Печать

[Красный Волк]

Вот так и подумала, что Лотаро сох по садовниковой дочке - и сох всерьез. Еще когда он дверь в дом не сразу затворил. Ох, лишь бы с Эрме всё обошлось - и да помогут ей и Вилремону Девятеро...   

[passer-by]

Ого, ничего себе! Но у меня надежда, что не зря её зовут Саламандрой.
Но как всё же прекрасен твой "Вирентийский витраж"! Спасибо.

[Tany]

Жути все больше, но, согласна с passer-by, текст прекрасен!

[katarsis]

Эх, жалко Лотаро. Любовь иногда страшная штука. Но хоть бы больше никто не пострадал.
И где там Ройтер и другие? Должны же были услышать крики.

[Марриэн]

Спасибо. 

Жизненные неприятности несколько затруднили выпуск продолжения, но погнали дальше.

***

Глаза в глаза.
Черный зрачок пульсирует, то сужаясь, то расширяясь. Сердце против воли начинает подстраиваться под пульсацию зрачка. Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох-выдох. Часто-часто-часто, до изнеможения, до боли.
И вдруг — сбой.  Сердце словно падает куда-то вниз, и падение это отзывается во всем теле острым ужасом. Время замедляется, черный зрачок стремительно выцветает, становясь тускло-серым, словно подернутым призрачно-серой пеленой тумана. 
Туман клубится, медленно растягиваясь на тонкие нити, и сквозь его редеющее облако вдруг проступает мерцающая дорога. Она чуть искрится — то мерцает серебристая легкая пыль, устилающая древние камни.
Дорога притягивает, дорога манит, а над ней сквозь клубы тумана, словно маяк над морем, горит одинокий свет. Он медленно разрастается, подсвечивая туман, касается лица, заглядывает в глаза. Свет этот ласков, но словно бы отстранен, он не дает тепла, но все, что за его пределами, отступает, становится неважным, ненужным, далеким...
И остается лишь желание идти на этот свет, приблизиться к его источнику, раствориться в его мерцающей пустоте, стать его частью...
Один шаг, и мерцающая тропа ляжет под ноги. Один шаг.
Она делает этот  шаг, и мир вокруг нее взрывается пламенем и болью...

***

Плакала женщина. Плач этот, отдаленный, но назойливый, то и дело готовый сорваться в вой, бил в уши, заставляя даже теплый желтый свет колебаться и дрожать, покрываясь рябью.
Эрме моргнула и поняла, что это всего лишь луна, отраженная в стоячей, чуть пахнувшей тиной воде.
Она сидела на берегу пруда, прямо на песке, сгорбившись и опустив руки на колени. Листья тростника щекотали затылок. Позади шелестели деревья. Впереди  расстилалась вода, и луна проложила по ней светлую полосу. 
Что она здесь делает? Почему уже ночь, когда еще и солнце не садилось?
Эрме пошевелилась и тут же вскрикнула от боли — одновременно в правом запястье и в горле. Дышать было трудно, глотка саднила, и каждое движение отдавалось неприятными ощущениями   
Послышались негромкие шаги.
- Монерленги? — очень осторожно и нерешительно позвал с обрыва смутно знакомый голос.
Как его имя?
- Монерленги! Слышите меня?!
Крамер! Точно, именно он.
- Да, Курт, - отозвалась Эрме. — Что такое?
Почему я сижу здесь, одна, ночью? Что я вообще здесь забыла? Что произошло?
Она с трудом поднялась на ноги. Пошатнулась, едва не свалившись вновь наземь.
- Курт, - окликнула она. — Спустись и помоги мне!
Шаги затоптались на краю обрыва. Вниз с шуршанием посыпался песок.
- Монерленги, - в голосе Крамера слышались странные нотки. — Монерленги… не могли бы вы…назвать свое имя...
- Капитан, ты с ума сошел! — рявкнула Эрме. -  Я тебе, что, гуле...
Она остановилась на полуслове. Откуда-то из тьмы вдруг, словно чудовище из морской глубины, всплыло жуткое: пальцы, сжимающие  горло, туманные глаза и обжигающий, пронизанный искрами, пепел, кружащийся вокруг. Пепел? Откуда пепел?
- Монерленги? — осторожно спросили с обрыва.
- Эрмелинда Диаманте ди Гвардари ирэ Ожьерэ, графиня Армини и Таоры! И тебя, Курт Крамер, я знаю почти двадцать лет! И  если ты сейчас же не спустишься, я припомню тебе арантийскую клетку! 
Воцарилось молчание. Затем песок обрушился вниз, а вместе с ним на берег спрыгнул Крамер. Даже при свете луны лицо греардца казалось бледным и решительным. Он остановился в паре шагов, не сокращая расстояние. Боится? Курт боится? Ее боится?!
- Что случилось, Курт? — спросила Эрме. — Отчего я сижу здесь одна?
- Вы правда ничего не помните? — уточнил Крамер.
- Кое-что припоминаю, - ответила Эрме. — Мы с этим… Вилремоном зашли в сарай. И там был Лотаро и была пошедшая девушка. И… мы дрались…
Она умолкла.
- А как вы вышли?
Мягкость голоса просто зашкаливала. Так лекарь разговаривает с тяжело больным ребенком. Не всякий, правда, лекарь, вспомнила Эрме манеры своего учителя, когда он чуть ли не силой  вливал в нее ядренейшую смесь от лихорадки. Только что зубы ножом не разжимал.
- Вышла? — Эрме задумалась. Память молчала.
- Не знаю, Курт, - призналась она.
- Зато я знаю, - отозвались сверху голосом Стефана Ройтера. Эрме подняла голову и увидела, что греардец сидит на обрыве, свесив ноги. Они, что, ее здесь караулили? И арбалет наверняка наготове? Впрочем, учитывая все обстоятельства, оно и правильно… И даже почти не обидно...
- Знаешь — расскажи, - проворчала она.
- Я побежал на крики, - начал Ройтер. — Дверь свинарника была нараспашку, и я увидел, что тот парень, который Лотаро, вас, с позволения сказать, за горло держит. Я за арбалет, но и болт не успел наложить, как вы, монерленги, сами справились.
- Я?! — изумленно переспросила Эрме.
- Вы, - подтвердил Ройтер. — Уж что произошло, я толком не понял. Только Лотаро этот вдруг руки  от вас отдернул, закричал и давай пятиться. А вы на него пошли и все смотрите, ровно ему в глаза. Я уж обмер: все, пропала монерленги...
- Проворонил, болван, - сквозь зубы процедил Крамер. — Я тебе еще припомню, когда домой вернемся.
- Припоминай, капитан, - с готовностью ответил Стефан. — Моя вина,  мой ответ.
- Дальше что? — равкнула Эрме.
- Что? Вы идете, он пятится, я арбалет заряжаю, тороплюсь. А вот дальше совсем непонятно, - признался Ройтер. — Вы остановились и что-то парню сказали. А он ответил.
- Что сказала? Что ответил?
- А я не понял. Вроде и отчетливо, вот только не по-тормарски. И не по-нашему, по-горному. И не на  экелади. 
- Квеарна?
- Нет, квеарну я сколько раз слышал. Сам не умею, но узнаю легко. А это какой-то совсем незнакомый язык был, совсем чужой.
Эрме озадачилась. Квеарна, разумеется экелади (бабушкино наследство), немного беррирский (стараниями учителя), и слегка греардский (что неизбежно при общении с легионерами — само липнет) — это был ее языковой набор.
- И парень отвечал?
- То-то и оно, что отвечал. Голос у него какой-то странный был, сонный. И вообще как-то оно сонно вдруг все стало, - смущенно добавил Ройтер. — Как-то медленно. Вроде и крутишь ворот арбалетный, а он и крутится, и нет.
- Сонно ему, - проворчал Крамер. -  Медленно ему.
- И что потом?
- А потом, - Стефан понизил голос, словно сообщая некую тайну. — Вы, монерленги, руку вперед вытянули, и он упал… и не шевелится. А тут из сарая этого вылетает Вилремон, весь в кровище и прямиком к парню. Топор вскинул, а бить не стал. Присмотрелся да и говорит: готов, мол, гулена. Отошел навсегда.
- Я, что, кинжалом его ударила? — без особой надежды уточнила Эрме.
- Какое! Кинжал ваш мы после в соломе нашли. Говорю, вы руку — и он упал… Как тогда с бродильцами, да? - осторожно  спросил Ройтер. — Это все перстень ваш, да? Он силу колдовскую имеет, да?
Эрме едва не взвыла. Мало того, что проблемы сыплются одна за другой, мало того, что вокруг творится какая-то бесовщина! Так еще и собственные легионеры подозревают в колдовстве! Того и глядит обереги начнут носить!
- Кто еще видел? — резко спросила Эрме.
- Я да капитан — он как раз появился. Еще Эбберг был, но он видел только самое начало, потому как он когда в трубу-то узрел, что заварушка началась, так сразу с крыши-то, а там целая улица. Пока спустился, пока добежал… словом, не понял он ничего толком. Ну, и Вилремон само собой, куда ж без него?
- Молчите оба, - приказала Эрме. — Я не знаю, что сие значит. И пока не узнаю, вы будете держать язык за зубами. 
- А мы что? Мы и не видели ничего, - тут же согласился Стефан. — Да, капитан?
Крамер молча кивнул. Эрме знала: эти двое не проболтаются. 
- А с голодранцем что? — поинтересовался Ройтер. — Он, правда, все время в сарае был.  Но все ж таки…
- Посмотрим, - ответила Эрме. — А какого… я здесь очутилась?
- Так вы, когда Вилремон  сказал, что гулена отошел, словно бы встрепенулись. Огляделись, только вид у вас какой-то был… ошарашенный. И пошли прямо сюда, будто век дорогу знали. Сели и сидите. Час, два, три. Солнце село, луна поднялась, а вы сидите. Мы уж и не знали, что делать-то...
В голосе Ройтера звучало искреннее облегчение. Крамер молчал. Так же вот он молчал когда-то на проселочной дороге, когда из промозглого тумана навстречу крошечному отряду вышел одинокий всадник вирентийского авангарда.
- Обошлось, - устало сказала Эрме. — Снова обошлось.
 Смерть играла с ней в кошки-мышки. Эрме знала, что когда-нибудь проиграет. Все люди проигрывают в этой игре, и задача одна — продержаться подольше. Вот только правила игры внезапно стали безумны и непонятны. Реальность менялась, плавясь, словно воск.
Бродильцы объединялись в одну стаю и нападали сообща.  Одноглазые чудовища следили из тьмы, а ястребы смотрели в глаза умирающим. Пошедшие стучались в дома и говорили на языке, которого не знали при своей человеческой жизни. И зеленый камень на ее пальце словно зажил своей жизнью, вовлекая ее в безумие.
Был лишь один человек, способный разрушить это наваждение и восстановить порядок в ее воспаленной голове.  Единственный человек, к кому она еще могла прийти за советом и чьим словам могла полностью довериться, как авторитету.  Как другу. Как учителю.
И если меж ними лежало расстояние, то следовало его немедленно сократить.

[Tany]

Да, снова обошлось, но загадок меньше не стало. Спасибо за продолжение, Марриэн
 

Удачи в борьбе с жизненными неприятностями

[katarsis]

Ну, ничего ж себе!!! Интересно, а Джез знал о свойствах колечка? Видимо, нет, иначе как-то намекнул бы, и Эрме хоть что-то бы понимала. С другой стороны, он был Саламандрой очень долго, и за всё это время кольцо ни разу не повело себя неадекватно (вернее, наоборот, адекватно, но очень странно для кольца)? При каких условиях оно включается? Когда Саламандре грозит смертельная опасность? Или эта опасность должна быть непременно мистического свойства? Слишком мало данных для статистики. Но, судя по молчанию Джеза, выходит, что с ним ни разу ничего подобного не случалось. И это, похоже, говорит о том, что одной смертельной опасности для включения кольца маловато. Или с кольцом происходит то же самое, что и с тварями, которые вдруг резко и сразу все повысили квалификацию? Эх, скорей бы узнать ответы на все эти вопросы! И ещё на много-много вопросов!!!

[Красный Волк]

С кольцом - да, не понятно пока ничего, но зато Эрме теперь знает, что происходит с пошедшими. Вот почему оно с ними происходит и что это за свет, на который их тянет как мошкару на огонь - тоже вопрос отдельный... Огромное спасибо, эрэа Марриэн - и, как всегда, с нетерпением жду продолжения!

[passer-by]

*ворчливо* Ну, наконец-то! Я уже совсем было отчаялась. Спасибо. Кусочек радости для меня, читаю и наслаждаюсь. 
*хвастливо* Я и надеялась, что не зря она Саламандра. И колечко это не простое, конечно, очень даже не простое. Да и Джез, следовательно, знал, что делал.

Солидарна с Tany, побеждай эти неприятности, и чтоб знала, мы всегда с тобой.

[Марриэн]

Спасибо. 

Кусочек продолжения.

Они поднялись на обрыв и в молчании пошли через луг к деревне. Жесткая трава шелестела, задевая сапоги. Луна плыла над головами — плоская, усталая.
Женский плач, казалось бы, умолкший, вновь ворвался в уши.
- Воет, - сочувственно сказал Ройтер. — Никак не уймется.
- Кто?
- Матерь ейная. Как девицу-то увидела, так и воет. Оземь бьется.
Эрме передернуло. Кто додумался допустить бедную женщину до тела? Если Вилремон был «весь в кровище», то что-говорить о его противнице?
- А Лотаро? Есть у него родные?
Вопрос остался без ответа. Эрме понимала, что легионерам нет особого дела до деревенского паренька, но ее совесть была неспокойна.
Лотаро был достойным человеком. Парень был не виноват ни в своей любви, ни в своей одержимости.  Она была не виновата, что обязана была встать на его дороге. Вины не было, но...
Судьба.  Горькая судьба, что словно серп Эрры не пощадит никого.
И последний удар судьба нанесла ее рукой. И с этим придется жить.
- Монерленги! — резкий голос Терезы разорвал молчание, в котором Эрме и легионеры дошли до окраины. Камеристка появилась из-за повозки, на которой перемещался отрядный скарб и решительно преградила им путь.
- Куда ж вы запропастились? — спросила она. — Эти бестолочи не говорят. Сказали здесь ждать. Я уж не знала, что и думать.
- Я перегрелась, Тереза. — ответила Эрме. — Весь день на солнце во всем этом, - она сдернула платок с головы и по неосторожности коснулась горла под кольчужной сеткой, тут же поморщившись. Какие, наверно, страшные синяки оставили эти сильные пальцы… - Сидела у воды, задремала.
Как бы она желала, чтобы все произошедшее оказалось лишь сном.
- Умыться да причесаться не желаете? — деловито спросила Тереза.
- Я желаю убраться отсюда и побыстрее. Капитан, поедем вшестером, как и утром. Остальные пусть будут здесь, встретят лекаря из Виренцы. Все надо будет сделать, как положено.
- А я? - Тереза с тревогой посмотрела на деревню, явно не желая туда идти.
- А ты поедешь завтра утром с повозкой и парой легионеров. За нами на муле ты не поспеешь.
- А можно мы сейчас выедем?  А уже подале, около Виа Гриджиа заночуем? В вашей палатке?
Эрме посмотрела на камеристку. Лишь несколько дней назад эта грузная женщина стонала, что не состоянии более выносить ночевки в лагере и желает лишь одного: спать под крышей. Но вот представился случай, и что же?
- Можно.
- Только не ложись на раскладной кровати, Тере, - загорщицким шепотом произнес Стефан, - мы ж ее потом не починим. 
Сказано это было негромко, но и этого хватило, чтобы легионеры-обозники тихонько заржали.
- Солдафон! — отрезала Тереза и удалилась прочь, кроя почем зря греардское быдло.
- Клаас! — окликнул Крамер брата. — Готовь лошадей, скоро выезжаем.
- Где Вилремон?
- Да тут я, монерленги. — из травы под изгородью поднялась оборванная фигура. — Расчета жду, как поденщик какой.
Он подошел ближе. Рванина, заменявшая ему рубашку, заскорузла от грязи и крови. По губам бродила глумливая усмешечка. Бродягу явно не терзала совесть из-за того, что он лишил жизни пару человек. Сколько трупов на счету этого усердного лесоруба?
- Будет расчет, - ответила Эрме. — Смотрю, не взяла тебя ржавая зараза…
- Так и вашу светлость не взяла. А вы тоже немало подставились. Слава Благим, паренек хлипок оказался. Не сдюжило сердце-то. А с другой стороны, оно и лучше — не успел никого за собой утащить. И постареть не успел.   
- Думаешь, сердце? — такой вариант как-то не пришел Эрме в голову. А что, объяснение вполне пристойное.
- А что тут думать? Вы его не сумели бы порешить, а я не  успел.
-  А ты сумел бы? Дивлюсь я твоей уверенности...
- А что тут дивиться? — Вилремон почесал пальцем щеку. — Удачлив я да рукаст.  Умею дела делать. На тот свет отправлять — тоже умеючи надо. Топор опять же по руке пришелся. Я его с собой заберу, пожалуй. А вы, монерленги, как? Полегчало опосля пережитого? Сильно у вас, видать, голова-то закружилась… но обошлось. Парни ваши слегка с лица сбледнули, вот и весь убыток.
Свет факела, который зажег Ройтер, падал на лицо Вилремона, укрупняя морщины и вычерняя круги под глазами. Эрме попыталась поймать его взгляд, но бродяга щурился на пламя, и она, как ни старалась, не смогла уловить ни малейшего признака лукавства в его облике.
Либо он говорил, что думал, либо в совершенстве владел собой.   
Что он видел на самом деле? Что понял? Неважно. Слово бродяги против слова Саламандры — пустой звук. Никто не поверит оборванцу. Она жива и в разуме, значит, ржавое безумие прошло стороной…
Прошло ли? Эрме старалась гнать от себя  смутную мысль, что частичка заразы могла задержаться в голове. Что-то случилось в те мгновения, когда она смотрела в глаза Лотаро, что-то очень важное…
- Дурень, - внезапно сказал Вилремон.
- Что? — Эрме очнулась от размышлений.
- Да, парень. Погиб ни за медяк. Дурень. Думал, поди, что любовь поможет. Спасал то, что спасти нельзя. И сам погиб. Никого эта любовь еще не спасла. Что толку-то? А  может, и нет ее любви?
Он харкнул в траву и закашлялся, потирая грудь.
- Ты болен, что ли? — с подозрением спросил Крамер.
- А, плевать. Рана старая тянет.
Через луговину шел Клаас, ведя в поводу оседланную Блудницу.  Эрме протянула ладонь, потрепала кобылу по гриве, внутренне боясь, что животное отпрянет.
Но нет. Кобыла приветственно ткнулась в плечо в ожидании угощения.
Клаас с некоторой брезгливостью воззрился на Вилремона. Младший Крамер был тот еще аккуратист и щеголь, и растрепанный нищий вызывал у него явную неприязнь.
- Мы и впрямь возьмем его с собой? — не скрываясь, спросил он брата и командира.
Капитан кивнул.
-  На кой ляд нам сдался этот оборванец?
- Предлагаешь мне нарушить слово? — обернулась Эрме. Клаас тут же смолк.
- Посадишь его позади себя, - велел старший брат.
Клаас обиженно запротестовал.
- Его на мою лошадь?! Почему я?
- Потому что я приказал, - ледяным тоном ответил капитан.
- Он в грязище! От него смердит, как от помойной ямы!
Это, кстати сказать, было правдой.
- Ну, так дай ему свою сменную рубашку, чистюля!
Клаас поморщился и, смирившись с неизбежным, повернулся к бродяге.   
- А ну, пошли! Выкупаешься и сменишь одежду, иначе мой конь тебя не подпустит!
Вилремон широко  ухмыльнулся и поскреб ногтем щеку.
- А побриться не надо? — донеслось до Эрме. — Твой конь как, щетинку одобряет?
- Четверть часа! — крикнул капитан вслед.
Четверть часа, мысленно повторила Эрме, утыкаясь лбом в гриву лошади. Четверть часа и домой.

[Tany]

Ох, что-то не верится, что домой... Спасибо, Марриэн

[Красный Волк]

Да там и дома проблем, тревог и неотложных дел, чувствуется, будет полно. А кто такой Вилремон и что у него за прошлое, становится всё интереснее. Огромное спасибо за продолжение, эрэа Марриэн!

[passer-by]

Да там и дома проблем, тревог и неотложных дел, чувствуется, будет полно. А кто такой Вилремон и что у него за прошлое, становится всё интереснее. Огромное спасибо за продолжение, эрэа Марриэн!

Симпатичный парень.
Спасибо, Марриэн.

[Марриэн]

Спасибо. 

И давайте завершим эту главу сегодня.

Было, наверно, уже к полуночи, когда маленький отряд снова тронулся в путь. Правда, на сей раз присутствовало непривычное пополнение: позади Клааса, как и было обещано, восседал Вилремон.
Крамер-младший заставил-таки бродягу выкупаться в пруду и, скрепя сердце, отдал ему свою сменную одежду. И нижняя рубашка, и штаны болтались на бродяге, точно лохмотья на огородном пугале, он был привычно бос, а топор в самодельной перевязи  висел за его спиной рядом с тощим мешком, делая похожим на бродячего палача — героя одной страшной сказки, что бредет ночами поздней осени по дорогам, от деревни к деревне, ища работы и беря за каждую казнь лишь медную монету.   
Впрочем, сейчас Вилремон был вполне платежеспособным человеком. Перед тем как сесть на лошадь, Крамер, по требованию Эрме, отсчитал ему пятьдесят декейтов. Бродяга, не проверяя, ссыпал деньги в какую-то тряпицу, сунул  за пазуху и смачно харкнул наземь. Точно подпись поставил.     
На коня Вилремон сумел влезть со второго раз и только с ограды. Жеребец Клааса воспринял второго седока, словно личное оскорбление,  и понадобилось некоторое время, чтобы заставить его принять присутствие Вилремона как жизненный факт.
- Какой ко Спящему псу, дейз, - проворчал Матиас Граве, наблюдавший за этими усилиями. — Так и крестьяне на осла не садятся. 
Наконец Вилремон утвердился на своем месте, Крамер придержал Эрме стремя, помог разобрать поводья. Правое запястье болело и, кажется, уже отекло. Лотаро надолго оставил свою память, подумала Эрме, осторожно ощупывая руку под перчаткой. Придется править одной левой и коленями. Ладно, главное сейчас оказаться дома, а уж там найдется кому заняться ее синяками. Правда, выскажут ей многое, ну да она привычная — потерпит.
Отряд двинулся от святилища улицей, но внезапно наткнулся на препятствие. От одного из домов, где горели огни и толпились люди, наперерез лошадям бросилась растрепанная простоволосая женщина, в которой Эрме узнала Берту, жену садовника. Мать погибшей девушки.
- Ты! — крикнула она, указывая на Эрме. — Убийца! Убийца! Гадина!
Эрме едва успела удержать Блудницу.  Кобыла всхрапнула, ударив копытами в шаге от женщины. 
- Что?! — в недоумении спросила Эрме. — Что ты такое говоришь, женщина?! 
Мэтр Фабио выскочил на дорогу вслед за  женой садовника.
- Ничего, монерленги! — торопливо крикнул он, оттаскивая женщину в сторону. — Простите, монерленги! Она от горя! Несет, сама не ведает что! Простите! Иди сюда, дура!
Но Берта оттолкнула старосту и вновь загородила дорогу.
- То, что случилось с моей дочерью, случится с твоей! — крикнула она. — Слышишь ты, тварь!
Эрме словно получила удар в лицо.
Как эта неблагодарная дрянь смеет касаться Лауры?! Как смеет  предсказывать ей злую судьбу?!
Рука сама дернулась ударить. Крамер, предугадывая ее желание, свистнул плетью над головой Берты, но та даже не дрогнула — лишь взметнулись распущенные волосы.
- С дороги! — приказал капитан. — Следующий удар — по твоей спине!
Женщина упала на колени. Лицо ее, искаженное мукой, внезапно словно потемнело, глаза закатились, пальцы рванули ворот сорочки,
- Истинно говорю, - выкрикнула она каким-то гулким голосом - Обречена ты и проклята, Последняя!   Те, кто могли бы спасти тебя, пройдут мимо. Ты никого не узнаешь, потому что черное сердце твое пусто!     
Пуст будет путь твой! Пуст и темен. Ни воды, ни земли, ни могилы тебе, дрянь!  Ни воды, ни земли, ни могилы! Ни воды! Ни земли! Ни могилы! Последняя! Последняя!
Эрме застыла — словно порыв ледяного ветра закружился вокруг, вымораживая кровь.  Что она несет, эта сумасшедшая?!
- Заткнись, дура! — взвыл староста. — Заткнись!
Легионеры  замерли.
- Благие, - прошептал Эбберг. — Да никак она прорицает! Гальдера! Она — гальдера! Нечаянная вещунья!
Слишком громко прошептал. Она обернулась, но тут в дело неожиданно вмешался Вилремон. 
Эмейрец спрыгнул с коня — и враскорячку, словно черная паучья тень, скользнул вперед, между лошадьми и Бертой.
- Давай предсказывай мне, сука! — прорычал он прямо в  лицо обезумевшей женщине. — Давай, расскажи-ка мне, как я сдохну! Как я сдохну?! Вот он я — убийца! Головорез! Палач! Говори же! Громко говори! Как я сдохну?!
Женщина ошалело уставилась в его оскаленное лицо, шлепнулась наземь и мелко затряслась.
- Оставь меня, - простонала она. — поди прочь, выродок...
Вилремон выпрямился.
- Вот так оно всегда, - проворчал он. — Не делай добра — не получишь зла. Что встали, жлобы! С дороги ее оттащите!
Несколько мужчин бросились к Берте и уволокли ее в дом. Муженька ее среди них не было — прятался, поди, где-нибудь в сторонке.
Вилремон сплюнул под ноги и потащился обратно к лошади. Клаас молча протянул ему руку. Вилремон с трудом вскарабкался обратно на конский круп.
- Монерленги… прошу не наказывайте ее… разум ее помутился от горя...
Мэтр Фабио мялся, опустив голову.
Эрме смерила его взглядом и медленно ответила, стараясь, чтобы голос звучал как можно бесстрастнее. Никто не должен видеть, что слова ударили и ударили больно.
- Я не воюю с матерями, что оплакивают детей.  Этой осенью деревня заплатит полуторный налог в казну герцогства. Жди лекарей из Виренцы и посмей только нарушить предписания. Иначе деревня заплатит трижды.
В толпе охнули, но Эрме уже не слушала. Гнев и дурное предчувствие гнали прочь от людей, от домов, туда, где была лишь серая прямая линия дороги и звезды. И плевать будет ли кто-то рядом или она окажется одна на целом свете.
- Почему мы топчемся на месте, капитан?! Я желаю встретить рассвет на пороге дома! 
И она, не оборачиваясь, послала Блудницу во тьму липовой аллеи.

[Tany]

Прорицание  - еще не судьба. Но как же пронзительно написано, кудесница Марриэн!