Что ж, пора прервать молчание, поскольку текст уже начинает проявляться.
Итак, новый осколок, новая локация и новые герои. Так надо. ;)
Осколок пятый. Врата Виорентиса
Глава первая. Гвоздь и Комар
– Скажи мне, друг Гвоздь, – начал разговор Одо Бернарди, – мечтал ли ты когда-нибудь о великом?
Рамон Гуттиереш оторвался от вдевания крученой нити в сапожную иглу и, немного подумав, кивнул.
– А то, – значительно произнес он и снова взялся за дело, видимо, посчитав тему исчерпанной. Но Одо не отстал.
– А скажи-ка, друг Гвоздь, – продолжил он, поудобнее устраиваясь на широком подоконнике, – какое именно деяние ты отнес бы к великим?
Рамон почесал ногтем переносицу.
– Ну, – с мечтательным видом произнес он. – вот если бы на Турнире Радостного Солнца мы бы прошли в финал и встали против команды Дзеффа, это было бы великим деянием. Если бы мы победили, это было бы вдвойне великим деянием. А если бы ты бросил последний мяч, а я свалил бы Малыша Пеппино, это бы вообще...
И Гвоздь возвел глаза к потолку, всем свои видом показывая, что подобный подвиг был бы пределом его, Рамона Гуттиереша, желаний.
– Да, – согласился Одо, – это было бы достойным деянием. Мы стали бы известны на всю Виренцу...
– Бери выше – на все герцогство.
– И все здешние трактирщики наливали бы нам бесплатно...
– И отец Тессы разрешил бы мне гулять с ней вечерами по набережной...
Последнее фраза вызвала на физиономии Гвоздя такое мечтательное выражение, что Одо не выдержал и засмеялся. За что немедленно поплатился. Гвоздь отложил иглу и, привстав на кровати, метнул в него кожаную оболочку мяча, штопкой которой как раз собирался заняться.
Бросок был быстр и точен. Одо не успел увернуться, получил по губам вытертой растрескавшейся кожей и решил, что должен действовать.
– Ты это мне, как рыцарь — перчатку? – возопил он и, спрыгнув с подоконника, принял боевую стойку.
– А то! – с готовностью отозвался Гвоздь, поднимаясь и потягиваясь так, что рубашка затрещала. – Готовься, несчастный болтун!
– Иди сюда, увалень! – Одо запрыгал туда-сюда, выкидывая вперед кулаки, словно боец на ярмарке в праздничный день. – Я покажу тебе, что значит настоящий поединок!
И быть бы славной потасовке, но в этот миг пол под ногами бойцов содрогнулся от тяжкого удара и гулкий бас возгласил:
– Э, юнцы, совесть-то поимейте! Ночь на дворе! Топочете, как целая рота!
– Ладно-то мой бездельник, – присоединился к нему укоризненный женский голос. – Но вы-то, джиор Одо... стыдитесь! Малютка не спит, так еще и вы...
– Мы больше не будем, батюшка! – отозвался Гвоздь, разом утративший воинственный настрой.
– Простите, джиори Белла! – присоединился к покаянию Одо. – Нам стыдно! Нам очень стыдно!
– Оно и заметно! – проворчал бас. Послышался стук отодвигаемого табурета, и все смолкло.
Непримиримые соперники чуть ли не на цыпочках прокрались к подоконнику. По пути Одо поднял с пола «рыцарскую перчатку» и протянул другу. Гвоздь покрутил ее и просунул в дыру пальцы.
– Еще сильнее разорвалась, – шепотом посетовал он.
– Я зубами прогрыз, – фыркнул Одо, оскалившись, и назидательно поднял палец. – Вот тебе, отрок, житейская мудрость в наставление: негоже швырять в человека дырявым мячом...
– Понял, завтра швырну набитым, – согласился Гвоздь, но готовую вновь начаться перепалку прервал далекий удар колокола. Спорщики принялись считать, загибая пальцы.
– Полночь, – проговорил Гвоздь. Одо кивнул, и оба они принялись быстро и почти бесшумно собираться.
Все эти перепалки велись в мансарде дома, на первом этаже которого располагалась известная в Алексаросе траттория «Бравая мышь», а выше в тесноте и суете проживало многочисленное семейство владельца.
В этот ночной час траттория была уже закрыта, а дом молчалив, но не слишком спокоен. Внизу, в одной из комнат второго этажа, плакал ребенок: у племянницы Гвоздя резались зубы. Через оконце, глядящее во двор, Одо видел, что сквозь двери хлева брезжит свет: не иначе Ренато, поняв, что все равно не уснет, отправился чистить стойла. Вокруг витал уже слабеющий, но резкий дух жареной рыбы: на ужин подавали угрей под чесночным соусом, и запах, казалось, окутал весь дом от винного погребка до ребер потолочных балок.
Уже с полгода этот дом был для Одо верным пристанищем. Конечно, оно сильно отличалось от того, что он привык видеть в отцовском особняке, но снявши голову по волосам не плачут. И пусть здесь у него не было своей комнаты и даже своей настоящей кровати (ибо Бернарди непреклонно отверг все попытки Гвоздя последовать древнему закону гостеприимства и предложить гостю свое спальное место), он прекрасно спал себе и на полу на соломенном тюфячке. И то, что поутру слуга не тащится с тазиком и кувшином, тоже вполне можно было пережить: умываться во внутреннем дворике из стоящей под акацией бочки оказалось даже забавно – поблизости частенько возникали младшие сестры и братья Гвоздя, и умывание превращалось в веселое водяное побоище, из которого никто не выбирался, не вымочив волос и рубашки. А уж по сравнению со стряпней джиори Беллы старания отцовского повара казались жалкими потугами.
И пусть на стол ставили глиняные плошки, а не серебряные тарелки, и ели руками и ложками, знать не зная про вилки-двузубцы. Одо было плевать. Зато здесь не едят твою душу малой ложечкой на десерт и не сплевывают остатки через губу.
– Ну, как я? – Гвоздь пригладил светлые жесткие волосы ладонью, одернул новешенький черно-рыжий дублет и с надеждой посмотрел на друга. – Прилично выгляжу?
– Красавчик, – уверил Одо, критически оглядев Рамона. Тот и впрямь был ладен – широкоплеч, статен и казался старше и внушительнее своих неполных восемнадцати лет. Сын своего отца, как одобрительно говаривала джиори Белла, ласково шлепая верзилу старшенького по шее. – Кушак только черный повяжи, он больше подойдет. И когда мимо сада пойдем, сорви веточку мирта и приколи вот тут, напротив сердца.
– А может, в зубы? – возмутился Гвоздь. – Это еще зачем?
– Не спорь, дурень. Это знак любви... любви...
Одо пощелкал пальцами, вспоминая правильный эпитет.
– А! Любви жаркой и пламенной! Жаркой и пламенной! Как звучит-то!
– Ладно-ладно, – нетерпеливо закивал Гвоздь. – Пошли уже, Комар.
Одо поспешно сгреб со стола виуэлу, и они пошли.
Разумеется, они не и пытались спуститься по внутренней лестнице – того и гляди наткнешься на кого-нибудь из домочадцев. Вопросов не оберешься. Не пошли и через двор, дабы не попасться на глаза Ренато. Гвоздь открыл лаз под потолком и они по очереди протиснулись сквозь него на покатую черепичную крышу. Осторожно ступая босыми ногами по шершавым плиткам (башмаки каждый связал шнурками и повесил на шею), пробежали к самому краю и перескочили на кровлю соседнего здания, а уж оттуда спустились по желобу водостока в переулок.
Предосторожность была не лишняя — у двери «Бравой мыши» по ночам горел предписанный законом масляный фонарь, а соседский дом считался зданием не общественным, но частным, и оттого тонул в жарком весеннем сумраке. Правда, была у этого и оборотная сторона: спрыгнув, Одо едва не вляпался прямо во что-то вязкое и дурно воняющее.
– Мигель, зараза! – выругался Гвоздь, приземляясь рядом. – Погреб чистил, всю гниль к нашей стороне вывалил.
– Тише! – оборвал друга Одо. – Отец твой услышит!
Они на ощупь напялили обувь и поспешили убраться подальше, пока кто-нибудь из соседей не выплеснул на нарушителей тишины кувшин с водой или горшок с чем похуже. Шли быстро, держась в тени домов, а чуть позже и вовсе свернули в боковую улицу — после полуночи в Алексаросе можно было наткнуться на ночную стражу, имевшую право задержать любого, кто не сможет объяснить внятно, какого рожна шатается по городу в столь поздний час.
Гвоздь шагал впереди, уверенно впечатывая башмаки в булыжную мостовую, но Одо легко поспевал за размеренной поступью товарища. Виуэла покачивалась за спиной на ремне. Камни домов и мостовой, казалось, дышали, отдавая накопленный за долгий день жар. Где-то на Первом спуске, там, где начинались новые портовые кварталы, еще слышались людские голоса, иногда всплески нестройного хохота, иногда пьяные выкрики. Тамошние кабачки не слишком рьяно соблюдали час гашения огня. Но здесь, в Песчаной части было относительно спокойно. Впрочем, ножи оба прихватили: какой уважающий себя алексаросец выйдет из дома без оружия, презрев древние правила?
Путь был известен. Узкими улочками, под балконами и протянутыми бельевыми веревками, к маленькой площади, посреди которой бил фонтанчик с изображением бородатого насупленного тритона с раковиной. Вокруг площади стояли строгие, в два этажа дома, с прочными, окованными медью дверьми и узкими окошками, забранными решетчатыми ставнями. Здесь жили зажиточные граждане Алексароса, купцы и судовладельцы, чьи медлительные барки отправлялись из близкого порта вниз по Риваре, увозя бочонки с вином, уксусом и оливковым маслом и тюки крашеной шерсти из Барраса.
Все эти почтенные люди были клиентами его отца. А вот моими не будут, с чувством облегчения подумал Одо. И слава Благим!
Они добрались. Особняк по левую руку от фонтанчика был казался спящим: ставни прикрыты, и лишь факел у двери чадил, освещая ступени. Стена огибала часть площади, отделяя дом купца Ремидио Донато от соседнего здания.
Гвоздь нагнулся, подставляя спину более легкому товарищу, и Одо в два счета вскарабкался на стену. Лег, протянул руку, помогая взобраться Рамону, и вот они уже оба сидят на кирпичном гребне, свесив ноги в небольшой внутренний садик. Прямо под ними рядком протянулись розовые кусты.
– Нет собаки? – Гвоздь медлил, вглядываясь в темное пространство внизу, разделенное светлой полосой булыжной дорожки.
– Вроде нет. За штаны, что ли, боишься? Прыгай давай, пока соседи не увидели.
Послышался приглушенный вопль — Гвоздь приземлился прямо в розы. Одо примерился, оттолкнулся, стараясь упасть за колючее заграждение. Он был куда ловчее друга: недаром в команде его ставили бегуном, а не бойцом. Прыжок удался – лишь одна ветка скользнула по куртке. Виуэла тренькнула струнами.
Они пробежали через сад к дому, держась в тени, завернули за угол и оказались у задней стены, густо затянутой плющом. Сюда глядели несколько окошек второго этажа и крошечный балкончик, за которым виднелась дверь, наполовину резная, с застекленной цветными пластинками верхней частью. Пластинки светились — внутри горел свет.
Одо взял пару аккордов — осторожно, скорее обозначая мелодию, чем играя. Гвоздь шикнул на него, поднял с дорожки кусочек гравия и кинул, метясь в оконный ставень. Легонько стукнуло. Окошко бесшумно приоткрылось, на миг явив девичью головку.
Гвоздь улыбнулся во всю физиономию. Одо отвесил куртуазный поклон, галантно приложив руку к сердцу. Девушка спряталась. Через минуту отворилась балконная дверь, и на плющ упала веревка с навязанными на ней узлами.
– Лезь давай, дурачок влюбленный, – напутствовал Гвоздя Одо и получил в ответ легкий тычок в спину. Рамон с легкостью, достойной потомка моряков, вскарабкался по веревке на балкончик, втянул ее за собой и исчез за дверцей.
Одо остался снаружи: караулить.
:)
Будь дома родители Тессы, незваным гостям бы не поздоровилось — нрав у Ремидио Донато был крутой. Но купец вместе с супругой поутру отбыл в Баррас — погостить у брата и решить деловые вопросы. Тесса осталась под присмотром пожилой родственницы — старушки благонравной, но как и все люди, склонной к соблазнам. Дуэнья любила вкусно отужинать и сладко поспать после вечерней трапезы, а главное вследствие почтенного возраста была несколько туга на уши. Не использовать такую возможность — это ж дурнем надо быть! А Гвоздь им не был.
Одо не стал ждать под стеной – для наблюдения имелось местечко получше. Неподалеку, в глубине сада, располагалась беседка, переделанная из остатков древней «скорлупки». Каменная крыша давно-давно обвалилась вместе с доброй половиной стен, но на серую кладку настелили прочную деревянную решетку, поддержав конструкцию жердями, по которым тут же взобрался дикий виноград. Комар забрался на решетку ( перекрытия лишь чуть скрипнули под его малым весом) и лег навзничь, закинув руки за голову и положив виуэлу на грудь. Он привык , что инструмент всегда под рукой.
Жалко лишь, что нужно блюсти секретность. Уж он-то бы расстарался, сыграл бы на совесть, а ведь по правилам куртуазности полагалось еще и спеть. Но Гвоздь стеснялся, да и басок у него был таков, что раскрой он рот он — проснулись бы все окрестные псы. А тот факт, что слова канцоны влюбленный должен сочинить сам, вообще становились непреодолимым препятствием.
Когда Одо впервые объяснил эти порядки Гвоздю, тот пришел в ужас и уныние.
– Не умею я в рифму, – пробормотал он.
– Надо, – назидательно сказал Одо. – Покажешь, что ты человек приличный и изящного нрава.
– Приличные люди за словами не прячутся. Приличные люди, коли девушка по нраву, прямо говорят. А это все придумки благородные, от зауми.
– Ты разве песни не любишь? Которые твой отец в траттории вечерами поет? Они разве не в рифму?
– Ну... да, – Гвоздь не нашелся, чем парировать. Одо перешел в наступление.
– Ты попытайся. Вдруг получится.
Гвоздь попытался. Дня через три на суд Комара было представлено стихотворение, написанное корявым гвоздевым почерком на оборотной стороне счета за свечи и древесный уголь.
Стихотворение сие врезалось в память Одо намертво.
Тесса — ты созданье бесподобное.
Твое имя у меня в мозгу.
Ежли те кто скажет слово злобное,
То я в морду дам тому козлу.
Ежели папаша твой артачится,
Это потому, что он никак
Не смогзует, где его здесь выгода,
Только знай, что я ни разу не дурак.
Вовсе я не бестолочь эклейдская,
Вовсе я работать не ленюсь.
Ты не беспокойся, моя милая.
Все равно я на тебе женюсь!
Тесса, ты созданье бесподобное,
Как в колодце чистая вода,
Самая первейшая красавица,
И ваще ты краля — хоть куда!
– Ну, ничего так, – расплывчато отозвался Одо, обретя дар речи. – От души...
– Ты не крутись, как уж, – рявкнул Гвоздь. – Ты честно говори!
– Ну, ты старался, – признался Одо. – Но, как твоя матушка говорит, первая лепешка всегда подгорает.
– Ясно, – Гвоздь отобрал листок, смял и изготовился швырнуть на жаровню, где еще тлели угли.
– Куда?! – Одо отобрал листок и разгладил на колене. – Остынь, сейчас подправим.
Он честно постарался исправить сделанное, однако проще оказалось переписать. Одо достал лист писарской бумаги и изящным почерком набросал несколько строф, ориентируясь на любовные вирши Лоренцато. Получилось, на его взгляд, недурно. Перевязав творение алой лентой, он вручил его другу и отправил того на свидание. И как всякий автор, возжаждал узнать, какое впечатление его творение произвело на публику.
– Как? Что она сказала?!
Рамон пожал плечами.
– Сказала, что пишешь ты складно. А еще сказала, что нечего зазря тебе бумагу переводить. Она дорогая и тебе для дела надобна.
– Умная, – вздохнул Комар. – Купеческая дочка.
– А то, – с гордостью ответил Гвоздь, и на сем литературные изыскания прекратились. То есть прекратились для Гвоздя, сам Одо время от времени все же марал бумажные листы рифмованными строками. Вот и сейчас в голову само собой просилось:
В ночи хрустальной почивает мир,
Мерцает неба теплый звездный полог...
Мерцает или пылает? Одо задумался.
Небо и в самом деле мерцало. Луна с каждым днем набирала силу, но еще не могла потягаться с тем свечением, что источала звездная Река. Одо лениво искал знакомые созвездия, прикидывая как ловчее встроить названия светил в рифмованные строки. Он так увлекся этим, что не сразу заметил, как появились эти двое.
Наверно, они вышли из дома через черное крыльцо откуда-то из помещений для слуг. Мужчина и женщина. Лиц Одо не видел — только темные силуэты.
Парочка устремилась в беседку и оказалась прямо под Комаром. Протяни он руку вниз, и легко смог бы дотронуться до плеча мужчины. Подними тот голову — и без сомнения заметил бы лежащего на перекрытии человека.
Но мужчина, слава Благим, смотрел не на потолок, а на свою спутницу. Не тратя времени на словесные излияния, парочка принялась увлеченно целоваться, иногда перемежая это занятие неразборчивым шепотом. Одо лежал ни жив, ни мертв, боясь выдать себя лишним движением и надеясь,что виуэла не тенькнет струнами под порывом ветра.
Больше всего он страшился, что сейчас появится ничего не подозревающий Гвоздь.
Тем временем страсти в беседке накалялись. Парочка, как видно, решила перейти к активным действиям, и не нашла ничего лучше, как избрать опорой деревянную жердь, что поддерживала крышу. Но та, как говорится, не для того была поставлена: она угрожающе затрещала и...
И решетчатая крыша, прекрасная надежная крыша, не раз служившая Одо пристанищем внезапно накренилась. Не удержавшись, он с воплем заскользил вниз, цепляясь за виноградные побеги.
Женщина вскрикнула.
– Кто здесь? – крикнул мужчина, выбегая наружу.
Одо упал на колено, врезавшись ладонями в траву, на миг замер, словно игрок, ждущий команды судьи, и рывком распрямившись, кинулся прочь. Увернулся от преследователя, поднырнув под расставленные руки, и бросился в прогал между деревьями.
– А ну, стой! Стой! Чужой! В саду чужой!
Одо несся по тропинке, задевая виуэлой за кусты роз. Он убегал вглубь усадьбы, понимая, что при его росте будет не под силу в одиночку штурмовать ворота. А вот у задней стены шансы оставались.
– Собак! Собак спускай! – вопили позади.
Одо летел во тьме, точно камень из пращи. Он искренне надеялся, что у Гвоздя достанет ума спрятаться в комнате Тессы и дождаться, пока шум уляжется. Дыхание выронялось, ноги легко отталкивались от земли.
Лучший бегун Алексароса. Комар из «Котов Маринайо». Будущий победитель герцогского турнира.
Позади послышался надсадный лай. Спустили, твари! Но ничего, потягаемся!
Местность шла под уклон – задний двор и сад спускались к Риваре. Рамон и Одо не поленились и заранее провели разведку, так что сейчас Комар знал, куда бежать. Виуэла била по спине. Только бы не повредить еловый корпус. Мастер берет дорого.
Он добежал до старого тутового дерева и уже карабкался по стволу, когда во тьме раздалось рычание. Здоровенный пес с лаем бросился вперед и, встав на задние лапы, заскреб передними кору. Следом торопились еще две зверюги.
Но Одо был уже вне досягаемости. Он, быстро перебирая ногами, добрался до нависающей над стеной ветви. Остановился, свистнул собакам.
– Съели, негодники? – язвительно спросил он и под обиженный лай спрыгнул в темноту, в глину и бурьян.
Глава четвертая. Призраки прошлого
– Кто так ставит палатку, скажите на милость?! Перекосилась вся! У тебя руки откуда растут?!
Молоденький легионер, недавно зачисленный в гвардию Саламандры, вздрогнул от громоподобного голоса Терезы, опустил топорик, обушком которого забивал колышки, и с умоляющим выражением лица уставился на командира. Капитан Крамер возвел глаза горе, но промолчал. Лишь легонько кашлянул, привлекая внимание.
– Тереза, уймись, – не поворачиваясь, сказала Эрме. Она сидела на камне и смотрела, как дотлевает широкий закат над долиной Ривары. – Займись делом.
За спиной раздалось сдержанное фырканье, но результат оказался достигнут. Тереза перестала донимать легионеров, что растягивали парусиновый шатер, и отправилась подальше, к кострам, – контролировать приготовление ужина. Эрме мысленно пожелала терпения поварам и вернулась к собственным невеселым мыслям.
Отряд расположился на вершине плоского холма, высоко возвышавшегося над берегом. Три десятка легионеров обустраивали лагерь: разводили огонь, кормили и чистили лошадей, пытались плескаться в мутной воде внизу. Все, как обычно. Эрме предоставила Крамеру распоряжаться рутинными вечерними делами, а сама ушла сюда, на край плоской вершины, где, словно гигантские сковороды, лежали плоские грубо обтесанные плиты — остатки стены, что когда-то шла по гребням холмов, словно хребет дракона.
Камень нагрелся за день и припекал даже сквозь лошадиную попону. Поневоле вспомнился веселый дурень Йеспер Варендаль, как он валялся тогда на каменной плите, после того, как пришиб бродильца. Кажется, что это было так давно, ведь прошло всего ничего — дней десять или чуть больше...
… Они покинули Тиммерин с поспешностью, несомненно удивившей местный люд, поспешностью, почти напоминавшей бегство. Эрме и сама бы не могла сказать, что гонит ее прочь. Просто очнувшись от болезненного оцепенения на башне Тиммори, она вдруг отчетливо осознала, что должна возвращаться в Виренцу. Когда, спустившись вниз, она отыскала сначала кувшин воды, а после Крамера и донесла до него свое желание, то встретила со стороны капитана живейшее понимание и полное одобрение. Крамер столь расторопно отдавал приказы, что и люди, и лошади были готовы к путешествию сразу после завтрака.
Тадео, конечно, расстроился, но удерживать Эрме не стал. Наверняка понимал, что после всего случившегося кузине нужна передышка на осмысление. Простились они на том же месте, где и встретились, на берегу озера, над которым гудел горячий ветер.
- Пиши почаще, - сказал Тадео. — Не забывай.
- А ты приглядывай здесь. Сдается мне, что-то странное завелось в твоем озерце.
- В оба глаза. Не беспокойся. Если что — просто заброшу сеть покрепче, и ни одна рыба не ускользнет.
Когда Эрме обернулась на перевале, Тадео стоял на том же месте, приложив ладонь к глазам: крупная фигура в белой рубашке с закатанными рукавами посреди колючего кустарника над режущей глаз блеском озерной гладью.
Когда-то еще увидимся, с грустью подумала Эрме.
Темп они взяли приличный, и к закату уже увидели башни Таоры. Здесь пришлось остановиться на несколько дней: дела в личном владении Эрме требовали присмотра.
Но вскоре перед ее отрядом, пополнившимся прибывшими из Фортеццы Чикконе легионерами, вновь лежала дорога.
И вот путешествие близилось к концу. Плоский Пригорок – один из множества в долине Ривары был последним ночным привалом перед Виренцей. Завтра поутру они двинутся в путь и к полудню наконец достигнут дома.
И она примет нормальную ванну, закроется в башне и обстоятельно обдумает все случившееся за эти дни. Но это позже. Сейчас хотелось просто смотреть, как алый пронзительный свет покидает небо, и пряди его гаснут над долиной, над плоскими вершинами Взгорьев Вилланова, что тянулись от самого горизонта, над рощами и деревеньками, над широкой сильной рекой.
Закат – странное время. Эрме отчего-то всегда любила его куда больше рассвета. Рассвет призывает к действиям, порой поспешным и необдуманным, закат заставляет размышлять и вспоминать.
А закат не скованный стенами, шпилями и куполами и вовсе прекрасен. Отчего живописцы так редко изображают закаты?
Надо будет заказать полотно себе в кабинет, подумала Эрме. Живописцы продают свой талант, как и все прочие. Пишут портреты знати и купцов, фрески на заказ от фламинов и обитателей палаццо. Жители городов не обращают внимания за мир за пределами кольца стен.
Пишут то, за что платят. Что ж, она знает, кому заплатить за закат.
Поясница ныла. От укусов москитов чесалось все лицо. Одежда пропиталась потом.
И все же несмотря на все неудобства Эрме любила дороги.
Родись она мужчиной, не носящим имени Гвардари, наверняка стала бы или ученым-травником или путешественником. А лучше и тем и тем одновременно, бывали же в истории странствующие собиратели растений, составившие те книги, по которым сейчас учатся школяры. Порой ей нестерпимо хотелось оставить все и сбежать подальше, туда, где не придется ежечасно решать чужие проблемы.
Но она прекрасно понимала, что все это лишь игра воображения. Не бросишь ведь ни Джеза, ни город, ни дела. А Лаура? Эрме точно знала, что не успокоится, пока еще может повлиять на решение дочери. И, наверно, не успокоится и после. Трудно смириться, что у тебя не будет внуков…
Да и где она нужна на чужбине? Доля изгнанников тяжела, никто никого нигде не ждет. Так что мечты о свободе останутся мечтами. Остается лишь смотреть, как умирает еще один день жизни.
– Монерленги, ужин готов, – Крамер подошел почти неслышно.
– Без меня, Курт. Пусть едят и устраиваются на ночь.
Плоская вершина продувалась насквозь. Древние камни выветрились, и сейчас сложно было представить, что именно здесь было много веков назад – город или просто сторожевой пост, обращенный к низкому берегу. Эрме вспомнилось свое давнее путешествие – бесславное бегство домой из Аранты. Тогда они тоже прятались на похожем холме, неподалеку от границы. Интересно, помнят ли Крамер или Ройтер, как они сидели под защитой старой стены, испещренной непонятными символами, и размышляли, сумеют ли перейти границу или попадутся мужниным родичам?
Дед тогда долго не мог простить ее своевольства, сорвавшего его тайные планы. Что ж, подумала Эрме, привычно крутанув на пальце перстень, он сумел отыграться на славу.
… Следующие два года после того, как дед надел на ее палец Искру, показались Эрме невероятно тяжелыми. Лукавый Джез таскал ее с собой повсюду: на переговоры, на пиры и охоты, на заседания Совета, где Эрме не понимала и половины рассуждений советников.
И везде она встречала удивленные и недоверчивые взгляды: город и мир с подозрением принимал новую Саламандру. Выбор Джеза Гвардари заставлял усомниться в здравости ума старого правителя, но озвучить такую версию никто не решался. К Эрме приглядывались, выискивая слабые стороны и недостатки. От такого пристального внимания даже ей, выросшей, по сути, на виду, становилось не по себе.
Жаловаться было бесполезно, оттого она и не жаловалась. Лишь однажды она посетовала на свалившее на не бремя отцу, но Оттавиано Таорец только бросил раздраженно:
– Он выбрал. Терпи.
На третий год случилось несчастье. На оленьей травле конь герцога на скаку оступился, попав в рытвину, и выбросил наездника из седла. Лукавый Джез сломал ногу и с той поры мог передвигаться только с помощью костыля и Рамаля-ид-Беоры. Дядя Алессандро теперь заменял отца практически на всех приемах и публичных собраниях, и Эрме пришлось состоять уже при наследнике. Она с грустью подтвердила свое давнее подозрение: дядя Сандро слишком упрям, вспыльчив и поспешен для правителя.
А еще внезапно осознала, что все же что-то вынесла для себя за два года натаскивания и пусть с трудом, но все же способна разобраться в политических хитросплетениях. Так продолжалось еще с полгода.
Как-то поздним вечером, когда палаццо уже угомонилось, а Эрме, сидя у себя в кабинете, размышляла: лечь спать, прочитать деловые письма, отложенные герцогским секретарем, или все же отдыха ради полистать новое сочинение Руджери, явился Рамаль и сообщил, что дед приглашает ее для беседы.
Разумеется, она пошла. Пошла, не зная, что разговор этот станет последним.
Спасибо. :)
Продолжаем понемногу.
Глава пятая. Ржавое безумие
Желтая тряпка, подвешенная на ветке липы, весело плескалась на утреннем ветерке и издали напоминала флажок, забытый после ярмарочного представления. Скошенный полукруг с чертой внизу — Серп Эрры - усиливал и без того явное предупреждение.
В деревне был гулена. Пошедший. Пошедший, уже проливший кровь.
Легионеры угрюмо смотрели на тряпку, словно на злейшего врага, не обращая внимания на мошкару, что начала роиться над головами людей и лошадей.
- Поганые гулены, - простонал Клаас Крамер.
В отдалении, там, где через истоптанную коровами луговину к роще убегала тропка, виднелось еще одно желтое пятно.
«Каждый управитель замка, равно же и городской подеста и старшина улицы, равно же и деревенский староста, обязан иметь в распоряжении своем полотнища желтого цвета со знаком и без оного по числу дорог и троп, которые ведут к замку, либо городу, либо селению, дабы в случае опасности упреждать путников…. Каждый управитель замка...»
Эти слова из Правил Просперо крутились у Эрме в голове, тяжелые, точно мельничные жернова. Полотнище было мятым: наверно, валялось годами где-нибудь у старосты в сундуке. И вот пригодилось в недобрый час.
Эрме смотрела на Серп Эрры и чувствовала, как в сердце заползает ощущение тоскливой неизбежности.
Та цепь событий, что началась бродильцем, наверно, и должна была закончиться как-то так. Но представить, что это «так» случится здесь и сейчас, жарким утром, в нескольких часах пути от Виренцы, почти дома, было невыносимо. Это не мелкие твари и даже не те жуткие создания-богомолы с головой-глазом, что преследовали ее в тиммеринских блужданиях.
Здесь было иное. Реальное, безумное и уже отмеченное кровью.
Эрме огляделась вокруг. Долина была пустынна и безмятежна. Но Эрме знала, что близко, за невысокими холмами лежит Виа Гриджиа, Серая дорога — людная и суетливая. Что бы ни ждало там, в конце липовой аллеи, оно не должно было покинуть деревню. Не должно добраться до тракта. Иначе последствия непредсказуемы. Точнее предсказуемы, конечно, но лучше такое не предсказывать.
- Стражи нет, - проговорил Крамер.
- Деревня маленькая. Где найти людей, чтобы выставить стражу вокруг. Если она и есть, то ближе к…
- А может, ее и вовсе нет, - проворчал Матиас Граве, - Кто согласится-то? Все, поди, по домам забились.
- Может, пошутили? — встрял Клаас Крамер. Он нервно ерзал в седле, и нервозность эта заражала его коня. Тот прядал ушами и шумно дышал.
- За такие шутки знает что бывает? — осадил его Стефан Ройтер. — Не станут таким шутить, дурень.
Эрме кивнула. Никто не станет шутить с тем, что страшнее чумы и снежного жара.
Сейчас она уже жалела, что решила не ждать, пока проснется весь лагерь, и отправилась в путь на рассвете, взяв с собой лишь малый отряд, состоявший из членов привычной «арантийской десятки»: Крамер-старший, Ройтер, дожидавшиеся в Фортецца Чиккона Матиас Граве и Отто Эбберг и в придачу Клааса, которого старший брат методично готовил в постоянное сопровождение. Сколько в деревне «гулен»? Может, один, а может, уже пол-деревни, и сейчас первая половина убивает вторую.
- Курт, пошли Клааса за остальным отрядом. Пусть поторапливаются. Если прибудут сюда и не найдут нас, пусть выставляют цепь вокруг деревни и действуют по ситуации. Посылают в Виренцу за подмогой. Обязательно Руджери. Не Верратиса — Руджери!
- Слышал? Все запомнил? Чтобы птицей, - приказал брату Крамер, и бледный Клаас торопливо развернул коня и погнал его назад к реке.
- Может, все же подождем подкрепление, командир? — Отто Эбберг вглядывался в липовую аллею с недоверием. — Это ведь не с бродильцами воевать...
- Съездим проверим, - ответила Эрме вместо Крамера. — Если поймем, что не справимся — сразу отступим. Сам знаешь — время против нас.
Отто не стал возражать. Отстегнул висящий у седла клевец, продел ладонь в кожаную петлю, крутанул оружие в руке.
- Кольчужные сетки на шеи надеть, - командовал Крамер. - Перчатки не забывать. Ройтер и Граве — арбалеты наготове. С коней не спешиваться. Монерленги, держите.
Он протянул Эрме свой запасной кольчужный шарф и помог застегнуть его, тщательно закрывая горло. Кирасу она с собой в путь не потащила — не собиралась она воевать чуть ли не у стен родного города, но плотная куртка, проклепанная посеребренными бляшками, у нее была своя. Шлем она отвергла — слишком тяжело, просто намотала на голову плотный платок. Надела перчатки.
Жарко во всей этой сбруе было до ужаса. Нижняя рубашка моментально намокла от пота.
- В порядок, - скомандовал Крамер и они перестроились: Крамер и Эбберг по обе стороны от Эрме. Ройтер — впереди, Матиас Граве — замыкает.
- Стеф, ты завещание написал? — с невеселым смешком съязвил Матиас.
Ройтер обернулся и без стеснения показал насмешнику неприличный жест.
- Помолиться бы, командир, - заметил Эбберг. Эрме удивленно приподняла бровь: особым молитвенным усердием Отто прежде не отличался.
- Молись, — разрешил Крамер. — Молча. Благие и мысли слышат.
Капитан наклонился к Эрме.
- Может все же здесь останетесь, монерленги? — без особой надежды в голосе предложил он.
- Не имею такого права, Курт, - ответила она. — Сам знаешь.
Есть вещи, которые нельзя поручить другому. Особенно если носишь номерной знак Школы.