, настоящим шедевром.

И порой знаменитый мастер говорил во время работы своим заказчикам и натурщикам:

- Ах, любезные сеньоры: ваш портрет пишется на одном дыхании! Если бы я мог, не отдыхал бы и не ел, пока не закончу его!

В ответ Карломан обычно тонко улыбался, а Альпаида заботливо говорила художнику:

- Побереги себя, пожалуйста, почтенный маэстро! Ведь тебе предстоит еще выковать драгоценности для трех королев Арвернии. Они не простили бы нам, если бы с тобой что-то случилось!

Избранник Муз глубоко вздохнул.

- Я пока еще не позволяю новым замыслам увлечь меня, в то время как я целиком заполнен вашим портретом, любезные сеньоры!.. Сеньор Аледрам, подай мне краски: этрусскую зелень вместе с медной ярью... Скажи мне, юный сеньор: для чего нужен этот медный отблеск, который я наложу на одеяния твоего батюшки, помимо их основного тона? - Флориано на миг обернулся к старшему из Лисят.

Тот в последнее время полностью заменил в мастерской подмастерий, которым досталась куда более трудная и кропотливая работа - сборка зверя Ифа. Аледрам же многому успел научиться, и теперь вполне успешно ассистировал своему наставнику в его работе над панданом.

Он быстро подал художнику требуемые краски, и, поразмыслив, проговорил:

- Наверное, медный отблеск понадобится, чтобы передать освещение, что падает на одежду моего батюшки, чтобы все выглядело, как наяву?

Флориано польщенно улыбнулся.

- Я вижу, ты в самом деле многому научился, сеньор Аледрам! Да: едва заметный медный отблеск создаст впечатление освещенности.

Старший из Лисят с гордым видом взглянул на родителей и младшего брата. Он словно хотел воскликнуть: "Вот, глядите, каков я! Сам Избранник Муз хвалит меня, еще мало сведущего отрока!"

И на мгновение Аледраму стало жаль, что он - сын графа и графини Кенабумских, кузен короля Арвернии. Он горячо любил своих родителей, но понимал, что они никогда не отпустят его в поездку вместе с маэстро Флориано. Ему придется стать пажем, затем - оруженосцем, и, наконец - рыцарем при королевском дворе, как все знатные юноши. Кто-то, как Аделард, только о такой судьбе и мечтал. Но Аледрам предпочел бы изучать науки и увидеть свет. Ради этого он без тени сожаления сделался подмастерьем у розалийского мастера, и сейчас хотел бы уехать вместе с ним, чтобы и дальше учиться наукам и искусствам. Однако мальчик понимал, что даже и говорить родителям о таком желании немыслимо. Кроме того, и ему самому было бы жаль расстаться со своим младшим братом Аделардом, с которым с младенчества все делали вместе. Так что он не смел напрашиваться в гости к маэстро Флориано. И старался хотя бы теперь почерпнуть как можно больше знаний.

В то время как Аледрам терзался такими сомнениями, его брат Аделард соскучился сидеть без дела у ног своих родителей. Кроме того, он был не менее любопытен, чем его брат, хоть и на иной лад. Мальчик не забывал о звере Ифа, строившемся во внутреннем дворе. Пообещав никому не рассказывать о нем, он держал слово, но хотел бы узнать о необыкновенных зверях побольше.

И, повернув голову к отцу, Аледрам спросил у него:

- Батюшка, а ты, когда путешествовал по земле велетов, видел там зверей Ифа?

- Видел, - кивнул Карломан. - А с чего это ты вдруг спрашиваешь о них?

- Да так просто, - мальчик отвел глаза и не заметил лукавой улыбки отца. - Захотелось узнать о них что-нибудь. Какие они, батюшка?

- Огромные, - не задумываясь, ответил Карломан. - Настоящие мохнатые скалы в красно-бурой шерсти. Однако они очень умны, и велеты видят в них друзей, а не просто домашних животных. Звери Ифа, или Индрики, как их называют моравы и сварожане, знают, кто к ним приближается. Своим они позволяют все. Я видел, как огромная самка подняла хоботом велетскую девочку и посадила себе на спину. И спокойно стояла, пока девочка вычесывала с нее шерсть.

- Ух ты! - воскликнул Аделард, представляя себе такую картину. - А на звере Ифа много шерсти?

- Очень много, - кивнул Карломан. - Если бы ты его увидел, то первым делом сказал бы ему: "Пойди постригись".

Аделард засмеялся.

- Если увижу живого Ифу, обязательно так и скажу!.. Батюшка, а для чего велеты вычесывают зверей Ифа?

- Их шерсть очень длинна и хорошо сохраняет тепло, из нее велеты шьют теплые одежды, что помогают им пережить долгую суровую зиму. Шерсти одного зверя хватает, чтобы одеть нескольких даже самых рослых и могучих велетов. А на тех к зиме отрастает еще более густая и длинная шерсть.

- Вот здорово! - воскликнул Аделард, и тут же забросал отца вопросами: - А сколько живут звери Ифа? А как они бегают? А почему их считают такими особенными?

- Сколько вопросов! - засмеялся Карломан. - Начнем с первого. Велеты уверяют, что зверь Ифа живет не меньше человека, а то и больше - до ста лет и далее. Даже они не видели по-настоящему дряхлых, умирающих зверей Ифа. Когда те чувствуют, что стареют, то уходят прочь, оставив свое стадо и своих близких, и проводят последние дни в одиночестве. Велеты иногда находят кости и бивни зверей, умерших от старости, но не их самих.

- А на Ифах ездят верхом и на войне? - не удержавшись, спросил мальчик.

- Велеты ездят на них, чтобы звери-гиганты прокладывали путь через лес или волокли тяжелые грузы, - продолжал рассказывать Карломан. - Ифа не могут скакать галопом, как лошади, но они и шагом движутся так быстро, что за ними не угонишься. Когда велеты сражаются между собой, род на род, или с другими альвами, то идут в бой на зверях Ифа. И о них поется в песнях и героических сказаниях: "Так пал рядом с вождем, превратившимся в камень навеки, зверь, стойкий в битве. Двадцать врагов растоптал он, стоя в бою за своего властелина, но и сам был пронзен сотней каменных копий", - проговорил он нараспев.

Аделард изумленно покрутил головой. Его мать и брат тоже с упоением слушали повествование Карломана.

- Вот это зверюги! - восхищенно воскликнул младший из Лисят.

- Я вижу, тебе стало ясно, почему и велеты, и люди почитают зверей Ифа - не говоря уж о том, что те держат крышу, - подытожил Карломан. - Впрочем, для войны велеты обучают в основном старых самцов Ифа. Те крупнее и сильнее других, и понятливее, чем молодые звери. А их самки - заботливые матери, мудрые вожаки стада, разумные путеводительницы...

- Так же как ты, матушка, и как наша бабушка, королева Гвиневера Армориканская! - воскликнул Аделард, и от избытка чувств обеими руками обнял мать за талию. - Матушка, ты - мудрая Ифа!

Альпаида тихо засмеялась в ответ, и Карломан вторил ей беззвучным смехом.

- До зверя Ифы мне пришлось бы расти и не вырасти, - сквозь смех проговорила графиня Кенабумская.

- Я имею в виду твою мудрость и заботу о нас, матушка! Ведь правда, батюшка? - Аделард перевел взор на отца в поисках поддержки.

- Правда! - граф Кенабумский широко улыбнулся. - Для мудрой и знающей женщины - матери, правительницы, хозяйки, - изрядная честь, если ее сравнят с самкой Ифа, ведущей стадо.

- Будь по-вашему! - шутливо согласилась Альпаида. - Лишь бы это сравнение не попало на наш портрет!

Маэстро Флориано, тоже не сдержав улыбки, покачал головой.

- Не беспокойся, сеньора Альпаида! Лишь красота и изящество отразятся в твоем изображении.

Про себя же Избранник Муз радовался, что видит теперь перед собой и графа, и графиню Кенабумских вместе с их детьми. Их общение между собой, шутки, смех помогали живописцу уловить лад, царящий в их семье, и запечатлеть супругов такими, как им надлежало быть, а не собственные представления о них.

В то же время, он прислушивался и к рассказу графа Кенабумского о зверях Ифа. И эти вести о существах, почти вовсе неизвестных южанам, вызывали в нем уважение к исполинским животным. Их ум и преданность своим сородичам и двуногим друзьям, их невероятная сила и мудрость восхитили маэстро Флориано. Теперь он понимал императора Карломана Великого, что всю жизнь мечтал иметь при себе зверя Ифа. И Избранник Муз мысленно радовался, что решил соорудить именно фигуру этого животного: никакой другой дар двору Арвернии не был бы столь символичен к Карломанову дню.

[katarsis]

Если Флориано никогда не видел зверей Ифа, сможет ли он правильно передать его облик? Хотя, он, вполне, мог видеть слонов, и если вместо зверя Ифа получится огромный покрытый шерстью слон, вряд ли кто-то (кроме Карломана) заметит разницу. Но всё же жаль, что он не догадался открыть секрет Карломану и проконсультироваться с ним.
Удивилась выбору цветов для Радегунды. Нет, фиолетовый ей подходит, как никому, но фиалки мне кажутся слишком нежными. Ей бы подошло что-то гордое, на высоком стебле, кмк.

[Артанис]

Благодарю Вас, долгожданная эрэа katarsis!

Если Флориано никогда не видел зверей Ифа, сможет ли он правильно передать его облик? Хотя, он, вполне, мог видеть слонов, и если вместо зверя Ифа получится огромный покрытый шерстью слон, вряд ли кто-то (кроме Карломана) заметит разницу. Но всё же жаль, что он не догадался открыть секрет Карломану и проконсультироваться с ним.
Удивилась выбору цветов для Радегунды. Нет, фиолетовый ей подходит, как никому, но фиалки мне кажутся слишком нежными. Ей бы подошло что-то гордое, на высоком стебле, кмк.

Он видел их изображения, будем надеяться, что достаточно достоверные. Имеет при себе натуральные бивни, так что знает их форму. И, если видел слонов, то что там существенно отличается, кроме шерсти, другой формы бивней и ушей поменьше (да, на севере даже мамонт может отморозить уши ) Думаю, что даже Карломан останется доволен. Собственно, смотрите дальше.
Фиалки скромны и темны, для престарелой королевы-вдовы они как раз уместнее, чем более крупные и заметные цветы.

Кенабумский пандан (продолжение)

И вот, в один прекрасный весенний день работа над зверем Ифа была полностью закончена. Огромное величественное изваяние чудесного животного стояло во внутреннем дворе, обшитое шкурой из меди и золота, изображавшей его шерсть. Зверь ярко горел в лучах Суль, все выше поднимавшейся на небо. Его хрустальные глаза со вставленными в кристаллы зрачками из серебра блестели, как молнии. А полированные бивни закручивались огромными кольцами, в каждое из которых мог бы пройти человек. Маэстро Флориано и его подмастерья в очередной раз превзошли самих себя, работая над этим сооружением. И им было трудно скрыть свою радость от посторонних глаз.

Однажды Карломан и Альпаида пришли на сеанс позирования позже обычного, как им было велено. А, придя, они застали во дворе возле мастерской самого маэстро Флориано, исполненного радости. Он разговаривал по-венетийски со своим подмастерьем Марио, оживленно жестикулируя сегодня больше обычного. До Карломана долетел его голос, полный радости:

- Хвала Небесам, и всем благим силам, нашим и здешним, и моим девяти покровительницам! Это Урания, подарившая людям треугольник, линию и отвес, помогла нам с вами соорудить чудо-зверя! Значит, получилось, и как раз вовремя!

- Я же говорил, маэстро, что все получится! - блеснул Марио белозубой улыбкой на смуглом лице.

- Да, но сперва надо проверить, как движется наше сооружение, нет ли ошибки в самом главном! - тревожно заметил маэстро, став серьезным. Но тут же хлопнул своего ученика по плечу: - Вы-то в любом случае большие молодцы, ребята!..

Другие подмастерья, тем временем, оставались возле своего детища - зверя Ифа.

Тут Флориано обернулся и заметил графа и графиню Кенабумских. Поклонился им и, широко разводя руками, воодушевленно проговорил:

- Любезные сеньоры, я приглашаю вас перед началом очередного сеанса пройти со мной и поглядеть на зверя Ифу! Да-да, именно зверя Ифу, блистающего медью и золотом, которого мы подготовили к Карломанову дню!.. Он собран, клянусь золотой розой, и готов двинуться в поход! Осталось лишь посадить изваяние императора на спину зверю и провести последнюю проверку, - и можно будет показать его всему двору Арвернии!

Карломан и Альпаида восхищенно переглянулись. Они не так уж удивились, узнав о звере Ифе, поскольку догадывались, что их младшие сыновья неспроста интересовались им. Но теперь супруги могли оценить по достоинству трудность выполненной работы.

- Для нас будет огромной честью увидеть сооружение ваших рук! - произнес Карломан с глубоким уважением к мастеру.

И они пришли туда, где возле огромного зверя собрались остальные трое подмастерьев. В центре двора возвышался зверь Ифа в натуральный рост, такой огромный и величественный, что на него можно было глядеть, лишь запрокинув голову вверх.

Карломан внимательно рассмотрел голову зверя, его медный сегментированный хобот, небольшие уши, "шерсть", покрывавшую огромное тело. Он тут же вспомнил настоящих мохнатых гигантов, виденных в земле велетов.

- Хвала тебе, Избранник Муз: ты и впрямь изобразил, как наяву, зверя, не виденного вживую! - провозгласил он.

Альпаида сперва замерла, глядя на громадину, слегка шевелившую хоботом. Но, наконец, обратилась к маэстро Флориано:

- Я никогда не видела зверя Ифу, лишь его изображения, но я восхищена творим творением, почтенный маэстро Флориано! Да подарят тебе Небеса здоровье и вдохновение на долгие годы!

Графиня Кенабумская держала мужа за руку и мягко улыбалась, а глаза Карломана светились счастьем. Они выглядели вдвоем, словно юные новобрачные. И, глядя на них, исполненных радости, Избранник Муз подумал, что совсем скоро сможет закончить и пандан с их изображением.

Тут один из подмастерий, Люциано, огляделся по сторонам и поинтересовался у супругов:

- Любезный сеньор Карломан, любезная сеньора Альпаида! А где же ваши младшие сыновья, очаровательные юные сеньоры Аледрам и Аделард? С ними так много связано в нашей работе, - он усмехнулся, вспомнив первое буквальное столкновение с Лисятами, что, впрочем, не помешало ему нынче искренне привязаться к "несносным бамбино". - Они оба сочли бы за страшное оскорбление, если бы мы не пригласили их на последние испытания нашей конструкции. Они обязательно должны увидеть, как зверь будет двигаться!

Карломан весело ответил розалийцу:

- Наши Лисята назначены сопровождать сегодня своего старшего брата, королевского оруженосца Ангеррана, в сокровищницу. Ангерран должен вместе с любимой фрейлиной молодой королевы, виконтессой де Кампани, принести маэстро Флориано часть драгоценных камней для украшений трех королев. Так что наши дети придут попозже.

Маэстро Флориано понимающе кивнул.

- Что ж, совсем скоро я освобожусь и для этого замысла!.. А сейчас пойдемте в мастерскую, любезные сеньоры, продолжать наш пандан! Да помогут нам Небеса сегодня завершить и его тоже!

Карломан и Альпаида последовали за ним. Не отстали и подмастерья, которым тоже было любопытно поглядеть, как их наставник станет заканчивать портрет.

Почти одновременно с ними пришел в мастерскую и Ангерран, неся в руках запертый ларец с драгоценными камнями. Его сопровождала Матильда, очаровательная, как всегда, и двое Лисят. На их лицах играли хитрые улыбки, словно они предвкушали получить лучший подарок в своей жизни.

- Батюшка! Матушка! - воскликнули они в два голоса, первыми бросившись навстречу старшим.

Маэстро Флориано сделал жест, приглашая всех войти в мастерскую. Карломан с Альпаидой, Лисята, Ангерран с Матильдой и розалийские подмастерья последовали за ним.

Ангерран сообщил во всеуслышание:

- Почтенный маэстро Флориано, я доставил часть драгоценных камней, необходимых тебе для работы! Это может подтвердить присутствующая здесь виконтесса де Кампани. Прими их, прошу тебя.

Но Избранник Муз уже направился к своему мольберту и подал знак ученику:

- Люциано, посчитай камни и запиши! - но, впрочем, он задержал на них взгляд, внимательно наблюдая.

Его ученик сел за стол и, когда Ангерран открыл ларец, пересчитал камни, покоившиеся там, в бархатных ячейках. Затем молодой розалиец написал расписку по-арвернски и передал ее королевскому оруженосцу. Тот спрятал ее, чтобы доставить казначею. При Арвернском дворе было необходимо точно учитывать все доходы и расходы.

А, тем временем, маэстро Флориано уже открыл свой мольберт и усадил Карломана с Альпаидой в кресла, чтобы позировать ему нынче в последний раз. Лисята разбрелись по своим местам, причем старший из них, Аледрам, не сводил горящих глаз с портрета родителей. Не менее восхищенно глядели на его и Ангерран с Матильдой, увидев пандан впервые.

- Какая красота!.. И уже почти все готово! - первенец Карломана и Альпаиды переводил взор со своих родителей на их изображение, настолько живое и точное, словно они смотрелись в зеркало.

И Матильда де Кампани замерла, словно завороженная. Портрет супружеской четы восхитил ее не только изумительной точностью черт. Но во взорах изображенных, в повороте головы, словно они видели только друг друга на всем свете, в их улыбках, исполненных любви, жило нечто гораздо большее, чем внешнее соответствие. Каждая деталь портрета, что заканчивал писать Избранник Муз, говорила о страстной взаимной любви между Карломаном и Альпаидой! И Матильда постаралась совладать с собой, мысленно сознавая, что ей самой никогда не встать рядом с великолепным графом Кенабумским, не радоваться его улыбке, не купаться в сиянии его зеленых глаз. Никогда ей не затмить графиню Альпаиду, несмотря на все благоволение, что оказывала ей семья майордома!

Но виконтесса де Кампани скрыла горечь в глубине своего сердца и сумела улыбнуться. Она была хорошей ученицей Карломана и Альпаиды.

В то время как его старшие братья разглядывали портрет, Аделард поднял глаза на свою матушку и удивился:

- Матушка, чему ты улыбаешься так загадочно? Произошло что-то необычное, да? - он глядел так, словно ждал чуда небесного.

И Альпаида не выдержала, решилась открыть своему любимцу сокровенную тайну:

- Сегодня, после сеанса позирования, вам с Аледрамом пустят поглядеть на зверя Ифа! Он уже совсем готов, и сверкает с ног до головы. Осталось только поглядеть, как будет двигаться. Устраивать его испытания без вас никак нельзя! Только будьте, пожалуйста, осторожны!

Аделард ликующе воздел руки и завопил:

- Да здравствует зверь Ифа! Да здравствует маэстро Флориано, король мастеров! Мы увидим зверя Ифа!

Графиня Кенабумская с легким смущением взглянула на Избранника Муз.

- Прости меня, почтенный маэстро, что открыла твою тайну моему сыну. Но ведь он все равно имеет право знать...

Розалийский мастер только слегка улыбнулся, оглядев всех, присутствующих сейчас в его мастерской.

- Не за что просить извинения, любезная сеньора Альпаида! Я чрезвычайно признателен твоему супругу и тебе за все, что вы сделали для меня. И сам рад пригласить вас всех первыми взглянуть на зверя Ифу, предназначенного к Карломанову дню! Пусть сеньор Ангерран и сеньорита Матильда тоже пойдут с нами. Тем более, я вижу, что они разбираются в искусстве, и могут оценить также и пандан, - от взгляда Флориано не укрылось, какими глазами Матильда глядела на Карломана и Альпаиду наяву и на их портрет.

Ангерран учтиво кивнул мастеру.

- Что ж, во время торжеств мы постараемся не выдать, что нам уже все известно!

А Матильда изящно сделала книксен и сказала:

- Благодарю тебя, маэстро Флориано, что доверяешь и мне тоже! А также благодарю вас, благородные граф и графиня Кенабумские! Я буду рада увидеть зверя Ифу, и никому о нем не скажу. А ваш портрет прекрасен уже сейчас...

Тут Аледрам, стоявший рядом с великим живописцем, прижал палец к губам и шепотом произнес:

- Тише! Маэстро Флориано заканчивает работу!

И в самом деле, Избранник Муз довершал последние штрихи на портрете. Там проводил тени поглубже, или, напротив, осветлял, здесь очерчивал складки на одежде, приподнимал ту или иную прядь волос на головах супругов. И портрет становился еще живее, зримее, объемнее, так что от него не хотелось отводить глаза.

Наконец, знаменитый мастер провел последние мазки и обвел опустевшей кисточкой солнечный круг перед панданом, словно жрец во время обряда.

- Хвала вам, девять дев небесных, дочери всевидящей Памяти, что помогли мне создать этот портрет - настоящий гимн супружеской любви, не скудеющей, как полноводная река! Любви, не подвластной ни времени, ни охлаждению, ни разочарованию! Сохраните же его, жительницы источника вдохновения, чтобы и в веках люди помнили о любви Карломана и Альпаиды Кенабумских! - так истово молился маэстро Флориано, стоя перед завершенным панданом.

- И пусть потомки помнят вовек, что этот портрет создал маэстро Флориано, Избранник Муз! - веско добавил Карломан.

Он вместе с женой подошел к портрету, не спеша разжимать руки. Супруги вместе поглядели на него, точно в зеркало, восхищенные мастерством живописца. Их глаза сияли любовью, в них горел свет жизни, не стареющий, несмотря на множившиеся годы и груз забот. Они, не сговариваясь, думали, глядя на свой портрет: как глубоко и точно Избранник Муз проник в их души, если сумел передать на холсте всю их любовь!..

А вокруг них стояли, любуясь портретом, и Ангерран с Матильдой, и подмастерья-розалийцы, и даже Лисята, непривычно притихшие в этот момент. Их тоже изумляло искусство розалийского мастера, а заодно они предвкушали еще один большой сюрприз.

Сам же маэстро Флориано вновь поглядел на счастливую супружескую пару и улыбнулся про себя. Хвала Небесам, у него, в самом деле, получилось хорошо! Не жаль будет оставить этот пандан на память будущим поколениям!

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

Вскоре все общество направилось во внутренний двор - туда, где высился зверь Ифа, сверкая медной и золотой обшивкой.

Лисята первыми увидели его издалека и бросились бежать с радостными воплями:

- Вот он - зверь Ифа! Как он блестит на солнце! Совсем как живой! А ну: кто быстрее добежит до него?

И мальчики пустились бежать наперегонки. После их радостного удивления при виде портрета родителей, младших сыновей Карломана и Альпаиды могло увлечь только новое, еще более сильное и яркое впечатление.

Взглянув на мальчиков, маэстро Флориано прибавил шаг и скомандовал своим подмастерьям:

- Запустите в ход нашу конструкцию, и смотрите, чтобы ничего не случилось! Ты, Марио, заведешь главные рычаги нашего зверя.

- Слушаюсь, маэстро! - весело отозвался молодой розалиец, направляясь к зверю вместе со своими спутниками. За ними, не так быстро, следовали Карломан и Альпаида, а также Ангерран с Матильдой.

Старшая пара шла, не торопясь: они уже видели зверя Ифа, и могли подумать о другом. Они несли свою радость, словно полную чашу, стараясь не расплескать ее. Встреча с их точным изображением на портрете обрадовала и отчасти, пожалуй, встревожила супругов. Они шли, держась за руки, и тихо беседовали между собой.

- Вот Избранник Муз и увековечил нашу с тобой любовь, моя прекрасная Альпаида! - тихо, но с глубоким чувством проговорил граф Кенабумский. - Я верил, что он это сделает, зная его выдающийся дар! Теперь могут пройти века, не останется никого, кто знал бы нас с тобой лично. Но наши потомки увидят этот портрет и восхищенно заметят: "Как же страстно и нежно любили друг друга наши предки!" И, может быть, наш пример поможет им выдержать испытания, которые выпадут на их волю. Ни одно поколение не обходится, к сожалению, вовсе без затруднений: если оно не сталкивается с ними извне, то создает их себе самостоятельно. Мы будем поддерживать их!

- Пусть будет так! - согласилась Альпаида, кутаясь в плащ. - Мне становится не по себе, когда я думаю о будущих потомках, что произойдут от наших сыновей... Жаль, если мы с тобой останемся жить только на портрете! Хотелось бы поглядеть в будущее, узнать, что тогда произойдет. Может быть, мы могли бы помочь им в тех трудностях, что, как ты говоришь, неизбежны в любом поколении?..

Карломан беззвучно засмеялся, ласково гладя руку жены.

- О, так вот от кого наши Лисята унаследовали неуёмное любопытство! Ты готова заглянуть даже в будущее, моя дорогая женушка!.. Что ж, иногда наиболее почитаемые предки-родоначальники могут приходить на помощь своим потомкам, служить примером следующим поколениям. Разве навеки ушел из памяти арвернов Карломан Великий? И другие знаменитые прародители, у каждого народа - свои? А возможно... - Карломан прервался, не решаясь поведать жене обо всем, что знал, как оборотень, о грани между мирами живых и мертвых.

Но Альпаида и так уловила самое главное:

- Чье-то присутствие живо в той мере, в какой действенно! Надеюсь, в таком случае, что мы еще пригодимся будущим поколениям, хотя бы через портрет кисти маэстро Флориано. Я не настолько слабодушна, чтобы мирно сидеть в царстве Хель, если моим родичам придется страдать! - в Альпаиде проснулась горячая кровь арвернских королей.

Карломан уважительно поцеловал жене руку.

- Да будет так, родная моя! Небеса учитывают желания живущих... А сейчас поглядим, как будет двигаться зверь Ифа! - и супруги ускорили шаг.

Их тихого разговора никто не услышал, даже идущие рядом Ангерран и Матильда. Они шли, не отводя глаз от высившейся впереди медно-золотой громады. Когда Лисята убежали вперед, старший брат хотел было остановить их. Но, увидев, что туда же направляются розалийские мастера, юноша успокоился и вернулся к своей спутнице.

Матильда протянула руку Ангеррану, а вторую приложила к глазам, глядя против ослепительного солнца:

- Сияет так, что глазам больно! Но уже сейчас видно, какое огромное существо! И как красиво оно сделано!..

Да, оно было сделано красиво, это изваяние зверя Ифа, с обшивкой из меди и золота, искусно изображающей шерсть! Огромные белоснежные бивни закручивались двумя кольцами, а между ними покачивался, слегка дребезжа на ветру, медный хобот. Зверь Ифа стоял, как корабль, на толстых ногах-колоннах, с огромной головой и выпуклым лбом под завитками медно-золотой шерсти. Солнечные лучи озаряли гиганта, и он сиял, так что порой становилось больно смотреть на это чудо.

В глаза зверя, сделанные из горного хрусталя, были вставлены зрачки из серебра. Этот секрет знали еще древние мастера земли Кемт, а те, якобы, сохранили его еще со времен Погибшей Земли. Так было или нет, но вот, маэстро Флориано сделал зверю Ифа "глаза-молнии" не хуже, чем удавалось древним мастерам.

К тому времени золотая колесница Суль успела подняться высоко, и ее лучи падали прямо на зверя Ифа. Так что кое-кто - Матильда и Лисята, например, смотревшие во все глаза, - даже зажмурились, чувствуя, как из глаз текут слезы.

- Не смотрите на него прямо, лучше искоса и встав в тень, - предупредил маэстро Флориано.

Он подал знак своим подмастерьям, и те рассредоточились вокруг фигуры зверя, а Марио вскарабкался по лестнице на его широкую, как стол, спину.

Ангерран подошел к зверю Ифа и встал рядом с ним. Юноша был высокого роста и обещал вскоре сравняться с отцом, однако его голова пришлась вровень с бедром зверя-исполина, - вот как тот был высок!

Лисята же, ничего не смущаясь, уже пару раз пробежались под брюхом Ифы, пока старший брат не перехватил их обоих буквально за шкирку.

- А ну, сидеть тихо! - приказал он. - Глядите со стороны, но не трогайте! Скоро зверь Ифа задвигается!

- Внимание! - приказал маэстро Флориано всем собравшимся. - Мы заводим зверя Ифа! Сейчас он оживет! Гостей прошу отойти подальше! Мои ребята сами все сделают!

И "ребята" сделали! Марио, сидевший на спине Ифы, повернул рычаг, скрытый в складках его шкуры, и зверь покачал своей огромной головой, замахал хоботом.

- Вот это да! Как настоящий! - Лисята даже дрожали от волнения, хоть старший брат и сдерживал их за плечи.

- Смотри, смотри! - взволнованно показывал Аделард. - Как это у него хобот движется? Он правда, что ли, живой?!

- Эх ты, суеверная деревенщина! - Аледрам подтолкнул младшего брата в бок. - Видишь же, у него хобот собран из медных колец. Когда внутри двигаются пружины, кольца поворачиваются, и он шевелится, как у живого зверя...

- Глядите! Глядите! - провозгласил Марио со своей триумфальной высоты.

Его собратья повернули другие рычаги, тоже искусно скрытые от посторонних глаз, и зверь Ифа стал... двигаться! Массивная конструкция, сделанная из дерева и металла, согнула сперва одну ногу, затем вторую, почти без скрипа. Затем зверь мерно переступил обеими задними ногами, и медленно двинулся вперед. Громадное животное шло, как настоящее, постепенно набирая скорость. Оно двигалось прямо на собравшихся зрителей, все сверкая в солнечных лучах. И, когда казалось, что медно-золотой зверь, метая молнии своими невидящими хрустальными глазами, сомнет горстку людей, хрупких в сравнении с его громадой, Марио потянул рычаг до отказа. И зверь Ифа остановился, а затем принялся неспешно поворачиваться к собравшимся то одним блестящим боком, то другим. Он, а вернее - его создатели, явно желали, чтобы присутствующие разглядели их творение и восхитились им.

А они и восхищались! Маленькие Лисята давно бросились бы вновь водить хороводы вокруг сооружения, если бы их не удерживал старший брат. Но и так они то глядели на Ифу восхищенными взорами, то переводили их на старших, как бы желая заявить: "А ведь и мы приложили руку к этой красоте!" Альпаида и Ангерран с Матильдой качали головами, недоумевая про себя, видят ли они искусно сделанное подобие живого существа или же плод богатой фантазии художников. И даже сами розалийцы то и дело с волнением оглядывались на Карломана, единственного из собравшихся, кто встречал живых зверей Ифа.

Наконец, сам маэстро Флориано, не выдержав, спросил графа Кенабумского:

- Скажи мне, сеньор Карломан: правильно ли движется наш зверь? Похож ли он на живых Ифа, королей животных севера? Я наблюдал в зверинце дожа Венетии за живыми элефантами, южными родственниками Ифа. Я взял за основу их движения, рассчитал, как должны работать рычаги, задающие ход нашему зверю. Но все же сомневался: удалось ли все сделать правильно? Можно ли показывать наше творение королевскому двору Арвернии?

Карломан весело улыбнулся, спеша успокоить Избранника Муз.

- Ты все разглядел и понял правильно, почтенный маэстро Флориано! Звери Ифа ходят широко, размашисто. При желании им ничего не стоит разметать сугроб в человеческий рост или вытоптать древесный подлесок начисто. Глядя на твою искусную работу, я сейчас вспоминал их, словно видел наяву, и любовался тяжеловесной грацией этого существа! - майордом Арвернии указал рукой на огромного зверя, который, словно устав кружиться, теперь топтался на месте. Казалось, он танцевал, перебирая по очереди всеми четырьмя колоннообразными ножищами.

И Альпаида, в свой черед, постаралась убедить розалийского мастера:

- Будь уверен, почтенный маэстро Флориано: весь двор Арвернии восхитится, как и мы все, твоими чудесными творениями! При этом, если пандан станет реликвией нашей семьи, графов Кенабумских, а драгоценности порадуют, прежде всего, трех королев, которые станут их носить, то императорский зверь принадлежит всему двору потомков Карломана Великого!

- Особенно после того, как мы водрузим на его мощную спину фигуру самого императора, которая скоро будет отлита в заранее заготовленной форме! - приободрившись, произнес знаменитый мастер. - Благодарю вас, всех, благородные сеньоры, что первыми увидели это творение! Теперь я могу не страшиться предъявить его Арвернскому двору!

Карломан дружелюбно отвечал ему:

- Сегодня у тебя счастливый день, почтенный Избранник Муз! Ты завершил и наш пандан, и зверя Ифа, и теперь ничто не помешает тебе взяться всей душой за выполнение заказа наших королев!

Маэстро Флориано с волнением обвел перед собой солнечный круг, посвящая себя нелегкой, но прекрасной творческой судьбе. И все, собравшиеся рядом, повинуясь велению души, повторили его жест.

А во дворе возвышался огромный, великолепный зверь Ифа, сияя на солнце.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

После двойного успеха маэстро Флориано, Карломан вместе со своим старшим сыном направились к королю, чтобы сообщить ему об этом.

Хлодеберт встретил их в своих покоях, где работал с документами и прошениями, принесенными ему на подпись. Когда в дверь постучали, молодой король поднял голову от пергаментов.

- Войдите! - пригласил он.

Увидев на пороге своих дядю и кузена, Хлодеберт приветливо улыбнулся.

- А, дядя Карломан, и ты, Ангерран! Скажите, с чем вы пришли? Вижу по вашим лицам, что у вас добрые новости!

Карломан с почти отцовской гордостью поглядел на своего царственного племянника. Хлодеберт радовал его своей проницательностью и умением вникать в самую суть дела. Совсем еще юный, он обещал стать достойным наследником своих отца и деда.

- Ты прав, государь! - майордом Арвернии учтиво кивнул. - Мы с Ангерраном только что вернулись из мастерской маэстро Флориано, чтобы поведать тебе, что наш с Альпаидой пандан полностью закончен! Так что я могу вернуться к своим обязанностям. А Избранник Муз теперь всецело займется драгоценностями для наших королев.

Король весело улыбнулся.

- Вот как! Это и вправду добрая весть... Но ведь маэстро Флориано собирался сделать еще что-то, в дар двору Арвернии к Карломанову дню? - припомнил он.

Ответил Ангерран, многозначительно улыбаясь.

- Его дар Арвернскому двору также готов, государь! Это будет большой и удивительный дар!

Карломан подтвердил слова сына:

- Да, государь! Маэстро Флориано и его помощники поражают своими дарованиями, и еще больше - удивительной работоспособностью. Два шедевра закончены в один день!

Король Арвернии уважительно кивнул:

- Ну, если ты, дядя Карломан, столь высоко ценишь творения знаменитого розалийца, то это чего-нибудь стоит! Ведь при Арвернском дворе, хвала Небесам, всегда было вдоволь лучших произведений искусства, древних и современных. Я рад, что именно в мое правление в Дурокортере творил столь выдающийся мастер! В самом ли деле пандан получился столь прекрасен? О другом творении я не спрашиваю, ведь оно должно оставаться сюрпризом...

Карломан ответил, пожав плечами:

- Мне трудно непредвзято оценить красоту пандана, для которого я сам позировал вместе с моей Альпаидой. Я привык видеть его каждый день. Кроме того, предмет, которому уделяешь много времени, тем самым становится мил сердцу, так что я в высшей степени пристрастен. Пусть Ангерран расскажет тебе о портрете, государь!

- Расскажи, Ангерран! - король Арвернии повернулся к кузену.

Тот припомнил, с каким восхищением любовался портретом своих родителей.

- О, государь, это необыкновенное творение! Не то чтобы только точность передачи образа так изумляла всех, кто видит картины маэстро Флориано, - нет, с этим справился бы любой умелый ремесленник. Но увидеть душу изображаемого, запечатлеть ее на холсте и в красках, - вот в чем состоит главный дар Избранника Муз! Этот пандан рассказал о любви моих родителей красноречивее всех песен. Она ощущается во всем: в повороте голов, склоненных друг к другу, во взглядах и касаниях рук. Кто бы и когда бы ни увидел этот портрет, все скажут лишь одно: "Это были настоящий мужчина и настоящая женщина, и они любили друг друга!" Портреты маэстро Флориано - словно зеркало, что польстит не каждому, государь! Счастлив тот, кто понравится себе, увидев на портрете олицетворение своей души!

Поглядев на своего дядю и майордома, король убедился, что и его портрет заставил призадуматься всерьез.

- Ну что ж: я надеюсь, что драгоценности, которые маэстро Флориано изготовит для наших королев, не будут нести в себе такого подвоха! Я сам предупрежу их и скажу, чтобы они ждали своих украшений. Ведь у Избранника Муз все готово для изготовления драгоценностей?

Карломан кивнул.

- Да, государь! Золото ты передал ему сразу по приезде, а каменья сегодня отнесли Ангерран вместе с виконтессой де Кампани.

- Вот и хорошо! - согласился король. - Значит, я надеюсь, Карломанов день у нас пройдет на славу!

***

А тем временем, графиня Кенабумская со своими младшими сыновьями, неразлучными Лисятами Аледрамом и Аделардом, вернулась в свои покои. За ними последовала и Матильда де Кампани.

Альпаиде хотелось бы еще подумать, осмыслить свои чувства при виде двойного портрета, изображавшего их с Карломаном. Однако неугомонные Лисята не давали матери посидеть спокойно. Они настолько восхитились необыкновенным зрелищем творений маэстро Флориано, что теперь никак не могли угомониться.

И вот они, взявшись за руки, водили хоровод вокруг стола и распевали тут же сложенную ими песенку:

- Мы видели портрет наших родителей! Мы видели зверя Ифа - он сделан людьми, но движется, как живой! Слава маэстро Флориано, Избраннику Муз! Хвала графу и графине Кенабумским! Хвала нам, отважным и знающим Лисятам! Мы помогали создавать величайшие шедевры! Мы стояли у истоков! Мы обо всем узнали первыми при Дурокортерском дворе!

Напевая так, мальчики высоко подскакивали, словно преодолевали невидимые препятствия. Они не могли так просто угомониться, им необходимо было полностью выплеснуть кипящие в них силы.

Кружась и подскакивая, Аледрам с Аделардом приблизились к своей матери, сидевшей в кресле, и звонко провозгласили, перебивая друг друга:

- Матушка, мы так рады, что все хорошо закончилось! И ваш с батюшкой портрет, и зверь Ифа! Ведь ты тоже рада, правда же?

- Конечно, я рада! - вкрадчиво проговорила графиня Кенабумская, дочь Дагоберта Старого Лиса. - И буду радоваться еще больше, как и ваш батюшка, если вы станете вести себя благопристойно, как подобает знатным отрокам, кузенам короля Арвернии! Не то - видит справедливая Фригг, матерь Асов, - мне придется посадить вас под замок! В разные комнаты, чтобы вы не могли веселиться вместе, и хоть немного задумались бы над своим поведением!

Вот когда Лисят проняло по-настоящему! Одно слово матери, произнесенное вот так, спокойно-насмешливым тоном, испугало их больше, чем все угрозы Ангеррана. Старший брат грозил им всякими карами, которых сам же не склонен был выполнять. Но матушка ничего не говорила зазря. Если она что-то обещала, они знали, что это будет сделано. А угроза разлуки даже на несколько дней пока что была для братьев страшнее всего на свете.

- Матушка, ты не сможешь наказать нас так жестоко! - Аделард, на правах материнского любимца, просительно протянул к ней руки.

А Аледрам заговорил о другом:

- Матушка, мы хотели и дальше ходить в мастерскую маэстро Флориано! Он обещал мне показать, как наносить на золото черные узоры, как ковать и вытягивать его, и как вправлять камни в оправу...

Внимательно глядя на сыновей, Альпаида проговорила не со злом, но с напускной отчужденностью:

- Избранник Муз пригласил вас по доброте душевной, думая, что вы умеете себя вести! Если бы он увидел вас сейчас, скачущих, как жеребята на выгоне, ни за что не пустил бы вас в мастерскую, чтобы вы ничего не опрокинули... Нет, все-таки я думаю - и ваш батюшка со мной согласится, - что вам не помешает посидеть в своих покоях, по отдельности!

Теперь уже оба мальчика глядели на мать умоляющими взорами, разом забыв, как дурачиться.

- Не надо, матушка! Дай нам еще один шанс, мы будем тихи, как мыши! - заверил Аледрам, клятвенно приложив руку к груди.

А Аделард бойко затараторил:

- Ты ведь видела, матушка: мы можем сидеть тихо, во время ваших с батюшкой сеансов! Ни разу никому не помешали, и сам маэстро Флориано хвалил нас! Мы будем послушными, только не разлучай нас!

Альпаида притворно задумалась.

- Я бы уступила вам, но с условием, что до самого Карломанова дня вы будете делать, что вам скажут старшие! И король, и ваш батюшка согласны допустить вас на празднества, но только если вы научитесь держаться, как подобает молодым придворным.

Лисята разом изумленно распахнули глаза.

- Мы увидим все празднества в честь восьмисотлетия Карломана Великого?! - воскликнули они в два голоса.

Мать снова возложила руки им на плечи, но не придавливая их к месту, как еще недавно, а ласково, заботливо. 

- Ведь и вы тоже его потомки, и притом, с двух сторон, - проговорила она с гордостью. - Так что вы имеете право праздновать вместе со всем двором Арвернии. Но не разочаруйте тех, кто возлагает на вас большие надежды!

Тут Матильда, до сих пор молчаливо присутствовавшая при беседе графини Кенабумской с сыновьями, сочла, что ее поддержка может оказаться полезной.

- Если вы, любезные виконты Кенабумские, будете слушаться старших, я упрошу королеву Регелинду иногда приглашать вас в качестве будущих пажей к ее двору. При Малом Дворе очень весело проводят время: мы танцуем, устраиваем игры, читаем старинные саги и предания. А мой друг, королевский оруженосец Берхар Сладкопевец, сам сочиняет и поет песни, которые слушает весь двор, - назвав имя этого юноши, своего безнадежного поклонника, Матильда лишь тихо вздохнула, но ничего не шевельнулось в ее сердце, не отразилось на ее прекрасном лице. Ее помыслы принадлежали совсем другому...

Юные Лисята, услышав приглашение Матильды, радостно встрепенулись, но теперь уж старались сдерживаться.

- Нам можно бывать при Малом Дворе, матушка? - с надеждой спросил Аделард.

- Если будете слушаться! - назидательно ответила Альпаида, и кивнула молодой девушке: - Спасибо тебе, Матильда, что помогла мне усмирить этих юных озорников!

- Я стараюсь быть преданным другом вашей семье! - Матильда согнула колени, приседая в книксене, словно перед королевой Арвернии.

Внутренне же она восхищалась графиней Кенабумской гораздо больше, чем любой из царственных дам, которым служили ее родители и она сама. И то, как сегодня графиня укротила своих беспокойных сыновей, еще больше подтвердило чувства девушки. Матильда могла лишь надеяться, что, если у нее когда-нибудь родятся дети, она сможет направлять их так же изящно, как Альпаида, чтобы они добровольно слушались ее. Лишь графиня Кенабумская достойна была любви своего великолепного супруга! Об этом говорил и пандан с их портретом.

[katarsis]

Что ж, если уж Карломан одобрил зверя Ифа и не заметил ничего неправильного, то можно не беспокоиться.
Интересно, негодует ли Бересвинда, что Альпаида опять её обошла и король допустил, что портрет майордома написали первым, а украшения для королев - только после.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Что ж, если уж Карломан одобрил зверя Ифа и не заметил ничего неправильного, то можно не беспокоиться.
Интересно, негодует ли Бересвинда, что Альпаида опять её обошла и король допустил, что портрет майордома написали первым, а украшения для королев - только после.

Думаю, что в данном случае Бересвинда простит. Ведь именно благодаря Альпаиде и Карломану маэстро Флориано приехал, чтобы сделать новые драгоценности. А портрет постараются не выпячивать на первое место, об этом - далее.

Кенабумский пандан (продолжение)

Прошло еще несколько дней после окончания шедевров маэстро Флориано. Самого Избранника Муз мало кто видел в эти дни: он, вместе со своими учениками, почти не покидал мастерской, изготавливая причудливые драгоценные цветы для трех королев Арвернии.

В Дурокортерском замке заканчивались последние приготовления к Карломанову дню. И сама новая столица, и ее обитатели намеревались встретить годовщину рождения своего знаменитого родоначальника во всем блеске и славе, чтобы и сам он увидел из Вальхаллы своих арвернов и порадовался бы за них.

В один из дней Карломан и Альпаида беседовали наедине в своих покоях.

- Все готовятся к будущим празднествам, - сообщил граф Кенабумский. - Король намерен устроить рыцарский турнир, а затем - целую седьмицу ежедневных балов, пиршеств, костюмированных празднеств, где все предстанут в одеяниях времен Карломана Великого, и других развлечений. Он горд и взволнован тем, что столь важная годовщина пришлась на его правление, и надеется почтить нашего прародителя, как подобает. На празднества съедутся все потомки императора, во всяком случае, живущие в Арвернии. А, если кто-то не сможет приехать лично, то их интересы будут представлять послы и доверенные люди.

- Да, так бывает всегда, - кивнула Альпаида без удивления. - Празднества продолжают политику и являются ее частью, и, даже когда мы веселимся, при этом остаемся еще и государственными деятелями... Я давно привыкла, ведь так было всегда. И все-таки порой хотелось бы чего-то еще... Чтобы хоть ненадолго почувствовать себя только человеком, свободным существом.

Карломан взглянул своими яркими глазами в глаза Альпаиде. Ему ли было не понять, о чем думала его жена! Ведь и сам он, майордом Арвернии, всю жизнь оставался оборотнем из Арморики. Привыкший к роскоши королевских замков, он втайне всегда продолжал стремиться в прохладную зелень лесов.

- Мы не можем сейчас уехать от королевского двора, - сказал он, не столько жене, сколько самому себе. - Однако, я думаю, мы могли бы порадоваться в кругу самых близких еще до общих празднеств. Показать им наш пандан кисти маэстро Флориано из Розалии...

Альпаида радостно оживилась.

- Это будет прекрасно! Мы, конечно же, представим наш пандан всему двору, во время праздника. Но мне тоже хотелось бы, чтобы прежде на него взглянули наши ближайшие родственники. Те, кто вполне понимает, что мы с тобой значим друг для друга, муж мой...

- Сам король расспрашивал нас с Ангерраном о портрете, - заметил Карломан, тут же вспоминая, как в прошлом году объяснял своему царственному племяннику о том, кем ему приходится Беатриче Луччини, портрет которой привезли ко двору. Тогда и его самого переполняли боль и смятение, как и Альпаиду. И вот - демонстрация нового портрета кисти Флориано, а он вместе с Альпаидой стремятся лишь поделиться с окружающими своей радостью!

Графиня Кенабумская одобрительно улыбнулась.

- Я благодарю государя Хлодеберта за его внимание к нам! Хочется также, чтобы и мои родители поглядели на пандан, и мой брат Хродеберг, и Варох, и Магнахар, и Жартилин, - все, кто знает нас с тобой с детства, свидетели нашей любви! Жаль, что в Дурокортере сейчас нет матушки Гвиневеры с батюшкой Теодебертом, и наших с тобой средних сыновей, Дунстана и Йорверта. И дедушки Сигиберта, конечно.

- Они наверняка приедут к Карломанову дню и увидят наш пандан вместе со всеми, - пообещал Карломан.

- Я очень на это надеюсь! - согласилась Альпаида. - Но прежде всего, мне хочется, чтобы все наши близкие увидели пандан вместе с нами.

- Так и будет, родная моя! - пообещал граф Кенабумский, обняв жену за плечи. - Наши близкие увидят его и порадуются за нас с тобой, запечатленных на этом портрете!

- Все обитатели Дурокортерского замка уже имели возможность убедиться в необычайном искусстве маэстро Флориано, - тихо заметила Альпаида, тоже неизбежно вспоминая портрет очаровательной Беатриче. - Уж наверное, они ждут, что и наш портрет будет красив!

- Как же может быть иначе? - Карломан тихо засмеялся и поцеловал жену в щеку, не спеша выпускать ее из объятий. - Те, кто знает историю нашей любви, вполне поймут все, что показывает наш пандан. Об этом и Ангерран поведал королю, после чего Хлодеберт и захотел полюбоваться портретом...

- Да, Ангерран совсем еще молод, но рассудителен, как зрелый муж, - признала Альпаида с материнской гордостью. - Он и очаровательная Матильда первыми увидели наш пандан со стороны и оценили его по достоинству. У них обоих хороший вкус.

- Который постарались привить им и мы с тобой, любимая, - Карломан, сидевший рядом с женой на софе, подвинулся еще ближе, коснулся рукой ее волос, пахнущих жасмином. - Мы много сделали, чтобы следующее поколение росло достойной сменой. Что же до наших младших сыновей, то у них еще все впереди, но и они успели многому научиться у маэстро Флориано.

- Без них пандан получился бы не таким... И мы с тобой тоже вышли бы на нем другими, - заметила Альпаида, в свою очередь запустив пальцы правой руки в густые черные волосы Карломана. - Значит, сперва мы устроим собственный праздник для самых близких, и покажем им пандан...

- А уж после предъявим его всему двору, - со смехом закончил Карломан, а Альпаида ласково прильнула к его плечу...

***

Итак, пока маэстро Флориано всецело был поглощен созданием даров для королев Арвернии, все четверо его подмастерьев каждый день проверяли и осматривали зверя Ифу. Они заботились, чтобы на его блестящей поверхности не появилось ни царапинки, чтобы все его пружины и рычаги послушно заводились, заставляя двигаться огромное сооружение. Розалийские мастера старались, чтобы все было готово к наступлению Карломанова дня.

А граф Кенабумский, договорившись с женой, обратился к королю по поводу осмотра пандана.

Придя в покои короля, майордом тактично сообщил своему царственному племяннику:

- Государь, мы с Альпаидой очень просим тебя первым взглянуть на наш двойной портрет работы маэстро Флориано! Нам очень хочется, чтобы самые близкие для нашей семьи люди раньше всех увидели его и порадовались вместе с нами.

Хлодеберт чуть заметно улыбнулся своему дяде и майордому.

- Так вы и впрямь числите меня среди самых близких? - переспросил он, протянув руку Карломану.

Тот почтительно пожал ее и ответил:

- И мне, и Альпаиде дороже всего твое счастье и твоя дружба, государь! Прошу тебя: окажи нам честь своим визитом!

- Я буду счастлив взглянуть на знаменитый портрет, о котором мне так красиво рассказывали и ты, и Ангерран! - заверил король. - Но ты, вероятно, пожелаешь пригласить и других людей для осмотра портрета?

- Ну разумеется; но только самых близких людей для меня и Альпаиды! - заверил Карломан. - Батюшку Дагоберта с матушкой Гербергой, Хродеберга, Магнахара, Вароха, Жартилина. Все они всю жизнь были рядом с нами и содействовали нашему счастью; кому, как не им, понять, в чем состоит значение этого портрета! Ну и, конечно, наши сыновья - Ангерран и двое Лисят, тоже будут рядом с нами. И их очаровательная подруга, виконтесса де Кампани; ведь тайна и так уже открыта ей.

Король одобрительно кивнул.

- Так я и думал! Что ж, я могу, конечно, дать свободный день нескольким своим родственникам и советникам, а также попросить мою жену позволить отдохнуть одной из своих фрейлин...

Карломан радостно улыбнулся.

- Благодарю тебя, государь! Я и моя жена очень надеялись, что ты порадуешь нас...

- Но разве ты не собираешься после предъявить пандан всему Дурокортерскому двору? - удивился король.

Его майордом учтиво поклонился.

- Если ты мне позволишь, государь, я бы хотел показать двору наш с Альпаидой портрет, но позднее, в последние дни общих празднеств! Я, хоть и Карломан, но не Великий, и мне не пристало высовываться вперед.

Хлодеберт широко улыбнулся, оценив и шутку графа Кенабумского, и его скромность. Молодой король, как никто, был благодарен своему майордому, Почти Королю, что он, при своих блестящих способностях, готов быть вторым человеком в королевстве, и служит ему столь же верно, как ранее - его отцу и деду.

- Пожалуй, ты прав, дядя Карломан, - согласился он. - По крайней мере, моя матушка и бабушка Радегунда требуют, чтобы праздничные торжества в этом году прошли с еще небывалой пышностью.

- И мы последуем советам старших королев, устроим все так, чтобы они остались довольны! - заверил Карломан. - У нас есть еще праздничный дар маэстро Флориано. Уверяю тебя, государь, что такого еще не видели ни в молодом Дурокортере, ни в старом Кенабуме, со времен великого императора!

- Тогда я могу надеяться на будущий успех празднеств! - произнес король, сдерживая юношеское любопытство.

- А наши королевы обрадуются драгоценностям, над которыми сейчас работает маэстро Флориано! - пообещал Карломан. - И желательно, чтобы именно эти творения Избранника Муз поразили весь двор сильнее всего! Наш же с Альпаидой портрет должен стать для большинства обитателей Дурокортерского замка не более чем завершающим аккордом празднества. Для всех это - всего лишь наше семейное дело. Мы с Альпаидой надеемся, что пандан станет нашей собственной семейной реликвией, рода графов Кенабумских. Мы вовсе не стремимся, чтобы он затмил все чудеса предстоящего Карломанова дня!

Молодой король уже в который день уважительно поглядел на своего дядю и майордома.

- Благодарю тебя, дядя Карломан! - весело проговорил он. - Я заранее принимаю твой совет, и восхищен тактичностью, с какой ты все продумал! Таким образом, и празднества будут устроены, и никто не окажется оскорблен... Итак, завтра утром мы придем поглядеть на ваш пандан... Он уже установлен в ваших покоях?

- Да, его принесли, - подтвердил Карломан. - Взаимно благодарю тебя, государь! Завтра с утра мы ждем тебя, а также других наших близких, на свой собственный семейный праздник!

- До встречи, дядя Карломан! Передай сам мое дозволение тем, кого ты хочешь пригласить, - на прощание он снова протянул руку своему родственнику.

Король и его майордом разошлись, вполне довольные друг другом.

[Артанис]

Кенабумский пандан (продолжение)

И вот, на следующее утро в покоях Карломана и Альпаиды, расположенных в Западной башне, все было готово, чтобы встретить желанных гостей.

Покои были хорошо освещены. Помимо света, падающего через окно, во всех четырех углах зажгли масляные светильники. Горели также ароматические курильницы в медных чашах, распространяя ароматы нарда и жасмина.

Посреди покоев стоял на мольберте портрет Карломана и Альпаиды. Однако никто пока что не видел его, поскольку он был закрыт полотняным чехлом.

В покоях пока находились только сами граф и графиня Кенабумские, торжественные на вид и нарядно одетые. Оба они, не сговариваясь, обменивались блестящими взглядами, взволнованно предвкушая, что скажут их родные при виде великолепного портрета. Супруги держались за руки, чувствуя биение сердец друг друга. Впрочем, они почти не сомневались, что их близкие не только оценят волшебную красоту пандана, но и поймут все его значение. На то они и близкие!

***

А в это время король Хлодеберт уже приближался к их покоям, в сопровождении Ангеррана, Матильды и обоих Лисят. Они уже поднялись по лестнице, ведущей в башню, и теперь шли по длинному, пустому, ярко освещенному коридору.

Маленькие Аледрам и Аделард чинно следовали за старшими, как подобало будущим королевским пажам. В присутствии короля они держали себя, как подобало, ведь им совсем не хотелось, чтобы их посадили в наказание в разные комнаты, отлучив от всех придворных празднеств. И потому Лисята шли с невозмутимым видом, не забегали вперед, не болтали между собой, не толкались и не смеялись. Что-что, а почтение к своему коронованному кузену они усвоили еще в раннем детстве. Кроме того, здесь же находился и их старший брат. Он шел почти рядом с королем, лишь чуть позади него, а по левую руку от короля следовала Матильда. По пути Ангерран то и дело оборачивался и глядел на младших братьев со строгостью, наполовину напускной, но наполовину и настоящей.

Так что Лисята во время пути часто переглядывались между собой и многозначительно улыбались: они-то знали, какое зрелище сейчас покажут королю! Однако мальчики помалкивали и не смели дурачиться, как обычно.

***

Тем временем, родители Альпаиды - принц Дагоберт и принцесса Герберга, и их старший сын, герцог Хродеберг, тоже направлялись в покои Карломана, но по другому коридору. В Дурокортерском замке было много ходов и ответвлений, запутанных на первый взгляд, но все же связанных между собой.

По пути они беседовали о семейных делах.

Хродеберг поинтересовался у отца:

- Где же мои племянники, милые Лисята? Их стало не видно и не слышно! В последнее время они не вылезали из мастерской маэстро Флориано, как будто собирались учиться у него художественному мастерству. Зная их беспокойный нрав, я, право, удивлен, что они стали так послушны и терпеливы!

Дагоберт Старый Лис усмехнулся, вспомнив, как его младшие внуки пробрались в мастерскую розалийского художника.

- Видимо, их в самом деле заинтересовало искусство, если они уделяли ему столько времени, и с таким постоянством. Во всяком случае, Аледрам. Аделард же просто рад был подольше побыть вместе с родителями и братом. Да и Ангерран с Матильдой благотворно влияют на мальчиков, находят для них занятия, чтобы они не скучали.

Герберга же расценила обстоятельства по-своему:

- Все-таки, мальчики взрослеют и развиваются, они учатся, как подобает вести себя потомкам Карломана Великого, даже самым юным из них!.. Для нас теперь важнее, чтобы празднества прошли благополучно, и сплотили бы королевский род, вместо того, чтобы вносить раскол, - принцесса, опытная в придворной жизни, тревожно нахмурилась.

Дагоберт, столь же опытный, понял, о чем думает его супруга, и обернулся к сыну, вздохнув про себя. Он никогда не одобрял роковой привязанности Хродеберга к Бересвинде Адуатукийской, королеве-матери. Но, раз уж так судили Норны, они с Карломаном давно научились влиять через Хродеберга на эту женщину, властную и тщеславную, а порой и беспощадную - о чем говорила хотя бы печальная судьба графа де Раун, невольного убийцы царственного супруга Бересвинды. Королевский Совет тогда оправдал графа, признав гибель короля несчастным случаем, но королева Бересвинда самовольно послала палачей убить оправданного. Такова была матушка нынешнего короля Арвернии. Хорошо, что хотя бы Хродебергу иногда удавалось убеждать царственную вдову и смягчать ее сердце!

И отец попросил сына:

- Поговори с королевой Бересвиндой, Хродеберг, убеди ее, что предстоящие торжества только усилят ее власть, как величайшей из королев Арвернии. Напомни ей о драгоценностях, которые изготавливает для нее маэстро Флориано. Скажи, что они еще больше подчеркнут ее красоту. А также убеди, что у Арвернии и короля нет более верных слуг и родственников, чем Карломан и Альпаида. Так что и сама государыня Бересвинда вправе всецело доверять им.

Хродеберг одобрительно кивнул.

- Я охотно поговорю с государыней Бересвиндой, батюшка! В конце концов, она наверняка благодарна Карломану и Альпаиде за то, что они пригласили маэстро Флориано к Арвернскому двору! - ему, как всегда, хотелось хорошо думать о своей коронованной возлюбленной.

Дагоберт насмешливо изогнул тонкие губы, но ничего не ответил сыну. Он понимал, что спорить с ним бесполезно.

И Герберга тоже сдержала тихий вздох. Она, как и ее супруг, желала бы для сына другой судьбы, но что говорить об этом!..

А потому она с благодарностью обратилась к мужу:

- Благодарю тебя, Дагоберт: ведь это ты воспитал Карломана и научил его, как правильно и тактично обращаться с королями и королевами! Теперь мы можем вполне убедиться, насколько он умен и предусмотрителен. Хорошо, что он решил предъявить их с Альпаидой портрет лишь под конец празднеств! Теперь никто не подумает о них плохо.

Дагоберт чуть заметно улыбнулся.

- Я помогал еще юному Карломану разбираться в непростой обстановке при дворе. Она всегда была непростой, и здесь постоянно приходилось держать ухо востро, учитывать все политические течения. Нынче уже нет, к несчастью, в живых обоих моих царственных братьев. Можно радоваться тому, что отстранен от власти Ги Верденнский. Зато у нас есть Радегунда и Бересвинда... Умение лавировать не менее полезно при дворе, чем на войне. Но я не уверен, что Карломан всем обязан только мне! Во всяком случае, ученик давно превзошел своего наставника, чему я могу только радоваться...

Так беседовала семья коннетабля Арвернии.

***

Вскоре они пришли в покои Карломана и Альпаиды. Постепенно там собирались и другие гости - самые близкие к семье майордома родственники, приглашенные поглядеть на пандан. То один, то другой гость бросал любопытные взгляды на холст, закрытый чехлом. Всем хотелось бы узнать, что там, на пандане, о котором в последнее время столько говорили. Однако все ждали короля и его спутников. Никто не должен был открывать пандан до прихода Его Величества. Пока что все разбрелись по углам, беседовали по-родственному, кто о чем хотел.

Карломан и Альпаида беседовали с ее родителями, присев на две софы напротив друг друга. Дагоберту и Герберге хотелось получить ответы из первых рук на тревожившие их вопросы.

- Почему же мы не видим наших внуков? - удивилась принцесса, убедившись, что неугомонные Лисята нигде не прячутся, чтобы выскочить из-за угла с громким воплем и смехом. - Понятно, они-то уже видели ваш портрет, но мы думали, они все равно придут приветствовать старших. Ну, Ангерран, вероятно, сопровождает короля, но где же маленькие?

Карломан отвечал с гордостью за своих Лисят:

- Они тоже сопровождают короля, вместе с Ангерраном и Матильдой де Кампани, дочерью канцлера! Аледрам и Аделард становятся настоящими придворными.

Дагоберт удивленно покачал головой.

- Удивительно будет увидеть в них такую перемену, если они вместе с тем сохранят свой живой нрав!

- Скоро увидишь, батюшка Дагоберт! - заверил его граф Кенабумский. - Я думаю, что король уже рядом, вместе с нашими детьми.

- И мы, наконец-то, увидим наш пандан, о котором столько говорят при дворе! - принцесса Герберга с любопытством взглянула на мольберт, затянутый холстом. - А уж тогда мы будем крайне признательным, что вы позволили нам удовлетворить любопытство раньше, чем всему двору!

Альпаида серебристо рассмеялась.

- Матушка, я уверена, что весь двор волнуют совсем другие сюрпризы, которые маэстро Флориано преподнесет в Карломанов день всему Арвернскому двору! На наш же портрет люди поглядят и забудут, кроме вас, самых близких.

Ее родители надеялись, что о Кенабумском пандане в самом деле не станут говорить при дворе чрезмерно много. Он был важен лишь для их семейства.

***

В это время Варох, стоя возле окна, глядел на могучий дуб, одевшийся, наконец, зеленой листвой, знаменуя приход весны. Но сквозь листву на толстой ветке перед самым окном зоркие глаза оборотня все же различали двух черных воронов.

Сейчас Варох беседовал с Жартилином на языке "детей богини Дану", указав ему на вещих птиц.

- Должно быть, благородный тан Риваллон прислал к Карломану своих воронов, сообщить ему, что королева Гвиневера скоро приедет в Дурокортер!

Маршал севера, племянник королевы Армориканской, согласно кивнул.

- Должно быть, вместе с ней приедут и все родные, арверны и "дети богини Дану". Императора Карломана Великого чтут не только в Арвернии, но и в Арморике.

Варох задумчиво улыбнулся.

- Арверны и "дети богини Дану" так переплелись и проросли друг в друга, что даже радость у них стала общей! И, конечно, королева Гвиневера стремится повидать Карломана и своих внуков, Дунстан и Йорверт - родителей и братьев, принц Сигиберт и его сыновья - родных. Слишком редко удается всем побыть вместе!..

***

Почти о том же беседовали сейчас и Магнахар с Хродебергом поодаль от них. Два маршала Арвернии иной раз соперничали на рыцарских турнирах, однако были надежными союзниками на полях сражений и понимали друг друга в обычной жизни.

- Хвала премудрой Фригг: вместе с королевой Гвиневерой приедет и моя жена Лоретта с детьми, - тихо, непривычным для себя тоном, произнес Магнахар. - Я уже успел соскучиться с тех пор, как они уехали гостить к моим родным в Арморику!

Хродеберг улыбнулся, хлопнув ладонью по плечу друга.

- Радуйся, что скоро обнимешь жену, поглядишь на детей! В присутствии Лоретты ты, верно, станешь биться на турнире вдвое крепче, и твоим противникам придется нелегко!

Магнахар Сломи Копье довольно усмехнулся.

- Я, конечно, буду рад преломить парочку копий ради моей Лоретты! Но пока что больше думаю о радости предстоящей встречи. Как сияют глаза у любящей жены после пары-тройки месяцев разлуки!..

Хродеберг, невенчаный муж королевы Бересвинды, промолчал. Считалось, что ему этого не понять...

[katarsis]

Варох задумчиво улыбнулся.

- Арверны и "дети богини Дану" так переплелись и проросли друг в друга, что даже радость у них стала общей!

Сдаётся мне, Варох выдаёт желаемое за действительное. Не так уж сильно они проросли, если постоянно готовы сцепиться. И в дальнейшем будет только хуже

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Сдаётся мне, Варох выдаёт желаемое за действительное. Не так уж сильно они проросли, если постоянно готовы сцепиться. И в дальнейшем будет только хуже

На тот момент отношения между народами были, пожалуй, наиболее благоприятными. И, что касается семейств Гвиневеры, Карломана, Сигиберта, то они действительно перемешались. При обоих дворах много людей со смешанной кровью. И даже короли Арвернии ценят полезных им "детей богини Дану", таких, как Жартилин и сам Варох.
Но мы знаем, что такое положение неустойчиво, и впоследствии пошатнется. И среди арвернских правителей не все настолько умны, чтобы достойно обращаться со своими вассалами, да и в Арморике еще не перевелись фении с горячей кровью.

Кенабумский пандан (продолжение)

И вот, наконец, пришел король, в сопровождении своих юных спутников. Все обернулись к нему: мужчины - почтительно кланяясь, дамы - приседая в книксене.

Хлодеберт улыбнулся, найдя взглядом Карломана и Альпаиду, затем обратился ко всем собравшимся:

- Здравствуйте, мои дорогие родственники и советники! Я рад, что мы собрались по приглашению моего дяди, графа Карломана Кенабумского, и тетушки Альпаиды, чтобы поглядеть на портрет, который написал с них маэстро Флориано, Избранник Муз! Прошу вас: покажите же свой пандан, чтобы мы все могли полюбоваться!

Карломан вновь учтиво поклонился своему царственному племяннику.

- Благодарю тебя, государь, что ты нашел время и желание навестить нас! Гляди же, и вы все глядите, наши родные и близкие, каким удался наш Кенабумский пандан!

Карломан и Альпаида в четыре руки сняли полотняный чехол с мольберта. Ангерран тут же подошел, чтобы помочь родителям, если придется. И Лисята были тут как тут, и поспешили свернуть чехол самым аккуратным образом.

И вот, взору короля, а также всех собравшихся, предстал портрет с только что просохшими красками, еще не вставленный в раму. Однако, тем сильнее оказывалось впечатление от самой картины, от которой ничто не отвлекало глаз.

Портрет состоял из двух частей: слева был изображен Карломан, справа - Альпаида. Но это был единый портрет, об этом говорили взоры супругов, их улыбки, обращенные друг к другу, касания рук. Совсем как наяву, запечатлелись на портрете граф и графиня Кенабумские. Как они были хороши, и какая взаимная любовь светилась на их лицах, отражалась во взглядах, устремленных друг на друга!

Все, кто видел в прошлом году портрет маленькой Беатриче Луччини, неизбежно вспомнили его, но никто не посмел произнести этого имени. Семейный портрет не уступал тому в искусности работы, и он вполне передал через жесты Карломана и Альпаиды, через выражения их лиц, что они сумели преодолеть тени прошлого и наяву, как на портрете.

Зрители разглядывали портрет долго, не отводя глаз. Он воодушевлял всех, и у них в головах роились мысли, не сразу облекаясь в нужные слова. Но все ждали, чтобы первым высказался король.

И он проговорил, с трудом переводя взгляд с пандана на живых Карломана и Альпаиду, стоявших перед ним:

- Дядя, тетушка: это прекрасно! Мне кажется, я теперь узнал вас гораздо лучше, чем прежде. Я рад, что искусный Избранник Муз отразил на холсте вашу любовь в полной мере! - молодой король от всего сердца пожал руку Карломану и поклонился гордо улыбнувшейся Альпаиде.

И Дагоберт, приобняв свою жену за плечи, вместе с ней разглядывал портрет их дочери и зятя. Затем он обвел свободной рукой солнечный круг.

- Хвала Небесам, что берегут ваше счастье, дети! - выдохнул он, исполненный радости. - Теперь я вижу, что маэстро Флориано - в самом деле величайший художник нашего времени! Он запечатлел навеки вашу любовь!

И принцесса Герберга взволнованно проговорила:

- Вот он -  настоящий портрет вашей любви, родные мои! Как это маэстро Флориано удалось так хорошо понять вас?

Альпаида и Карломан обнялись и расцеловались с родителями.

- Маэстро Флориано может все, матушка, - улыбнулась графиня Кенабумская. - А мы можем лишь радоваться, что он разглядел лучшее, что в нас есть!

- А мы ему помогали! - воскликнул Аделард, вместе с Аледрамом подскочив к старшим.

Их обоих обхватил за плечи старший брат Ангерран.

- Да уж конечно: без вас ничто на свете не обходится! - рассмеялся он.

Хродеберг тоже подошел к сестре и зятю, тепло обнялся с нами.

- Я очень рад за вас, родные мои! Какой замечательный получился портрет! От него не хочется отводить глаза! - с чувством проговорил он, думая про себя: как хорошо, что хотя бы Альпаида с Карломаном радуют родителей своим счастьем, если уж сыновьям Дагоберта и Герберги посчастливилось куда меньше...

А тем временем, Варох, Магнахар, Жартилин - ближайшие друзья и родственники Карломана, - обступили их с Альпаидой, смеялись, поздравляли их, по очереди выражая свое мнение о портрете.

Так триумфально был встречен пандан в семейном кругу.

***

А для всего королевского двора Арвернии в скором времени настал общий праздник - день рождения императора Карломана Великого. Он всегда пышно отмечался при королевском дворе, как один из величайших праздников, а уж такая знаменательная дата просто обязана была оказаться прославлена так, чтобы об арвернских торжествах рассказывали по всему Срединному Миру.

Как раз к Карломанову дню маэстро Флориано закончил изготавливать драгоценности для всех трех королев Арвернии. В последний час перед началом праздника сам король привел розалийских мастеров в гостиную, где ждали его жена, мать и бабушка. Вслед за Хлодебертом вошел сам Избранник Муз, а за ним несли ларцы с драгоценностями Фабио, Бруно и Люциано. Марио остался возле зверя Ифа, готовясь завести его в нужный час.

Три королевы сидели в креслах, а их глаза горели в предвкушении необыкновенных драгоценностей. Очаровательная юная Регелинда была одета в платье из голубой парчи с серебром, тогда как мать и бабушка короля даже в праздник были вынуждены носить траурные черные одеяния. Однако в этот день и вдовствующие королевы надеялись вернуть себе хоть немного радости...

Король поцеловал в щеку каждую из царственных дам и радостно провозгласил:

- Ваши Величества, приветствуйте короля мастеров, маэстро Флориано из Розалии! Он изготовил для вас по моему заказу драгоценности, которым нет на свете равных!

По знаку короля, трое розалийских подмастерьев открыли ларцы. Там, в бархатных гнездах, на изящных золотых стеблях, окаймленные листьями из благородного металла, вырастали сапфировые незабудки, гранатовые левкои, аметистовые фиалки. Золотые лепестки цветов были выложены сверкающими, глубоких оттенков каменьями. Они сплетались в изящные перстни и браслеты, соединялись в причудливые ряды разнообразных стеблей и листьев, составляя ожерелья, покачивались в серьгах-подвесках, поднимались высокими венцами, готовые украсить головы королев. Те замерли, восхищенные, не отводя глаз от драгоценных цветов.

Первой нарушила молчание Регелинда, младшая из королев. Вдоволь полюбовавшись драгоценностями, она тут же зазвонила в колокольчик, вызывая прислужницу, и приказала ей:

- Надень на меня сапфировые незабудки, о которых я так мечтала! Взгляни, Эмилия, какая красота! - снова полюбовавшись драгоценностями, Регелинда благосклонно кивнула своему царственному супругу: - Благодарю тебя, мой дорогой Хлодеберт! Именно такие незабудки, украшенные сапфирами, мне и хотелось иметь!

- Для меня самое большое счастье - порадовать тебя, родная моя! И, конечно, других моих самых любимых дам! - он обернулся к матери и бабушке.

Те последовали примеру юной королевы и тоже вызвали прислужниц, чтобы те помогли им надеть драгоценности. И вскоре Бересвинда Адуатукийская надменно улыбнулась и кивнула головой, увенчанной диадемой из гранатовых левкоев, в то время как ее служанка застегивала браслеты на ее округлых красивых руках. Пурпурные гранаты каплями крови мерцали в ее черных волосах и на траурном платье. А бледное лицо Радегунды Аллеманской слегка оживили фиалки из черненого золота, украшенные крупными лиловыми аметистами.

Мать короля первой проговорила:

- Благодарю тебя, государь сын мой, что помнишь обо всех дамах твоей семьи!

- За эти изумительные украшения, столь идущие каждой из вас, поблагодарите, пожалуйста, прежде всего, их создателя, маэстро Флориано! - улыбнулся король, пропустив вперед Избранника Муз.

Тот приблизился к сидевшим в креслах королевам, и все они по очереди протянули ему руки, и он почтительно поцеловал их, и кланялся, выслушивая их благодарность и похвалы его дарованиям.

- Право, я не заслуживаю столь сильной благодарности: для меня великая честь уже то, что прекраснейшие государыни на свете столь высоко ценят мои скромные изделия! Ну и, конечно же, заслуга графа и графини Кенабумских, что пригласили меня работать в Арвернии! - так говорил Флориано, видя перед собой трех женщин, три лика Гекаты: юную женщину, зрелую вдовствующую королеву и царственную старицу.

Он заметил, как вспыхнули огнем черные глаза Бересвинды Адуатукийской при упоминании Карломана и Альпаиды. Но тут как раз заговорила королева Радегунда, назидательно обратившись к младшим царственным дамам:

- Что ж, драгоценности в самом деле великолепны! Но мы собираемся почтить память Карломана Великого, а не красоваться самим! Надеюсь, маэстро Флориано, что ты приготовил к празднеству чудеса поважнее золота и каменьев?

Избранник Муз поклонился старшей из королев:

- Я и мои помощники постарались это сделать!

***

И в самом деле: празднества в честь восьмисотлетия Карломана Великого заняли десять дней и затмили все торжества, о каких когда-либо слышали в Арвернии. Все, даже отдаленные родственники королевской семьи и их вассалы, вся наиболее родовитая знать съехалась в Дурокортер. Там сменяли друг друга пиры, балы, рыцарские турниры, соколиная охота и другие всевозможные увеселения. Нынешние арверны во всем старались, так или иначе, выразить почтение своему знаменитому прародителю, и заодно - показать его душе, ликующей в Вальхалле, что Арверния и ныне сохранила силу, власть, красоту и богатство. Так, в первый день рыцари выехали на турнир в доспехах времен Карломана Великого, и на балу тоже все танцевали в старинных одеяниях, восстановленных по изображениям живописцев и отдельным сохранившимся образцам.

Но сильнее всего всех поразил зверь Ифа. Еще никому из арвернов не доводилось видеть такого величественного сооружения, а те, кто знал тайну, сумели промолчать до решающего часа. Когда весь двор Арвернии собрался на ристалище, огромное существо, сверкающее в лучах весеннего солнца, своим ходом вошло в распахнутые ворота и остановилось, шевеля хоботом. Императорский зверь возвышался, как золотая скала, а у него на спине восседал и сам император, отлитый из металла.

По рядам зрителей, собравшихся на высоких скамьях, пронесся слитный гул изумления. Никто и никогда, верно, еще не удивлял так много людей сразу! В первый миг некоторым, пожалуй, стало слегка не по себе. Лишь когда до них дошло, что зверь не настоящий, зрители вздохнули с облегчением, догадываясь, что перед ними долгожданный праздничный сюрприз.

Затем к сверкающей громадине приблизился сам король в сопровождении своего дяди Карломана Кенабумского и маэстро Флориано. И в наступившей тишине Хлодеберт проговорил ясным голосом, во всеуслышание:

- Глядите все, потомки Карломана Великого, его наследники и вассалы! Перед вами - зверь Ифа, король всех животных, могучий и мудрый! Из всех людей лишь наш знаменитый прародитель, император Арвернии, сумел стать господином и другом для царственного зверя. И вот - искусство знаменитых розалийских мастеров вновь вернуло зверя Ифа ко двору Арвернии!

С этими словами король похлопал сооружение по литому золотому боку. И тут зверь Ифа поднял свой медный хобот и затрубил, как живой, приветствуя собравшихся.

Нечего говорить, что удивительное сооружение затмило все остальные праздничные сюрпризы! Все последующие развлечения так и не смогли превзойти исполинское движущееся сооружение. Все ходили вокруг него, осматривали, старались коснуться рукой его блестящего бока. Некоторые из придворных качали головами, убежденные про себя, что маэстро Флориано - чародей, и создал зверя волшебством. Другие недоверчиво косились, думая, что у зверя внутри прячутся люди, и изобретателю пришлось показать им, что в огромном теле животного нет никакой скрытой дверцы.

До начала турнира маэстро Флориано снова завел Ифу, и тот своим ходом перешел на площадь перед главным входом в королевский замок. Там он и стоял до окончания празднеств, и весь двор каждый день любовался им и дивился на него.

***

Лишь в последний день празднеств, наконец, и Карломан с Альпаидой показали двору свой портрет работы маэстро Флориано. Как они и ожидали, к этому времени большинство придворных пресытились зрелищами и не так уж много говорили о пандане. Хотя он произвел на них впечатление, и все признали, что он написан столь же искусно, как и портрет Беатриче, виденный ими в прошлом году.

Даже королева Бересвинда при виде пандана сдержала свою неприязнь к Альпаиде, счастливой в браке. Она не произнесла ни слова, лишь поправила на себе драгоценности работы маэстро Флориано, показывая, что они значат больше, чем какая-то картина.

Но близкие родственники семейства графов Кенабумских, конечно, по-настоящему восхитились двойным портретом. Королева Гвиневера Армориканская, мать Карломана, особенно долго разглядывала пандан вместе со своим супругом, герцогом Теодебертом. И, наконец, проговорила, взглянув на сына такими же ярко-зелеными, как у него, глазами:

- Хвала Небесам: дар Избранника Муз помог ему понять, что вас с Альпаидой соединила судьба!

И принц Сигиберт, названый дед Карломана, стоя перед портретом об руку со своей супругой, принцессой Дареркой, восхищенно произнес:

- И в будущих веках этот пандан увековечит вашу любовь!

Так был создан пандан - двойной портрет, ставший реликвией рода графов Кенабумских.

[katarsis]

Праздник удался на славу. И, конечно, после такого чуда, как зверь Ифа, портрет уже не особо впечатлит, разве только тонких ценителей. Но, интересно, куда зверя Ифа дели потом? К времени приезда Фредегонды о нём ни слуху, ни духу. Не то на складе где-то пылится, не то сломали.

[Артанис]

Благодарю, эрэа katarsis!

Праздник удался на славу. И, конечно, после такого чуда, как зверь Ифа, портрет уже не особо впечатлит, разве только тонких ценителей. Но, интересно, куда зверя Ифа дели потом? К времени приезда Фредегонды о нём ни слуху, ни духу. Не то на складе где-то пылится, не то сломали.

На то Карломан и рассчитывал, чтобы их с Альпаидой портрет никого не раздражал при дворе.
А со зверем Ифа за 14 лет, оставшихся до приезда этой самой Фредегонды, много чего могло произойти. В Арвернии ведь нет второго маэстро Флориано, чтобы чинить такое сложное сооружение, если с ним что-то случится. А может быть, его показывают только по большим праздникам, и в основном повествовании не было случая, чтобы завести его.

Кенабумский пандан (окончание)

Великолепный пандан в самом деле стал значимой реликвией для семейства графов Кенабумских. Его вставили в дубовую раму, украшенную золотом. Тут в Карломане сказалась кровь "детей богини Дану", почитавших эти деревья. Чистокровный арверн наверняка предпочел бы ясень, частицу Мирового Древа; но зато дуб мог прослужить дольше.

Портрет супружеской четы перевезли в Кенабумский замок и разместили в покоях близ библиотеки. Окна покоев выходили на берег Леджии - Быстротечной. Там рос жасмин, роскошно цветущий в начале лета. Там, в садовом лабиринте, украшенном руками искуснейших садовников, некогда впервые объяснились в любви юные Карломан и Альпаида. С тех пор это место стало у них самым любимым. И теперь они, изображенные на портрете, все время смотрели туда, где начиналась их любовь, устремляясь вперед, в вечность...

Но ничего вечного не бывает в Срединном Мире, ежедневно подверженном изменениям. Спустя много лет Карломан Кенабумский, знаменитый майордом Арвернии, погиб в поединке со свирепым безумным оборотнем. И Альпаида тоже умерла вслед за своим мужем, и их похоронили вместе. Рука об руку супруги ушли в иные миры, в которых им были открыты все дороги.

Их старший сын и наследник Ангерран свято чтил память своих родителей. Он распорядился устроить грот в парке на берегу реки, на их любимом месте. Там он приказал выложить мозаикой на стене точную копию родительского пандана. Теперь большинство посетителей Кенабумского замка видели только это изображение. Сам же пандан, написанный маэстро Флориано, граф Ангерран, ставший, как и его отец, майордомом Арвернии, берег от любых воздействий. Однако в дни больших празднеств он все же выставлял семейный пандан на общее обозрение жителям Кенабума, чтобы сообща с ними почтить память своих родителей, Карломана и Альпаиды. Ибо, чем дальше уходила в историю их жизнь и смерть, тем более их имена становились символом для молодых поколений.

Однако события при дворе Арвернии становились все более тревожными. И роду графов Кенабумских, при всей их близости ко двору, пришлось много страдать по вине арвернских королей. Впрочем, как и всем, кто оказывался под их властью, становившейся все более нечестивой.

Сам Ангерран впоследствии был отравлен королевой Фредегондой на пиру, вместе с тремя могущественными правителями. Ему наследовал младший сын Аделард, названный в честь отцовского брата, погибшего молодым на войне с Междугорьем. Аделард, третий граф Кенабумский, унаследовал фамильную проницательность, и видел, к чему идет Арверния. Ему было ясно, что власть постепенно прибирала к рукам дочь королевы Фредегонды - Розамуд Прекрасная, фаворитка короля, в скором времени ставшая королевой. И сам Аделард вынужден был служить ей, ложно обвиненный в том, что не уберег злосчастных Лесных Принцев, пасынков Розамунд, павших жертвой убийства. Граф Кенабумский невольно повиновался жестокосердной красавице, наследнице вейл. Но он не любил ее - ни в юности, ни в зрелые годы, - и не испытывал по отношению к ней иллюзий, в отличие от ее царственного супруга, короля Хильперика III.

И вот, граф Аделард приказал вышить гобелены с портретом Карломана и Альпаиды, совершенно такими, как они были изображены на пандане. Он велел почитать их, как новую семейную реликвию. Однако сам пандан надежно спрятал, сообщив тайну лишь самым близким людям. Аделард предчувствовал, что королева Розамунд Прекрасная, которую по справедливости следовало называть Кровавой, перевернет все законы, данные Арвернии Карломаном Великим. Скоро белое должно было сделаться черным, а черное - белым. И Аделард Кенабумский, внук Карломана и Альпаиды, спрятал от нее семейную реликвию. Ведь Розамунд, как и ее мать, была вейлой, они обе умели колдовать. Граф Кенабумский не мог позволить, чтобы Кровавая Королева заколдовала пандан в своих целях, и ее зловещая тень опорочила бы память его предков. Он оставался человеком чести, вопреки всему.

Таким образом, в Кенабумском замке осталась память о пандане, его изображения и знаки его присутствия. Однако сам он был скрыт от чужих глаз. Это было все, что потомки Коронованного Бисклавре могли сделать для семейной реликвии, которую они продолжали чтить.

Кенабумский пандан исчез с людских глаз надолго. На протяжении нескольких поколений никто не видел его, пока вновь не пришло время больших перемен. Лишь семейство потомков Карломана знало, что знаменитый пандан еще существовал, и передавали друг другу, где он спрятан. Все же остальные забыли о нем, как о старинном произведении искусства. Только мозаика в гроте и гобелены в замке напоминали о нем.

Но тут сбылась истина, что судьба живущих обновляется, лишь когда само их существование оказывается на грани, и лишь после того, как люди сделают все, что в их силах, чтобы спастись. Настал самый темный час ночи, что приходит перед рассветом. Арверны воображали, что находятся на пути к новому расцвету, что им предназначено восстановить империю Карломана Великого.

Уже не было в живых королевы Розамунд, однако ее наследство продолжали чтить сыновья и внуки, год от года расширявшие свои владения. Они правили деспотично, не считаясь ни с кем. И скоро войска Предводителей Запада - арвернов и их вассалов, - уже стояли на берегах Одера, пределе, который некогда не смог переступить сам император Карломан Великий. Потомки рассчитывали пойти дальше. Однако с кем на самом деле пребывали Небеса и души почитаемых прародителей?..

То было время исполнения древних пророчеств - время Героя, Что Славен Мечом. Мечеслав Великий, князь Моравский и король Лугийский, еще юношей добыл Меч Нуады в подводных чертогах Одера. В нем текла кровь людей и Других Народов, он унаследовал силу велетов и очарование вейл. Он учился у знаменитых воинов и государственных мужей, в том числе и изгнанников из Арвернии и Арморики, нашедших себе пристанище и новую родину за Одером.

Одним из наставников Мечеслава был урожденный граф Кенабумский, Тристан II. Он стал побратимом будущего героя, когда тот был еще маленьким мальчиком, а сам Тристан - юношей, нашедшим приют в Великой Моравии. Он был глубоко оскорблен королем Арвернии, Сигибертом Завоевателем, внуком Розамунд. Король, свергнувший с престола собственного родителя, подстроил убийство отца Тристана, а его мать взял себе в наложницы.

Однако могущество Сигиберта Завоевателя, самопровозглашенного императора, и его родственников и вассалов, было сломлено Мечеславом Великим, ставшим во главе могучего союза восточных народов. Это была Вторая Битва На Одере, изменившая судьбы многих народов.

И еще один подвиг суждено было совершить Мечеславу Великому спустя десять лет, и тогда его вновь сопровождал граф Тристан Кенабумский. Тогда из обширной Великой Степи надвинулись орды воинов Императора-Дракона. Древний враг поднял голову: последний из ящеров-колдунов, могущественный и бессмертный, облекся человеческой плотью, чтобы истреблять людей, отнявших мир у его племени, руками других людей. Особенно он ненавидел Мечеслава и его жену, королеву Либуше, Лебяжью Деву, так как узнал в них своих давних недругов. Но Мечеслав сразил Императора-Дракона Мечом Нуады, и восточные орды откатились назад. После этого на долгие годы воцарился мир.

Лишь тогда граф Тристан Кенабумский, обосновавшийся вместе со своей семьей в Арморике, у родственников, возвратился домой, в древний Кенабум.

Тогда Арверния медленно выздоравливала после пережитых потрясений. Великодержавные амбиции Розамунд и ее потомков дорого обошлись королевству и всем сословиям его жителей. Но теперь обескровленная Арверния постепенно приходила в себя после лихорадочного жара битв, и готова была жить по более справедливым законам, чем прежде.

И, оглядевшись вокруг себя, уцелевшие потомки Карломана Великого стали выбирать из своей среды наиболее достойного мужа, незапятнанного предательством и невинной кровью. И решили короновать старшего в роду графов Кенабумских, что всегда служили только достойным королям.

Некогда Карломан Кенабумский, Почти Король, ни при каких обстоятельствах не желал становиться королем, пока жив хоть один законный мужской потомок его братьев. Но корона все же была суждена его потомкам. Норны перевили нить, и то, что некогда считалось злом, теперь сделалось единственно возможной необходимостью.

Но еще до этого решения Тристан, вернувшись в Кенабум, извлек из тайника пандан с изображением своих предков - первого графа Карломана Кенабумского и графини Альпаиды. Он так и пролежал, никем не виденный, долгие годы. Но оказался почти полностью цел. Маэстро Флориано создавал пандан на века, да и хранился он в тайнике, где не могли повредить холст ни сырость, ни огонь, ни мыши. И, когда с пандана сняли полотнище, которым он был зашит, и осторожно пропитали лаком, с него вновь весело взглянули Карломан и Альпаида, - молодые, прекрасные, счастливые, словно только вчера позировали для этого портрета.

Сам Тристан, его супруга Верхуслава, родом из Моравии, и все их близкие, долго глядели на знаменитый пандан. Трудно было поверить, что перед ними всего лишь портрет, запечатлевший давно умерших людей! Карломан и Альпаида выглядели настолько живыми, что всем почудилось, будто они видят их, ныне живущих людей. И в то же время, они глядели друг на друга сияющими глазами и улыбались, держась за руки, как могут лишь очень счастливые люди. Сама супружеская любовь воплотилась в их портрете, - та, которую не могут разрушить никакие искушения, которая прощает все, и верит, и надеется, и растит детей в любви и ласке, и разделяет сообща горе и радость, и даже смерть, и все-таки продолжает жить вечно!

Тристан и Верхуслава долго разглядывали пандан, ничего не говоря. Наконец, графиня Кенабумская взволнованно проговорила, обернувшись к мужу:

- Они любили друг друга всей душой, это сразу видно! Я верю, что и на путях вечности они не расстались. Их мудрость, их сила, их взаимная любовь не могли уйти в никуда!

Граф Кенабумский кивнул, обняв жену:

- Я тоже почувствовал сейчас, что они и поныне что-то определяют в нашей жизни! Пока они глядят на нас с пандана, мы, их потомки, будем стараться быть достойными их.

Впоследствии Кенабумский пандан стал реликвией уже королей Арвернии.

[katarsis]

Да уж, жизнь потомков Карломана будет не лёгкой. Во всяком случае, ветви Ангеррана. Чудо, что она вообще не прервалась. Но хорошо, что портрет не исчез во время всех этих передряг.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Да уж, жизнь потомков Карломана будет не лёгкой. Во всяком случае, ветви Ангеррана. Чудо, что она вообще не прервалась. Но хорошо, что портрет не исчез во время всех этих передряг.

Да, у каждого из их поколений были свои испытания! Но зато, в итоге, эта ветвь не только сохранилась, но и получила корону Арвернии.
А теперь мы перенесемся в Сварожьи Земли, в более далекое время. Расскажем предысторию "Дочери кузнеца" и "Обреченной любви".

Зимний сказ (начало)

Истории, что происходят с живущими под Солнцем, подобны рекам: они вытекают из едва заметных источников, безвестные для всех, бегут себе по лесам и горам, теряются в темных чащобах, так что никто и не знает, где начинается река. Но, выйдя на открытое пространство, реки широко разливаются под солнцем. И вот уже, по ним плывут ладьи, то купеческие, то воинские, на их берегах вырастают города и села, повсюду расселяются люди. Выйдя из безвестного истока, река становится кормилицей, она определяет путь целого народа. Но ручей, из которого она вытекает, петляя по глухим дебрям, ничего не знает о будущем величии. Он просто бежит, потому что вода есть вода.

Так же бывает и с судьбами целых народов и отдельных личностей и семейств. Неважно, обитают ли они в издавна величественных странах или среди безвестных племен, воспитаны ли они в княжеских теремах или в деревенских курных избах. Их истории становятся известны другим людям, если они потрясают их воображение силой чувств и необычностью событий. Но откуда они берутся, никому чаще всего не ведомо. Понятно, конечно, что человек, как и река, не вытекает из ниоткуда. Каждая судьба имеет свой исток, свое начало. И порой, вступая в жизнь, люди даже не подозревают, какую судьбу они прокладывают не только для себя, но и для будущих поколений.

Вот, например, деревня Черный Ключ, что лежала в Дубравнинском княжестве Сварожьих Земель, уже своим именем намекала на исток будущей реки, скрытый в лесной чаще. Некогда люди, переселяясь на новое место, обнаружили этот ключ, или родник, вытекающий из лесного сумрака. А, попробовав, породнились со здешней землей и остались здесь жить. Устраивались, как большинство сварожан: сводили леса и рубили себе избы по берегам Черной Речки, выжигали пни в земле и распахивали поля под урожай, пасли скот, ходили на ловы в лес, отступивший немного, но все еще соседствующий с новым поселением... Да разве мало найдется дел для сильных, неутомимых человеческих рук, для горячих сердец, стремящихся приспособить все вокруг к своей пользе?!

А своего поильца, Черный ключ, деревенские жители облагоустроили, чтобы там легко было брать воду. Окружили родник дубовым срубом, поставили колодезный журавль, чтобы каждый мог зачерпнуть ведром воды, сколько ему нужно. Ведь Черный ключ не замерзал даже в самые суровые морозы. По обе стороны от ручья наметало снежные сугробы - коню по уши, а вода бежала себе, став поистине черной, и над ней клубился прозрачный пар. За то и почитали жители Черного Ключа свой родник и речку, приносили ему весной дары. Угощали его человеческой едой, девушки бросали в воду ленты. А удачливые охотники и рыболовы отдавали ручью, ниже родника по течению, внутренности первой добычи. Люди старались жить в мире со своими покровителями.

Впоследствии из деревни Черный Ключ выйдут люди, которым будет суждено повлиять даже на общесварожские события. Эти истории описываются в летописях под названиями "Дочь кузнеца" и "Обреченная любовь". Но и они не были началом всему. Из каких же безвестных чащоб начинается исток будущих драм?..

Однажды зимой, когда над Черным ключом снова клубился пар, одевая белым инеем кусты ракиты вокруг него, в одной из деревенских изб текла обычная жизнь. Ее жителям некогда было представлять себе отдаленное будущее, возможные исторические события. Их вполне поглощали насущные заботы.

Хозяин избы, сильный мужчина средних лет, собирался в лес на охоту. Он надел теплые валенки, длинный кожух с волчьим воротником и такую же шапку, украшенную хвостом, свисающим на его широкое плечо. Собираясь в лес, мужик внимательно осмотрел самую длинную и крепкую рогатину. Снял с бревенчатой стены лук и стрелы, и тоже внимательно проверил, в порядке ли оружие. Все было надежно, и охотник повесил на спину лук и берестяной тул со стрелами, расписанный яркими узорами. Наконец, он снял со стены лыжи, готовясь в путь.

Вокруг охотника хлопотали его жена, мать-старуха и десятилетняя дочь. Они собирали ему дорожный мешок, укладывали туда кремень и огниво, горшок с кашей, лепешки с салом. Девочка украдкой положила пряник.

Мать сказала девочке:

- Принеси сухих трав, Умила, чтобы отец мог заварить взвар, погреться у костра!

Девочка метнулась к запасам сухих трав, хранящимся на печи, стала искать самые приятные и душистые из них, светя себе лучиной. Ее бабушка молчала, собирая сына в лес. А жена охотника подошла к мужу, застегнула покрепче все ремни и завязки на его снаряжении.

- Будь там поосторожнее, Гюрята, прошу тебя! - попросила она, проводя рукой по плечу мужа, затянутому плотным кожухом.

Мужик усмехнулся в густую русую бороду.

- Что поделать: все идут на шатуна, и я с ними! Голодный медведь, озверевший зимой - страшный зверь...

- Хотя бы не лезь сам сражаться с шатуном, пока собаки его не загонят, - тихо вздохнула женщина.

Гюрята развел руками.

- Как получится! Нас будет много, и собаки нам помогут. Но, если шатун наскочит именно на меня, что ж поделать? Но не бойтесь ничего! Скоро мы притащим вам на санях самого ломыгу!

Старуха обвела перед лицом и грудью сына солнечный круг и пожелала:

- Да пошлет вам Велес, Хранитель Лесов, победу над медведем! Шатун, поднятый из берлоги, взбесившийся от голода, лишился Его покровительства, теперь Он отдаст вам его. Только ты возвращайся живым и здоровым, сын мой!

Тут и Умила, бегавшая по избе в одной вышитой сорочке, еще не нося девичьей поневы, подбежала к отцу, забавно встряхивая русыми косичками.

- Вот, батюшка: я принесла тебе сухие травы, заваришь и попьешь в лесу их отвар!

Гюрята засмеялся, погладив дочь по голове своей широкой ладонью.

- Вы уж наготовите, как будто я иду на целый год! Мне столько и не съесть всего, ведь я вернусь сегодня вечером.

- Разделите все между собой, после охоты, - проговорила жена охотника тоном заклинания. Как и все деревенские жители, даже женщины, она знала, как опасен зимой медведь-шатун!

Гюрята обнял и поцеловал по очереди мать, жену и дочку. Затем забросил мешок за плечи и надел теплые рукавицы, собираясь идти.

Тут в сенях скрипнула дверь, затопали шаги.

- Эй, Гюрята, пора! - послышался мужской голос.

Охотник быстро взял рогатину и присоединился к односельчанам. Стал на лыжи, свистнул зверовую лайку Чару, и тут же умчался в лес с остальными охотниками, устраивать облаву на шатуна.

***

Охотники ушли в лес рано утром, едва начало светать. Зимний день короток, и нельзя было терять ни минуты лишней.

Но время проходило, а обитательницы избы охотника Гюряты ничего не знали о нем. Сперва они занимали себя домашними заботами: готовили, убирали, шили. А хозяин избы все не появлялся.

Время от времени то одна, то другая женщина выглядывала во двор. Все трое хмурились все тревожнее. Наступали вечерние сумерки, а Гюряты все не было.

Вскоре повалил густой снег, над крышами сильно завьюжило, завихрило. Поднялась такая метель, что в двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Ветер поднимал снежные вихри, заносил избы до самых крыш, скрывал все следы. А сверху все падал крупными хлопьями снег, заметая всю землю. Казалось, что земля не видит неба в этой снежной круговерти. А от Гюряты по-прежнему не было ни слуху, ни духу.

Тут уж обитательницы избы охотника встревожились всерьез! Жена Гюряты, Млава, ходила по соседям: быть может, охотники после удачной облавы завернули в гости к кому-нибудь из своих?.. Но они еще не возвращались, хотя уже стемнело, а оставшиеся дома люди ничего не знали, и так же беспокоились, как и она сама.

Теперь Млава, как-то враз погасшая, обессиленная, сидела на скамье, не скрывая тоски и страха. Ее свекровь, зачерпнув ложкой пшенной каши на молоке, положила ее в березовую плошку, поставленную в норе под печкой, и накрыла угощение краюхой хлеба. Протянув слегка дрожащие руки, старуха просительно обратилась:

- Батюшка Домовой, многочтимый пращур, Хранитель наш! Сбереги моего сына Гюряту живым и здоровым, приведи его под родимый кров! Заступись за него перед Лешими и Водяными, перед самим Велесом Всесильным! - старуха обернулась вокруг своей оси, чертя в воздухе солнечные круги на все четыре стороны. - И вы все, Хранители, хозяева мест заповедных, защитите моего сына Гюряту! Сохраните его от зверя лютого, от человека лихого, от мороза-студенца, от воды ледяной да льда ненадежного, от вьюги да метели, от дерева трескучего да от огня бегучего! Возвратите его домой живым! Живым! Живым! - старуха вспоминала все опасности, какие могли угрожать человеку в зимнем лесу, прося земных Хранителей отвести их от ее сына.

Что-то зашуршало в норке за печкой, и все три женщины замерли, затаили дыхание. Но Домовой не подавал знака, исполнит ли просьбу старой хозяйки, даже самую истовую.

А маленькой Умиле, сидевшей на скамейке возле печки тихо, как мышь, стало по-настоящему жутко и тревожно за отца. Слушая перечень опасностей, что называла бабушка, она представляла себе, что ждет ее батюшку. Ведь он ушел охотиться на огромного и страшного медведя-шатуна, а попробуй-ка одолеть его, если встретишься с ним в такой снегопад, где и помочь, может статься, некому! Даже пращур-Домовой не обещал помощи, да и в огне очага тоже не появлялось никаких знамений. Девочка все больше думала о своем отце и все сильнее тревожилась...

Но вот, наконец, на крыльце затопали тяжелые мужские шаги. Сквозь завывание вьюги послышалось поскуливание лайки Чары, с которой Гюрята ходил на охоту. Скрипнула дверь, и на пороге появился высокий мужчина, весь заснеженный. Его дыхание белым паром клубилось в воздухе.

Однако радостный возглас замер на устах женщин, не успев прозвучать. То был не хозяин избы, а староста деревни, Кудрой. Он закрыл за собой дверь и медленно поклонился хозяйкам избы.

У всех трех тревожно замерло сердце. Они молчали, ни одна из них не смела первой спросить самого главного. Только старая хозяйка отшатнулась к печке, чуя недоброе. Зато Млава вдруг резко поднялась и подскочила к вошедшему. Наконец, она обрела голос, и выдохнула свистящим шепотом:

- Говори, почтенный Кудрой: где мой муж Гюрята?! Жив ли он?!

- Никто не знает о твоем муже, - тихо ответил староста, опустив голову перед жгучей женской тревогой. - Охотники недавно вернулись, едва пробившись через буран. Говорят, что Гюрята отбился от ватаги во время облавы, когда выслеживали шатуна. А тут начался снегопад, все следы замело. Только собака вернулась к остальным, и тоже не смогла найти хозяина в метель. Дотемна наши охотники блуждали по лесу, но зря. Так разгулялись Вьюги, резвые дочери Стрибога, что в двух шагах ничего не видно, не слышно. А Гюрята пропал неведомо куда...

Ошеломленная Млава отступила назад, страшась подумать о возможной участи своего мужа. Ее свекровь бесшумно села на лавку. Маленькая Умила слушала рассказ старосты, и сердце у нее тревожно сжималось.