Печать

[katarsis]

Удивительно, что Карломан не почуял слежки. Понятно, что здесь он молод, но ведь и Хродеберг молод. Видно, совсем поглупел от любви

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Удивительно, что Карломан не почуял слежки. Понятно, что здесь он молод, но ведь и Хродеберг молод. Видно, совсем поглупел от любви

И такое бывает, даже с оборотнями.
А кроме того, он, видимо, почувствовал, что и Хродеберг, и Арнульф следили за ним без враждебных намерений. Вот и не насторожился.

Жасминовый свет (продолжение)

То, что понял для себя Хродеберг, настолько изменило его чувства, что ему захотелось, чтобы Карломан и Альпаида прямо сейчас как-нибудь доказали свою любовь. Тогда он убедится, что они в самом деле готовы бороться за будущее. И он постарается помочь им, чем только сможет.

"Ну, давайте! - мысленно подтолкнул их юноша. - Поцелуйтесь хотя бы, чтобы я уже перестал мучиться!"

И вдруг сыну Дагоберта показалось, что Карломан услышал его молчаливые, но невероятно громкие призывы. Кузен не оборачивался, он по-прежнему смотрел только на Альпаиду. Однако он чуть заметно расслабил плечи. Его напряженная спина выпрямилась, а руки, сжатые в кулаки, разжались, словно у него отлегло от сердца. Затем Карломан чуть заметно отступил на полшага назад, но Хродеберг уловил и это движение, так как внимательно следил за кузеном. Затем граф Кенабумский слегка склонил голову, тоже почти незаметно. Не кивнул, а именно поклонился, как бы безмолвно сообщая Хродебергу: "Что ж, наша судьба в твоих руках! Мы с Альпаидой согласны, и доверяем твоему уму и братской чести."

Хродеберг не сразу осознал, что это значит. А когда до него дошло полностью, у сына Дагоберта перехватило дыхание.

"Он знает! Он знает, что я здесь. И он не прогоняет меня, а разрешает быть здесь, доверяет, как самому близкому человеку!"

Хродеберг не мог ошибиться. Ведь они с Карломаном и Альпаидой настолько хорошо знали друг друга, что могли понимать без слов, одним лишь языком тела.

Сын Дагоберта, в свою очередь, разжал кулаки. Он расслабился вслед за Карломаном. Стоя позади могучего ствола дуба, он продолжал глядеть на свою сестру и кузена. Его страх ушел, сменившись чем-то новым - светлой радостью и совсем другой, еще незнакомой прежде тревогой. Он понял, что Карломан доверяет ему тайну их с Альпаидой любви, дозволяет наблюдать за самым сокровенным, потому что они оба надеются на него. Но что он мог сделать для них? Только одно - не предать. Молчать и охранять их любовь.

А Карломан был уверен наверняка, что Хродебергу можно доверять вполне. Он обнял Альпаиду и страстно поцеловал ее в губы. Они вместе покачнулись и прижались к стволу цветущего жасмина, нырнули внутрь белопенного облака, источающего сладкий аромат.

Из-за туч вышла луна, и ее серебристый свет залил всю землю. В лунном свете фигуры обнявшихся юноши и девушки вырисовывались ясно и четко, как вырезанные. Они страстно целовались, как могут только те, кто обрел друг друга на всю жизнь. И Хродеберг не отводил глаза. Он смотрел. Потому что теперь у него было разрешение - без единого слова, но яснее любого приказа.

И Хродеберг охранял счастье влюбленных, радуясь, что никто не появился возле реки, чтобы помешать им. Он видел, как Карломан ловко сплел диадему из жасминовых веток и короновал ею Альпаиду. Ах, как блестели в этот миг глаза сестры, почти такие же яркие, как и у Карломана! А его глаза, мерцающие в лунном свете, сейчас горели, как живые изумруды.

Что-то сладко шевельнулось в душе Хродеберга, когда он увидел жасминовый венок на голове сестры. И он внезапно услышал, как в кустах вдоль всей реки распеваются соловьи. А пели ли они во время поцелуя Карломана с Альпаидой? Хродеберг был тогда в таком потрясении, что ничего не слышал. А сейчас не только уши, но и сердце ему омыли ключевой водой. Еще никогда соловьи не пели так звучно и дружно, словно они в эту душистую весеннюю ночь тоже праздновали свою любовь.

Хродеберг видел, как Альпаида рассталась с Карломаном, на прощание поцеловав его в щеку, и направилась в замок. А немного позже и Карломан пошел следом за ней. Он шагал, как всегда, легко и бесшумно, едва приминая траву, серебрившуюся от ночной росы. Но вдруг приостановился возле кустов ивы. И, не успел Хродеберг удивиться, как кузен поравнялся уже с дубом, где скрывался он сам.

Сын Дагоберта на миг затаил дыхание, представляя, что будет, если Карломан подойдет к нему.

"Как объяснить, что я не выслеживал их? То есть, я выслеживал, но только с добрыми намерениями, и никогда не рассказал бы лишнего. Потому что я понял, что вы любите друг друга, и рад за вас! Вы можете во всем доверять мне и впредь, клянусь ожерельем Фрейи, да сохранит она вас!"

Хродеберг старательно подыскивал слова, чтобы не вышло, будто он оправдывается. Сыну принца крови следовало во всех случаях держаться с достоинством.

Но все вышло совсем не так, как он опасался. Карломан лишь на мгновение приостановился возле укрытия Хродеберга и взглянул прямо на него сквозь полог листвы своими ясными глазами, видящими сквозь ночную тьму.

- Звезды видят сверху все, брат! Но они молчат. Помни, наш пароль - "Звезда Арвернии".

Хродеберг мог только молча кивнуть. Его мысли носились в беспорядке, как рой пчел над цветущим жасмином. Да Карломан и не ждал от него ответа, он проследовал дальше.

Лишь когда Карломан ушел прочь, Хродеберг вышел из своего укрытия. И только теперь узнал, что он был не единственным нечаянным свидетелем объяснения влюбленных. Юноша встретился на садовой тропинке со старым садовником Арнульфом. Он даже не удивился, встретив старика. Тот часто задерживался в саду за работой до полуночи, особенно если ночь выдавалась лунная и светлая, как сегодня.

Старик и юноша, простой слуга и сын принца крови, молча переглянулись. И убедились, что понимают друг друга.

В первое мгновение старик почувствовал тревогу. Сердце у него испуганно заколотилось при виде Хродеберга. Арнульф боялся, что юноша откроет своему отцу тайну свидания возле жасмина. Большинство братьев поступили бы так.

Но Хродеберг медленно вздохнул и отступил в темноту, где сгущались в ночных сумерках длинные тени от деревьев в саду.

Садовник тихо перевел дух, поняв, что юноша решился, как и он сам, оберегать любовь Карломана и Альпаиды.

"Умный мальчик, - подумал он о Хродеберге. - Весь в отца, принца Дагоберта".

Садовнику вспомнилось, как в свое время, когда принц Хлодоберт с Гвиневерой Армориканской тайно встречались здесь же, в саду королевского замка, принц Дагоберт, такой же юный, как сейчас его старший сын, первым узнал об их любви, и обрадовался за них, искренне и горячо. Теперь и Хродеберг готов был поступить так же. И старый садовник почувствовал уважение к юноше, сумевшему переступить через братскую ревность и тревогу. Ведь множество братьев увидели бы в первой любви Карломана и Альпаиды лишь угрозу для будущей судьбы девушки!..

А для Хродеберга встреча со старым садовником стала знамением его собственного выбора. Стало быть, он прав, что решил защищать любовь Карломана и Альпаиды! Ведь и Арнульф, старый и мудрый человек, пусть и слуга, тоже неспроста хотел помочь им! До юноши доходили слухи, будто старший садовник пережил в юности большое несчастье. Раньше юноша не прислушивался к молве. Но вот теперь он припомнил и решил, что Арнульф не захочет, чтобы другие люди страдали, как довелось ему самому. А стало быть, седобородый старец, не расстающийся с садовыми инструментами, похожий на духа-хранителя вверенного ему сада, станет теперь и хранителем любви графа Кенабумского и его прекрасной кузины! Как и воды Леджии, весна, цветущий жасмин, как звезды и соловьи. И как юный Хродеберг, сын принца Дагоберта.

Юноша прошел в замок другой дорогой, не той, по которой ушла Альпаида, а за ней - Карломан. Он думал тихо пробраться через оружейную. Но на входе, освещенном факелами, стоял Курт, телохранитель и военный наставник Хродеберга. Он скрестил руки на груди, взглянув на юношу. Его суровое лицо в неярком, коптящем свете казалось вырезанным из дуба, - по нему ничего нельзя было прочесть.

Хродеберг тихо обратился к сержанту:

- Доброй ночи, Курт! Пропусти меня в замок, но так, чтобы батюшка не узнал.

Окинув своего подопечного внимательным взором, Курт спросил учтиво, но строго:

- Ты гулял, юный господин?

Хродеберг взглянул на свои сапоги, испачканные зеленью и мокрые от ночной росы. И ответил, стараясь, чтобы голос его звучал ровно:

- Да. Воздух сегодня свежий.

Курт снова окинул юношу зорким взглядом верного служаки, которому надлежало заботиться, чтобы с его молодым господином ничего не случилось. В конце концов, мальчишка есть мальчишка, даже если его отец - принц крови, а дядя - король Арвернии.

- Здоров ли ты, господин Хродеберг? Лицо у тебя раскраснелось, как вареный рак.

Хродеберг коснулся рукой своего лба, в самом деле горячего, будто его напекло солнцем. И тут же поспешил отвести взгляд. Он обнаружил, что не умеет лгать - по крайней мере, не сможет притвориться так искусно, чтобы этого не заметил опытный воин.

- Благодарю тебя, Курт. У меня все в порядке, - он постарался ответить невозмутимо, подражая легендарному спокойствию своего отца.

- Видели что-нибудь интересное? - уточнил сержант у юноши.

На сей раз Хродеберг долго молчал. В его голове стремительно проносились все события сегодняшнего вечера - поцелуй Карломана и Альпаиды, и безмолвное одобрение кузена. Юноше вдруг захотелось выложить все, обратиться к старшему и более опытному человеку, хотя бы и слуге, чтобы тот помог разрешить охватившее его смятение. Однако он сдержался, вспомнив свое решение. И ответил сдержанно, помня слова Карломана:

- Только звезды, Курт. Много звезд.

Догадался ли о чем-то сержант? Трудно было сказать. Но он усмехнулся, точно понял больше, чем хотел ему сообщить сын Дагоберта:

- Звезды не только светят нам с высоты, юный господин, но и видят все на свете. Однако они обыкновенно молчат о тех тайнах, что открываются им под покровом ночи. Так и должно быть. Спокойной ночи!

- Спокойной ночи!

Сержант шагнул в сторону, пропуская Хродеберга. Тот уже хотел отворить дверь, как вдруг Курт добавил приглушенным голосом:

- Если тебе захочется еще прогуляться на ночь глядя, господин Хродеберг, помни условный сигнал: "Звезда Арвернии". Если что, мы придем на помощь.

У юноши мурашки пробежали по коже при мысли, что произошло бы, если бы воины его отца вздумали защищать честь Альпаиды от того, кого она полюбила. И он ответил от души:

- Я надеюсь, что не придется!

Хродеберг скользнул в темноту коридора и быстро поспешил в свои покои. Про себя же он подумал: "Звезда Арвернии" - это не только тайный военный сигнал. Это еще и моя звезда, - та, под которой я решил молчать о том, что знаю."

[Артанис]

Жасминовый свет (продолжение)

Придя к себе в покои, Хродеберг долго не мог заснуть. Перед его глазами стояли Карломан и Альпаида - такие прекрасные, любящие, счастливые! Он понимал, что их соединила большая настоящая любовь. И это даже не удивляло юношу, - если кто-то и был способен воплотить мечты о любви, о которых поют миннезингеры, то это именно Карломан и Альпаида! Если, конечно, старшие позволят им любить друг друга. О трагической любви ведь поют не меньше, чем о счастливой, только героям таких песен не легче от того.

В эту бессонную ночь Хродеберг окончательно понял, что его долг - помочь своей сестре и кузену, который сделает ее самой счастливой. Важнее всего теперь было - скрыть их тайну ото всех до самого заветного часа, чтобы им не сломали крыльев холодные расчеты старших.

Сам он, несмотря на юность, понимал влюбленных. Ведь он тоже любил прекрасную принцессу Бересвинду, жену своего кузена Хлодеберта. И уже начал сознавать, как горько и больно любить тех, кто недоступен. Тем сильнее юноше хотелось, чтобы его сестра была в любви счастливее него.

Юноша долго не мог заснуть, ворочая мысли в голове, как тяжелые камни на перекате. Наконец, усталость взяла верх, и он крепко заснул.

На следующее утро Хродеберг проснулся с чувством, будто в мире что-то изменилось. Открыв глаза, он долго глядел в высокий каменный потолок, и перебирал в памяти вчерашние события. Перед его глазами вновь вставали, точно наяву, поцелуй Карломана и Альпаиды, и их лица, светившиеся счастьем. Он вспоминал, как сам неожиданно успокоился, осознав, что их любовь достойна доверия. И, наконец, жест Карломана, который сразу же почувствовал его присутствие рядом, - в этом не могло быть сомнений! Как он расправил плечи, словно сбрасывая с них тревогу, а потом сделал шаг назад и слегка склонил голову. Без слов, но яснее любых обещаний. О, Карломан Кенабумский умел одним жестом выразить больше, чем другие могли бы целой тысячей слов!..

"Он доверил мне свою тайну, - взволнованно размышлял Хродеберг. - Не потому что я заслужил, а потому что он такой. Он верит в людей, даже когда те прячутся в кустах".

А доверие Карломана обязывало людей ко многому. Рядом с ним окружающие стремились быть не хуже, оправдать его доверие, оказаться достойными его любви и дружбы. Впоследствии это свойство привлечет к графу Кенабумскому множество сердец в разных краях. Но первым, кто принял доверие Карломана, как святыню, стал его кузен Хродеберг, еще в годы ранней юности.

В тот же день Хродебергу представился случай впервые помочь влюбленным. В большой зале он встретился со своим отцом, незадолго до начала приема Кенабумской знати. Принц Дагоберт спросил сына, как бы между прочим:

- Где наша Альпаида, сын? Ты видел ее?

Хродеберг поднял глаза на отца. И внезапно для самого себя ответил без запинки, не страшась и не смущаясь ничего. Ради самых близких он мог скрыть тайну и от родного отца, потому что думал не о себе.

- Она в саду, батюшка. Гуляет. Я сам видел.

Он не сказал, с кем гуляет Альпаида. Ему удалось скрыть правду, не прибегая к настоящей лжи.

Дагоберт не стал уточнять далее. Лишь бросил на сына короткий внимательный взор. И под этим взглядом отца Хродебергу почудилось, будто сам он и все его мысли просвечивают, как маленькая сардинка. Внутри у юноши все задрожало, ему казалось, что отец знает все и без его ответов.

Однако сам Хродеберг рос достойным сыном Дагоберта. Он выдержал взгляд отца, не дрогнув, и не подал виду, что знает о своей сестре и о Карломане.

Быть может, принц Дагоберт и понял, что его сын лукавит. Он сделал вид, что принял его слова за чистую монету. А о чем на самом деле думал Дагоберт Лис - затруднялись сказать и люди гораздо опытнее детей-подростков. Однако и сам он, как на войне, так и в семейной жизни предпочитал сперва приглядеться и досконально выяснить, что происходит, так что никто даже не подозревал, видел ли что-нибудь хитроумный маршал запада. Он только улыбался про себя, глядя на эти "военные хитрости" своих детей. Но и радовался их братской взаимопомощи, их готовности стоять друг за друга. Из Хродеберга, Альпаиды, и, разумеется, из Карломана вырастут настоящие государственные люди!

Хродеберг после разговора с отцом направился в оружейную. Там Курт всегда охотно показывал своему подопечному разные виды мечей и щитов, шлемов и лат. Также он отрабатывал с сыном Дагоберта новые приемы, и еще - учил ухаживать за своими доспехами и оружием.

На сей раз сержант вручил своему ученику потемневшую от времени кирасу, миску песка с золой и кусок замши.

- Юный господин, почисти эту кирасу! - велел Курт. - Я знаю, что в будущем для тебя это станут делать оруженосцы. Однако истинный рыцарь обязан знать об оружии все! Да и ты, когда станешь знаменитым полководцем, может быть, пожалеешь нашего брата - простых кнехтов и оруженосцев. А ведь у любого рыцаря может выйти так, что и не окажется рядом оруженосца, и придется все делать самому. Так говорит принц Дагоберт, твой отец.

- Я знаю, - Хродеберг вздохнул, присел на скамейку и стал полировать замшей кирасу.

К брату неожиданно подошла Альпаида. Присела рядом и вдруг рассмеялась, заметив:

- Как ты держишь кирасу, братец! Ремни на ней запутаются, и у твоего оруженосца прибавится хлопот.

Хродеберг удивленно взглянул сперва на кирасу, а затем - на сестру, от которой не ожидал интереса к военному делу.

- Ой, и вправду! - он звонко рассмеялся и хлопнул себя по лбу. Но тут же оборвал смех, поглядев внимательнее в лицо Альпаиде. Она смотрела на него долго, пристально, словно хотела сказать нечто важное.

Тогда юноша поднял глаза на Курта, желая дать ему понять, что хочет поговорить с сестрой наедине. Он припомнил, как держался накануне Карломан, и сам хотел держаться так же гордо, чтобы одним движением выразить достоинство.

К счастью для него, Курт был опытным служителем. Он понял, чего хотят дети его господина, и вышел, сказав напоследок:

- Делай, что хочешь, юный господин, но чтобы кираса блестела, как новенькая!

Теперь брат с сестрой остались сидеть на скамейке вдвоем. И тогда Альпаида спросила Хродеберга о том, что тревожило ее со вчерашнего вечера:

- Ты не ночевал вчера дома, братец?

- Нет, - признался он, как перед тем отцу. - Я гулял.

- И ничего не видел? - спросила сестра, сдерживая тревогу.

Хродеберг помедлил мгновение. Он мог бы снова солгать, но вспомнил, уже в который раз, жест Карломана. Тот не произнес ни слова, но разрешил ему быть свидетелем их свидания. А дозволение не означало непременного приказа молчать, даже перед своими. Он не раб Карломану, а брат!

- Я видел, - признался он, наконец. - Но я никому не скажу, клянусь рукой Циу! Он... Карломан разрешил мне смотреть.

Альпаида внимательно посмотрела на брата и улыбнулась. Точно такая же улыбка у нее была во время разговора с Карломаном возле реки, только теперь она выглядела немного грустнее.

- Спасибо тебе, брат! За то, что ты не испугался.

- Чего?

- Правды.

Юноша хотел ответить сестре, что испугался. Очень сильно испугался за них с Карломаном! Но у него не повернулся язык сказать так: ведь для Альпаиды их любовь была драгоценнее всего на свете. И он спросил, пристально взглянув в глаза сестре, - в них все еще серебрился лунный свет прошлой ночи:

- Ты счастлива, Альпаида?

Девушка взглянула на свои руки, вспомнив прикосновение возлюбленного. Потом взглянула в окно оружейной. Там уже вновь загорались первые весенние звезды. Скоро в замок должны были съехаться гости.

- Да, - ответила она гордо и радостно. - Впервые в жизни я по-настоящему счастлива.

Хродебергу стало еще тревожнее за них с Карломаном. Он сознавал, на какой тонкой паутинке пока что подвешено хрупкое счастье Карломана и Альпаиды, и как легко оно может быть разрушено, если их старшие родственники воспротивятся любви молодой пары.

Но он не осмелился напоминать об этом. В лице, во взгляде, в интонациях Альпаиды ощущалась безграничная радость. А рядом с ней - стальная решимость выдержать любые удары судьбы, но не поступиться своей любовью к Карломану.

Хродеберг понял, что теперь его сестра окончательно повзрослела. Она приняла ответственность за свою судьбу, и готова была бороться за счастье. Сам же он, хоть и всего на год моложе Альпаиды и Карломана, пока еще не повзрослел вполне. Но, скрыв их тайну от посторонних, он сделал важный шаг к взрослению. Ему, в самом деле, казалось, что он стал гораздо старше и рассудительнее с минувшего вечера. Ведь он старался мыслить, как зрелый муж, и взял на себя ответственность за счастье близких людей...

***

Не только Хродеберга мучила тревога за судьбу влюбленной пары. Старый садовник Арнульф тоже не находил себе места, опасаясь, сможет ли сын принца Дагоберта промолчать обо всем, что видел. Вроде бы, юноша все понял правильно. Но кто мог поручиться, что он не сочтет своим долгом остановить нежелательные отношения?..

К счастью, Хродеберг на другой день сам развеял опасения старика. Он нашел его утром возле конюшни, где Арнульф подстригал ветки бузины. Юноша хотел все же поговорить о вверенной ему тайне с человеком, которому она также была открыта. И вот, он, приблизившись, взглянул в лицо Арнульфа, покрытое морщинами, темное от вечного загара. Подойдя к садовнику, сын принца Дагоберта проговорил:

- Ты многое видишь, старик.

Арнульф почтительно кивнул. Слова здесь не требовались.

- И молчишь, - добавил Хродеберг многозначительно. - Это правильно!

Старик снова поклонился, клятвенно прижав руку к сердцу. На этом все было решено.

Больше они не обменялись ни словом. Однако с того дня у Арнульфа стало легче на душе. Теперь он знал, что у любви Карломана и Альпаиды есть еще один страж. Ничего, что Хродеберг был совсем молод, моложе самих влюбленных! Он уже умел обуздывать юношескую горячность и держать язык за зубами. Теперь можно было надеяться, что Хродеберг заступится за влюбленных перед своим грозным отцом, а при случае - и перед могущественными дядями.

Пока же юноша старался вести себя, как обычно, словно на его глазах не произошло совсем недавно ничего из ряда вон выходящего. Он гулял по замку и его окрестностям, по утрам играл со своим отцом в шахматы. Еще охотнее, чем прежде, Хродеберг принялся постигать все разновидности военной науки под руководством Курта. Казалось, будто юноша нарочно стремился устать настолько, чтобы не тревожиться о Карломане и Альпаиде, будущее которых было столь непрочно. Но, куда бы он ни пошел, что бы ни делал, перед глазами все равно стояли сестра и кузен, прекрасные от глубокой взаимной нежности, словно озаренные жасминовым светом.

[katarsis]

Дагоберт ведь тоже далеко не простак, и не мог не заметить, что детишки что-то скрывают. Если уж даже Хродеберг что-то заподозрил. И что именно они скрывают, тоже, наверняка, догадался. Но, я думаю, он достаточно доверяет чести Карломана и уму Альпаиды, и уверен, что они не зайдут слишком далеко.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

Дагоберт ведь тоже далеко не простак, и не мог не заметить, что детишки что-то скрывают. Если уж даже Хродеберг что-то заподозрил. И что именно они скрывают, тоже, наверняка, догадался. Но, я думаю, он достаточно доверяет чести Карломана и уму Альпаиды, и уверен, что они не зайдут слишком далеко.

Конечно, Дагоберт многое понял, еще о большем догадался. И не станет слишком долго терять времени.

Жасминовый свет (продолжение)

Садовник Арнульф и юный Хродеберг сделались хранителями тайны любви Карломана и Альпаиды, что расцветала все пышнее и краше среди роскошной весенней природы. Их объединяло сдержанное молчание, с каким оба готовы были помогать тем, кого любили. Но выражали свои чувства по-разному. Юному сыну принца Дагоберта достаточно было сопричастности к судьбе своей сестры и кузена.

Старый садовник же держался по-прежнему скромно, стараясь вовсе не попадаться на глаза своему господину и его возлюбленной. Однако Арнульфу хотелось хоть как-то выразить свою радость за тех, кто вернул ему надежду на лучшее, среди старости и одиночества. И он, ухаживая за садом, часто оставлял на скамейке возле заветного жасмина цветы и букеты с жасминовыми ветками, все еще продолжавшими цвести. Арнульфу было приятно радовать молодых влюбленных. В то же время он давал им понять, что знает их тайну и готов помогать дальше. И всякий раз, перевязывая лентой букет, старик просил всех небесных покровителей, арвернских и от "детей богини Дану", защищать Карломана и Альпаиду.

"Не выдайте, милостивые! Помогите им, не разлучайте, как меня с моей Ольвен! Вот скоро принц Дагоберт узнает, что его дочь влюбилась в своего кузена, - и неизвестно, что он сочтет нужным для блага королевского рода..."

***

Карломан и Альпаида тоже понимали, что их отец и дядя обо всем узнает, и скорее рано, чем поздно. Друг с другом, наедине, они делились своими тревогами и надеждами. Думал об этом и Хродеберг, надеясь все же привлечь отца на сторону влюбленных. Не им, едва вышедшим из отроческого возраста, возможно было долго хитрить с мудрым маршалом запада, прозванных Лисом.

Сам же принц Дагоберт, встречая свою дочь и племянника в трапезной зале или за занятиями, лишь слегка улыбался тонкими губами да щурил глаза. И никто не взялся бы сказать, что именно он заметил, и что собирается предпринять. А ведь Дагоберт был лишь первым среди череды старших родственников. В их власти было и вознести Карломана с Альпаидой на седьмое небо, в светлый Асгард, и низвергнуть их в мрачное царство Хель.

А Дагоберт и вправду все решил в скором времени. Прошло всего несколько дней с начала тайных свиданий Карломана и Альпаиды. И маршал запада пригласил родных к себе в покои.

Что и говорить, молодежь собиралась к нему с тревогой, чувствуя, что речь пойдет об их будущей судьбе! Однако они получили прекрасное воспитание и умели сдерживать свои чувства, даже когда речь шла о том, что для них обоих было дороже жизни. Лишь по побелевшим пальцам Карломана, сжавшим подлокотники кресла, можно было понять, какое тяжкое напряжение он переживал в этот миг. А Альпаида выпрямилась в своем кресле, как туго натянутая струна. Она держала в руках книгу с агайскими сказаниями, однако вряд ли многое могла сейчас прочесть. Для них с Карломаном настал решающий миг.

Хродеберг, сидевший тут же, тревожился не меньше своей сестры и кузена. Он тоже сразу понял, о чем пойдет речь. Юноша видел, как его отец многозначительно переглянулся с Карломаном, словно увидел его заново. От юноши не укрылось также волнение сестры, что сидела, затаив дыхание, бледная, точно мел.

А принц Дагоберт хитро взглянул сперва на Карломана, затем - на свою дочь. Помолчал, а затем проговорил, не спеша, но веско, с расстановкой, словно хотел окончательно проверить чувства молодой пары:

- Я послал письмо моему почтенному родственнику, коннетаблю принцу Сигиберту, прося у него посредничества... В сватовстве моей дочери Альпаиды!

Если бы под креслами Карломана и его возлюбленной кузины разверзлась пропасть, они едва ли испугались бы сильнее, чем от этих слов своего отца и дяди. Они испуганно вздрогнули и переглянулись, на миг все-таки изменив своей привычной сдержанности. У обоих промчалась в голове одна и та же мысль: если Альпаиду выдадут замуж, - это означает конец их любви, вечную гибель для них обоих, крушение всех надежд, что едва начали приоткрываться перед ними, - юными, прекрасными, любящими...

Карломан едва сдержался, чтобы не вскочить и не метнуться к своей Альпаиде. Он готов был защищать ее, хотя бы и от ее отца. Но все же взял себя в руки, и замер в невыносимом напряжении.

Принц Дагоберт пристально следил за своей дочерью и племянником, сощурив глаза. Наконец, он окончательно убедился, что принял верное решение относительно них. Широко улыбнулся им и продолжал:

- Да, я просил достойного коннетабля, моего дядю, принца Сигиберта, быть посредником, ради осуществления брака моей дочери Альпаиды и тебя, Карломан!

Юноша и девушка разом изумленно вскрикнули. Из рук Альпаиды выпала со стуком книга. Глаза Карломана радостно вспыхнули.

Но первым подскочил Хродеберг, до сих пор сидевший тихо. Он был младше и непосредственнее своих сестры и кузена, а в этот миг радость превратила его в самого обыкновенного мальчишку.

- Батюшка, так ты согласен поженить Карломана и Альпаиду! - горячо воскликнул он, чувствуя, что охватившая его радость не вмещается в душе. - И, если дедушка Сигиберт поможет нам, то и король благословит молодых!..

Юноша осекся под пристальным взором отца.

- Держи себя в руках, Хродеберг! И не выскакивай, когда говорят не о тебе, - напомнил ему Дагоберт ровно, но строго.

Хродеберг смущенно зарделся и отступил назад, продолжая взволнованно глядеть на свою сестру и кузена.

А те вскочили с кресел навстречу своему отцу и дяде и, не глядя, протянули друг другу руки. Их пальцы, горячие от волнения, сами собой сплелись в узел, какой арвернские ювелиры любили изображать на обручальных браслетах. Оба трепетали, надеясь и пока еще страшась поверить в счастливое решение своей судьбы, чувствуя, как сильно бились их сердца.

И молодые едва не в один голос обратились к маршалу запада, сгорая от волнения:

- О, батюшка! Неужели ты догадался, что мы любим друг друга?.. И ты… не возражаешь?..

— О том, что вас связывают не только родственные и дружеские чувства, можно догадаться, если прожил дольше, чем вы, - Дагоберт Лис, обыкновенно невозмутимый, на сей раз широко улыбнулся своим детям и поднялся с кресла навстречу им. - Что ж, все складывается к лучшему! И я охотно благословляю вашу любовь. Для меня большая радость, что ты, Карломан, впредь будешь и моим сыном тоже. Да и Альпаида не покинет своей семьи!

Юноша и девушка склонились перед ним и горячо поблагодарили в два радостных голоса:

- Мы всю нашу жизнь будем благодарны тебе, батюшка: ведь ты первым из родных понял нашу любовь!

Дагоберт обвел солнечный круг над головами юноши и девушки.

- Да хранит вас Фрейя, Владычица Сердец, всю вашу жизнь! - пожелал он, и ласково обнял дочь, а потом и будущего зятя.

- Пусть Небеса отблагодарят тебя, батюшка! - воскликнула Альпаида голосом, дрожащим от волнения. Карломан же поклонился будущему тестю и ничего больше не сказал, но его лицо сияло от радости.

Хродеберг, несмотря на недавний урок отца, снова выбежал вперед, не в силах оставаться в стороне. Он ласково обнял сестру, а затем протянул руку Карломану.

- Вот теперь ты будешь мне настоящим братом, а не только кузеном! - ликующе воскликнул он. Ведь Хродеберг волею Норн лишился своих младших братьев: Герберта воспитывали жрецы, а несчастный Норберт умер от кори. Но зато в лице Карломана он обрел старшего брата, и несказанно обрадовался, что тот останется им и впредь.

Карломан растроганно сжал ладонь своего родственника. В его сверкающих зеленых глазах блестели слезы, - или это только показалось сыну принца Дагоберта?..

- Спасибо тебе, Хродеберг, - тихо проговорил граф Кенабумский.

- За что? - младший юноша позабыл обо всем, искренне радуясь за Альпаиду с Карломаном.

- За то, что ты знал о нас и промолчал. За то, что смотрел и не вмешивался. За то, что принял мое доверие и понял по-настоящему, что связывает нас с Альпаидой, - тихо ответил Карломан.

- Не за что! - ответил Хродеберг. - Вы можете во всем полагаться на меня и впредь!

Он широко улыбнулся сперва Карломану, а затем Альпаиде, чувствуя, как с плеч сваливается камень, который он носил целую седьмицу.

Альпаида протянула брату ладонь, пахнущую жасмином.

- Всю эту седьмицу, - повторила она, обмениваясь влюбленными взглядами с Карломаном, - мы не боялись за свое будущее, потому что знали, что ты охраняешь нас!

Хродеберг смущенно оглянулся, и тут же встретился взглядами со своим отцом, исполненным гордости. Принц Дагоберт кивнул своему сыну, мысленно говоря: "Не вам, вчерашним детям, скрыть что-то от меня! Но я рад, что ты предан своим близким и умеешь держать язык за зубами. То и другое всегда полезно настоящему мужчине. А умение притворяться... Оно придет в разумных пределах, на войне да при королевском дворе вовсе без него не обойтись. Только лучше бы не перенимать его слишком рано!"

Дагоберт Лис ценил военные хитрости, но полагал, что в своей семье, да и вообще, по возможности, следует оставаться честным, по возможности. И учил тому же своих детей, не исключая и племянника, Карломана Кенабумского. Так что его обрадовала не только любовь молодой пары, но и помощь Хродеберга его сестре и кузену. Если сейчас не сломают им крыльев, они воспарят высоко, выше снежных отрогов Белых Гор, быть может - к самому солнцу! Потому-то Дагоберт и решил заручиться поддержкой своего дяди, принца Сигиберта, которого высоко чтил и сам король.

В тот же день гонец Дагоберта был послан в Дурокортер с письмом для коннетабля. А еще через несколько дней было объявлено о помолвке Карломана и Альпаиды.

***

В тот же день юноша и девушка обнаружили на скамейке под жасмином особенно роскошный букет...

[Артанис]

Жасминовый свет (продолжение)

После того, как принц Дагоберт объявил по всему Кенабумскому замку о предстоящем сватовстве Карломана и Альпаиды, старый садовник не пошел вместе с другими слугами поздравлять их. Он радовался за молодую чету, быть может, больше всех в Кенабуме, однако не решился бы высказать свои чувства вместе со всеми, да еще чужими, неискренними словами. За Арнульфа говорили его цветы, которые он украдкой оставлял для влюбленных на скамейке под цветущим жасмином.

Однако молчаливая верность Арнульфа была замечена молодым господином. Однажды, вскоре после объявления помолвки, старик как раз подрезал ветки на жасминовом кусте, не давая им чрезмерно разрастись и потерять форму. Как вдруг к нему подошел Карломан, двигаясь, как всегда, бесшумно, с изяществом лесного зверя.

Юный граф Кенабумский долго молчал, глядя на реку. Быстротечная Леджия стремила свои ясные воды на запад - в Арморику, как бы посылая привет королеве Гвиневере от ее сына. И далее - в Море Туманов. А здесь, по ту сторону реки, тоже цвели сады и зеленели рощи. Карломан слышал от бывалых путешественников, что далеко на восходе солнца, позади Сварожьих Земель, протекают настолько могучие реки, что, стоя на одном их берегу, с трудом можно разглядеть другой. Но и здешние края, где Карломан родился и вырос, быть может, не обладали величественным простором дальних стран, однако были прекрасны и радовали глаз и сердце.

Наглядевшись вволю, Карломан вдруг обернулся к садовнику, работавшему возле жасмина, и произнес внезапно, без всякого перехода:

- Ты был там. В тот вечер, когда началась наша любовь с Альпаидой.

Садовник замер, не успев сложить своих ножниц. Он не мог отрицать - только молча смотрел в глаза юноше, изумляясь его невероятной проницательности. Затем кивнул, подтверждая догадку молодого графа.

А Карломан продолжал, слегка насмешливо, но не зло, как показалось садовнику:

- Я знал. Чуял тебя. Как и моего кузена Хродеберга, - он усмехнулся уголками губ. - Вы оба дышали так громко, что я удивлялся, почему все птицы в саду не разлетелись.

Арнульф пристыженно склонил голову. Ему хотелось сказать: "Прости меня, господин!" Но язык не поворачивался.

- Но я не прогнал вас, - продолжал молодой граф с уверенностью настоящего хозяина. - Потому что я понял - вы не враги. Ты - сторож нашей с Альпаидой любви. А сторожей не прогоняют, им доверяют.

Он положил руку на плечо садовнику, тепло сжал его, как вполне зрелый и мудрый мужчина. Затем Карломан повернулся и исчез так же внезапно, как появился.

А Арнульф стоял, не двигаясь, и чувствовал, как по его щекам текли слезы. А ведь он не плакал сорок лет, с того дня, когда навсегда простился со своей Ольвен. "Глупый старик, - обратился к себе Арнульф сквозь слезы, застилающие глаза. - Ты думал, что жизнь закончилась. А она просто стала другой".

А в скором времени уже весь Кенабумский замок готовился к помолвке своего молодого господина. И все загудело, точно разворошенный улей. Весть разнеслась по всем помещениям замка быстрее лесного пожара. Арнульф как раз пришел позавтракать и стоял у кухонных дверей, слыша, как перешептывались поварята: "Наш граф женится на принцессе Альпаиде! Сам король благословил их!"

И садовник улыбнулся, чувствуя, как на душе становится тепло. У него пересохло в горле от радостного волнения, но зато внутри все пело, точно соловьи в прибрежных зарослях. "Они сделали это, - думал он. - Они отстояли свою любовь, чего не смогли мы с Ольвен. Не потому что их любовь сильнее: ведь и мы готовы были на все ради друг друга. Просто мир стал немного добрее. А может быть, я не умел ждать, и слишком рано заявил о своей любви к Ольвен, когда некому было поддержать нас... Что ж, прошлого не воротишь. Да будет мир ее душе на Авалоне-острове! Но этих двоих да оберегают Высшие Силы, во веки веков!"

Так все и продолжалось своим чередом. Сперва отпраздновали помолвку Карломана и Альпаиды, а затем стали готовиться и к их свадьбе, что должна была стать достойной потомков императора Карломана Великого. По случаю счастливых празднеств, замок и весь Кенабум наполнился народом, словно вновь ненадолго сделался королевской столицей.

Садовник Арнульф позаботился украсить лучшими букетами и цветочными гирляндами весь замок и святилище Фрейи. Сам же он не последовал с прочей дворцовой челядью в храм на свадьбу Карломана и Альпаиды. У старика имелось собственное священное место, что почитал только он один, но зато уж всей душой.

Он пришел к отцветшему кусту жасмина и достал из-за пазухи засохший венок - тот самый, что он некогда сплел для несчастной Ольвен сорок лет назад. Конечно, от венка с тех пор мало что осталось! Лепестки жасмина, некогда белоснежные, давным-давно превратились в бурую труху, однако нити еще держались.

Старик выкопал ямку у корней жасмина и закопал венок, словно принося драгоценный дар земле. Затем тщательно разровнял землю и долго сидел на корточках, глядя на реку, текущую мимо.

"Прощай, моя Ольвен! - подумал он с неизбывной светлой печалью. - Я не смог спасти тебя. Но я спас моего графа и его невесту от людского осуждения. Теперь я могу уйти спокойно".

Из замка доносилась музыка - громкая, торжественная. Там пировали, танцевали, пели и пили за здоровье молодой четы. А здесь, возле реки, старый одинокий садовник прощался со своей единственной любовью. Привычная грусть сушила его сердце, как было и прежде, на протяжении долгих лет. Однако теперь что-то изменилось. Арнульф продолжал тосковать по своей Ольвен и знал, что не утешится никогда. Но у него стало спокойнее на душе, словно он сумел все-таки искупить при жизни свою вину.

После свадьбы Карломана и Альпаиды старый садовник остался служить в Кенабумском замке, как и прежде. Ему некуда было уходить. Он почти уже забыл, каков мир за оградой замка, да и его в том мире никто не ждал. Кроме того, куст жасмина, его единственное детище, нуждался в заботе. А самое главное - старику хотелось вновь видеть, как Карломан и Альпаида станут гулять по аллее, держась за руки. и их лица будет озарять жасминовый свет...

***

Старый Арнульф служил садовником в Кенабумском замке еще много лет. Он успел увидеть, как Карломан сделался майордомом Арвернии, а Альпаида - счастливой и гордой матерью пятерых сыновей. Старик знал все об их семье, разделял их радости и тревоги, словно был духом-хранителем семейства графа Кенабумского.

Когда Арнульф совсем одряхлел, и его обязанности окончательно взяли на себя молодые садовники, он соорудил себе лежанку в садовой сторожке на берегу Леджии, в тени своего любимого жасмина. Там иногда заставали его Карломан и Альпаида, когда приезжали в свои владения и навещали памятное им место. Старик почти уже не поднимался на ноги, но при их появлении каждый раз открывал глаза и ласково улыбался.

Однажды Альпаида присела на скамейку рядом с лежащим стариком, истощенным, бледным, как воск. И тихо спросила его:

- Ты помнишь? - о чем именно, не требовалось пояснять, им обоим и без того было ясно, о чем идет речь.

Аудульф кивнул. Слова были не нужны. Потом взял её руку и положил себе на сердце. Оно билось — ровно, спокойно. Он хотел сказать: «Вы — моя весна, которая не кончается». Но не мог, потому что его силы иссякли. Только сжал её пальцы.

Супруг Альпаиды стоял тут же. Он участливо склонился к бывшему садовнику и проговорил:

- Благодарю тебя за все, почтенный Арнульф! За всё. За жасмин. За молчание. За то, что не испугался.

Старик слабо улыбнулся уже мертвеющими губами. И тихо покачал головой. Ведь он помогал им не ради благодарности. Он делал то, что должен был в память о своей Ольвен. Однако слова были не нужны. Если граф Кенабумский и его благородная супруга искренне благодарны ему, Арнульфу, следовало просто принять их признательность, не отрекаясь от того, что столько лет втайне согревало ему душу...

И старый садовник лишь сжал напоследок руку Альпаиды, улыбаясь, словно видел уже седьмое небо и иные, новые сады, где круглый год цвели неземные цветы. И его милая Ольвен выбежала ему навстречу, протягивая руки навстречу.

***

Когда старый Арнульф умер, граф Кенабумский распорядился похоронить его на берегу Леджии, под заветным жасмином, где садовник некогда похоронил венок, сплетенный для давно умершей девы. Затем Карломан своими руками посадил новый жасмин в изголовье могилы садовника.

Жасмин принялся, и впоследствии цвел так же пышно, как и его старший собрат. С виннемоната месяца и до середины лета по берегу Леджии струилось сладкое благоухание. Крупные белоснежные цветы усыпали ветки, гнущиеся под их тяжестью. Хозяева и гости Кенабумского замка, гуляя по аллеям прекрасного сада, всякий раз сворачивали к кустам жасмина, от которых, казалось, исходил ясный свет. Новые поколения влюбленных плели венки из жасмина, как некогда Арнульф и Ольвен, затем - Карломан и Альпаида.

А венок так и остался навсегда лежать в земле. Никто уже не помнил, кому он некогда принадлежал. Но зато все, кто бывал на том месте, уверяли, что соловьи пели ночами у могилы Арнульфа лучше, чем где бы то ни было в Кенабумской земле. И жасмин продолжал расцветать каждую весну.

Наверное, так и должно быть. Земля, в отличие от людской памяти, помнит всех, кто жил на ней когда-то. И вознаграждает тех, кто стремился украсить ее. Ничто на свете не проходит бесследно. И память о садовнике Арнульфе, свидетеле первой любви Карломана и Альпаиды, запечатлелась в роду их потомков. А еще - в соловьиных трелях и в журчании благословенных вод Леджии, в красоте сада Кенабумского замка. И, конечно же, в цветении жасминовых кустов, словно бы выросших из давно увядшего венка. Память земли продолжала жить в цветущем жасмине, словно светящемся в своем белоснежном убранстве.

[Артанис]

Жасминовый свет (окончание)

А что стало с другим свидетелем первой любви Карломана и Альпаиды, - с ее братом Хродебергом, сыном принца Дагоберта?

Его ждала жизнь, полная искренней преданности, и рыцарских подвигов, и бурной страсти, какая бывает не в каждой судьбе.

Еще в юности он посвятил жизнь принцессе Бересвинде Адуатукийской, супруге его кузена, принца Хлодеберта. Она была прекрасна и горда, и ни одна дева на свете не могла затмить ее образ. Так Хродеберг и прожил жизнь возле чужой семьи, не прося для себя ни любви, ни признательности. Ему было довольно оставаться верным рыцарем принцессы Бересвинды, впоследствии ставшей королевой Арвернии. С ее именем молодой воин выезжал на турниры и шел в настоящие сражения. Больше всего на свете он радовался, когда ее темные блестящие глаза останавливались на нем. Хродеберг сознавал, что Бересвинда не может разделить с ним жизнь, но не имел сил отказаться от нее, самой лучшей и желанной.

И он не заметил, как прошли годы. Бересвинда родила своему царственному супругу трех сыновей и дочь. Подрастали сыновья и у Карломана с Альпаидой. И только Хродеберг, хоть и обрел воинскую славу, не меньшую, чем у его отца, оставался одиноким. Лишь радовался чужому семейному счастью, особенно - своих близких.

Судьба Хродеберга печалила его родных. Но он ничего не мог сделать со своим сердцем. Стоило Бересвинде молвить ему хоть слово, послать милостивый взгляд или улыбку, - и он готов был идти за ней на край света, не прося ничего взамен.

Впоследствии счастье улыбнулось Хродебергу, если только можно было назвать счастьем гибель его царственного кузена, короля Хлодеберта VI, во время рыцарского турнира. О нем сын Дагоберта искренне скорбел, как о родственнике и о незаурядном государственном деятеле. Но зато овдовевшая Бересвинда, ставшая теперь королевой-матерью Арвернии, приблизила к себе своего верного рыцаря. Она вознаградила Хродеберга за годы ожидания, за его неизменную верность. И он стал невенчанным мужем королевы-матери, к еще большей тревоге всех родных, и особенно своего отца, принца Дагоберта, ставшего нынче коннетаблем.

Теперь уж судьба Хродеберга определилась окончательно. Он ни за что не покинул бы свою фактическую супругу. Да и она не отпустила бы своего верного рыцаря, не позволила бы ему жить собственной жизнью, без нее.

Так и жил Хродеберг, не женатый и не одинокий, только и зная потайное, украдкой, счастье. Вдобавок, с годами он лучше узнал Бересвинду, властную и самонадеянную женщину, убежденную, что лишь она одна знает, что лучше для ее сыновей и блага Арвернии. Ее уже начали называть при дворе Паучихой. Хродеберг видел все, и порой жестоко страдал, однако оправдывал свою королеву ее тяжелой материнской судьбой. Иногда он выполнял просьбы своего отца и Карломана, старался повернуть волю Бересвинды в нужную сторону. Но не мог разлюбить ее, свое благословение и проклятие, что бы ни произошло.

Впоследствии Хродеберг стал коннетаблем Арвернии, когда его отец вышел в отставку. К тому времени седина тронула его виски, а в душе поселилась тяжелая усталость. Он любил и ненавидел, лгал и притворялся, терял близких и хоронил надежды. Но, когда выдавался свободный час, он приезжал в Кенабум, к Карломану и своей сестре. Там, в их замке, словно пронизанном насквозь жасминовым светом, обитала настоящая любовь и настоящее счастье, неведомое Хродебергу. Он бывал там, словно припадал к роднику с живой водой, становился счастливее и моложе.

***

Альпаида вновь встретила брата возле старого жасминового куста. Тот как раз пышно цвел, и теплый летний воздух струил сладкий аромат.

Брат и сестра сели на скамейку, которую некогда поставил здесь старый садовник Арнульф. Они молчали. Но их молчание было красноречивее любых слов.

- Помнишь? - наконец, спросила Альпаида, и было понятно, что память перенесла ее к светлым дням юности.

Хродеберг сразу понял ее. И ответил задумчиво, тоже переживая прошлое, как наяву:

- Как забыть! Мне было тогда пятнадцать лет. Я чуть не умер от страха за вас с Карломаном...

- Ты не выдал нас, - заметила сестра.

- Потому что он разрешил мне смотреть, - ответил брат. - В тот день я понял, что доверие значит больше, чем приказ.

Он замолчал, глядя на быстротечную реку. Леджия все так же несла свои волны к Морю Туманов, как и тридцать с лишним лет назад. И соловьи пели в кустах, совсем как в ту весну. Однако на самом деле с той поры утекло очень много воды, и не меньше крови! У Ангеррана, первенца Альпаиды и Карломана, было уже пятеро детей. А младший сын графа Кенабумского, Аделард, героически погиб в сражении с междугорцами...

Размышляя о прошлом и о будущем, Хродеберг доверительно сказал сестре:

- Знаешь, - произнес он тихо. - Тогда я думал, что это был мой первый взрослый поступок. А оказалось - единственный чистый. Все, что было потом... - он мрачно покачал головой, думая о двусмысленности своей жизни.

Хродеберг не договорил. Альпаида взяла его за руку и утешительно проговорила:

- Ты не виноват, братец. Мы все запутались.

- Жасмин еще цветет, - заметил Хродеберг. - А мы -  уже нет.

Альпаида не стала возражать. Как-никак, им обоим приближалось к пятидесяти годам, хоть они и были еще моложавы и крепки для своих лет. И сестра просто положила голову на плечо брату. Они долго сидели молча, глядя, как ветер срывает белые лепестки с жасмина и несет их к воде. Каждый лепесток был как воспоминание - легкий, горький и сладкий одновременно.

- Посади новый куст жасмина, - попросила брата Альпаида. - Для будущих графов Кенабумских. Чтобы они помнили хотя бы из летописей, чем наш с Карломаном род обязан тебе, братец Хродеберг!

- Посажу, - бодро пообещал сын Дагоберта. - Для следующих поколений графов Кенабумских. Чтобы помнили.

Брат и сестра снова помолчали, объединенные общим пониманием. Они не знали, сколько еще весен доведется им прожить. Но, что бы ни произошло в будущем, жасмин, посаженный старым садовником, снова расцветет следующей весной. Он будет цвести, пока хоть кто-нибудь останется помнить историю любви Карломана и Альпаиды, что началась здесь, на этом самом месте, с первого поцелуя возле реки.

***

И снова шли годы, принося живущим большие перемены и новые испытания. Погиб граф Карломан Кенабумский в поединке с Ужасом Кемперра - безумным оборотнем. Не пережив смерти мужа, скончалась и Альпаида, и их похоронили вместе, на границе Арвернии и Арморики. Только жасминовые кусты на берегу Леджии продолжали расти.

И снова Хродеберг приехал в Кенабум и пришел туда, откуда в юности видел первый поцелуй своей сестры и кузена. Коннетабль Арвернии, сильно постаревший, согнутый горем, как и все родные, сидел на скамейке и молча глядел, как все дальше убегали вдаль волны Леджии. Вот так и жизнь убегает все дальше и дальше, исчезает навек, и ни одно мгновение не вернешь назад...

Пока Хродеберг сидел так, к нему подошел Курт. Некогда бравый сержант давно состарился, совершенно поседел, и даже ходил, волоча ноги. Но по-прежнему чувствовал ответственность за своего питомца и господина, хоть тот и сам был уже немолод, да еще коннетабль Арвернии.

Старый воин стоял перед своим господином, ожидая, по арвернскому обычаю, чтобы тот начал разговор.

И Хродеберг задумчиво проговорил, обращаясь не то к Курту, не то к самому себе:

- Я сидел здесь, в тишине, и вспоминал старое...

- О чем ты задумался, благородный коннетабль? - спросил старый воин, видя, что сейчас его вопрос прозвучит уместно.

- Я думаю о том, что он знал обо всем с самого начала. Знал, что я знаю о нем и о своей сестре. И не прогнал меня, как шпиона...

- А ты удивился? - спросил Курт, сразу же поняв, что речь идет о покойном Карломане, да возрадуется его благородная душа в Вальхалле.

- А удивился ли ты его доверию, благородный коннетабль?

- Нет, - ответил Хродеберг, помолчав совсем недолго. - Не удивился. Потому что кузен Карломан всегда был и проницателен, и великодушен. Всю жизнь, еще с тех пор, когда мы были детьми.

Курт кивнул в знак согласия. И тоже помолчал, размышляя, как бы половчее успокоить Хродеберга и подвести итог того давнего дела. Наконец, старик многозначительно усмехнулся:

- Мой господин, помнишь ли ты давний сигнал - "Звезда Арвернии"?

Хродебергу не понадобилось ни мгновения, чтобы вспомнить, как и при каких обстоятельствах Курт назвал ему этот сигнал.

- Я все помню, - кивнул он.

- Так вот, - продолжал старый сержант, усмехнувшись. - Ты так и не подал этот сигнал. Ни в ту весну, ни после, когда господин граф и твоя сестра уже ходили женихом и невестой. Он не понадобился. Это лучше всего говорит о молодом господине. Он всю жизнь чтил превыше всего свою честь и честь своей кузины, принцессы крови. Даже в юности, когда горячая кровь толкает на безрассудные поступки.

Хродеберг ничего не ответил, вспоминая своего зятя, но мысленно согласился с Куртом. И еще подумал, что его отец понимал Карломана лучше всех, уже тогда. И не торопил их с Альпаидой, но и не ограничивал их общение. Потому что всецело доверял им...

Сын принца Дагоберта взглянул на реку, стремящуюся к западу, как всегда. И ему почудилось, что из воды на него глядит пара ярких зеленых глаз, хранящих оттенок листвы дубрав родной Арморики. Эти же глаза некогда встретились с его глазами на этом самом месте, в зарослях возле цветущего жасмина. И разрешили ему смотреть. Тогда Карломан облек его, Хродеберга, доверием, что для него, в его пятнадцать лет, значило, пожалуй, больше, чем впоследствии рыцарские шпоры, а то и жезл коннетабля. Если бы он не оправдал тогда доверие Карломана, не стал бы впоследствии достоин и возвышения, как полководец и государственный деятель. Кто бы из посторонних мог подумать, что тем, что его, вопреки всем обстоятельствам, все же считали честным человеком, Хродеберг был обязан Карломану и Альпаиде! Да еще той весенней ночи, напоенной жасминовым светом...

[Артанис]

Наконец-то мы можем начать новое произведение!

Рыцарь Циу и дева (начало)

Когда всевидящие Норны сплетают нить судьбы для каждого из живущих, то переплетают ее с жизнями других, связывают, соединяют, прочнее или слабее. Иные нити скрепляются неразрывными узлами - ни разорвать их, ни расплести иначе, как вместе с самой нитью жизни. Другие лишь слегка пересекаются, как бы намекая на несбывшуюся развилку судьбы, но не осуществляются в полной мере...

Об этом внезапно подумал юный Тристан Кенабумский, потомок знаменитого Карломана Почти Короля, летом 905 года.

В тот день, изменивший всю его судьбу, юноша предстал на аудиенции перед Верховным Королем Сигибертом V. Тот приказал ему отправиться послом в Аллеманию, ко двору его брата, вассального короля Адальберта. Тристан, как подобало, выразил гордость новым назначением, в самом деле значительным для восемнадцатилетнего юноши. Однако про себя вовсе не обрадовался. Он знал подозрительный, вероломный нрав Верховного Короля. Отъезд в Аллеманию становился для него, графа Кенабумского, почетной ссылкой, откуда ему уже не дозволят вернуться. И при этом, Сигиберт еще щадил Тристана, по просьбе его матери, графини Бланш, единственной, кого король по-своему любил. В этом молодой граф не сомневался, с детства слыша, что Верховный Король погубил его отца под видом несчастного случая на турнире. Он же казнил дядю Тристана, Хлодиона Верного. Так что судьба юного графа складывалась к лучшему. Но ему было бесконечно жаль оставлять матушку одну, в руках короля.

После аудиенции графиня Бланш украдкой поговорила с сыном. Рыжеволосая белокожая дама из рода "детей богини Дану" была прекрасна и сейчас, в свои зрелые годы. Не диво, что ее облюбовал для себя король, устроивший, чтобы она осталась вдовой. Но в лице прекрасной графини, когда она обратилась к сыну, читалась лишь жестокая тревога, плохо подходившая к окружающему их обоих великолепию королевского замка.

- Тристан, мальчик мой, - проговорила Бланш, коснувшись руки сына своей маленькой белой рукой, пахнущей фиалками. - Я прошу тебя: побывай в святилище Циу. Попроси о помощи Того, кто вложил руку в пасть волку Фенриру. Попроси Его помочь тебе выйти на правильный путь. Ведь Циу Справедливый издавна покровительствовал нашему роду, благородным графам Кенабумским.

Тристан поклонился и ласково поцеловал руку матери.

- Благодарю тебя, матушка! Сей же час поеду в святилище Доблестного Циу.

Тристан выполнил обещание. Он сразу же направился в святилище Циу. Там, под мраморными колоннами, стояло изваяние Однорукого Аса. Искусный мастер изобразил Его уязвимым, страдающим, истекающим кровью. Но зато чудовищный волк был нынче надежно связан до Конца Времен! Недаром арверны и родственные им народы севера почитали Циу, как покровителя воинского самопожертвования.

И здесь же, близ алтаря, на котором горел вечный огонь, располагались гробницы лучших из воинов Циу, что погибли, сражаясь за правое дело. Они все лежали под одинаковыми плитами из черного мрамора, лишь выбитые на них золотыми буквами имена и гербы погребенных рыцарей отличали одну могилу от другой.

Тристан подошел к одной из гробниц, которую ему показывали с детства, призывая быть храбрым и верным, как тот, кто покоился здесь. Это была могила Аделарда, виконта Кенабумского, младшего сына Карломана Почти Короля и его супруги, графини Альпаиды.

Нынешний граф Кенабумский знал, что некогда Аделард ушел в братство Циу в благодарность за спасение своего отца от смертельной раны. А также, как намекали семейные легенды, из-за безнадежной любви к королеве Кримхильде, супруге его царственного кузена, Хильдеберта IV. Аделард погиб в 816 году во время войны с Междугорьем и Тюрингией. Ценой своей жизни он вместе с другими посвященными рыцарями Циу заступил путь врагу на Риндсфалльском перевале. Они все погибли, но уничтожили сильный отряд междугорцев. Тело Аделарда, позднее найденное в ледяной пещере, вместе с телами его сотоварищей-рыцарей, были захоронены в главном святилище Циу с величайшими почестями.

Сейчас Тристан глядел на могильную плиту Аделарда и думал, что и сам он теперь вынужден покинуть родной дом и семью, как некогда младший сын Карломана. Только Аделард добровольно ушел в братство Циу, а у него, Тристана, не осталось выбора, кроме как повиноваться Верховному Королю. Так уж сплелись для него нити судьбы, завязанные Вещими Сестрами...

Размышляя так, Тристан заметил цветок белой лилии, лежащий на могильной плите Аделарда. Цветок выглядел свежим, еще не начал вянуть.

Тристан удивленно распахнул глаза. Да: лилия лежала на могильной плите, рядом с гербом младшей ветви графов Кенабумских. Но кто продолжал чтить могилу Аделарда спустя почти 90 лет после его гибели?..

Молодой граф хотел уже обратиться за разъяснениями к жрецам Циу. Но вдруг, оглядываясь по сторонам, заметил на стене фрески. Они шли последовательным рядом, изображая подвиг Аделарда и других героев Риндсфалльского перевала. Но на этом фрески не заканчивались! Дальше изображалось, как воины Циу хоронили погибших героев. А рядом с ними у могилы Аделарда стояла белокурая девушка, возлагавшая лилию на черный мрамор гробницы. Однако и это было еще не все! Следующие фрески запечатлели ту же девушку, продолжавшую приносить цветы. Она менялась с годами, превращалась из юной девы в зрелую женщину, затем постепенно старела. Но, даже сделавшись согбенной старухой, она продолжала приносить лилии на могилу Аделарда.

Тристан подошел ближе, словно надеялся раскрыть тайну, возникшую перед ним. Он раньше никогда не слышал, чтобы у Аделарда Кенабумского была возлюбленная. Да и не полагалось, по уставу братства Циу. Но, должно быть, за этой женщиной посвященные братья признавали особые права...

Размышляя так, Тристан заметил на столике, стоявшем под фресками, раскрытую книгу. Подойдя ближе, он убедился, что она описывала подвиг героев Риндсфалльского перевала.

Повинуясь безотчетному чувству, юноша принялся листать книгу. И скоро прочел заголовок, выведенный киноварью на пергаменте: "Сказание о рыцаре Циу и деве".

Тристан принялся читать. И вскоре стены святилища раздвинулись настолько, что вобрали в себя Белые Горы до самого окоема. Тишина наполнилась голосами людей и другими звуками. Теплый спертый воздух помещения стал холодным, разреженным, как бывает в горах. А вместо черного мрамора перед ним пролегли уходящие ввысь каменистые склоны Белых Гор...

***

В 815 году от рождения императора Карломана Великого, Аделард Кенабумский, доблестный рыцарь Циу, встретил деву, которая не стала его судьбой и не могла стать ею. Но, обязанная ему своей честью и жизнью, она навсегда сохранили благодарность ему. Всеведущие Норны перевили их нити ненадолго, однако оставили след навсегда.

Гизеле, дочери сеньора Эброина, в ту пору исполнилось 17 лет. Она выросла красивой девушкой, белокурой и голубоглазой, как многие обитатели Белых Гор. Однако в то время красота едва не сделалась для девушки проклятьем. И не только по вине междугорцев, отряды которых разбойничали на арвернской границе. Юной Гизеле грозила еще более близкая опасность. От этой опасности и был призван спасти ее Аделард, сын Карломана Кенабумского, посвященный рыцарь Циу.

Итак, Гизела была единственной дочерью и наследницей своего отца. По меркам Приграничья к ней должно было перейти завидное состояние. Но тут вмешалась война. С ее началом сеньор Эброин ушел сражаться с междугорцами и пропал без вести в одной из битв. Его никто не видел ни живым, ни мертвым, не называли его имени и в списках пленных, подлежащих выкупу или обмену. Так что, в конце концов, сеньора Эброина стали считать погибшим. И лишь Гизела продолжала верить, что ее отец жив и вернется домой.

Но пока что надежды девушки питали ее силы, однако не могли оказать ей помощи. После отъезда своего отца, Гизела перешла под опеку его сюзерена, барона Бурхарда Одноглазого. Тот был вдовцом, ему уже исполнилось 40 лет, и он слыл расчетливым и жестоким человеком, в чем скоро убедилась и сама Гизела.

Барон Бурхард не пошел на войну, как другие приграничные владетели. Вместо себя он послал против междугорцев обоих своих сыновей, юношей 18 и 20 лет. Сам же, со своими воинами, остался дома, под предлогом защиты границы. А заодно Бурхард взял под опеку земли своих вассалов, пока те сражались, и на свой лад распоряжался их владениями.

Самым ценным его приобретением могла бы сделаться Гизела, прекрасная дева и богатая наследница. Сперва барон думал отдать ее в жены одному из своих сыновей. Но затем внимательно разглядел девушку своим единственным глазом. И в его черством сердце проснулось вожделение. Бурхард решил сам жениться на Гизеле.

Девушка и слышать не хотела о том, чтобы стать женой бесчестного человека, внушавшего ей скорее страх, чем какие-либо более нежные чувства. Но Бурхард дал ей понять, что у нее нет выбора.

- Никуда ты не денешься, моя красавица! - говорил он льстивым голосом, показавшимся девушке еще более отвратительным, чем его угрозы. - Ты живешь в моем замке, и у тебя нет другого защитника, кроме меня! Твой отец не вернется, а тебе нужно жить дальше. Лишь я один смогу позаботиться о тебе, моя милая!

Гизела в ужасе отпрянула прочь, услышав такие признания. Ведь и в самом деле, некому было защитить ее от барона, пока ее отец и его воины сражались с врагами!

- Не прикасайся ко мне, господин барон! - воскликнула она. - Я уверена, что мой отец вернется и сам позаботится обо мне! А до тех пор я лучше поселюсь в святилище Гевьон Девы, и стану жрицей, если не останется другого выхода. Клянусь ожерельем Фрейи: пусть лучше ни один мужчина никогда не коснется меня, чем им станешь ты!

Бурхард смотрел на девушку своим единственным глазом со смесью ярости и восхищения.

- Клянусь копьем Всеотца Вотана: ты слишком хороша, чтобы я выпустил тебя из своих рук! Да тебе и не добраться до святилища. По дорогам разбойничают междугорцы, а, если ты попадешь к ним в лапы, они обойдутся с тобой совсем не так учтиво, как я!

На том и закончился спор Гизелы с ее нежеланным опекуном, до того, как их судьбы переплелись с нитью Аделарда Кенабумского, посвященного рыцаря Циу.

[Артанис]

Рыцарь Циу и дева (продолжение)

В один прекрасный день кастелян доложил барону Бурхарду:

- Мой господин, с заставы сообщили, что через твои владения едут посвященные рыцари Циу! Скоро они приблизятся к твоему замку.

Барон выпрямился и приосанился, поправил повязку на своей пустой глазнице, тогда как уцелевший глаз хищно сверкнул.

- Что ж, хорошо! Принять в гостях доблестных рыцарей Циу - честь для любого хозяина. Ступай и подготовь все!

Кастелян направился к выходу. Но барон хлопнул в ладоши, вновь подзывая его.

- Погоди! - приказал он. - Подготовь место для хозяйки замка за пиршественным столом! Молодая госпожа Гизела будет присутствовать на обеде с посвященными рыцарями Циу!

Кастелян вышел, спеша исполнить поручение. А барон улыбнулся тонкими губами.

"Надеюсь, что присутствие рыцарей Циу поможет мне сломить сопротивление Гизелы, - подумал он про себя. - Они помогут ей понять, что у нее остался только один выход - погибнуть в разразившейся войне или стать моей!"

***

А в это время Аделард Кенабумский направлялся в высокогорный Замок Львов вместе с другим посвященным рыцарем Циу - Вальтером фон Валленродом, и небольшим отрядом кнехтов. Они ехали через владения барона Бурхарда, минуя деревушки.

Вид у окрестных селений был унылый. Домишки, огороженные заплотами из черных горных елок, покосились, нижние венцы бревен под ними подгнили. Крыши домов были покрыты одной сухой соломой. Поля, распаханные на каменистых склонах гор, оказались невелики, и на них росли рожь да ячмень. Пшеницы в Белых Горах не выращивали. Местные поселяне хмурились при виде проезжих, не вступая в разговоры. Выглядели они, большей частью, тощими, жилистыми, с непомерно большими от работы руками. Одежда на всех была изрядно потрепанная, а порой и в заплатках.

Аделард и его спутники с сочувствием глядели на окружавшее их убожество. Наконец, виконт Кенабумский, проезжая мимо одной из деревень, спросил у мужика в кожаных сапогах, одетого чуть лучше других, что по виду мог быть местным старостой:

- Здравствуй, добрый поселянин! Чьи вы будете? Кто владеет здешними землями?

Староста угрюмо потупился и, наконец, процедил сквозь зубы имя своего господина:

- Благородный барон Бурхард... Да благословят его Владыки Асгарда, как он нас!

Аделард переглянулся с Вальтером. От них обоих не укрылась двусмысленная интонация старосты.

Затем сын майордома Арвернии поинтересовался у мужика:

- А что же, ваш господин, барон Бурхард, пошел на войну, как все окрестные сеньоры, или остался дома?

Староста помолчал было. Привычная осторожность боролась в нем с желанием хоть немного отвести душу. И, наконец, он ответил молодому рыцарю:

- Барон Бурхард остался править своими владениями. На войну ушли оба его сына и все его вассалы. Они не жалеют себя, когда на Арвернию идет враг! - в голосе старосты вновь прозвучал ядовитый намек в отношении своего господина.

Аделард ничего не ответил, лишь яростно сжал кулаки. Для молодого рыцаря такой человек, как барон Бурхард, был не лучше любого врага.

Вальтер же ответил старосте с тяжеловатым аллеманским акцентом:

- Пусть будет с вами мир, добрые поселяне!

Старший рыцарь не меньше уважал воинскую доблесть, чем его молодой собрат, но был не так горяч. Поэтому он сумел удержаться от оценки поступков здешнего барона. Про себя же Вальтер подумал, что даже сын Карломана Почти Короля идет на войну, не жалея себя. Да и сам майордом Арвернии в прежних сражениях не раз бывал в самой гуще битвы и не берег себя. А тут какой-то барон отсиживался в стороне, предоставив своим сыновьям и вассалам рисковать жизнью! Ведь не для этого ему было доверено владеть приграничным замком, в самом опасном месте! Вальтер сказал себе, что следует пристыдить здешнего барона, если доведется встретиться с ним. Доблестный Циу не почитает тех, кто отсиживается за чужой спиной. И без того достаточно таких, что хотели бы затаиться в норах, как крысы, пока другие проливают свою и чужую кровь.

Аделард с Вальтером пришпорили коней и поехали со своим отрядом дальше по проезжему тракту, туда, где на скальной гряде высился замок барона Бурхарда Одноглазого.

У поворота, ведущего к замку, рыцарей Циу встретил посланник барона, с еловой ветвью в руках в знак мира и с широкой улыбкой на лице.

- Да хранят вас Небеса, доблестные рыцари Циу Справедливого! - обратился к ним посланник. - Мой господин, высокочтимый барон Бурхард, приглашает вас отобедать вместе с ним, в его замке.

Рыцари Циу переглянулись между собой. Вот им и предоставится случай побеседовать со здешним бароном, настолько откровенно, насколько это совместимо с обычаем гостеприимства!

- Благодарю твоего господина и тебя, почтенный посланник! - ответил Вальтер. - Поезжай вперед, а мы последуем за тобой.

Посланник поехал вперед, указывая рыцарям путь среди скал. Воины Циу неспешно ехали за ним по незнакомой тропе. Вальтер с Аделардом вполголоса беседовали о том, что узнали о здешнем владетеле.

Аделард глухо проронил:

- Я бы предпочел вовсе не видеть этого барона Бурхарда! В такое время рыцарь, что уклоняется от войны и обирает своих вилланов, не лучше изменника. Мой отец говорит, что и собакой следует не только командовать, но и кормить ее досыта, чтобы хорошо служила. А поселяне - люди, которых Небеса вверили защите их господина.

Вальтер ответил, не одобряя происходящего, но и не особенно удивляясь:

- К сожалению, не все обладатели титулов и владений понимают свои права, как великий долг и ответственность. Пусть Небеса вразумят этого барона Бурхарда, если от рождения Норны не дали совести!

И они поехали дальше, следуя за гонцом барона. А тот уехал далеко вперед, чтобы предупредить своего господина, что рыцари Циу согласились приехать к нему в гости.

За рыцарями следовал их отряд - пятьдесят конных кнехтов. Оруженосец Вальтера фон Валленрода, молодой Бодуэн, внимательно приглядывался и прислушивался, стараясь все замечать, как подобало посвященному воину Циу.

***

А барон Бурхард Одноглазый ждал приезда почетных гостей. Он отдал распоряжения своему кастеляну, чтобы тот устроил все, как подобало. Сам же он, уже в парадном одеянии, направился к Гизеле.

Та поднялась на вершину бергфрида и смотрела с высоты вдаль, в сторону востока. Там виднелись каменистые предгорья, где пропал без вести ее отец. Она с тоской глядела вдаль, словно ожидала, что отец вот-вот выедет из-за поворота. Но никого не было, лишь ветер раскачивал белесые метелки высоких трав.

Барон Бурхард проследил направление ее взгляда и проговорил с усмешкой:

- Красивый вид! - он поднял глаза ввысь, откуда открывались ледники, сверкающие на солнце стылой белизной. И тут же перешел к делу, с которым пришел к девушке: - Но сегодня тебе не придется долго стоять здесь, прекрасная Гизела! Скоро к нам приедут гости - посвященные рыцари Циу. Прими их, как подобает хозяйке замка. Ведь я вдов, и, кроме тебя, некому достойно приветить моих гостей!

У Гизелы мурашки пробежали по коже от намеков барона по поводу "хозяйки замка". Но она не стала возражать, зная, что у нее нет выбора.

- Хорошо, господин барон! Я приму гостей, как следует, - произнесла она тихо, без всякого выражения в голосе.

А про себя она подумала с надеждой, что становилась все отчаяннее, чем больше проходило времени: быть может, эти рыцари Циу что-то знают об ее отце, сеньоре Эброине, может быть, слышали, жив ли он?..

И девушка продолжала неистово молиться, глядя на восток, туда, где исчез ее отец:

"О, великие Владыки Асгарда, воздвигнувшие горы из костей Имира! Верните же мне отца, не дайте ему сгинуть на войне, сберегите его и приведите домой, живым и здоровым!"

Нынче для Гизелы отец был не только единственным родным человеком, но и защитником от посягательств барона Бурхарда. Девушка ощущала на себе чувственные взгляды своего опекуна, какими тот окидывал ее, и ей становилось страшно. Если ее отец вернется, он сможет защитить ее от барона. Сеньор Эброин не очень-то любил своего сюзерена, и не отдал бы ему дочь по своей воле. И даже если бы барон вынудил его, поскольку он знал множество способов принудить людей повиноваться, особенно если те находились в его власти, - Гизела надеялась, что ее отец и тогда помог бы ей. В крайнем случае, она ушла бы в святилище Гевьон и осталась бы на всю жизнь незамужней жрицей-девой. И это было бы лучше, чем стать женой барона Бурхарда Одноглазого. Девушка была уверена, что отец поддержал бы ее и помог, хотя бы втайне, если бы и не посмел открыто выступить против барона...

Но отца не было рядом, и никто не мог сказать ей, где он, жив или погиб. Их слуги уже приносили жертвы Хель, подземной владычице, за погибшего барона Эброина. И только Гизела продолжала молиться за своего отца, как за живого.

Однако сегодня девушке некогда было возносить молитвы. Барон ждал ее, чтобы проводить с бергфрида вниз. Обязанности хозяйки, принимающей гостей, отнимали много времени. И она вздохнула, в последний раз бросив взгляд на заоблачные вершины гор, в сторону Риндсфалльского перевала. Ей оставалось лишь молить Небеса, чтобы ее отца нашли живым.

"Всеотец Вотан! Донар, Истребитель Нечисти! Фрейя, Ездящая На Кошках! А более других - ты, доблестный Циу, что ведешь сейчас наших рыцарей защищать родной край от междугорцев! Сберегите же моего отца, сеньора Эброина! Верните его домой, и как можно скорее! Не то, если он возвратится через несколько месяцев, может узнать такие вести, что жестоко огорчат его... Защитите же моего отца, защитите меня!" - молила Гизела.

Девушка пока еще не представляла, как и с какой стороны Небеса пошлют ей помощь.

[Артанис]

Рыцарь Циу и дева (продолжение)

Спустившись в пиршественный зал своего замка, барон Бурхард Одноглазый внимательно наблюдал, как слуги готовились принимать гостей. При этом он часто поглядывал на двери, ведущие в покои Гизелы. Он знал, что девушка скоро появится - но как и в каком виде?..

Гизела же у себя в покоях, убранных с изяществом, какое возможно было в приграничье Белых Гор, выбирала платье. Ее служанка разложила перед ней старые и новые наряды. Одни платья молодая госпожа привезла с собой из родительского замка. Другие ей дарил барон Бурхард, якобы на правах опекуна, на самом же деле стараясь угодить ей.

Она откладывала в сторону одно платье за другим. Ее сегодняшний наряд должен быть красивым, но в то же время выглядеть скромно. Ведь ее отец пропал без вести на войне. И война все еще продолжалась, охватив почти всю восточную границу Арвернии. Встретить защитников родного края - и долг, и честь для девушки. Но она не хотела показаться легкомысленной в такое время.

***

А гости, тем временем, уже приближались к замку барона Бурхарда. Аделард Кенабумский и Вальтер фон Валленрод ехали впереди своего отряда. За ними следовал Бодуэн, оруженосец Вальтера. До его слуха лишь слегка доносились приглушенные разговоры рыцарей.

- Мы не можем отказаться от поездки к барону Бурхарду, - тихо вздохнул Аделард. - Хотя, будь моя воля, я предпочел бы вовсе не видеть его, чем угощаться за столом того, кто держит в нищете своих вилланов, а сам пирует, когда другие сражаются! Трудно мне будет не высказать ему в лицо все, что думаю!

Вальтер, как более старший и опытный, ответил юноше, но сдержанно, не поучая его:

- Сейчас мы должны держаться учтиво, как подобает гостям. Но за обедом, как выдастся удобный случай, я непременно поговорю с бароном о состоянии его владений. А ты потерпи, Аделард. Не сорвись некстати! Ты - рыцарь Циу, за правое дело вставай смело, но с умом. На поле боя не следует спешить, так и между людьми. Я подам тебе знак, когда можно будет говорить.

Аделард Кенабумский, младший сын Карломана Почти Короля, тихо кивнул старшему соратнику.

- Не беспокойся: я буду держать язык за зубами, - пообещал он.

Вальтер задумчиво проговорил, сжимая ладонями в кожаных перчатках поводья коня, идущего шагом.

- Самое главное - чтобы барон после нашего отъезда не выместил гнев на своих вассалах и вилланах! К сожалению, часто бывает, что, чем ничтожнее и трусливее человек, тем охотнее он унижает тех, кто находится в его власти. Вот почему пристыдить барона Бурхарда тоже следует с умом!

Аделард сперва помолчал, с трудом одолевая гнев против несправедливости, что чинил здешний властелин. Молодой рыцарь, выросший при королевском дворе, учился сдерживать себя с детства. На свете были и другие места, способные научить терпению, помимо братства Циу. Но юноше трудно было одолевать свое горячее сердце. Он благородно стремился сразу развязать все узлы, чтобы никому не приходилось страдать от несправедливости.

- Я бы хотел именем Циу призвать барона к ответу, потребовать от него, чтобы он распоряжался по совести. У нас, посвященных рыцарей, есть такое право, - Аделарду не так легко было отказаться от своих замыслов. - Наш небесный покровитель учит нас защищать справедливость не только на войне, но и перед людьми, в чьих жилах будто течет ядовитая кровь волка Фенрира.

В ответ Вальтер сделал юноше знак повиноваться старшему по званию, и тот примолк.

- Не забудь, что и Владыки Асгарда сперва приняли к себе чудовищного Фенрира и вырастили его, пытались склонить к добру. И Циу Справедливый, прежде чем вложил руку в пасть зверю, кормил и приручал его. А мы с тобой, благородный Аделард, уж конечно, не настолько хороши, чтобы брезговать жилищем человека, с которым нас свели Норны, быть может, всего на один день!

Аделард вновь тихо вздохнул.

- Ты, разумеется, прав, мудрый Вальтер! С бароном надо действовать более тонко. Увы, человек несовершенен. Трудно бывает всегда поступать правильно!

- Вот поэтому я прошу тебя, Аделард: пообещай мне, что будешь сдерживаться в присутствии барона, - сурово попросил Вальтер. - Обещание помогает человеку совладать со своим сердцем, не давать ему безумной воли.

Аделард прижал ладонь сперва к сердцу, затем ко лбу, и торжественно пообещал:

- Клянусь рукой доблестного Циу: я буду сдерживаться и вести себя благоразумно, и что-то предпринимать буду лишь с твоего дозволения! - он пристально взглянул в глаза Вальтеру и добавил уже иным голосом, с привычной живостью: - Но, если нам доведется столкнуться с крайней несправедливостью, которую нужно будет пресечь сразу же?..

- Тогда я позволю тебе действовать свободно, - серьезно пообещал Вальтер. - Но только сперва посоветуйся со мной!

- Так и сделаю! - пообещал Аделард, утешаясь, что ему все же можно будет действовать.

А его старший соратник выпрямился в седле и весь подобрался, точно ждал решающего момента, чтобы ввести свой отряд в бой. Вальтер не проявлял беспокойство открыто, как Аделард. Но он догадывался, судя по тому, что и раньше, и теперь слышал о бароне Бурхарде, что тот неспроста приглашает их в гости. Должно быть, тот стремился заручиться поддержкой рыцарей Циу, чтобы развязать руки для своих дел, выгодных ему одному. Он, верно, ждал, что его гостеприимство обяжет посвященных братьев навсегда. Но те старались всегда поступать по совести, как учил их небесный покровитель.

Пока воины Циу размышляли так, перед ними выросла серая громада замка. Их уже ждал подъемный мост, переброшенный через ров. По ту сторону выстроились люди - свита барона, с еловыми ветвями в руках. Ввысь, в серое небо, уходил высокий шпиль бергфрида, на котором развевалось знамя баронского рода. Узкие окна-бойницы угрюмо щурились на окружающий мир.

***

В это самое время в замке слуги заканчивали украшать пиршественный зал. Они составляли вместе столы, приносили приготовленные яства, украшали стены новыми драпировками. Но барон Бурхард едва замечал их усилия, и даже почти не придирался к работе слуг, как обычно. Он ждал прихода Гизелы.

Наконец, она появилась. Красивая, изящная, как всегда, но строгая на вид, с печальным взглядом темно-голубых глаз. Свои пышные белокурые волосы она заплела в косы и уложила вокруг головы в простой старинной прическе.

Барон Бурхард пристально оглядел девушку своим единственным глазом, восхищаясь про себя ее красотой. Но в то же время, он с сожалением заметил, что Гизела по-прежнему не притронулась к его подаркам. Она надела одно из своих старых платьев - синее, из горного льна, с простой вышивкой серебром по груди и рукавам, хотя он дарил ей гораздо более роскошные наряды.

Барон шагнул навстречу девушке и поклонился, а затем поцеловал ей руку. И решительно проговорил, имея право, в качестве опекуна молодой дамы, обращаться к ней первым:

- Ты, как всегда, очаровательна, милая Гизела! Готовься же встретить вместе со мной почетных гостей - воинов доблестного Циу!

- Я готова встретить их, как подобает, - проговорила она тихо, без выражения, похожая на цветок, заживо вмерзший в лед.

В тот самый миг, когда они обменялись фразами, у подъемного моста пропел горн. Его звук разнесся в холодном чистом воздухе, отражаясь эхом от каменных отрогов гор, возвышавшихся над бергфридом. Ласточки, гнездившиеся под крышей, испуганно вспорхнули и заметались над красной черепицей, покрывавшей башню. Воины Циу оповестили хозяина замка о своем приезде.

Барон Бурхард Одноглазый взял под руку прекрасную Гизелу и вместе с ней шагнул к дверям зала, готовясь наилучшим образом встретить воинов доблестного Циу.

***

Тем временем, Аделард Кенабумский и Вальтер фон Валленрод первыми въехали во двор баронского замка и спешились, ступив на вымостку из битого камня. За ними спешился и Бодуэн, оруженосец Вальтера, и взял под уздцы коней обоих рыцарей. У Аделарда пока что не было своего оруженосца, так как он еще недолго состоял в братстве.

Рыцари огляделись по сторонам. По виду всякого жилища можно было многое узнать об его обитателях.

- Как видно, замок давно не чинили, - заметил Аделард, привыкший к великолепным зданиям в Дурокортере, Кенабуме и Чаор-на-Ри. - Стены изрядно обветшали, и нижние бойницы совсем осыпались. В случае осады здесь откроется множество уязвимых мест.

- Провинция, - Вальтер неодобрительно нахмурился. - Вообще-то, ты прав: приграничные крепости следует содержать в большем порядке. Но, к сожалению, барон Бурхард не первый из здешних владетелей, кто этим пренебрегает... Но погляди-ка: зато его воины и слуги одеты богато, и устроили нам торжественную встречу!

В самом деле, люди барона облачились в самые лучшие праздничные одежды, с нашитым на них гербом своего господина. Они вышли навстречу гостям, разделились на две большие группы, открывая для приехавших широкий проход, устланным алым ковром. Кланялись и размахивали еловыми ветвями в знак приветствия гостей.

Кастелян, стоявший впереди всех, проговорил сладким, как мед, голосом:

- Мой господин, благородный барон Бурхард, приветствует вас, посвященные рыцари Циу, и приглашает вас с вашими спутниками оказать ему величайшую честь, отобедав вместе с ним!

Вальтер с Аделардом многозначительно переглянулись. Они поняли, что здешний барон - хитрый человек, а может быть, и коварный; с ним следовало держать ухо востро. Право, с междугорцами было проще иметь дело, чем с подобным союзником: с ними, по крайней мере, было ясно, кто свой, а кто враг.

[Артанис]

Рыцарь Циу и дева (продолжение)

Вальтер учтиво ответил кастеляну, согласно обычаю:

- Да хранят Владыки Асгарда этот замок и его владетелей! Я и мои собратья, посвященные воины Циу, с радостью примем ваше гостеприимное приглашение.

Он вместе с Аделардом последовали за кастеляном в замок, осторожно ступая по ковровой дорожке. За ними пошел лишь Бодуэн. Кнехтов из братства Циу встретили здешние слуги, в свой черед повели их в помещения.

У входа в пиршественный зал рыцарей Циу встретил сам барон Бурхард вместе с Гизелой. За их спинами виднелось обширное, богато украшенное помещение. Драпировки из золотистой ткани придавали ему теплый и уютный вид. На стенах висели звериные головы, рога оленей, чучела птиц - свидетельство охотничьих успехов барона и его предков. В нишах стояли изваяния из мрамора, добытого в Белых Горах.

Сам барон встретил гостей, всем своим видом демонстрируя радушие. Он поклонился в пояс, приветствуя рыцарей Циу. Его единственный глаз при этом щурился, а вместо второго на черной тесьме красовался золотистый топаз. Он сверкал в блеске свечей, что в изобилии горели под потолком и на стенах. Этот камень показался Вальтеру похож на зоркий и свирепый глаз хищного зверя.

Однако рыцарь-аллеман тщательно постарался скрыть свое  впечатление. Он учтиво ответил на поклон барона и начал беседу, как подобало гостю, да еще старшему по званию:

- Приветствую тебя, благородный барон, и благодарю от всего сердца, за то что ты дал приют усталым рыцарям Циу! Я и мои спутники будем счастливы познакомиться со столь знаменитым мужем...

- Да хранит вас доблестный Циу! - пожелал барон в ответ. - Я - здешний владетель, барон Бурхард из Восточного Предела...

Пока Вальтер беседовал с бароном, Аделард безмолвно, но во все глаза смотрел на девушку, стоявшую об руку со здешним хозяином. Она была изумительно хороша, но молодого рыцаря восхитила даже не ее красота, как таковая. Она поразительно напомнила ему королеву Кримхильду, Нибелунгскую Валькирию. Аделард глядел на нее и вспоминал ту, которой был бы рад посвятить свою жизнь и преданность, если бы только ей нужно было его служение...

И дело было не только во внешнем сходстве. Приглядевшись получше, Аделард заметил, что не все черты лица девы напоминали молодую королеву. Главным было ощущение, какое он часто испытывал при виде Кримхильды, что страдала под ударами судьбы, мужественно и гордо выдерживая испытания. Эта девушка тоже была печальна, ее мучила тоска. Для Аделарда это сразу же обрело особое значение. Ему захотелось больше узнать о девушке и, может быть, помочь ей, если это нужно. Циу Справедливый благословил бы его защитить деву. Знать бы, кто она! Дочерью барона Бурхарда она не могла быть, это становилось ясно сразу, достаточно было взглянуть, как они держались. Между ними не было ни малейшего тепла, никакой родственной приязни. Аделарду показалось, что девушка боялась барона и не хотела быть рядом с ним.

А Гизела в этот миг печально опустила глаза, молясь про себя:

"О, Циу Справедливый, что привел своих рыцарей в этот замок! Сделай так, чтобы им известно было о моем отце, чтобы они сказали, что он жив и скоро вернется домой! Пусть их приезд изменит мою судьбу и защитит меня от барона Бурхарда!"

Она молилась Циу, не ведая, что один из его посвященных рыцарей уже готов откликнуться на ее беду...

Так произошла эта встреча. Кроме упомянутых лиц, присутствовали еще оруженосец Бодуэн и кастелян замка. Но они оба молчали, не вмешиваясь в беседы старших по званию.

А барон Бурхард кое-что разъяснил гостям, взял под руку Гизелу и демонстрируя ее приезжим, будто редкий трофей:

- А это - моя воспитанница, Гизела, дочь сеньора Эброина из Елового Леса. К несчастью, сеньор Эброин сгинул бесследно на войне с междугорцами. Перед отъездом он поручил свою прекрасную дочь моей опеке. Я надеюсь всей душой, что скоро она станет хозяйкой моего замка! - он задержал на девушке пристальный взгляд, и та тихо вздохнула, не поднимая глаз.

Рыцари Циу едва сдержали удивление. Обоим было видно, что барон и эта девушка ни за что не станут хорошей парой. Однако что они могли сделать - гости, чужие люди, которым следовало думать о своей военной службе?..

И все-таки, Аделард теперь еще пристальнее поглядел на барона и девушку. Он понимал теперь, что Гизела печалится не случайно. Дело было не только в том, что ее отец пропал на войне, у девушки были и другие причины.

Вальтер поклонился Гизеле и проговорил со всей рыцарской любезностью:

- Мы счастливы встретить в пути твою красоту, благородная госпожа! Словно увидеть цветок на каменистой тропе. Мы приветствуем тебя - и я, и посвященный рыцарь Аделард, - он кивнул юноше, стоявшему рядом с ним, - и мой оруженосец Бодуэн...

Вальтер не назвал Аделарда Кенабумским, не сообщил барону, что перед ним - сын майордома Арвернии, Карломана Почти Короля. В братстве Циу исчезали титулы  и громкие имена, важны были только личные заслуги каждого воина.

Услышав похвалу Вальтера в адрес девушки, барон Бурхард горячо присоединился к его словам:

- Я всей душой разделяю твое восхищение, доблестный рыцарь! Красота благородной Гизелы берет за душу всякого, кто видит ее.

Он обращался лишь к Вальтеру, как старшему среди гостей, полагая, что тот значит больше. На молодого рыцаря же он едва обратил внимание.

После приветствия все последовали в пиршественный зал, где в самом деле все было устроено настолько богато и даже роскошно, насколько мог себе позволить барон из приграничья Белых Гор.

На пиру все устроились сообразно своему званию. За главным столом, рядом с хозяином замка, сидел Вальтер фон Валленрод. Аделард сел сбоку от них. С другого края стола присела в кресло Гизела, радуясь и тому, что ей покуда не требовалось сидеть рядом с бароном.

Вдоль стен стояли еще два стола. Там угощались кнехты из братства Циу. Баронские слуги щедро потчевали их. Рядом с кастеляном замка сидел оруженосец Бодуэн, занимавший промежуточное положение - еще не рыцарь, но больше, чем простой воин.

Такого пышного приема в замке барона Бурхарда, верно, не видели уже давно. Даже музыканты играли на пиру и пели, в основном, боевые гимны, в честь почетных гостей.

Во время пира беседовали преимущественно барон Бурхард с рыцарем Вальтером. Они поднимали кубки с вином и, по обычаю, провозглашали здравицы в честь друг друга.

- Да пошлет тебе доблестный Циу новые победы, мой дорогой гость! - объявлял барон, ударяя полным кубком о кубок Вальтера.

И тот отвечал ему в тон, со всей возможной любезностью:

- Да пошлют тебе Владыки Асгарда много лет счастья и процветания, барон Бурхард, гостеприимный хозяин наш!

Звенели кубки, лилось вино рекой. Слуги разносили все новые блюда, и каждое угощение было лакомее другого. С дороги гости ели с большим желанием. Но при этом не забывали замечать все вокруг, как договорились Вальтер с Аделардом.

Сын Карломана оглядел зал, озаренный множеством свечей. Его взгляд все чаще останавливался на Гизеле, бледной и молчаливой, тихо сидевшей за столом.

Она почти ничего не ела и часто опускала глаза, не желая встречаться взглядом со своим опекуном. Увы, тот и в присутствии почетных гостей не забывал о девушке, не позволял ей ни на миг отвлечься от его неусыпного внимания.

После третьего или четвертого кубка барон заметно охмелел и все чаще бросал на девушку разгоряченные взгляды своего единственного глаза, меж тем как золотой топаз в его глазнице алчно блестел.

- Пью за твою красоту, милая Гизела! - провозгласил он во всеуслышание. Поднявшись из-за стола, барон потянулся с кубком к девушке и продолжал, скаля зубы: - Выпей со мной, красавица, и улыбнись! Следующий пир состоится в честь нашей с тобой свадьбы!

По знаку барона, виночерпий тут же налил вина в кубок девушке, так что она не могла отказаться. И Гизела нехотя протянула кубок навстречу своему опекуну, а потом, сев на место, молча пригубила вино и поставила кубок на стол, нетронутым. Но, увы, барон Бурхард, распаленный вином, а еще более - красотой девушки, ни в чем не усомнился, и продолжал беседовать с ней, как со своей будущей невестой.

Тем временем, сидя за другим столом, оруженосец Бодуэн услышал, как кастелян приказал одному из слуг:

- Поставь на стол серебряную посуду, которую господин барон взял у сеньора из Горного Приюта, чтобы не досталась междугорцам!

- Вот междугорцам она точно не достанется! - хихикнул слуга, торопясь исполнить приказ. - Ну а если господин барон попирует с его фамильного серебра со своими гостями, убытка не будет.

- Так ведь хозяин Горного Приюта погиб на войне, так что господину барону не зазорно пользоваться выморочным имуществом, - рассудительно заметил кастелян. И тут же, наклонившись к Бодуэну, предложил: - Отведай пирог с олениной, господин оруженосец! Из самой свежей муки. Правда, ленивые вилланы жалуются, что год выдался неурожайный. Но господина барона это, понятно, не касается!

Бодуэну припомнились покосившиеся деревенские хижины, угрюмые жители в лохмотьях... Но он сдержался, надеясь выяснить побольше. И спросил, хитро прищурившись, словно вполне одобрял методы здешнего владетеля:

- Сразу видно, что господин барон умеет хозяйствовать с пользой для себя, а?.. Уж его-то закрома всегда окажутся полны!

Кастелян довольно осклабился, поверив делано простодушному виду Бодуэна:

- Истинно так, господин оруженосец, истинно так! Наш властелин, барон Бурхард, умеет распоряжаться всем, что попадает ему в руки. Своим единственным глазом он видит все, прямо как сам Всеотец Вотан. И свою воспитанницу, госпожу Гизелу, он не упустит, покуда сыны на войне!

Бодуэн кивнул, пообещав себе после пира рассказать все, что узнал, своему господину и Аделарду Кенабумскому.

[Артанис]

Рыцарь Циу и дева (продолжение)

Пир продолжался долго. По приказанию барона Бурхарда, на стол выставляли все новые и новые яства. Мясо молодого горного барана, зажаренное с шафраном и другими травами, сменялось куропатками в тесте, а те - оленьими губами, вымоченными в уксусе. Случайно или нет, но хозяин замка отдавал предпочтение острым блюдам, вызывавшим жажду. И потому после каждой перемены блюд виночерпии, по приказу барона, наливали кубки до краев темно-пурпурным смолистым вином.

Барон Бурхард поднимал каждый кубок и с удовольствием осушал его, провозглашая какое-либо пожелание. Острое угощение разжигало его жажду. В другое время Бурхард почти не пил. Но тут позволил себе лишнее, веря, что все складывается к лучшему для него. Присутствие гостей и прекрасной Гизелы развеселило его.

И, чем больше пил Бурхард, тем незаметнее для себя увлекался своими мечтаниями. Он верил, что по-прежнему все видит и все замечает своим единственным оком, и не чувствовал, как винные пары ударили ему в голову.

За столом барон продолжал беседовать с Вальтером. На Аделарда он лишь изредка поглядывал, не придавая ему большого значения. А больше всего Бурхард глядел на Гизелу, не сдерживая своего восхищения ее красотой. И золотой топаз в повязке на потерянном глазе дико сверкал в блеске свечей, освещавших зал.

Но при этом Бурхард, поутративший внимание, не замечал, что делали его гости. А между тем, Вальтер, а тем более Аделард, почти не пили хмельного вина. Когда виночерпии подносили напитки, гости украдкой наливали себе в кубки мятный отвар и другие травяные напитки, кувшины с которыми также стояли на столе. Им хотелось сохранить ясность ума в этом замке, хозяин которого не внушал им доверия. Да и по уставу братства Циу, посвященным воинам не полагалось забываться хмельным. Тем более - в военное время, когда родной край был в опасности, и преданным воинам нужны были все силы тела и разума, чтобы защищать страну от вражеского нашествия. И они выжидали, не мешая барону пить, но сами сохраняли трезвы рассудок. Внимание же их гостеприимного хозяина, как было уже сказано, все больше рассеивалось. А, если кто-то из слуг, разносивших угощение, замечал, что гости пьют совсем не вино, то не смели указывать посвященным рыцарям.

За столом Вальтер с Аделардом часто переглядывались между собой, а иногда и переговаривались вполголоса. Обоих тревожило то, что успели увидеть, и каждый размышлял, что делать дальше. Однако на пиру им нельзя было говорить открыто.

Однажды Вальтер сказал молодому собрату строгим шепотом:

- Стало быть, наш хозяин собирается в скором времени отпраздновать свадьбу со своей прекрасной воспитанницей.

Аделард с тоской взглянул на Гизелу, что сидела ни жива ни мертва. И пообещал, стиснув зубы:

- Я не уеду отсюда, пока она не будет в безопасности, клянусь дланью Циу!

Вальтер украдкой подал знак повиновения.

- Терпи и жди, пока не все не выяснится доподлинно! Мы не вправе испортить дело.

Аделард тихо вздохнул и остался сидеть на своем месте. Но про себя продолжал неотступно размышлять, как помочь девушке.

Гизела тоже сидела очень тихо, за весь вечер не проронила ни слова. Она ела очень мало и совсем не пила хмельного. Часто ощущая на себе разгоряченный взгляд барона, девушка бледнела и опускала глаза. Ей хотелось бы провалиться сквозь землю, лишь бы избавиться от нечестивых желаний своего опекуна. Однако ей некуда было деваться. Приходилось терпеть и молчать. А между тем, внимание барона становилось все более невыносимым для девушки. Ведь она знала о его похотливых мыслях и желаниях. А теперь, во хмелю, барон Бурхард быстро утрачивал последние остатки сдержанности. Даже присутствие гостей не могло образумить его. Он рассчитывал увлечь рыцарей Циу вином, угощением и развлечениями, чтобы они видели в нем их лучшего друга. А уж тогда никто не сможет помешать ему обладать прекрасной Гизелой! И Бурхард надеялся осуществить свой замысел уже сегодня, не дожидаясь свадьбы. Фрейя простит, если брак будет осуществлен немного позже...

Барон снова приказал музыкантам петь и играть гимн братства Циу. Загремела музыка, мощная и торжественная, будто топот скачущих лошадей. Песня летела, звала за собой. И кнехты из братства Циу, сидевшие за отдельными столами, подхватили мотив и слова:

- Веди нас в бой за правое дело, справедливый Циу! Окружили ли враги со всех сторон, лежит ли тяжкий гнет на душе, - мы помним, наш небесный вождь, как ты вложил руку в пасть волку Фенриру. Мы стремимся быть достойными тебя и без страха бороться за правду. Мы не просим у тебя, доблестный Циу, ни славы, ни долгой жизни. Лишь об одном молим каждый час: помоги нам быть всегда достойными тебя, чтобы мы не поддавались страху, не отступали перед злом!

Многоголосая песнь гремела под каменными сводами рыцарского замка, отражаясь эхом. Кнехты пели или беседовали между собой, так что в пиршественном зале стало довольно шумно.

Оруженосец Бодуэн за обедом продолжал беседовать с кастеляном замка, стараясь выведать у него новые сведения о бароне Бурхарде.

- Вижу, что твой господин и богат, и щедр, - проговорил Бодуэн с видимым одобрением. - Пир не хуже, чем у больших вельмож, у кого доводилось нам гостить. Трудно представить, что в этом приграничье можно так хорошо устроиться!

Кастелян хитро прищурился.

- О, мой господин, барон Бурхард, оч-чень хорошо умеет устраиваться, поверь! Он не только взял поставки для войны провианта и фуража, но еще и рачительно управляет владениями своих вассалов, ушедших на войну. Ты мне друг, Бодуэн, и я скажу тебе доверительно, как другу: эту войну мой господин закончит, сделавшись гораздо богаче, чем был до нее. Да еще и с молодой женой-красавицей, - плохо ли?..

Бодуэн кивнул и украдкой подвинул себе кубок мятного напитка вместо вина.

- Что ж: пусть Небеса помогут барону Бурхарду в самом деле добиться всего, что он желает! - произнес воин Циу таким тоном, что никто не усомнился бы в искренности его намерений.

А между тем, слуга принес Гизеле пирог с малиной и сливками на серебряном блюде, некогда принадлежавшем хозяину замка Горный Приют, соседу ее отца. Это было замечательное лакомство, один аромат малинового пирога вызывал желание отведать его. Однако Гизела не откусила ни кусочка. Все ее внимание привлек не пирог, а блюдо, на котором он лежал. Девушка тихо вздохнула и провела ладонью по его ободку, заметив знакомый герб со скачущим оленем. Ей вспомнилось, как они с отцом много раз приезжали в гости к соседу, угощались с его фамильной серебряной посуды. Теперь Гизеле казалось, что это было страшно давно, словно она успела состариться за это время. Хозяина Горного Приюта нынче не было в живых, его убили междугорцы.И где ее отец, никто не знал. А их имущество присвоил себе барон Бурхард, стащил все в свое логово и пользовался без зазрения совести, как хотел бы завладеть и ей, Гизелой. И лучше бы ей в самом деле состариться, чтобы барон на нее не позарился!..

Но мечтам девушки было не суждено сбыться. Если ее душа и постарела, то наружность по-прежнему принадлежала самой прекрасной девушке в Белых Горах.

Пир длился долго, там что все потеряли счет перемене блюд. И, поскольку барон Бурхард продолжал сопровождать каждое угощение кубком вина, то к вечеру изрядно охмелел. Опьянение подавило в нем привычную осторожность и выпустило на свободу природный дикий нрав, а больше всего - желание обладать Гизелой. Он уже не тревожился о присутствии воинов Циу, поверив, что теперь они - его лучшие друзья, и не станут мешать ему. И чувства самой девушки не беспокоили барона. Хмель уничтожил в нем все сомнения и все остатки человеческих чувств. Все стало простым и легко достижимым: только руку протянуть - и бери что захочешь, владей, радуйся!..

Барон уже непрестанно глядел на Гизелу, мысленно представляя ее обнаженной, во всем очаровании ее молодого белоснежного тела. И это мысленное зрелище пьянило барона сильнее, чем вино. Он только ждал, чтобы гости окончательно потеряли бдительность. И тогда он сделает, чего хочет. Сегодня же! Не откладывая на будущее!

"Как же ты хороша, моя Гизела! Настало время поучить тебя любви! Ха, милая скромница... Из таких-то и получаются потом самые бесстыдные красотки! Сперва поплачет, а потом научится получать удовольствие, и уже не захочет покидать своего господина и наставника. Сама потом будет умолять, чтобы взял ее замуж! Ну, я, конечно, возьму, не пропадать же добру!.. О, моя Гизела: ты думаешь, я слишком стар для тебя? Совсем нет, и ты скоро в этом убедишься. Я еще дам сто очков вперед обоим моим сыновьям. Они мальчишки, годятся только для войны. Опытный, зрелый муж стоит десятка юнцов. Скоро Гизела в этом убедится! Недаром говорят: "Зелен плод - невкусен, млад человек - неискусен." Скоро, скоро я научу ее любви. Пусть только гости, наконец, утомятся и пойдут отдыхать. И вот тогда я... Кто посмеет обвинить меня в чем-то недозволенном, если рыцари Циу, поборники справедливости, пируют за моим столом и хвалят мое гостеприимство?!"

От таких мыслей Бурхард разгорячился еще больше. Он давно сбросил камзол и остался в одной льняной сорочке, но ему все равно было жарко. Он выпрямился и весь напрягся, будто зверь, готовый к прыжку. Золотой топаз в пустой глазнице барона по-прежнему горел огнем. Но еще яростнее сверкал уцелевший глаз барона. В нем кипела дикая страсть, темная безумная похоть. И он ждал лишь удобной минуты, чтобы утолить ее.

[katarsis]

М-да... Кому война, а кому мать родна. Бурхард ведёт себя, как мародёр. А то, что он сыновей послал воевать, а сам решил дома отсидеться вообще в голове как-то плохо укладывается. Обычно люди, даже законченные эгоисты, своих детей всё-таки берегут не меньше, чем себя. Хотя, возможно, тут дело не в трусости, а всё в той же жадности: решил под шумок прибрать всё, что плохо лежит, никому, кроме себя, столь важное дело не доверив. Но с Гизелой он уже совсем зарвался
Наверное, потому Циу и послал к нему своих рыцарей именно сейчас, что наводить здесь справедливость надо срочно, а не ждать конца войны.

[Артанис]

Благодарю Вас, эрэа katarsis!

М-да... Кому война, а кому мать родна. Бурхард ведёт себя, как мародёр. А то, что он сыновей послал воевать, а сам решил дома отсидеться вообще в голове как-то плохо укладывается. Обычно люди, даже законченные эгоисты, своих детей всё-таки берегут не меньше, чем себя. Хотя, возможно, тут дело не в трусости, а всё в той же жадности: решил под шумок прибрать всё, что плохо лежит, никому, кроме себя, столь важное дело не доверив. Но с Гизелой он уже совсем зарвался
Наверное, потому Циу и послал к нему своих рыцарей именно сейчас, что наводить здесь справедливость надо срочно, а не ждать конца войны.

Сыновей он послал на войну, может быть, еще и из-за Гизелы, когда решил сам жениться на ней. В данном случае сыновья могут стать соперниками. Пусть лучше будут пока что подальше от них. Ну а если уж они не вернутся - что ж, молодая жена нарожает ему новых наследников.
То, что он теперь задумал, конечно, еще хуже.
Да, рыцари Циу оказались там вовремя.

Рыцарь Циу и дева (продолжение)

Наконец, за окнами замка совсем стемнело, и пир приблизился к концу. Угощение, казавшееся бесконечным, постепенно заканчивалось, вино уже не лилось рекой. Песни и беседы кнехтов за столом умолкли. Пирующие утомились, всем хотелось теперь лишь отдохнуть.

Вальтер фон Валленрод устал не меньше других. Но все-таки продолжал есть, запивая угощение мятным напитком. Но только очень медленно, как мог, оттягивая тот момент, когда их с Аделардом и Бодуэном отведут для отдыха в отдельные покои. Опытный рыцарь чувствовал, что им не время сейчас уходить. От него не укрылись хищные взгляды, что барон бросал на девушку. И та побледнела, как свежевыпавший снег в горах, словно знала, чего от нее хочет барон, и обоснованно страшилась его. Не следовало оставлять их наедине.  По крайней мере, необходимо было сперва понаблюдать за бароном и девушкой. Однако вмешиваться лишь в самом крайнем случае, ради спасения жизни и чести.

А барон Бурхард, наконец, приготовился исполнить свой замысел. Прежде всего, он обратился к девушке, изображая почтительное сочувствие к ней:

- Благородная госпожа Гизела, ты, должно быть, утомилась, исполняя обязанности хозяйки на нашем пиру! Ступай отдыхать. Да хранят тебя Небеса!

На лице девушки мелькнуло облегчение. Она поднялась из-за стола и склонилась в реверансе перед своим опекуном, а затем тихо проговорила:

- Благодарю тебя, господин барон! Спокойной ночи тебе и твоим почетным гостям!

Гизела вышла, лишь на мгновение скользнув взглядом по столу рыцарей Циу. Она спешила, чувствуя спиной устремленный ей вслед взор барона.

А Бурхард Одноглазый и впрямь провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Он напряженно думал о том, как последует за ней после пира и найдет одну в спальне...

Вальтер отвлек внимание барона, проговорив во всеуслышание:

- Благодарю тебя, господин барон, за великолепный прием, что ты оказал нам! Все-таки, и нам, бедным рыцарям Циу, наш небесный покровитель иногда посылает радости! После такого пира нам остается лишь отдохнуть как следует...

Барону Бурхарду поневоле пришлось отвлечься на гостей. А Аделард продолжал смотреть вслед девушке. Но с совершенно иными мыслями, чем у хозяина замка. Он сочувствовал прекрасной деве, видя, как она поспешила уйти отсюда. Гизела почти бегом устремилась прочь, словно спасалась бегством. Молодому рыцарю стало еще яснее, насколько она несчастлива здесь.

А барон сказал гостям, радуясь возможности избавиться от них:

- В чем же дело, благородные господа? Для вас уже приготовлены прекрасные покои, с камином и уютными постелями. Мой кастелян проводит вас, а ваши кнехты переночуют в помещениях для слуг. Доброй ночи вам, храбрые рыцари Циу!

- И тебе доброй ночи, господин барон! - отвечал Вальтер, следуя за кастеляном.

И они, вместе с Аделардом и Бодуэном, прошли по коридорам замка, запоминая путь, что кастелян показывал им.

Они миновали домашнее святилище, где стояли серебряные изваяния Владык Асгарда, обереги в честь домашних духов, хранителей замка. На стене перед алтарем были развешены гипсовые маски предков барона, и их белые безжизненные лики, казалось, смотрели на Гизелу сквозь прорези своих глазниц.

***

Гизела зажгла благовония в курильнице, и сладкий ароматный дым поплыл по помещению, возносясь к небесным престолам.

Затем девушка преклонила колени перед алтарем и простерла руки, горячо молясь:

- О, пресветлые Владыки Асгарда, покровители наши! Защитите моего отца, где бы он ни был, и защитите меня!..

Дверь в святилище осталась открытой. И Аделард, как раз проходивший мимо вместе со своими соратниками, увидел Гизелу, горячо молившуюся перед алтарем. И снова, уже в который раз, у него в душе все перевернулось при виде этой девушки. Она была несчастна и одинока, и так походила на королеву Кримхильду! Аделард никак не мог оставить ее без помощи.

Кастелян замка пояснил рыцарям Циу:

- Госпожа Гизела скорбит о своем отце, погибшем на войне. Да и вообще, она очень благочестива, и истово служит Владыкам Асгарда.

- Да пошлют Они ей счастье, какого она заслуживает! - горячо отозвался Аделард. И его соратники сложили руки в знак согласия.

Вскоре они пришли в отведенные для них покои. Это оказались две просторных смежных комнаты. В большом камине жарко горел огонь. Постели манили к отдыху и сну видом своих теплых перин и мягких подушек, роскошных одеял.

Однако рыцари Циу не спешили ложиться спать. Они в самом деле устали, однако странные события в замке не позволяли расслабиться. Всех троих беспокоила судьба девушки, и они чувствовали фальшь в радушии барона.

Усевшись за небольшой стол, трое посвященных воинов Циу, наконец, могли обсудить все, что видели и слышали сегодня вечером. Бодуэн рассказал рыцарям все, что узнал от кастеляна о махинациях хозяина замка. Вальтер с Аделардом поделились своими подозрениями по поводу барона и его воспитанницы.

- Не нравится мне то, что тут происходит, - сказал Вальтер напоследок. - Я чувствую беду, как на войне, когда враг готовится ударить исподтишка.

И Аделард мог лишь согласиться со своим старшим соратником.

***

Тем временем, кастелян на обратном пути опять проходил мимо святилища. Увидев Гизелу, все еще продолжавшую молиться, он проговорил, изображая заботу:

- Ты все молишься до изнеможения, госпожа Гизела! Ступай к себе в покои, отдохни! Спать-то нужно.

Девушка подняла на него глаза и ответила безучастно:

- Да, сейчас я пойду... Небеса пошлют мне сил, чтобы выдержать все.

Кастелян ушел к себе в комнату. Он выполнил распоряжение господина барона.

***

А Бурхард Одноглазый нарочно задержался в пиршественном зале. Он выжидал, чтобы его слуга проводил рыцарей Циу в их покои. То, о чем они не узнают, им не повредит...

Барон налил себе еще кубок пурпурного терпкого вина. Он пил его медленно, смакуя. И думал в это время о девушке, ожидавшей его. Совсем скоро он будет вот так же смаковать ее молодое белоснежное тело...

***

Гизела же продолжала молиться, простирая руки к изваяниям Владык Асгарда. Она еще не знала, насколько близка к ней опасность в эту ночь. Но, зная барона Бурхарда, не могла сомневаться, что ей нечего ждать добра.

- Владыки Асгарда, защитите меня, не позвольте нечестивцу покуситься на мою честь! - взывала она к Небесам, как последней опоре в своем горьком одиночестве. - Пусть рядом со мной нет отца, нет близких людей. Но я знаю, Вы, Светлые Владыки, можете защитить меня, провести невредимой по краю пропасти! Молю Вас: помогите мне или пошлите человека, который исполнит вашу волю! Пусть будет так!

А посвященные воины Циу - двое рыцарей и оруженосец, - продолжали беседовать о том, что успели заметить в замке барона Бурхарда.

- Я слышал, как госпожа Гизела молила Владык Асгарда спасти ее отца и ее саму! - горячо произнес Аделард, барабаня пальцами по столу. - Я прошу тебя, Вальтер: позволь мне встретиться с ней и расспросить обо всем доподлинно! Я чувствую, что великий Циу привел нас сюда, чтобы мы спасли деву!

Бодуэн поддержал молодого рыцаря:

- Кастелян проговорился мне, что барон Бурхард собирается жениться на госпоже Гизеле, не откладывая времени. Я уверен, что он пользуется своим положением опекуна, так как госпоже не к кому обратиться.

Лицо Аделарда страшно изменилось. Да и Вальтер тоже заметно помрачнел и сказал:

- Хорошо, Аделард: ступай и поговори с госпожой Гизелой, узнай у нее все. Но будь осторожен, что бы она ни сообщила тебе! Поклянись рукой Циу, что ты не бросишься самолично чинить суд, как бы ни обстояло дело! Помни - барон Бурхард оказал нам гостеприимство. Мы призовем его к ответу, но соблюдая законы Неба и Земли!

Аделард поклялся величайшей клятвой для воинов Циу. Затем ему, наконец, было позволено уйти искать Гизелу.

***

О том же мечтал в этот самый миг и барон Бурхард Одноглазый. Но, разумеется, с совершенно другими целями, о гнусности которых уже немало говорилось ранее. Выждав время, он вышел из пиршественного зала, ступая довольно твердо, несмотря на выпитое вино. Только в голове у него шумело и кровь кипела, как огонь, не столько от хмеля, сколько под влиянием неистовой страсти.

Барон дошел до комнаты своей воспитанницы. У него были при себе все ключи, и он легко открыл дверь. Но, к его разочарованию, девушка еще не возвращалась к себе.

Разочарование, впрочем, не продлилось долго. Барон рассудил, что Гизела все равно придет в свои покои. Где бы она ни ходила, у нее не получится покинуть замок. А он пока что немного подождет ее здесь же, в ее постели, хранящей ее запах.

Он задул свечи, горевшие на столике, чтобы вошедшая девушка не заметила его, пока не подойдет к постели. А затем лег на кровать Гизелы, не раздеваясь и не разуваясь. И принялся ждать девушку, словно хищник в засаде.

***

Аделард нашел Гизелу в святилище, когда она заканчивала молитву и собиралась пойти к себе. Хоть девушка и знала коварство своего опекуна, но не могла представить, что он ждет в ее собственных покоях.

В курильнице еще догорал ароматный дым перед ликами серебряных изваяний, когда молодой рыцарь Циу лицом к лицу встретился с той, о ком были все его помыслы.

В первое мгновение оба отшатнулись от неожиданности. Но Аделард почтительно поклонился девушке и улыбнулся, ожидая, чтобы она первой обратилась к нему.

Гизела, увидев в полумраке высокую мужскую фигуру, сперва испугалась, что барон нашел ее здесь. Но тут же узнала младшего из рыцарей Циу. Он, казалось, глядел на нее с сочувствием, и в его лице Гизела сразу заметила что-то располагающее. Она готова была поверить, что он не станет лгать ей. И, вспомнив его имя, проговорила как могла дружелюбнее:

- Здравствуй, благородный Аделард, посвященный рыцарь Циу! Если ты желаешь обратиться к своему небесному покровителю, то вот, домашнее святилище перед тобой.

Аделард трижды поклонился перед алтарем, но обратился не к Владыкам Асгарда, а к девушке:

- Я с радостью попрошу доблестного Циу и других Владык Асгарда, чтобы они подарили тебе счастье, прекрасная Гизела! А до тех пор ты можешь вполне располагать мной! - он протянул девушке руку.

Та сперва еще робела перед незнакомцем. Но первое впечатление не обмануло ее. Ни тени хитрости, лукавства не было ни в лице, ни в интонациях Аделарда. Лишь горячее желание помочь ей. И девушка тихо проговорила:

- Я молю Небеса, чтобы мой отец вернулся живым! Тогда он заберет меня у барона Бурхарда, и я смогу жить, не страшась ничего. Нет ли у тебя весточки о моем отце, сеньоре Эброине?

Аделард с сожалением покачал головой. Но тут же поспешил убедить девушку:

- Нет, я не слышал, но это ничего не значит! Сражения идут по всей границе. Кроме того, мы, братство Циу, часто сражаемся отдельно от других войск. Твой отец обязательно вернется, и ты спасешься от барона, я убежден! А сейчас расскажи мне все о том, что тебе приходится терпеть по его вине. Прошу тебя, госпожа Гизела: доверься мне! Я с моими спутниками не просто так оказались здесь. Циу Справедливый послал нас, чтобы спасти тебя!

Гизела глубоко вздохнула и прикрыла глаза, как от сильной боли. Затем медленно проговорила, пересиливая себя:

- Хорошо, храбрый рыцарь: я расскажу тебе все! Мне просто не к кому больше обратиться в отчаянии. Я верю рыцарям Циу: они не терпят беззакония! Выслушай же все, что произошло после того, как мой отец ушел на войну...

И Гизела поведала молча слушавшему ее Аделарду историю своей жизни в замке барона Бурхарда...

[katarsis]

Никому, конечно, не пожелаешь оказаться в такой ситуации, как Гизела. Но я верю, что её успеют спасти.