Официальный форум Веры Камши
Клуб любителей всяческих искусств => Наша проза => Тема начата: Артанис от 14 Окт, 2025, 20:48:11
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Это я помню, но интересно, насколько в этом виновато проклятие Бересвинды? Её влияние только в том, что она вообще начала эту войну? Или в том, что одним из военачальников оказался Норберт Амьемский? Но он - принц крови, его в любом случае трудно отстранить. Или в том, что под его началом оказался Одиллон (кстати, а это имя или фамилия?)? Или в том, что им подвернулся удачный момент? Или проклятье тут не при чём - всё сами?
Одиллон - это личное имя.
Возможно, по воле Паучихи Норберт и Одиллон вообще встретились на Окситанской войне и нашли друг друга, как говорится. Видимо, без ее назначения они оказались бы в разных армиях, и такой цепочки событий не сложилось бы.
Интересно, что задумали послы Реймбаута? Хотят выждать паузу и снова посвататься? Взять измором? Выжидают удачный момент? Хотя, что тут можно выждать? Или просто пьют-едят на халяву? Хотя, зная Реймбаута, не удивлюсь, если он приказал в случае окончательного отказа сделать что-нибудь радикальное. Например, похитить Луитбергу, чтобы выдать её замуж силой. Идея, конечно, спорная, но он может надеяться, что уж тогда-то у её родных не останется выбора, кроме как помочь ему вернуть власть, чтобы Луитберга не осталась женой бездомного изгнанника. Или это уж слишком радикально даже для него?
Будут смотреть по обстоятельствам, что можно предпринять. Если бы им удалось похитить Луитбергу и доставить ее Реймбауту, чтобы у ее отца потом не осталось выбора, как признать их брак - это было бы лучше всего (для Реймбаута и его людей). Во всяком случае, родные собираются на всякий случай охранять Луитбергу. Ну а если у окситанцев не получится добыть ее - так хоть как-нибудь попытаются напакостить.
Во всяком случае, что-нибудь да должно произойти. Посмотрим, что именно.
Цветок Андосинии (продолжение)
Оставшись в своих покоях наедине, герцог Андосийский и его мать могли теперь побеседовать откровенно.
- Что ты думаешь о нашем родственнике, виконте Кенабумском? - почтительно спросил Вилдигерн у своей матушки.
Вдовствующая герцогиня прикоснулась к оберегу, висевшему у нее на шее, под высоким стрельчатым воротником ее траурного платья.
- Родство не всегда означает достоинство, и даже не обещает непременно братскую приязнь, - серьезно отозвалась она. - Ведь и Реймбаут, окситанский изгнанник - внук моей бедной сестры Нантильды, что проливает из-за него неисчислимые слезы!.. Но Ангерран, я вижу, совсем другой! В нем живы и высокий разум, и чистое сердце, а таким-то и следует быть тому, кто достоин власти.
Герцог Вилдигерн расправил свою пышную бороду, вьющуюся крупными кольцами.
- Если уж Норны не даровали мне сына, и мне предстоит наследовать моей старшей дочери и будущему зятю, то я бы хотел, чтобы мужем и соправителем Луитберги стал именно такой человек, как Ангерран Кенабумский! Конечно, нужно еще присмотреться к нему. Но уже сейчас видно, что он - истинный сын Карломана и Альпаиды, перенял их великие дарования. Надеюсь, что и Луитберге он придется по нраву! Мне бы не хотелось принуждать свою дочь, хотя бы и ради блага государства...
Билихильда тонко улыбнулась.
- Об этом не тревожься, сын мой! Ангерран очень красив, а наша Луитберга - настоящая женщина своей сутью, она не останется равнодушной к нему, да и сама понравится ему. И хорошо, что они знались еще в детстве: тем желаннее будет для них новая встреча!.. О другом волнуюсь: не учинили бы послы Реймбаута каких-нибудь козней! Прикажи завтра своим рыцарям зорко охранять пиршественный зал, а более всего - Луитбергу!
Нахмурившись, Вилдигерн ответил:
- Прикажу, конечно, следить за "гостями", ты права, матушка! - но вдруг, при новой мысли, лицо герцога посветлело: - А еще я надеюсь, что и тут Ангерран нам поможет! Как хорошо говорил он о послах Реймбаута, сам предлагал нам помощь, как подобает настоящему рыцарю! Да и окситанцы должны послушаться арвернского посла: ведь и сам Реймбаут живет в Арвернии, и не в его интересах проявлять дерзость перед сыном Почти Короля!
- Ну, разве что так! - Билихильда тяжело поднялась с кресла. - Ладно, сын мой, я пойду отдыхать! Уже поздно, а я не так молода, чтобы обходиться всю ночь без сна. Завтра для всех наступит нелегкий день...
Герцог Вилдигерн поднялся из-за стола, проводил свою матушку до дверей. Он поцеловал ей обе руки, а Билихильда поцеловала склонившегося к ней сына в скулу, повыше линии роста бороды.
- Отдыхай, матушка! Спокойной ночи тебе! Завтра собери, пожалуйста, моих дочерей к торжественному приему. Позаботься о них, особенно - о Луитберге!
- Постараюсь завтра украсить нашу девочку, как подобает, чтобы она открыла прием, пройдясь в торжественной паване вместе с Ангерраном! - охотно пообещала герцогиня Билихильда. - Конечно, и о Зиглинде с Винфридой я тоже позабочусь, чтобы они выглядели как настоящие принцессы, а не мальчишки-сорванцы. Но самое главное нынче Луитберга!
Так попрощался на ночь глядя герцог Андосийский со своей матушкой.
***
А на следующий день, едва колесница Суль взошла над снежными вершинами гор, весь Аранхуэс начал готовиться к предстоящему торжественному приему. Все придворные и слуги герцога Андосийского трудились, не покладая рук, исполняя свои нелегкие и весьма разнообразные обязанности.
Главный зал герцогского замка заканчивали украшать оливковыми ветвями и виноградными лозами, что сами по себе символизировали мирную и богатую жизнь. Такие гирлянды прекрасно сочетались с видами заснеженных гор и зеленых долин, изображенных на гобеленах. Тем временем, полотеры старательно натирали каменный пол главного зала воском, для будущих танцев. На вощеном полу ловкие танцоры могли скользить, словно сильфы, легконогие духи воздуха.
Слуги внесли и расставили столы таким образом, чтобы между ними оставались промежутки и можно было проходить свободно. Повара взялись за работу еще до рассвета, и трудились, не покладая рук. Теперь доносившиеся с кухни запахи обещали богатое пиршество. Прислужники и виночерпии, которым предстояло подавать на стол приготовленные яства и напитки, собирались с силами, чтобы выполнять свои обязанности. На кухне творился великий переполох!
Вдоль стен располагались музыканты, настраивали свои инструменты, готовясь играть торжественную мелодию для паваны.
Пожалуй, ни один человек в Аранхуэсском замке в этот день не остался сидеть спокойно! Хотя был не Йоль, не Весенний Праздник и не день Карломана Великого, но творившаяся повсюду суета все равно захватила всех.
Разумеется, в подготовке праздника не принимали личного участия знатные обитатели и гости Аранхуэса, рыцари и дамы из свиты герцога и его семьи, иноземные послы. Но и для них, на самом деле, предстоящий прием должен был стать важным действом, и они тоже старательно готовились, собираясь показать себя и поглядеть на других. Все лихорадочно выбирали свои лучшие наряды и драгоценности, поскольку заказывать новые уже не было времени. Слугам знатных особ тоже не было покоя: они помогали своим господам подготовиться к праздничному приему, чтобы появиться там во всем блеске. Нет, в этот день ни один человек в Аранхуэсском замке не мог просто присесть, перевести дух!
И, само собой, больше всего было хлопот в покоях трех принцесс.
С утра к ним пришла бабушка, вдовствующая герцогиня Билихильда. Сейчас она внимательным и строгим взглядом наблюдала, как служанки наряжали их в лучшие платья из шелка и тончайшего полотна, расчесывали и укладывали волосы девушек, выбирали для них драгоценности. Ни одна мелочь не ускользала от глаз старой герцогини, когда речь заходила о счастье ее милых внучек! Особенно, разумеется, для нее сейчас важна была старшая, Луитберга. Ведь сегодняшний прием должен был определить всю ее дальнейшую жизнь, если правильно рассудили ее отец и бабушка!
Сейчас Луитберга стояла перед высоким венетийским зеркалом, отразившим ее полностью - от высокой пышной прически, оставляющей лежать свободно некоторые ее черные локоны, и до ее голубых сафьяновых туфелек, скрытых под длиннейшим шлейфом ее платья.
Наследница герцога Андосийского была прекрасна, как никогда - высокая и стройная, в белом шелковом платье со шлейфом, с пышными рукавами и высоким воротником. Платье было вышито серебряными звездами. В настоящий момент две служанки, стоявшие по бокам от принцессы, только что закончили шнуровать ее платье, так что ее талия сделалась еще более тонкой. Шнуровка тоже была серебристого цвета. Поверх платья на Луитберге был надет еще шелковый плащ льдисто-голубого цвета, легкий, как воздух. Ниспадая вниз, он еще более увеличивал длину ее шлейфа.
Все любовались Луитбергой, не отводя от нее глаз. Еще никогда она не была такой прекрасной, как сейчас. Это видели и служанки, заканчивавшие одевать принцессу. На нее с любовью глядела и ее бабушка, и младшие сестры, стоявшие чуть в стороне, тоже в окружении служанок. На Зиглинде и Винфриде также были надеты новые платья, напоминавшие наряд старшей сестры, но соответствующие их возрасту и не столь пышные. Юные девы уже были готовы, и теперь во все глаза глядели на свою старшую сестру.
- Как ты хороша, Луитберга! Настоящий Цветок Андосинии! - звонко воскликнула Винфрида.
- В самом деле, сестра! Твой наряд напоминает о цветущем эдельвейсе! - удивленно вскинула брови Зиглинда.
Их бабушка кивнула в ответ на слова девочек и открыла одну из шкатулок с драгоценностями, что были расставлены на столике возле зеркала. Она извлекла оттуда серебряный обруч, украшенный эдельвейсами, выкованными искуснейшим ювелиром с необыкновенной точностью. Казалось, что живые цветы, сорванные в горах, застыли в серебре.
- Твои сестры правы, родная моя! - ласково проговорила ее бабушка, мягко надевая серебряный обруч ей на голову. - Вот, теперь все полностью готово! Как же ты хороша, девочка моя! Истинный Цветок Андосинии, украшение здешних ледяных гор!
Луитберга смущенно улыбнулась, глядя на себя в зеркало. Да, конечно, она хороша собой, а этот наряд и эти украшения, как никакие другие, шли ей! И все же она волновалась, ожидая встречи с Ангерраном Кенабумским, после стольких лет...
И девушка с волнением спросила у своей бабушки, вдовствующей герцогини:
- Бабушка, а ты волновалась перед торжественными приемами у себя на родине, в Арвернии?
Мечтательная улыбка скользнула по губам Билихильды, словно она на мгновение прикоснулась ко временам своей юности.
- А как же иначе, девочка моя! И я когда-то была молодой, и тоже знала свои радости и тревоги при дворе моего отца, короля Адальрика. Танцевала на балах, и избиралась королевой рыцарских турниров, и в мою честь ломали копья. Нас было четыре сестры, пока Клотильда не вышла замуж за герцога Шварцвальдского, а Химнехильда - за владетеля Розалии. А до тех пор менестрели воспевали нас, Арвернских Сестер, а придворные спорили, кто из нас красивее... - глаза вдовствующей герцогини заискрились мягким светом, как в юности.
Луитберга слушала бабушку с волнением и любопытством, представляя ее юной принцессой, такой же, как сейчас - она сама. И еще, девушка попыталась представить двор короля Арвернии и древний Кенабум, где некогда блистала ее будущая бабушка...
А вот младшие сестры вовсе не разделяли серьезности Луитберги. Они предвкушали предстоящие празднества, ведь те ни к чему не обязывали их лично. Пока же еще не пришло время для будущего бала, девочки принялись пританцовывать в своих покоях, похожие в новых платьях на легкокрылых бабочек. Пользуясь тем, что служанки закончили наряжать их, Зиглинда с Винфридой захлопали в ладоши, закружились вокруг своей старшей сестры.
- Ах, Луитберга, как ты хороша! Сейчас весь двор нашего батюшки сойдет с ума от восхищения! - маленькая Винфрида заливалась смехом.
И Зиглинда тоже вторила ей, развеселившись не меньше младшей сестры:
- А наш арвернский кузен, как тебя увидит, подумает, что попал на Вышнее Небо!
- Ах, сестрица, поскорей бы поглядеть, как вы с ним станцуете павану перед всем двором! - продолжала щебетать неугомонная Винфрида.
Но тут герцогиня Билихильда строго взглянула на младших внучек и одернула их:
- Помолчите-ка вы, трещотки! Когда уже начнете вести себя, как подобает почти взрослым девушкам, дочерям герцога?
Зиглинда и Винфрида поспешно притихли и отошли к столику с драгоценностями. Они поняли, что их бабушке сейчас не до шуток. Герцогиня Билихильда рьяно заботилась обо всех своих подрастающих внучках, но и они почитали и слушались ее, пожалуй, побольше, чем своего отца, герцога Вилдигерна Мудрого.
Пользуясь воцарившимся молчанием, Билихильда обратилась к Луитберге, не скупясь на слова, чтобы выразить свое восхищение:
- Ты прекрасна, девочка моя! В тебе самой, в твоем облике и твоей душе живет та красота, что поможет тебе завоевать сердце лучшего из юношей. А внешние атрибуты просто помогут тебе вполне раскрыть твой образ. Я ручаюсь: Ангерран Кенабумский будет восхищен тобой, как только тебя увидит!
Девушка обернулась к своей бабушке, и та отметила легкий румянец на ее щеках и блеск голубых глаз, очень идущий ей.
- Ах, бабушка! Мне хотелось бы понравиться ему не только внешним обликом, но и стать для него настоящим другом, рассудительной собеседницей! Хотелось бы чувствовать себя с ним легко, как в детстве. Получится ли это? Тогда мы веселились вместе, как самые обычные дети, и нередко ссорились, но нам всегда было интересно вдвоем. Получится ли так сейчас?
Билихильда сперва оглянулась на младших внучек и на служанок, толпившихся позади.
- Ступайте, пожалуйста! - приказала она. - Вы все сделали, и ваши услуги больше не нужны, а мне еще следует дать принцессе Луитберге последние наставления перед приемом.
Обе младшие принцессы ушли, а за ними последовали и служанки. Луитберга и ее бабушка остались наедине.
Билихильда окинула взором изящную фигуру своей внучки, заметила, как часто вздымается ее грудь, и поняла, как сильно та волнуется. И она постаралась не только успокоить внучку, но и воодушевить ее перед предстоящим приемом.
- Я уверена, что у тебя все получится, девочка моя! - проговорила она, взяв внучку за руку. - Не забывай, что виконт Кенабумский представляет здесь интересы Арвернии - могущественного и процветающего королевства. Ты - не простая семнадцатилетняя девушка, и даже не обычная принцесса. Ты - наследница престола Андосинии, и тебе подобает думать о благе своей земли. Ты должна привести в Аранхуэс будущего супруга, который станет править нашей страной и сделает ее сильной и счастливой. Андосиния невелика и не так уж богата, она лежит в горах, и ее основное богатство - шерсть, оливки и вино. Мы можем приумножить благополучие только в тесном родственном и дружеском союзе с более сильной страной. Арверния, как ближний сосед, и к тому же связанный с нами родственными узами, - вдовствующая герцогиня коснулась своей иссохшей груди, - подходит для этого больше всего. Ангерран Кенабумский, сын Почти Короля, будет тебе хорошим мужем и самым лучшим наследником для Андосийского герцогства. Думай о будущем своей семьи и владений, моя дорогая наследница!
Луитберга кивнула, мгновенно построжав лицом. Она выпрямилась и, казалось, сделалась выше ростом и старше на несколько лет. С таким лицом наследница престола Андосинии всегда внимала речам своих наставников.
- Я знаю свой долг перед Андосинией, бабушка, - тихо проговорила она. - Я выйду замуж за того, кто будет всех достойнее для наших владений. Если это будет Ангерран Кенабумский - тем лучше! Мне просто хочется, чтобы он не только повиновался бы долгу, но и любил меня, хоть немножко!
Цветок Андосинии выпрямился на своей скалистой почве и развернул серебристые лепестки, готовясь противостоять порывам ледяного ветра.
Вдовствующая герцогиня ласково взяла внучку за руку и улыбнулась.
- Иногда самоотречение на благо государства вознаграждается Небесами и приносит счастье, девочка моя! Я уверена, что Фрейя нарочно привела к нам Ангеррана, чтобы соединить вас навсегда, на всю жизнь, столь же крепкими узами, как родителей нашего гостя - Карломана Почти Короля и прекрасную Альпаиду, моих племянников. Поверь мне, Луитберга, девочка моя: у вас с Ангерраном есть все, чтобы стать столь же прекрасной парой, как и они!
"У вас с Ангерраном"! Эти слова ласкали слух и душу Луитберги, вселяли в нее заветную надежду. И замороженный Цветок Андосинии начал оттаивать, уловив в небе взмах крыла синей птицы.
- Я буду счастлива, бабушка, если у меня получится возобновить наше знакомство с Ангерраном... нашу дружбу, - взволнованно проговорила она.
Герцогиня Билихильда поправила на черных локонах внучки венок из серебряных эдельвейсов, затем поцеловала ее в щеку и улыбнулся в знак одобрения.
- Скажи уж: и любовь! Я верю, что так и будет, столь же твердо, как высятся Девять Миров на ветвях Ясеня Иггдрасиля! - пообещала она без тени сомнения.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
И вот, в главном зале Аранхуэсского замка начался торжественный прием.
В назначенный момент слуги отворили настежь обе створки дверей, украшенные бронзовыми барельефами. И хозяева, и гости направились к дверям в праздничном шествии.
В зале все было готово к приему. Новые, еще более прекрасные гобелены украшали его, под гирляндами из оливковых ветвей и виноградных лоз. Знамя Андосинии, черное, с серебряным орлом, висело на стене в середине зала, а вокруг него - стяги союзных государств.
Под знаменем возвышался трон герцога Андосийского, а рядом с ним - меньший трон, для его матушки, вдовствующей герцогини Билихильды. А вокруг них уже расставили столы и сидения для почетных гостей.
Такая картина открылась множеству гостей, спешивших в это время к главному залу.
Кого здесь только не было! Шествие открывали герцог и его мать. За ними следовала их свита из рыцарей и дам, а также знатные гости со всей Андосинии, иноземные послы, музыканты и герольды. Последние несли над головами знамена Андосинии и Арвернии, в честь приезда посла этого королества, виконта Ангеррана Кенабумского.
Хотя Андосиния уже давно была самостоятельным герцогством, и на протяжении своей истории выработала собственные обычаи, как подобало горцам, но изначально она все-таки являлась частью империи Карломана Великого. Во всяком случае, андосийская знать всегда помнила свои корни и чтила их, поддерживала давние связи со своими более могущественными родичами.
Заглядывая в зал, гости предвкушали великолепный прием. Хотя знатные андосийцы вели себя сдержанно, как подобало придворным, но людей было так много, и они были весьма взволнованы, так что не могли молчать, двигаясь к дверям. Всюду царило многоголосье. И, чем больше людей собирались со всех сторон, тем громче они беседовали между собой.
- Герцог Вилдигерн сегодня превзошел самого себя! Похоже, таких приемов, как сегодняшний, мы еще не видывали!
- В честь арвернского посла, сына Почти Короля!
- Говорят, он откроет прием торжественной паваной вместе с принцессой Луитбергой! - звенел голос дамы из свиты герцогини Билихильды.
- Ну тогда, пожалуй, прием превратится в смотрины! - тихонько проговорил кто-то.
- А окситанцы-то как же? Ничего не натворят? - послышался обеспокоенный голос.
Но вот идущий впереди герольд остановился в дверях. Трижды прозвучали фанфары, и их звук эхом откликнулся от каменных стен. Затем герольд торжественно провозгласил:
- Его светлость герцог Вилдигерн Андосийский! Ее светлость, вдовствующая герцогиня Билихильда, мать герцога!
Все голоса разом смолкли, и гости увидели в тишине, как герцог Вилдигерн об руку со своей матерью вошли в зал. Подойдя к тронам, они остались стоять возле них, ожидая своих гостей.
Затем герольд снова произнес во всеуслышание:
- Посол Арвернии, виконт Ангерран Кенабумский, со свитой, в сопровождении графа Алкуина!
Вошел Ангерран - красивый, величавый юноша, со своими спутниками. Андосийцы, еще не видевшие посла, с восхищением залюбовались его обликом и манерами. Те из придворных, которым случалось видеть его отца, Карломана Почти Короля, втихомолку признавали, что сын ничем не уступал ему.
Ангерран подошел к престолам герцога Андосийского и его матери, затем остановился возле стены, тихонько беседуя с графом Алкуином. Но при этом, в то время как зал все больше заполнялся людьми, юноша с волнением бросал взгляды на дверной проем, ожидая, когда же появится принцесса Луитберга.
Однако ее все не было. Герольд продолжал объявлять новых и новых гостей, называл имя и род каждого из входящих в зал. Те с любопытством озирались по сторонам, ожидая, что будет дальше.
Наконец, когда уже все прошли в зал, герольд провозгласил еще торжественнее, чем прежде:
- Ее высочество наследная принцесса Луитберга, принцессы Зиглинда и Винфрида, со свитой!
И вот, по гладкому, вощеному полу в зал вошла Луитберга в сопровождении своих сестер и придворных дам. Она двигалась легко и невесомо, словно летела над землей, - настоящая принцесса с ног до головы, воплощенное очарование. Луитберга глядела прямо перед собой, на отца и бабушку. Но боковым зрением она видела стоявшего в стороне, среди гостей, Ангеррана. Принцесса сдерживала волнение, как подобало ее званию, но неотступно думала о юноше.
А сам виконт Кенабумский не отводил глаз от Луитберги. Какой красавицей выросла подруга его детства, как дивно хороша она была в своем праздничном наряде, как блестели ее глаза, как лежали короной ее черные волосы под венком из серебряных эдельвейсов! И Ангеррану еще больше захотелось приблизиться к ней и убедиться, узнают ли они друг друга.
И не только его глаза - все взоры собравшихся сейчас были обращены к принцессе Луитберге.
Самым пристальным был взгляд высокого мужчины в окситанском одеянии, с гербом соседнего герцогства на плаще. На его смуглом лице заметнее всего были следы от оспы, разделившие его нос пополам: казалось, что у него два носа. Так что видевшим его хотелось поскорее отвести глаза. Хоть этот человек не виноват был в своем уродстве; но вот во многом другом он вполне мог оказаться виноват.
То был посол окситанского изгнанника Реймбаута, барон Транкавель. Он стоял немного в стороне, вместе со свитой своих спутников, и теперь внимательно наблюдал за андосийской принцессой, видимо, прикидывая, не удастся ли похитить наследницу герцогства Андосийского, чтобы доставить ее в жены герцогу-изгою Реймбауту.
Под недобрыми взорами окситанца, Луитберга и ее сестры в сопровождении фрейлин приблизились к своему отцу. Тот стоял возле трона вместе со своей матерью, вдовствующей герцогиней. Девушки присели в изящном книксене, а старшие приветствовали их, улыбаясь.
Провожая принцесс взглядом, окситанский посол пересекся взорами с сыном Почти Короля, тоже неотступно глядевшим на Луитбергу. Они оба стояли в первых рядах гостей, вблизи герцога Андосийского.
Как раз в этот миг граф Алкуин прошептал на ухо Ангеррану:
- Взгляни, любезный виконт: перед тобой принцесса Луитберга, наследница престола Андосинии! Теперь самое главное зависит от тебя и от нее!
Юноша кивнул, не отводя взволнованного взора от Луитберги. В этот миг они наконец-то встретились глазами, узнавая и одновременно не узнавая черты, памятные им с детства.
У Ангеррана быстро и горячо забилось сердце в присутствии Луитберги. Мысли его заметались в беспорядке, несвойственном для сына Карломана Кенабумского.
"Как она прекрасна, принцесса Луитберга, Цветок Андосинии! Ей очень идет это прозвище... Она прекрасна, и, верно, умна, как была еще в детстве... Знать бы, что она думает о нашей встрече, радуется ли ей? Она так великолепно владеет собой, что по ее лицу ничего не понять! Быть может, танец поможет нам объясниться красноречивее всех взоров и слов?"
И Луитберга, величественно невозмутимая перед людьми, взволнованно размышляла про себя:
"Вот он какой - мой друг детства, сын Почти Короля! Да, он хорош собой, и уже сейчас облечен высшим доверием. Я бы стала его женой, даже если бы он совсем не нравился мне, ради долга перед Андосинией. Но, раз он все-таки нравится мне, и я готова полюбить его всей душой, мне бы хотелось, чтобы и он тоже любил меня. Получится ли это? Как бы спросить его? Ах, скорей бы нам пройтись в торжественной паване!"
Но у юноши с девушкой было не слишком много времени для беспокойных мыслей. Как раз в этот миг снова пропели фанфары, и герольд громко провозгласил:
- Государь Вилдигерн Андосийский желает произнести торжественную речь!
Все взоры обратились к герцогу, стоявшему перед троном, облаченному во все регалии его рода. А он громко произнес во всеуслышание:
- Приветствую вас, мои родичи и любезные гости, все знатные люди Андосинии и почтенные чужеземцы! Милостью Всеотца Вотана и других Владык Асгарда, мы все собрались здесь для торжественного приема в честь досточтимого посла Арвернии, виконта Ангеррана Кенабумского, моего любезного родича, союзника и друга! Для нас всех великая честь - принимать столь высокого гостя под кровом Аранхуэса!
Вилдигерн повел рукой в широком рукаве мантии, точно геральдический орел - крылом, в сторону стоявшего рядом Ангеррана, и провозгласил еще более торжественно:
- Виконт Кенабумский, сын Карломана Почти Короля, представляет при нашем дворе интересы королевства Арвернии, что тесно связаны с нашими! Он приехал поручителем нашей дружбы с арвернами - сильным и процветающим народом, с которым нас связывает общее прошлое и века тесного союза! И мы, с обеих сторон, намерены приложить все усилия, чтобы и впредь наша дружба с Арвернией крепла еще больше! Так и будет, клянусь душой императора Карломана Великого и Ясенем Иггдрасилем! - сильный голос герцога перекатывался под стрельчатыми сводами замка, словно эхо в горах. - И никакие происки врагов, которым не место среди нас, не смогут повредить нам!
При этих словах герцог бросил мимолетный взор в сторону окситанцев, стоявших наособицу от других гостей. Двуносый барон Транкавель отступил за одну из колонн, поддерживающих свод, и угрюмо глядел оттуда на принцессу Луитбергу.
А герцог Вилдигерн продолжал говорить, обращаясь ко всему залу:
- Хвала виконту Ангеррану Кенабумскому, послу Арвернии и нашему почетному гостю! Пусть же он сам откроет сегодняшний прием, танцуя торжественную павану с моей старшей дочерью, наследной принцессой Луитбергой, Цветком Андосинии! Да начнется торжество в честь виконта Ангеррана Кенабумского, посла дружественной Арвернии!
Герцог взмахнул рукой, и герольд снова протрубил в рог и провозгласил:
- Ее высочество принцесса Луитберга Андосийская и посол Арвернии, виконт Ангерран Кенабумский, открывают первый танец!
В этот миг музыканты, стоявшие вдоль стен, завели плавную, торжественную мелодию паваны. И весь зал увидел, как Ангерран, подойдя к Луитберге, поклонился ей до земли и поцеловал девушке руку. А затем повел ее на середину зала. И они, взявшись за руки, начали первую фигуру паваны.
Что и говорить, они выглядели прекрасной парой! Луитберга в своем белом платье со шлейфом, в венке из серебряных эдельвейсов, была, как никогда, достойна своего прозвания - Цветок Андосинии.
Но и Ангерран выглядел сегодня ей под стать! Он позаботился о праздничном костюме, белом, шитом серебром, и украшенным на груди и на руках вышивкой в виде синих перьев. Такие же перья были вышиты и на его серебристом плаще, развевающемся за спиной юноши во время танца. Рыцарский пояс стягивал талию Ангеррана, а на его бедре висел меч, знак мужества и доблести.
Сейчас, держа в своих руках горячие от волнения руки девушки, чувствуя на себе ее взволнованный взгляд, сын Карломана ощущал себя тем, кем его создали Небеса - мужчиной, защитником. А рядом с ним, в его руках находилась, то приближаясь, то отдаляясь, словно убегая, воплощенная женственность.
Пели гобои и тромбоны, время от времени, при новой фигуре танца, в мелодию вплетался рокот барабанов. И Ангерран с Луитбергой скользили по вощеному полу медленно и плавно, почти невесомо. При каждом повороте плащ развевался за плечами юноши, и шлейф платья девушки шелестел за ее спиной.
Сотни пар глаз, все, собравшиеся в зале, сейчас были устремлены на них. Но Ангерран и Луитберга в эту минуту видели только друг друга. Их глаза сияли, обязательные улыбки на их устах готовы были вот-вот смениться горячей радостью двух юных сердец.
Оба так хорошо владели танцем, что могли во время плавного движения обменяться несколькими фразами, не боясь сбиться с такта.
- Ангерран! - прошептала девушка так тихо, что он один расслышал ее. - Я так рада видеть тебя! Ты очень изменился... И все-таки ты прежний, - она действительно все больше узнавала своего друга детства по его глазам, по улыбке.
И Ангерран отвечал девушке, делая вместе с ней шаг в танце:
- Я тоже волновался, думая, как мы встретимся с тобой! Но явь оказалась лучше любой мечты. Конечно, ты очень повзрослела за эти годы и многому научилась, - так и должно быть! Но ты - все еще остроумная очаровательная Луитберга, не знающая покоя. Я узнаю тебя!
Так нескольких слов и прикосновений во время танца оказалось достаточно, чтобы юноше и девушке стало легко друг с другом, как прежде. Воспоминание о детской дружбе помогло им преодолеть первоначальное напряжение, и им обоим показалось, будто они вовсе не расставались на много лет, а все эти годы росли вместе и знали друг друга всю жизнь.
После трех фигур торжественной паваны, что Ангерран и Луитберга проделали одни, на глазах у всего зала, к их танцу стали присоединяться и другие пары. Ритм немного ускорился, словно приглашая всех танцевать и веселиться.
Младшие принцессы, Зиглинда и Винфрида, тоже танцевали с двумя знатными юношами, оруженосцами их отца. Они обе радовались, танцуя наравне со взрослыми. Но обе то и дело весело и лукаво поглядывали на Луитбергу: она вместе с Ангерраном была неподражаема!
А их отец и бабушка, наконец-то, уселись на свои троны, и теперь негромко беседовали. Герцог Вилдигерн обратился к своей матушке, вдовствующей герцогине Билихильде:
- По-моему, мы не ошиблись, решив соединить мою Луитбергу с виконтом Кенабумским, а, матушка? Погляди, какая замечательная пара!
Билихильда кивнула и улыбнулась:
- Да, они поняли друг друга с полуслова, с первого движения! Они удивительно слаженно двигаются в танце; пусть так же точно будут понимать друг друга и всю дальнейшую жизнь!..
Тем временем, как все придворные либо танцевали, либо глядели на танцующих, один лишь граф Алкуин не забывал о возможной опасности. Он внимательно следил за послом Реймбаута Окситанского, бароном Транкавелем.
А тот, стоя со своими спутниками в стороне, тихо шептал им, так что среди громкой музыки его услышали лишь они, стоявшие совсем рядом:
- Мы не выполнили своего задания! Того и гляди, Цветок Андосинии сорвет другой, - двуносый барон кивнул в сторону Ангеррана. - Глядите в оба! Во время приема еще может представиться случай незаметно похитить принцессу и быстро уехать с ней. Тогда-то герцогу Андосийскому ничего не останется, как помочь войсками нашему господину, ставшему его зятем, а мы получим щедрую награду! А не выйдет - так хотя бы опозорить их семейку, и этого арвернского щенка вместе с ними!
Его спутники кивнули в знак согласия, не подозревая, что за ними наблюдают даже среди праздничной суеты.
А музыка все звучала, и Ангерран с Луитбергой продолжали танцевать, юные, счастливые и влюбленные, так как сердца их обоих только ожидали такой встречи. И все вокруг любовались ими, словно завороженные, потому что все, кроме затаившихся врагов, желали счастья прекрасной молодой паре.
Чуть в стороне, рядом с музыкантами, стоял трубадур Тельефер. Он был готов исполнить на сегодняшнем приеме песню, о которой его просила принцесса Луитберга - о цветке эдельвейса и синей птице, что прилетает к нему ради великого счастья.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
После паваны продолжались другие танцы, и Ангерран с Луитбергой продолжали танцевать, исполненные радости. Звучала музыка, менялись фигуры в танце. Партнеры то переходили от одного к другому, то, выстроившись рядами, двигались навстречу друг другу, только чтобы проделать несколько движений и направиться дальше, когда музыка позовет их.
Но, как бы ни перемещались по залу Ангерран и Луитберга, они все равно искали взглядами друг друга и улыбались, улавливая заинтересованные взоры хотя бы издалека. Во время всех парных танцев они всегда оказывались рядом, вновь удивляя собравшийся двор Андосинии своей красотой, слаженностью движений, радостью, исходившей от них обоих. Когда виконт и принцесса кружились под музыку, взявшись за руки, радость озаряла их, так что всем, кто их видел, хотелось любоваться ими. Казалось, что такая красивая молодая пара отделена от всех остальных людей каким-то магическим кругом...
Но все когда-нибудь заканчивается. Вот и музыка стихла. Умолкли тромбоны и гобои, смолк рокот барабанов. И танцующие стали расходиться в разные стороны, занимая по праву свои места среди андосийской знати, собравшейся на праздничный прием.
Ангерран, улыбаясь с некоторым смущением, подвел Луитбергу за руку к ее отцу и бабушке, сидевшим на тронах. Юноша и девушка немного утомились после танцев и дышали быстрее обычного, хотя трудно было сказать - от усталости или от волнения. Их лица порозовели, а глаза у обоих жарко блестели. Луитберга загадочно улыбалась, размышляя про себя о чем-то важном. Ей очень шла ее нынешняя радостная задумчивость. Взглянув на нее, герцог Вилдигерн и его матушка мысленно убедились, что их выбор, в самом деле, оказался правильным.
И герцог Андосийский обратился к своему почетному гостю, послу Арвернии:
- Я вижу, вы с моей дорогой дочерью нашли общий язык, как и в детстве? Что ж, я рад за вас обоих! Отдыхайте же теперь. Вы прекрасно открыли торжественный прием!
Ангерран радостно поглядел на Луитбергу, а затем уважительно поклонился ее отцу и бабушке и проговорил:
- Благодарю тебя, светлейший герцог, за великолепный прием, что ты устроил в мою честь! А более всего благодарю за знакомство с твоей дочерью, прекрасной принцессой Луитбергой! Я счастлив заново познакомиться с нею, прекраснейшей из юных дев. И, если мне посчастливится достойно исполнить свои посольские обязательства, я буду счастлив заручиться дружбой твоей прекрасной дочери!
Герцог Вилдигерн поглядел на свою дочь и молодого арверна со сдержанной радостью, и проговорил, доброжелательно, но покуда не открывая молодым своих затаенных надежд:
- Я счастлив порадовать тебя, мой дорогой гость и родич! От всей души надеюсь, что моя старшая дочь, наследная принцесса Луитберга, станет тебе хорошим другом, как была в годы вашего детства. Вам все еще найдется, о чем побеседовать и поспорить, и вы непременно найдете общий язык, встречаясь при моем дворе... Не правда ли, дочь моя? - герцог взглянул на Луитбергу веселым взглядом темных глаз.
Девушка присела в книксене перед своим отцом и бабушкой.
- Я счастлива вновь обрести дружбу виконта Кенабумского! И для меня большая честь, если он, в самом деле, станет считать меня преданным другом!
Герцог Вилдигерн кивнул им в ответ.
- Ну что ж, наш высокий гость и дочь моя: радуйтесь, веселитесь на сегодняшнем приеме! Молодость позволяет наслаждаться жизнью от всей души!.. Но настало время объявить новый танец! Затем начнется состязание трубадуров, ну а после - пир!
Юноша и девушка вновь склонились перед герцогом Андосийским, в то время как он подал знак герольду. А затем они последовали дальше, туда, где уже звучали первые аккорды музыки. И вскоре они снова закружились среди других танцующих пар, счастливые, легкие и быстрые, как сильфы, дети воздуха.
А герцог Вилдигерн вполголоса обратился к своей почтенной матери:
- Ты права, матушка: из них получится прекрасная пара! Они прославят Андосинию и сами обретут счастье!
- Я уверена в этом, и очень рада за них! - с чувством ответила вдовствующая герцогиня.
***
Вскоре, после танцев, стали по очереди выступать придворные трубадуры. Они исполняли свои новые песни, то хвалебные, то героические или забавные, развлекая слушателей. Герольд называл каждого выступавшего певца, а гости внимательно слушали песни, порой смеялись, хлопали в ладоши. Те, кому особенно нравились песни, дарили золото и драгоценности самым одаренным трубадурам.
И вот, наконец, герольд звучно провозгласил:
- Пусть споет Тельефер, золотой голос Андосийских гор!
И вперед вышел знаменитый трубадур с лютней в руках. Он провозгласил своим звучным, певучим голосом:
- Да прозвучит под этими сводами песня, какой еще никто не слышал!
Ангерран с Луитбергой стояли среди других гостей, в окружении младших принцесс и придворных дам.
Виконт Кенабумский обратил внимание, что при объявлении трубадура Луитберга тихонько усмехнулась, как бы предвкушая нечто необыкновенное. Юноше хотелось бы узнать, что задумала его подруга, такая рассудительная, и вместе с тем - остроумная и непредсказуемая. Но, к сожалению, ему некогда было спрашивать. Тут как раз Тельефер тронул струны на лютне, и Ангеррану пришлось, как и всем, насладиться песней, как неожиданным сюрпризом.
Трубадур пел во всеуслышание звучным, чистым голосом, к которому прислушивались все:
- На высокой скале, у самой кромки ледника в горах Андосийских цветет прекрасный эдельвейс, слава гор. Такой нежный и хрупкий с виду цветок, словно серебристая звездочка, упавшая с небес. Но этот цветок не сломить ни ледяному дыханию ветра, ни зимним холодам, ни суровым ударам судьбы! Он не вянет и не слабеет от самого жестокого холода. Эдельвейс - знак невянущей любви, знак славы и победы. Небеса благоволят тому, кто добудет его с неприступных горных вершин. Но и добыть эдельвейс на кручах, где гнездятся священные орлы, может лишь наделенный благословением Небес!
Прослышал хитрый барсук Жадные Челюсти о красе гор - эдельвейсе. Думает: "Я сорву Улыбку Гор, и обрету с ней славу и успех! По одному моему слову прилетят священные орлы и помогут мне отвоевать мою нору!"
Долго пыхтел барсук, карабкаясь по скалам. Только увидит цветок, как скользит толстым задом по склону. Коротки лапы барсучьи и слепы свирепые глазки. Трудно тянуться ввысь тому, кто привык копаться в земле и пожирать то, что плохо лежит! Вот и сорвался барсук, в кровь разбил хитрый нос свой. Трет лапой морду, распухшую, как от ударов пчелиных. А эдельвейс серебрится в горах, в высоте недоступной. Только смеется в ответ: "Нет, не стяжать тебе славы, не парить среди стаи орлиной! Жадных твоих челюстей я добычей вовеки не стану! В темной барсучьей норе белизна моя не засияет!"
Так и растет эдельвейс на сверкающей горной вершине. Ждет он лишь первого дня весны и живого ее дуновенья. Тогда прилетит с севера вестником счастья птица, чье оперенье - как синее небо. Скроет она эдельвейс от морозов жестоких, от дуновения льдов. И раскроет свои лепестки прекраснейший из всех цветов счастью навстречу. Славой бессмертной вовек одарит и наградой сияющей будет только тому, кто достойным себя показал. Ждет его радость тогда, величайшая в Срединном Мире! Ибо не вянет, не старится и не изменит вовеки стойкий цветок эдельвейса, увенчанный громкою славой. Ему же счастье несет и свободу гость с севера - синяя птица!"
Так пел Тельефер, щедро рассыпая в сложенной им песне намеки - то насмешливые, презрительные, то лирические, то возвышенные, героические, - в отношении действующих лиц. Но они только придавали песне остроты, как приправы - кушанью, и слушатели радовались им, тонко улыбаясь про себя. Когда же знаменитый трубадур умолк, неистовый хор рукоплесканий загремел под сводами зала.
- Прекрасно, Тельефер! Ты всегда удивишь!
Певец же трижды поклонился своим слушателям и шагнул в сторону герцога и его семьи. И все увидели, как принцесса Луитберга, лукаво улыбнувшись, сняла со своей руки золотой браслет с бирюзой и передала его трубадуру.
- Благодарю тебя, всевидящий Тельефер, знаток людских душ, от имени Цветка Андосинии!
Трубадур преклонил колено перед принцессой и горячо проговорил:
- О, прекрасная Луитберга, не хвали меня слишком сильно! Моя лучшая песня еще впереди, и я надеюсь также посвятить ее тебе, в день, который лежит уже не за Андосийскими горами!
Слушая его песню и последующий разговор с Луитбергой, Ангерран беззвучно, но от души рассмеялся про себя, совсем как его отец, Карломан Кенабумский. Ай да Луитберга! Только она могла попросить трубадура спеть перед всеми такую песню! Всегда строгая, сдержанная, холодная на вид, кажется - все ее чувства подчинены рассудку, а она вдруг такое устроит, что заранее и не придумаешь! За это он и любил ее в детстве, и полюбил теперь, готовый узнавать ее в будущем все лучше, и предчувствуя, что она еще не раз его удивит. И пусть будет так!
В это же время герцог Вилдигерн, сперва удивленный намеками, прозвучавшими в песне, быстро принял невозмутимый вид. Он остро взглянул на свою дочь, а затем сухо обратился к трубадуру:
- Песня хороша, как и награда, к которой я добавлю еще пятьсот золотых монет. Но прошу тебя, Тельефер: в следующий раз, если ты захочешь повеселить песней мою дочь, спрашивай сперва меня!
Певец поглядел сначала на скромно притихшую Луитбергу, затем - на Ангеррана, присоединившегося к гостям, и лукаво заметил:
- Обещаю тебе, государь, сделать именно так! Хотя я уверен, что скоро мне придется петь только о счастье и великой славе, на радость всем!
Герцог Вилдигерн скрыл усмешку и сделал знак герольду, стоявшему близ его кресла. Тот снова протрубил в рог и громко провозгласил:
- А сейчас пусть начнется пир в честь высокого гостя, виконта Ангеррана Кенабумского, посла дружественной Арвернии!
И, словно вызванные неким волшебством, в зале замелькали слуги, принялись проворно разносить блюда с упоительно пахнущими яствами, которые сразу же всем хотелось отведать. Гости рассаживались на свои места, в кресла, украшенные фамильными гербами, пробовали угощение, отпивали напитки из кубков, что проворно наполняли герцогские виночерпии.
Ангерран, отдыхая после танцев, сел на указанное ему почетное место - рядом с самим герцогом Вилдигерном, под знаменем Арвернии, висевшим на стене рядом с андосийским, у них за спиной. Посол размышлял об успехе своей миссии, но больше всего, конечно же - о счастливой встрече с прекрасной Луитбергой. Во время танца они поняли друг друга так, как оставалось лишь мечтать. И теперь сын Карломана надеялся всей душой, что их взаимная любовь еще больше сблизит Арвернию с Андосинией, и нисколько не повредит их государственным интересам.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Песню Тельефера слышали и окситанцы, тоже сидевшие за пиршественным столом. Барон Транкавель занял предложенное ему место, не слишком близко к трону герцога Андосийского. Он и его спутники мрачно хмурились, уловив в песне насмешку над неудачным сватовством их господина, герцога-изгоя Реймбаута, к принцессе Луитберге. Это было жестокое оскорбление, исключавшее всякую возможность повторного, более удачного сватовства.
Лицо окситанского барона, изуродованное оспой, потемнело от гнева. Он часто бросал острые взгляды на Ангеррана, видя, что тот пользуется большим успехом у принцессы Луитберги и у ее родных. А порой окситанец раздраженно глядел на трубадура, что во всеуслышание исполнил песню про эдельвейс, жадного барсука и синюю птицу. Кто только тянул его за язык?!
Сжимая кубок в руке, словно хотел швырнуть его в кого-то, барон Транкавель размышлял, как действовать теперь. Надо все-таки постараться захватить принцессу Луитбергу и доставить ее герцогу Реймбауту. Уж он-то сумеет отучить эту гордячку от лишней спеси! Ну а затем ее отцу ничего не останется, как дать войско изгнаннику, ставшему его зятем!..
После пира, когда все станут расходиться и наверняка утратят осторожность, будет самый удачный момент, чтобы подстеречь старшую принцессу в переходе. Луитберга нередко ходила по замку одна. А затем - у окситанцев всегда стояли наготове свежие кони, и ускакать, пока их не хватятся, стало бы делом одной минуты!
Так думал двуносый барон, и он рассчитывал осуществить свой замысел. Однако за ним пристально наблюдал граф Алкуин, сидевший тут же. Он только ждал, когда окситанцы сделают хоть что-то подозрительное, чтобы предупредить герцога Вилдигерна. Граф знал Реймбаута Окситанского и его людей, и не сомневался, что те не отказываются просто так от замыслов, сулящих выгоду.
Таким образом, пока одни за пиршественным столом отведывали яства и весело беседовали, втайне продолжалась политическая игра, скрытая от посторонних глаз...
А трубадур Тельефер, вызвавший своей песней такое напряжение за пиршественным столом, сидел возле юных принцесс, Зиглинды и Винфрилы. Он беседовал с ними, отвлекая их от разговоров старших, собравшихся за пиршественным столом.
- Надеюсь, что вам, юные девы, понравился сегодняшний праздник? - весело спросил трубадур. - Вы обе были прекрасны, танцуя павану вместе с юными оруженосцами!
- Очень весело! - Винфрида просияла от радости. - Мы были совсем как взрослые, и танцевали не хуже самых опытных пар!
Зиглинда ликующе отозвалась в ответ:
- И я, и ты, сестричка, танцевали на славу! Мы и впрямь были лучше всех, после нашей сестры Луитберги вместе с виконтом Кенабумским! - она взглянула из-под густых черных ресниц на старшую сестру.
А пир разгорался, и гости наслаждались превосходным угощением и напитками. Кушанья за столом быстро исчезали, слуги едва успевали приносить новые. После мяса домашних животных, приготовленного в различных видах, принесли не менее разнообразную дичь, после сладких пирогов - пирожные. Кубки наполнялись новыми напитками, и пиршество продолжалось.
Текло вино, текли и разговоры. Андосийским придворным и почетным гостям было о чем побеседовать. За каждым столом звучали оживленные разговоры, иногда из них вылетали отдельные громкие фразы, слышался громкий смех.
Ангерран Кенабумский и принцесса Луитберга, сидевшие рядом за столом, вблизи от герцога Вилдигерна, также не упускали ни одного мгновения, оказавшись рядом. Юноше было приятно поухаживать за своей соседкой - то он подавал ей кусочек куропатки в сливовом соусе, то пирожное с малиной, не дожидаясь слуг. Но, кажется, ни он, ни Луитберга толком не разбирали, что именно они пробуют, взволнованные мыслями совсем иного рода.
Подавая девушке пирожное, Ангерран весело улыбнулся ей.
- Кажется, такие нравились тебе в детстве больше всего?
- И до сих пор! - улыбнулась Луитберга, радуясь, что он помнит ее привычки по сей день. - Как это ты все вспомнил?
Ангерран пожал плечами. Ему казалось, что по-другому и быть не могло. Самое главное, что им было по-прежнему хорошо вместе; нет, гораздо лучше, чем в детстве!
- Я помню все, что было во время нашего визита к вам! - тихо проговорил он.
Луитберга склонила голову - серебряные эдельвейсы засверкали в черных волосах.
- И как мы с тобой спорили о песнях и книгах, а потом мирились? И как ты влез на скалу и принес мне перья синей птицы? - она осеклась: вышивка на плаще юноши говорила сама за себя.
Ангерран радостно кивнул.
- Как же может быть иначе! - вполголоса воскликнул он.
Так они тихо, радостно перешептывались, вспоминая детство.
Герцог Вилдигерн и его мать уловили, что молодая пара нашла общий язык, и обрадовались про себя.
Герцогиня Билихильда наклонилась к сыну и прошептала:
- Они беседуют так, словно знали друг друга всегда!
Герцог взглянул на молодых и кивнул.
- Я очень рад за них! Лучшего зятя и наследника, чем Ангерран Кенабумский, и желать нечего!
Вдовствующая герцогиня внезапно нахмурилась, вспомнив о чем-то неприятном.
- Но теперь нужно следить за окситанцами, чтобы они не причинили нам неприятностей, пока остаются здесь.
- Граф Алкуин наблюдает за ними, - промолвил герцог, тоже обеспокоенный незваными гостями.
Посланник герцога Андосийского и в самом деле наблюдал за окситанским бароном, не сомневаясь, что тот затевает недоброе.
И действительно, барон Транкавель сидел с мрачным лицом, думая о том, как выслужиться перед своим господином, доставив ему наследницу престола Андосинии.
Тем временем, младшие принцессы продолжали с восторгом обсуждать сегодняшний бал. А Тельефер беседовал с девочками, отвлекая их от разговоров старших.
Пир продолжался весь вечер. Когда он приближался к концу, многие из гостей отяжелели от съеденного и выпитого, а их беседы становились все более развязными. Тогда вдовствующая герцогиня строго сказала младшим внучкам:
- Зиглинда, Винфрида: ступайте к себе!
Девочки, и не думая протестовать, поднялись из-за стола, попрощались с родными и, сделав книксен, направились в свои покои, которые делили со старшей сестрой.
После их ухода Тельефер, золотой голос Андосинии, спел еще несколько песен. И одной из них суждено было нечаянно изменить судьбы многих людей, а может быть - и государств.
- Спешила пятнистая лань на поляну к красавцу-оленю. Бежала она меж кустов и ветвей густолистных. По этой тропе она каждый день на поляну ходила. И был ей знаком каждый куст, каждый камень был дорог и ласков. Но вдруг злой охотник поставил ловушку на тропе милой лани! Когда та бежала, не чуя беды, тропою знакомой, стрела просвистела и впилась ей в грудь, не зная пощады. В предсмертных мучениях билася лань, лилась ее кровь на цветы и на травы. Вовек не дождался прекрасный олень своей милой. Лишь жадный охотник добычу унес, и так говорил он: "Если бы лань не ходила всегда одной лишь тропою, не подстеречь бы ее, не есть нынче сладкого мяса."
Эту песню знаменитого трубадура с удовольствием слушал весь зал, и прием многое выиграл от нее. Печальная судьба бедняжки лани заставила прислушаться насытившихся, утомленных гостей и пробудила их уснувшие чувства, - словно медовую сладость внезапно разбавили кислым соком лимона. Слушатели вновь захлопали, наперебой хвалили Тельефера.
Его последняя песня будто подтолкнула Луитбергу. Словно ощущение чужого взгляда: будь осторожна! Трудно сказать, нарочно ли мудрый трубадур предостерег ее, или тут как раз не было никаких намеков, а просто так совпало. Но Луитберга раздумала возвращаться в свои покои одна, хотя ей хотелось бы прогуляться, подумать об Ангерране... Но вместо того наследная принцесса обернулась к своему отцу и серьезно попросила:
- Батюшка, поручи, пожалуйста, страже проводить меня и мою свиту! Уже поздний час, и я не хочу, чтобы какую-нибудь из моих фрейлин что-то испугало в коридоре или на лестнице.
Герцог Вилдигерн кивнул, и тут же сказал своему начальнику стражи:
- Гиллибальд, проводишь с десятком стражников принцессу Луитбергу до самых покоев!
Услышав это, окситанский барон поспешно опустил взгляд на блюдо с жареными перепелами, чтобы никто не заметил на его лице жестокого разочарования. Теперь нечего было и думать в эту же ночь похитить принцессу, раз она не окажется одна! Но барон Транкавель еще надеялся придумать другой замысел, пока его со свитой не попросили покинуть Андосинию...
А Луитберга, радуясь, что все улажено, весело переглянулась с Ангерраном. И вдруг ей в голову пришла новая идея, которую она не замедлила высказать своему отцу:
- Батюшка, а отчего бы нам не пригласить нашего любезного гостя, виконта Кенабумского, на прогулку в горы? Недаром говорят: "Хочешь познать душу Андосинии - поднимись в горы". Скажем, Заоблачный пик, где гнездится чета священных орлов, в эту пору особенно красив. Ледник еще не начал подтаивать, так что там должно быть безопасно. Если ты позволишь, дня через три мы могли бы поехать вверх, - так андосийцы говорили о восхождении в горы.
Ангерран воодушевился, услышав ее предложение, и тоже обратился к герцогу Вилдигерну:
- Государь, если ты пожелаешь, я с удовольствием буду сопровождать твое семейство в прогулке по горам! Я люблю горы еще с тех пор, как впервые увидел их, и буду счастлив узнать их еще лучше!
Вилдигерн сдержанно усмехнулся, видя, как его дочь и виконт легко нашли общий язык. И он проговорил, все-таки давая Ангеррану понять, что помнит их с Луитбергой детские шалости:
- Да, любезный виконт: мы все помним о твоей любви к горам - и я, и твои благородные родители!.. Ну что ж, если таково твое желание, мы поедем на Заоблачный пик, через три дня. Я как раз найду свободное время для выезда на прогулку, - герцог Андосийский оживился, вспомнив молодость, надеясь скоро вдохнуть свежий воздух гор.
- Благодарю тебя, батюшка! - радостно воскликнула Луитберга.
Да, она радовалась всей душой, так же, как и Ангерран. Однако, пожалуй, еще больше них обрадовался посланник Реймбаута Окситанского, двуносый барон Транкавель. Он сдержал довольную усмешку. Конечно, жаль, что его господин снова остался ни с чем! Зато в горах будет гораздо легче найти удобный случай похитить принцессу, когда ее некому будет защитить. Да и незаметно скрыться их отряду будет проще...
Между тем, пиршество подошло к концу. Настало время прощания, и Ангерран поцеловал руки Луитберге, прежде чем выйти из-за стола.
- Благодарю тебя, прекрасная принцесса, за твою красоту, за все очарование нынешнего вечера!
Луитберга подняла на него глаза, сияющие радостью.
- До свидания, любезный Ангерран! Готовься к скорой поездке в горы!
И виконт Кенабумский, принудив себя отвести глаза от девушки, поднялся из-за стола, чтобы поклониться на прощание герцогу Андосийскому и его матери. Попрощавшись с ними самым изысканным образом, он последовал за графом Алкуином в свои покои.
***
Но, придя к себе, он и не подумал ложиться спать. Юноша чувствовал, что не заснет сейчас, обуреваемый множеством мыслей о любви и о политике. И он, присев в кресло, беседовал с графом Алкуином о событиях сегодняшнего вечера.
- Кажется, я могу сообщить домой, что Андосиния - по-прежнему верный друг Арвернии, что герцог Вилдигерн и не думает помогать изгою Реймбауту, и что меня принимают при дворе воистину по-королевски! - Ангерран говорил спокойно, однако блеск глаз выдавал его радостное воодушевление.
Граф Алкуин, сидевший напротив, кивнул юноше, но тут же нахмурился:
- Все так, в отношении намерений герцога Вилдигерна и его родных! - старый дипломат слегка выделил слово "родных". - Однако послы Реймбаута Окситанского еще остаются здесь, и я советую тебе остерегаться их. Особенно во время предстоящей прогулки в горах. Этот барон Транкавель весь вечер воротил ото всех свой уродливый нос. Но я следил за ним, как старый ворон, и могу поручиться: он что-то задумал. Будь осторожнее сам, и особенно береги принцессу Луитбергу!
Ангерран кивнул, вмиг посерьезнев. Он знал, как опасны могут быть Реймбаут Окситанский и его слуги!
***
В это же время и герцог Андосийский, проводив свою матушку в ее покои, задержался там, чтобы побеседовать с ней.
Вдовствующая герцогиня сама спросила его, пока служанки стелили ей постель:
- Ну что, мой царственный сын: доволен ли ты Ангерраном?
Герцог Вилдигерн ответил, усаживая мать в кресло:
- Да, Ангерран Кенабумский - истинный сын Почти Короля! Любой правитель радовался бы, заполучив его в наследники. А, поскольку они с Луитбергой явно пришлись по душе друг другу, я считаю, что все заинтересованные стороны остались довольны.
Его мать ласково улыбнулась:
- Да будет так! И я буду счастлива, если моя внучка вернется в Арвернию, откуда я родом!..
***
А сама принцесса Луитберга, благополучно вернувшаяся в свои покои, отдала себя в руки служанок, снимавших с нее праздничное одеяние и драгоценности. Стоя перед зеркалом, она слышала, как в своих постелях что-то говорили во сне ее сестры, под впечатлением от сегодняшнего приема.
- Не хочу уходить! Мы еще потанцуем, вместе со взрослыми! Пусть играет музыка! - шептала то Зиглинда, то Винфрида.
Луитберга улыбнулась девичьим мечтаниям, меж тем как ее переодевали в ночную сорочку. А, когда она взглянула на себя в зеркале, ей почудился образ Ангеррана, отразившийся рядом с ней. И она поняла, что он навсегда вошел в ее душу, вот зеркало и показывает его. У девушки быстрее забилось сердце. Она мечтательно улыбнулась, предвкушая, как уже завтра они увидятся вновь.
***
И еще кое-кто в Аранхуэсском замке не спешил ложиться спать после праздничного приема. В своих покоях посланник Реймбаута Окситанского, двуносый барон Транкавель, внимательно изучал подробный чертеж Андосийских гор. Разумеется, на нем был отмечен и Заоблачный пик со всеми предгорьями и козьими тропами. Обведя это место пером, барон сообщил самому сильному кнехту из приехавших с ним:
- Поднимешься туда заранее и засядешь в кустах, вот здесь! Этого места им не миновать. Но чтобы никто не заметил тебя!
- Слушаюсь, господин барон! - пробасил кнехт и, взяв чертеж, вышел из покоев.
А окситанский барон хищно усмехнулся: "Поглядим, так ли легко избавиться от барсучьих лап, маленькая гордячка! Если нам удастся доставить тебя моему господину, ни у тебя, ни у твоего батюшки не останется выбора, как смириться с неизбежностью, словно с приговором Норн! Ну а когда герцог Реймбаут отвоюет себе Окситанию, заручившись поддержкой горских полков своего тестя, он щедро вознаградит меня за своевременно оказанную помощь!"
Много нитей сплетались в эту ночь в замке Аранхуэс...
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Миновало три дня, и герцог Андосийский, в сопровождении своих родных и почетных гостей, а также своей свиты выехал "вверх" - на Заоблачный пик, как было решено на пиру.
Впрочем, из семейства герцога с ним поехала лишь старшая дочь, наследная принцесса Луитберга. Что же до вдовствующей герцогини и ее младших внучек, то они остались дома, в замке Аранхуэс. Вместе с ними остался и граф Алкуин.
А герцог со своими спутниками утром уехали в горы, радуясь новому развлечению. Среди гостей был и Ангерран Кенабумский, вновь встретившийся с прекрасной Луитбергой. Их сопровождала небольшая свита из рыцарей и дам, а также вооруженные стражники во главе с Гиллибальдом. И, разумеется, трубадур Тельефер, золотой голос Андосинии.
Увеселительная поездка в горы и впрямь должна была доставить радость всем присутствующим. Но было одно "но". Окситанский посол, двуносый барон Транкавель, тоже поехал в горы вместе с андосийцами. Он сделал вид, что не понял намеков герцога Вилдигерна, высказанных на пиру, о врагах, "которым не место среди нас". Но ведь окситанцы все еще считались почетными гостями андосийского двора, и вполне могли сопровождать его в поездке.
Однако перед отъездом герцог беседовал с графом Алкуином, и шутливо сказал ему на прощание:
- Ну, любезный граф: береги мою матушку и младших дочерей в мое отсутствие!
Старый придворный поклонился, но тут же счел необходимым заметить:
- Я буду счастлив выполнить твое поручение, государь! Но позволь напомнить тебе, чтобы ты, в свою очередь, оберегал свою старшую дочь, принцессу Луитбергу. Ведь это ей грозит главная опасность, а ваши враги собираются ехать вместе с вами.
Герцог Вилдигерн, казалось, не удивился.
- Ты об окситанцах? Я, правда, позволил им ехать с нами, но во время поездки за ними будут тщательно следить, ручаюсь тебе. Для того нас и сопровождают Гиллибальд со стражниками, чтобы ничего не случилось.
- Прикажи им не спускать глаз с окситанцев и обмениваться тайными знаками, как на войне, государь! - настойчиво воскликнул Алкуин. - Я следил за ними, и уверен, что эти незваные гости что-то задумали! Оберегай от них, прежде всего, принцессу Луитбергу, и будешь не зря именоваться Вилдигерном Мудрым!
Тревога придворного отчасти передалась герцогу Андосийскому, и он пообещал, сжав рукой плечо графа:
- Ну хорошо, мой добрый Алкуин! Я позабочусь о безопасности во время поездки. И окситанцам придется пожалеть, если они посмеют напакостить! - голос Вилдигерна стал суровым...
И вот, теперь герцог со своей свитой уехал в горы.
***
А герцогиня Билихильда вместе с младшими внучками поднялась на высокую башню. С ними же был и граф Алкуин.
Юные принцессы глядели сверху вслед уехавшим, пока те не скрылись вдали. Зиглинда и Винфрида были сегодня непривычно молчаливы и чем-то чрезвычайно расстроены.
Впрочем, их бабушка догадывалась, о чем они думают. И, когда обе девочки, наконец, обернулись к ней, она спросила их:
- Вам жаль, что батюшка не взял вас в поездку?
Зиглинда нехотя кивнула, а Винфрида обиженно надула губки.
- Батюшка все еще обращается с нами, как с маленькими, не позволяет нам ничего увидеть! - вздохнула она.
Тогда вдовствующая герцогиня поправила заколку в волосах Винфриды, велела Зиглинде подтянуть поясок.
- Если вы хотите, чтобы батюшка доверял вам во всем, как взрослым, то и поступайте, как взрослые! Будьте всегда здравомыслящи и осторожны, как ваша старшая сестра Луитберга. Когда я была совсем юной, тоже обижалась, если родители брали с собой на горячие источники, в купальни Карломана Великого, моих старших сестер, а меня оставляли с младшими детьми. А потом я показала им, что могу вести себя ответственно, и не нуждаюсь в няньках. И мне позволили всюду сопровождать старших в семье.
Девочки постепенно отвлеклись, и стали расспрашивать свою бабушку об Арвернии, о ее семье, о развлечениях, о нарядах и драгоценностях, какие у нее были в детстве. Билихильда рассказывала им, охотно предаваясь воспоминаниям.
- Когда мне исполнилось шестнадцать лет, настало время написать мой портрет, тот самый, что был потом послан вашему будущему дедушке. Мои старшие сестры, Клотильда и Химнехильда, позировали придворному живописцу гораздо выдержаннее, чем я. Что до меня, то я просто извелась, вынужденная часами сидеть неподвижно! Но все-таки выдержала, и была в скором времени вознаграждена счастливым замужеством, а затем - и рождением прекрасного сына Вилдигерна, вашего будущего батюшки. А нынче, в старости, я радуюсь почету в своей семье и при дворе, и моим прекрасным внучкам!
Девочки внимательно слушали свою бабушку, удивляясь, что она тоже когда-то была юной легкомысленной и порывистой девушкой, совсем как они сейчас.
Граф Алкуин, присутствовавший тут же, улыбнулся своим мыслям. Да поможет Гевьон, покровительница дев, чтобы и из младших принцесс со временем выросли хорошие жены для достойных знатных мужей!
***
А тем временем, герцог Вилдигерн со своей свитой ехал в горы.
В предгорья вела широкая, тщательно расчищенная и накатанная дорога. Хотя она все время поднималась вверх, по ней некоторое время даже можно было ехать в повозке.
Именно в открытой повозке, небольшой, но красивой и удобной, с гербом герцога Андосийского на высоких бортах, сейчас ехали в горы сам герцог Вилдигерн и его дочь, принцесса Луитберга. А напротив них, покачиваясь на легких подушках, сидел Ангерран Кенабумский, приглашенный сопровождать их, в качестве почетного гостя.
Тройка сильных коней с мохнатыми ногами легко тянули повозку вверх по склону горы, где тот был еще не очень крут. В повозке имелся войлочный полог, который в любой момент можно было надвинуть и задернуть от дождя или от ветра. Однако стояла хорошая погода, а Ангеррану и Луитберге хотелось как следует оглядеться вокруг. И повозка все время катилась открытой, а юноша и девушка с удовольствием любовались видами.
По обе стороны от дороги, но не подступая к ней слишком близко, темнел горный лес. Тут виднелись кипарисы и узловатые стелющиеся горные дубы, сосны, кусты орешника, рододендроны, кусты кизила, можжевельника, лавра, а также дикие яблони и вишни, готовые вскоре зацвести.
Все эти деревья и кустарники были низкорослыми, изогнутыми, привычными переносить невзгоды. Их во множестве обвивали колючие поросли, так что местами на много полетов стрелы тянулись, словно темный пояс гор, непролазные дебри, где трудно было пройти не только человеку, но и дикому зверю. Кое-где лежали крупные, обкатанные водой валуны, некогда, должно быть, принесенные с вершин лавиной или селем.
Выше по склону Заоблачного пика лежали каменистые пустоши, на которых только еще пробивалась первая зеленая трава, в то время как в ложбинах еще лежал снег. А еще выше сверкали и искрились в лучах утреннего солнца вечные ледники Заоблачного пика, царство вечной зимы.
Этой картиной любовались Ангерран и Луитберга, выглядывая из герцогской повозки. Юноша, видевший горы лишь в детстве, теперь глядел с молчаливым восхищением на величественную панораму, открывавшуюся перед ним. Девушка бывала здесь чаще, но ей было любопытно поглядеть, как оживает природа, согреваемая дуновением весны. И еще больше ее радовало, что Ангерран едет в горы вместе с ней. Ну а ее отец, герцог Вилдигерн, наблюдал за ними и радовался, что молодые нашли друг друга.
За герцогской повозкой медленно тянулась по склону горы и вторая, везущая фрейлин принцессы Луитберги. Рядом со своим господином ехал на верховом коне, во всеоружии, Гиллибальд, начальник стражи. Он был готов охранять герцога и его семью от любой опасности, хоть им, вроде бы, ничего не угрожало. А за повозками следовали верхом на чутконогих горских лошадях придворные, стражники, герольды, менестрели, - словом, вся свита герцога Андосийского и его гости.
К числу последних принадлежали, хоть и находились под негласным наблюдением, и окситанцы - барон Транкавель и его подчиненные. Но их совсем не привлекала красота гор, и они не восхищались величественными снежными пиками, на которых гнездились священные орлы. Посланники Реймбаута, герцога-изгоя, ждали только случая, чтобы, с помощью устроенной в горах засады, похитить принцессу, выбрав момент, когда она отойдет от своих защитников. Окситанский барон знал, что рискует, но надеялся на молниеносный успех, и старался все предусмотреть.
А в это время герцог Вилдигерн весело спросил Ангеррана:
- Ну что, мой дорогой гость: хорошо ли устроены наши горные угодья?
Юноша оторвал взгляд от проплывающих мимо предгорий, украдкой переглянулся с Луитбергой и почтительно отвечал ее отцу:
- Признаться, я не ожидал столь ровной и удобной дороги высоко в горах! Могу лишь восхититься твоей предусмотрительностью, государь, и трудолюбием андосийцев, проложивших ее.
Герцог Вилдигерн провел ладонью по черной бороде.
- Да, я и мои предки с давних пор заботимся о дорогах через горы. У нас даже существует особый налог на содержание горных дорог. Но зато их мостят два раза в год, а при необходимости - и чаще, убирают осыпавшиеся камни. Иначе здесь нельзя! Конечно, дороги содержатся в порядке лишь там, где склоны еще относительно пологи. Высоко в горах и дорог-то нет, разве что козьи тропинки, теряющиеся среди скал. И люди, если и поднимаются туда, то пешком, либо верхом на ослах. А здесь, в предгорьях, еще почти что равнина! Повыше, где заканчивается лес, лежит моя резиденция Горный Приют, куда мы и направляемся сейчас.
- Да, Ангерран! - подтвердила Луитберга, сияя от радости. - Батюшка уже послал вперед слуг с припасами и все необходимое, чтобы можно было уютно устроиться. Горный Приют - очень милый уголок, настоящий маленький замок. А вокруг расстилаются луга с медоносными цветами, поблизости - водопады, стекающие в озеро, в котором водится форель. А, если подняться немного вверх, туда уже дотягиваются пальцы ледяного великана, и воздух все время холоден и сух. Но там, на скалистых вершинах, растут эдельвейсы, прекраснейшие из цветов... - при этих словах Луитберга немного смутилась, отвела взор.
Ангерран понял ее намек и поспешил заверить:
- Самый прекрасный из цветов Андосинии сейчас передо мной, и я счастлив, что своими устами ты еще яснее поведала мне о красоте и величии гор, прекрасная принцесса! - сказав так, Ангерран на всякий случай оглянулся на отца девушки: не рассердится ли он на них за столь непринужденную беседу?..
Но герцог Вилдигерн наблюдал за молодыми с добродушной улыбкой, и, по-видимому, только радовался их веселому общению.
Так их кортеж ехал в Горный Приют.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Вскоре герцог Вилдигерн со своими спутниками приехали в Горный Приют, стоявший на широком скалистом уступе.
Ангерран Кенабумский озирался по сторонам, разглядывая резиденцию герцогов Андосийских и ее окрестности. Что за прекрасный уголок земли! Замок и в самом деле был небольшим, как раз чтобы разместить семью герцога и его ближайшую свиту. Но он был устроен гармонично и правильно, сложенный из тех же известняковых плит, из которых состояли и горы вокруг. Башня в этом замке имелась всего одна, и на ее шпиле развевался флаг герцогов Андосийских. Вокруг замка лежал мощеный двор со множеством служебных построек, и все это огораживала мощная каменная стена. Сейчас ворота в ней отворили настежь, и во дворе суетились люди, ожидая приезда хозяина. Однако Ангерран не усомнился, что в случае необходимости Горный Приют мог превратиться в настоящую крепость.
Луитберга будто подслушала мысли юноши и подтвердила:
- Да, в прошлом у Андосинии бывали распри с нашими соседями окситанцами и с жителями гор с другой стороны, враждебными нам. Прежние герцоги приказывали всегда держать в Горном Приюте запасы еды на случай осады. Если угрожали враги, то мои предки отсылали свои семьи в Горный Приют, потому что сюда труднее добраться, чем в Аранхуэс. Однако вот уже сто пятьдесят лет, как нам никто не угрожал. Нынче Горный Приют стал поистине приютом: мы приезжаем сюда отдохнуть, полюбоваться горами или поохотиться... Правда, батюшка? - принцесса лукаво подмигнула герцогу Вилдигерну, сидевшему рядом с ней.
- Правда! - согласился герцог Андосийский, погладив пальцами серебристый мех барса, лежавший на его широких плечах. - В юности я подолгу бывал в Горном Приюте, лазил по горам и охотился. Ты-то любишь охоту, любезный виконт?
- Не особенно, - нахмурился Ангерран. - Мой отец не любит охоту с тех пор, как его старший брат Хлодион погиб в лесу, и он передал мне свое отношение. Однако, если потребуется, мой батюшка участвует в королевских охотах, и я тоже сумею добыть зверя.
Луитберга улыбнулась, надеясь, что сможет гордиться полюбившимся ей юношей во всем.
- Ну что ж, наш дорогой гость: Горный Приют предложит тебе и много других развлечений, - заверила она. - Погляди, как прекрасны наши горы! Разве не приятно погулять здесь просто так, не выслеживая дичь?
Сын Карломана вновь огляделся по сторонам. Теперь он разглядел за стенами Горного Приюта небольшой сад. На оттаявшей земле цвели белые, лиловые и золотистые первоцветы. В саду росли и плодовые деревья: яблоки, вишни, сливы, даже персики. Еще не одевшись листвой, они окутались пышным бело-розовым облаком цветов.
- Я вижу, в Горный Приют весна уже пришла! - воскликнул Ангерран, обернувшись к Луитберге.
Она кивнула, и глаза ее заблестели.
- Правильно! Мы давно уже позаботились разбить сад в Горном Приюте. Стены защищают его от ветра с гор, а плодородную землю, чтобы деревья могли расти здесь, доставили снизу. Вот и получился прекрасный сад! А погляди вон туда, за стену, Ангерран! Вон, видишь, вниз со скалы бежит водопад. А ниже, в котловине - горное озеро, то самое, где водится форель.
Ангерран поглядел на скалу с водопадом, затем перевел взгляд выше по склону горы. Там, вне всякого присутствия людей, открывалась величественная картина зацветающих горных лугов, высоких уступов, скал и обрывов между ними. А еще выше громоздились неприступные кручи, и сверкали ледяные вершины. Над ледником, выше облаков, парила чета священных орлов.
Юноша с трудом отвел взор от панорамы гор. Наконец, он вернулся к земным делам, и улыбнулся Луитберге и ее отцу.
- Я счастлив побывать в Горном Приюте вместе с вами! - горячо заверил он.
Герцогская повозка первой въехала во двор, где ее встретили слуги, церемонно вышедшие навстречу своему господину и его гостям. Когда искусный возница подвел повозку к самому крыльцу, герцог Вилдигерн и Ангерран с Луитбергой спустились наземь. За ними тут же подъехали фрейлины, а после - и остальные спутники герцога Андосийского.
***
Но не все так уж спешили въехать во двор Горного Приюта. Во время общей суеты окситанский барон Транкавель незаметно отстал и задержался возле кустов. Он спешился, медленно подтягивая якобы сползшую подпругу своего седла.
Из кустов выглянул тот самый рослый кнехт, которого он загодя послал сюда, на Заоблачный пик.
- Что ты вынюхал и узнал здесь? - требовательно спросил у него барон.
Кнехт поклонился и ответил:
- Я облазил все кусты вокруг замка и разведал горные тропы. Подслушав разговор здешних слуг, я узнал, где любит гулять принцесса Луитберга. Вон там, возле горного озера. Я устроил там, среди камней, место для засады. Если она придет туда одна или с кем-то, я один берусь захватить ее, господин барон! Тропинка узка, а шум водопада скроет все звуки. А дальше, в скалах, проходит тропа, по которой можно будет скоренько уехать!
Барон Транкавель довольно усмехнулся и хлопнул кнехта по крепкому плечу, покрытому плотным кожаным дублетом.
- Вот и хорошо! Тогда поброди еще некоторое время вокруг крепости. Только смотри, не попадайся никому на глаза и не разводи костер! Еда у тебя есть. Следи за принцессой Луитбергой, если она выйдет из замка. И будь готов захватить ее при удобном случае!
- Я исполню твой приказ, господин барон! - пообещал кнехт, кивнув взлохмаченной головой.
Барон Транкавель мог быть доволен собой. Хотя приходилось подождать, но покуда все шло, как он хотел. Окситанец надеялся, что вскоре захватит в плен принцессу Луитбергу.
Наскоро поговорив со своим шпионом, двуносый барон сделал вид, что укрепил подпругу. Сев верхом, он последовал за остальными, и вскоре въехал в гостеприимно распахнутые ворота Горного Приюта.
Однако небольшое опоздание окситанского барона вовсе не осталось незамеченным верными людьми герцога Андосийского.
В скором времени барон Транкавель переступил порог отведенных ему покоев и стал устраиваться для отдыха.
***
А буквально через минуту в покои герцога Вилдигерна, украшенные охотничьими трофеями, вошел Гиллибальд, начальник стражи. Он поклонился герцогу, стоявшему у стрельчатого окна, возле чучела огромного медведя. На стенах висели рогатые головы оленей, серн и горных баранов, по большей части, добытые самим Вилдигерном. Пол в покоях покрывал ковер из белых козьих шкур. А на вбитом в стену суку сидело чучело филина с распахнутыми широкими крыльями, сверкая глазами из янтаря.
Стоя в окружении своих былых охотничьих трофеев, герцог Андосийский обратился к своему начальнику стражи:
- Ну что, Гиллибальд, какие известия? Что замышляет наш двуносый гость? - по интонациям Вилдигерна чувствовалось, что он готов к любым козням со стороны окситанца.
И Гиллибальд сообщил герцогу:
- Я всю дорогу следил за бароном Транкавелем, государь. Он задержался перед самыми воротами Горного Приюта, будто поправлял подпругу у коня. А сам при этом беседовал с одним из своих людей, здоровенным детиной. Тот уже несколько дней шпионит вокруг Горного Приюта, он нашел любимое место твоей дочери, государь! Барон оставил своего шпиона снаружи, и поручил ему следить за принцессой Луитбергой, чтобы затем похитить и увезти ее, при удачной возможности.
Герцог Вилдигерн нахмурился.
- Да, правильно Алкуин предупреждал, что у этих окситанцев, как и у самого Реймбаута, хватит наглости на все!.. - процедил он сквозь зубы.
Начальник стражи ожидал от герцога распоряжений.
- Государь, ты прикажешь мне схватить окситанцев и выследить их шпиона? Их следует обезвредить раньше, чем они нанесут удар!
Герцог Андосийский задумчиво помолчал, глядя в окно, откуда открывался вид на заснеженные горы. Отсюда виднелся и водопад над озером, возле которого любила гулять Луитберга. Он размышлял, как обезопасить свою дочь-наследницу, и в то же время разрушить все козни окситанцев.
- Не спеши арестовывать их, Гиллибальд, - наконец, произнес он. - Следи за бароном и его людьми. Оберегай принцессу Луитбергу, как зеницу ока! Следуй за ней, когда она покинет замок. Но осторожно, чтобы не спугнуть окситанцев прежде времени! Их следует схватить, только когда в их намерениях не останется сомнений.
Вилдигерн коснулся рукой лука, висящего на стене, и решительно добавил:
- Нам нужно убить сразу двух зайцев! Захватить посланцев Реймбаута Окситанского за их преступлением, чтобы ни у кого не осталось сомнений в их виновности. Тогда и их господин не сможет отрицать свою причастность. А я сообщу обо всем через виконта Кенабумского его отцу, Карломану Почти Королю. И пусть тогда он сам решает, что делать с этим подлецом Реймбаутом, нашедшим, к несчастью, пристанище в Арвернии, и с его достойными сообщниками.
Гиллибальд, начальник стражи, почтительно склонил голову перед Вилдигерном Мудрым. Хотя про себя он наверняка подумал, что ему и его стражникам достанется нелегкая служба: защитить принцессу, но все-таки позволить окситанцам напасть на нее, и где - высоко в горах, когда опасно каждое неосторожное движение!
Но вслух Гиллибальд пообещал герцогу:
- Государь, я исполню все, как ты велишь!..
***
А, тем временем, едва прибывшие переоделись после дороги, принцесса Луитберга повела Ангеррана показывать ему замок Горный Приют. Их сопровождал Тельефер, держа в руках свою лютню.
Следуя через анфиладу комнат, дочь герцога Андосийского привела Ангеррана в один из залов, украшенный гобеленами. Они подошли к одной из стен, внимательно разглядывая вышивки. Как и почти всюду в Андосинии, заметнее всего были величественные пейзажи гор, совсем как настоящие. Но здесь виконт Кенабумский обнаружил и нечто новое. На нескольких гобеленах были изображены эдельвейсы, растущие на горных кручах, такие же белоснежные, как ледники, исходящие сверху. На их нежных лепестках и листьях блестели под солнцем серебристые ворсинки. Эдельвейсы были вышиты на гобеленах, совсем как настоящие!
Ангерран увидел на гобеленах, как отважные юноши карабкались по отвесным скалам, повисали на арканах, стараясь достать эдельвейсы. Редкостное мастерство передавало напряжение их мышц, отчаянную решимость, отражавшуюся на их лицах. Казалось, юноши готовы были погибнуть, сорвавшись со скал, но добыть драгоценные цветы любой ценой.
Луитберга заметила, куда смотрит Ангерран, и пояснила:
- С древних времен горские юноши доказывают невестам свою любовь, принося с гор три цветка эдельвейса. Юноша, добывший их, считается героем, а дева, чей жених доказал свою любовь, становится самой счастливой!
Ангерран поглядел на изображения юношей, рискующих жизнью ради знаков вечной любви. Затем он обратил сияющий взор к Луитберге:
- Моя принцесса, ради истинной любви не жаль проявить свою силу и ловкость, добыв эдельвейсы!
Луитберга загадочно улыбнулась в ответ. Но, прежде, чем она успела что-то сказать, послышались звуки лютни, и Тельефер очень кстати завел мелодичную песню:
- Испокон веков знаем мы, жители Андосийских гор: сияющий бессмертный эдельвейс - знак славы, знак невянущей любви! Лишь лучшие из храбрых юношей подняться могут к ледяным вершинам, туда, где на огромной высоте растет, не увядая, эдельвейс. Нужна большая сила и отвага, чтоб по карнизу пропасти пройти, или залезть на кручу на аркане. Но тот, кто полюбил, готов на все! Любовь дарует силу и отвагу, зорче орлиных делает глаза. Одержит он победу над горами - и славу, и любовь возьмет тогда! Вернувшись вниз, жених подарит эдельвейсы любимой деве, светлой, как заря. И будет лучшим для нее на свете, кто принесет ей Знаки Невянущей Любви. Вплетет их дева в волосы, и скажет, взяв руку юноши, перед своей семьей: "Вот мой избранник! Он для меня готов на что угодно. Я сяду только к его очагу!"
Ангерран и Луитберга слушали песню трубадура с особым волнением. Их глаза блестели, сердца учащенно бились, они оба учащенно дышали, стоило им хоть на миг придвинуться друг к другу.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Взволнованные взгляды, какими обменялись Ангерран и Луитберга, не укрылись от внимания трубадура Тельефера. Он многозначительно усмехнулся и коснулся пальцами струн на лютне. Юноша и девушка обернулись к нему, собираясь слушать новую песню.
И певец не разочаровал их:
- Жил в пастушеском селении сильный и смелый юноша. Был он лучшим в горах, убивал и волков, и барсов, нападавших на его овец. Юноша любил дочь богатого купца, познакомившись с ней в городе, куда пригонял стада на ярмарку. И деве он понравился, да ее отец не пожелал отдать дочь замуж за простого пастуха. И влюбленных разлучили, а другие пастухи, завидовавшие юноше, очернили его перед девой любимой. Ей говорили, будто юноша - подлец и гуляка, будто в родных горах соблазненные девушки плачут, брошенные им. Долго рыдала девица, не в силах вырвать из сердца возлюбленного. После она заявила, что лучше навеки останется девой, станет служить мудрой Гевьон, но не пойдет уже замуж.
Юный пастух услыхал, что от него отвернулась милая дочка купца. К ней он спешил, но двери ему не открыли. Горько заплакал в отчаяньи он, но взял себя в руки. Опоясавшись арканом, пошел один в горы.
Долго карабкался юноша, ногти срывая. Не раз он валился со скал, на аркане тянулся. Вверх, только вверх, там, где на круче цвели эдельвейсы! У самого ледника, где лежит вечный снег, серебрились цветы, людям в честь и во славу. Их, на аркане вися одной рукой, юноша перехватил за свежие стебли зубами, и начал спускаться.
Так он вернулся, избитый, усталый. Но тут же в город отправился и в дом купца постучался. Вышла прекрасная дева и затрепетала, видя цветы эдельвейса в руках пастуха. Он же вручил их, и так говорил: "Вот любви моей знаки! Я для тебя был готов, коль не справлюсь, разбиться о скалы. Только любовь к тебе, милая, мне дала силы! Вправе ты верить мне - или отвергнуть вовеки!"
Дева забыла сомненья, смело шагнула навстречу. Юношу поцеловала, и руки ему тепло сжала. Вплел он ей в волосы цветы, что не вянут. Вместе вошли они в дом купца, и сказали: "Фрейя связала нас, батюшка, и помогла добыть знаки любви. Нас не разлучат отныне ни люди, ни Небо!
Такую песню нынче спел славный Тельефер.
Эта песня проникла в душу Ангеррана, и он восхищался подвигом горского юноши, доказавшего свою любовь. Ему припомнилось, как в детстве он сам ради Луитберги забрался на скалу и принес ей перья синей птицы. Это было не так уж далеко отсюда, в этих же горах, хотя и не именно здесь. Но нет, его детский поступок - совсем не то, что вскарабкаться на неприступную кручу, к самым ледникам! То - настоящий подвиг, и вдохновить на него может только любовь, та, что дороже жизни...
Луитберга взглянула на гостя с любопытством, словно открывала его для себя с каждой минутой все более.
- Что же ты, Ангерран? Пойдем со мной, я покажу тебе самые примечательные места в Горном Приюте!
Ее тоже взволновала песня трубадура. Ей хотелось бы опереться на руку своего гостя, но она сочла это навязчивым, и лишь поманила его за собой.
Ангерран следовал за своей прекрасной провожатой, которая показывала ему самые красивые покои, останавливалась, рассказывала гостю историю того или иного предмета, очередную легенду здешних мест, или связанную с хранящимися здесь предметами. Наследница престола Андосинии знала все о своем родном крае, так же как сам Ангерран - о Кенабуме, где родился. Это сближало их с Луитбергой еще более.
Наконец, они поднялись по винтовой лестнице в башню, и оказались на головокружительной высоте. Позади молодой пары следовал Тельефер, улыбаясь про себя.
Они оказались в зале, к которому примыкал маленький балкон. Туда-то Луитберга и проводила Ангеррана, многозначительно взглянув на него и улыбнувшись.
- Погляди, наш дорогой гость: отсюда видно все горы! - воскликнула она, взявшись руками за ограждение балкона.
Ангерран взглянул - и сам едва подавил желание схватиться за перила. Он сдержался, не желая показывать перед девушкой свой страх. Но вокруг них, куда ни взгляни, простиралась головокружительная высота. С балкона башни, где они стояли, Ангерран едва различал темную зелень лесов в предгорье, в дальше все тонуло в голубом мареве. Окоема не было, его заслоняли ближние отроги гор, гигантские, созданные Асами на заре времен из костей Имира. И не вечный ли холод бездны Гиннунгагап все еще одевал ледниками их скалистые вершины, порой дышал оттуда нестерпимой стужей? Горы были старше самого времени...
Однако ниже по склону уже зеленел луг, и на нем расцветали алые горные маки и золотистые тюльпаны. Выше же, под самыми пальцами ледников, сияли словно бы серебряные звездочки, дети ледяного воздуха гор...
Луитберга взглянула на Ангеррана сияющими радостью глазами.
- Здесь, на южном склоне гор, весна приходит раньше всего, - пояснила она. - Видишь, луга уже одеваются зеленью. И даже эдельвейсы расцвели!
Виконт Кенабумский восхищенно вздохнул, словно завороженный величественными видами гор. Он видел, насколько выше по склону росли эдельвейсы, возле самой линии вечных снегов.
- Восхитительные картины! - воскликнул юноша, чувствуя, как непроизвольно кружится голова. Но он сумел не выдать девушке свою слабость, и остался доволен собой.
Они вместе стояли у ограды балкона, и любовались цветами, растущими высоко наверху.
- Эдельвейсы - "благородные белые цветы" - прекраснее всего на свете! - с чувством проговорила принцесса.
- И я счастлив любоваться ими вместе с тобой, прекрасная Луитберга! - горячо произнес Ангерран.
Трубадур, стоя поодаль от них, тихо напевал песню, не сводя глаз с юноши и девушки. А те стояли на балконе, совсем рядом, и с удовольствием беседовали.
- Благодарю тебя, гостеприимная хозяйка, что показала мне ваш прекрасный замок! - радостно проговорил Ангерран. - Я приехал, чтобы поддержать крепкий союз между нашими странами. Однако я вдвойне рад, что в твоем лице мне удалось, кажется, обрести искреннего друга!
- Можешь быть уверен в этом, Ангерран! - заверила его Луитберга. - И, в знак нашей дружбы, я прошу тебя: расскажи мне, пожалуйста, о твоих родителях - Карломане Почти Короле и благородной принцессе Альпаиде, о вашей семье. Я слышала, у тебя есть младшие братья?
- Да, есть, - Ангерран улыбнулся, воочию увидев отца, мать, все семейство графов Кенабумских. - Четверо моих братьев - и радость, и головная боль для любой семьи! Мой отец смолоду занят государственной деятельностью, а прежде много времени проводил в разъездах. Но он всегда находил время, чтобы побыть с нами, со своей семьей. И моя мудрая матушка - истинная принцесса крови: она всю жизнь была и остается верной подругой и соратницей для батюшки, заботится о нас, детях.
- Надо же: ты и я - оба старшие дети в своих семьях, на нас обоих с детства лежит особая ответственность, - задумчиво проговорила Луитберга, и усмехнулась. - Правда, мои сестры, Зиглинда и Винфрида, мало кого слушаются, кроме бабушки Билихильды. Они не ведают покоя, им бы только веселиться да красоваться перед всеми!
Ангерран засмеялся в ответ, вполне понимая свою подругу.
- О-о, ты еще не видела моих братьев, прекрасная Луитберга! - воскликнул он. - Правда, двое средних после меня, Дунстан и Йорверт, по большей части живут в Арморике. Их воспитывает наша бабушка, королева Гвиневера Армориканская, папина мама. Зато двое младших, Аледрам и Аделард, - о, это два стихийных бедствия! - юноша прижал руки к груди и картинно вытаращил глаза в притворном ужасе. - Мы их называем Лисятами, по прозвищу нашего дедушки, принца Дагоберта Старого Лиса. И они всегда готовы перевернуть вверх дном весь Кенабумский замок, да и Дурокортерский тоже, когда мы бываем при дворе.
- Мне это хорошо знакомо, - улыбнулась Луитберга. - Мои сестрицы, хоть и девочки, не меньшие сорванцы, чем ваши Лисята, можешь не сомневаться! Сейчас они все-таки стали немножко посерьезнее, чем были в детстве. А твои братья просто еще маленькие.
И, когда я вернусь домой, уверен, что мне многое расскажут об их новых проделках! - усмехнулся Ангерран.
Так юноша с девушкой продолжали весело беседовать, рассказывая друг другу о проделках своих младших братьев и сестер, в самом деле, во многом схожих. Вспоминая их, они смеялись разным забавным случаям. Им было хорошо - стоять вот так, на высоте перед цветущим горным склоном, разговаривать и смеяться, слушать песни трубадура. Им бы хотелось вот так провести рядом всю жизнь.
***
А в это время могучий окситанский кнехт подготавливал засаду вблизи скал на берегу озера, где любила гулять принцесса Луитберга. Он выполнял поручение своего начальника, барона Транкавеля, собираясь похитить дочь герцога Андосийского. Шпион действовал осторожно, стараясь не выдать своего присутствия обитателям Горного Приюта. Однако он не подозревал, что за ним уже следили стражники герцога Андосийского, и докладывали о каждом шаге окситанца.
А сам посланец изгоя Реймбаута, барон Транкавель, старался отвести от себя все подозрения до решающего часа. Он все время держался, как добропорядочный гость, расхаживал по всей крепости, намеренно стараясь попасться на глаза как можно большему количеству людей. Окситанец учтиво беседовал со свитскими рыцарями, горячо и многословно благодарил герцога Вилдигерна за заботливый прием, расспрашивал Гиллибальда, начальника стражи, об охоте в горах. Двуносый барон нарочно привлекал к себе всеобщее внимание, чтобы вспоследствии все с уверенностью могли сказать, где он был в тот день, и не подозревали его ни в чем. Барон не собирался уезжать тотчас после похищения принцессы, напротив - тут-то ему и следовало представлять интересы своего господина при дворе его будущего тестя, герцога Андосийского! И он вел себя так, чтобы никто не мог обвинить его в последующем похищении принцессы Луитберги. Да, двуносый барон поистине был и двуличным!
В то же время окситанец, разгуливая по всему замку то с одним, то с другим собеседником, которые не знали, как от него отделаться, заодно изучал все ходы и выходы. Как опытный лазутчик, барон Транкавель проверял все, выискивал слабые места в обороне врага. Он не исключал, что придется сбежать тайно, и учитывал все возможные пути к отступлению.
Да: Реймбаут Окситанский подослал ко двору герцога Андосийского подлого и бесчестного, но далеко не глупого человека! Барон Транкавель был опытным и опасным противником.
Однако и он не мог предусмотреть всего на свете. И за ним осторожно и незримо следил Гиллибальд, начальник стражи, по поручению герцога Вилдигерна. Он рассчитывал защитить принцессу Луитбергу и разрушить козни врагов.
-
Что ж, мы точно знаем, что план Транкавеля не удастся. А Реймбаут, скорее всего, отмажется, заявив, что никакого отношения к похищению не имеет и в жизни ничего подобного Транкавелю не поручал. Но, может, и сам Транкавель отмажется, если его человек его не выдаст. Менее вероятно, но тоже возможно. Но больше всего интересно, кто же будет тем рыцарем, который спасёт принцессу? Как подсказывает здравый смысл, Гиллибальд или, по закону жанра, Ангерран? А там ещё и Тельефер рядом крутится. А может принцесса вообще сама спасётся? Но это вряд ли при таких кандидатах в спасатели.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Что ж, мы точно знаем, что план Транкавеля не удастся. А Реймбаут, скорее всего, отмажется, заявив, что никакого отношения к похищению не имеет и в жизни ничего подобного Транкавелю не поручал. Но, может, и сам Транкавель отмажется, если его человек его не выдаст. Менее вероятно, но тоже возможно. Но больше всего интересно, кто же будет тем рыцарем, который спасёт принцессу? Как подсказывает здравый смысл, Гиллибальд или, по закону жанра, Ангерран? А там ещё и Тельефер рядом крутится. А может принцесса вообще сама спасётся? Но это вряд ли при таких кандидатах в спасатели.
Ну да, будущее Луитберги мы знаем. Но тем интереснее представить, зная, что должно произойти, - как из настоящего наших героев выйдет их будущее.
Насчет Реймбаута, увы, знаем тоже. Видимо, ему удастся выкрутиться. Вот насчет Транкавеля пока рано говорить.
А в спасении принцессы, может быть, поучаствуют все действующие лица. Когда любовная драма переплетается с государственной необходимостью, законы жанра бывает трудно определить!
Цветок Андосинии (продолжение)
Прошло еще несколько дней. Герцог Андосийский и его свита отдыхали в Горном Приюте, веселились от души, и, казалось, не беспокоились ни о чем.
Ангерран и Луитберга теперь проводили вместе целые дни. Они охотно беседовали, читали или слушали старинные предания, или играли и развлекались, как принято было у знатной молодежи. И, чем лучше узнавали друг друга юноша и девушка, тем приятнее им было вместе, тем больше общего они находили между собой. Им хотелось быть рядом, не расставаться никогда. Хоть они и не разговаривали еще о разгоравшейся между ними любви...
Когда они веселились вместе, рядом с ними обыкновенно находился кто-нибудь из свиты. Иногда - одна из фрейлин принцессы. Иногда - трубадур Тельефер, что пел для молодой пары самые разные песни, то старые, то новые. А порой и сам герцог Вилдигерн Андосийский присоединялся к своей дочери и молодому послу Арвернии. Тогда они вместе прогуливались по окрестностям Горного Приюта. То пешими гуляли в предгорьях, то ездили верхом на горских лошадях, невысоких, но очень выносливых и ловких, как козы. На своих коротких мохнатых ногах местные кони легко поднимались по скалам, где была хоть какая-то тропа. Благодаря им, Ангерран Кенабумский все лучше узнавал Андосийские горы, с которыми его знакомили Луитберга и ее отец.
Но, куда бы в эти дни не последовала наследная принцесса, когда она покидала замок, ее охранял Гиллибальд, начальник стражи. Он неотступно следовал за Луитбергой и ее спутниками, пешком или верхом. Гиллибальд и его подчиненные стражники напряженно наблюдали там, где их господа веселились. Стражники готовились предотвратить похищение наследницы престола, как было велено Гиллибальду его господином.
Однако прошло уже несколько дней, а все было тихо. Тот, от кого все ждали неприятностей - двуносый барон Тракнкавель, спокойно сидел в крепости. Он не совершал ничего подозрительного, держался со всеми дружелюбнее обычного. И андосийцы, в свой черед, продолжали следить за окситанцем, но ничем не выдавали своих подозрений.
Посланник Реймбаута Окситанского терпеливо ждал и готовился действовать.
И вот, наконец, во время обеда до него дошел слух, что принцесса Луитберга собирается показать арвернскому гостю свое любимое место - возле озера с водопадом.
- Завтра поутру они пойдут к озерау на любимое место принцессы, - подтвердила одна из ее фрейлин.
Услышав эту новость, барон Транкавель удовлетворенно потер руки. Он знал, что его шпион скрывается в скалах за водопадом, и там же прячет своего коня. Тот был верным человеком, он готовился похитить принцессу и тут же увезти ее.
Окситанец не был бы так уверен в предстоящем успехе, если бы услышал, какой разговор состоялся тем же вечером в покоях герцога Андосийского.
***
Беседовали сам герцог Вилдигерн, Луитберга и Ангерран Кенабумский. Все они знали, что должно произойти, и выработали замысел действий. Однако говорили об этом осторожными намеками, словно опасались, что злые духи подслушают их планы и поведают врагам.
- Завтра я покажу Ангеррану мое любимое место, возле озера с водопадом, - Луитберга улыбнулась юноше.
Он же ответил ей с радостью, в то же время всем видом показывая, что готов любой ценой защищать свою принцессу.
- Для меня будет счастьем побывать там вместе с тобой, моя госпожа! И, клянусь жизнью моих родителей: никто не сможет испортить нам прогулку у озера!
Герцог Вилдигерн кивнул косматой головой. Он пристально поглядел на свою дочь и тихо вздохнул. Затем обвел пристальным взором Ангеррана, и обратился к нему невозмутимо, но настойчиво:
- Я полагаюсь на тебя, любезный виконт! Помни: ты готовишься спасти не только мою дочь, которая очень дорога мне, а может быть, и еще кому-то, - взгляд герцога на миг сделался лукавым. - От твоих действий зависит судьба наследницы престола Андосийского, а значит, в конечном итоге - политика нашего герцогства и его взаимодействия с нашими соседями! Для всех нас очень важно, чтобы Луитберга была спасена!
Юноша и девушка переглянулись и украдкой пожали друг другу руки.
- Ты можешь положиться на меня, государь! - быстро ответил Ангерран.
Вилдигерн сурово пообещал:
- Риск велик, но я вам полностью доверяю! Главное - спасти Луитбергу и взять шпиона живым. Это должно быть сделано!
Видя царящую между ними напряженность, Луитберга постаралась немного успокоить своего отца и Ангеррана:
- Если все благополучно обойдется, завтра Тельефер споет за ужином новую песню, о хитроумном охотнике, что сам попался в собственную ловчую сеть!.. Ну а покуда - да поможет нам Донар Громовержец, которому однажды пришлось одурачить короля великанов, переодевшись Фрейей. Ради доброго дела не жаль бывает пуститься на хорошую хитрость! - принцесса тихо засмеялась, словно предчувствуя шутку, что они собирались сыграть с окситанцами.
Ее отец и Ангерран многозначительно переглянулись, безмолвно соглашаясь совершить то, о чем пока беседовали только намеками.
И Луитберга, и Ангерран загодя решили, что им предстояло делать завтра. И оба были готовы исполнить свои роли в будущем "представлении". Хотя оба беспокоились, как и сам герцог Андосийский, но все трое хорошо умели держать себя в руках. Так что их тревога выражалась разве что в бледности лиц да легкой дрожи в голосе.
Ангерран с любовью поглядел на Луитбергу. Она сделалась ему еще дороже, теперь, когда он предполагал принять участие в ее спасении. Правда, там далеко не все должно было зависеть от него одного, но так должно быть надежнее. И все же, юноше хотелось бы, если все хорошо закончится, порадовать Луитбергу чем-то еще, - чем-то, что будет зависеть только от него. Чтобы она, узнав, что он совершил ради нее, ахнула от восхищения, как... ну да, как невесты тех юношей, что приносили для них эдельвейсы с заснеженных горных вершин! Недаром ведь здесь, в Андосинии, слагали песни и изображали на картинах тех, кто добыл эдельвейс. Ангеррану хотелось бы, чтобы Луитберга вот так же убедилась в его силе и отваге, а заодно - в его преданности ей, прозванной Цветком Андосинии.
Его мечтания, о которых сын Карломана пока не говорил никому, прервал голос герцога Андосийского. Тот говорил, может быть, чересчур размеренным тоном, тоже скрывая свою тревогу. Хоть он и постарался обезопасить свою дочь на завтра, но вдруг что-нибудь пойдет не так?!
- Да помогут нам Владыки Асгарда все сделать правильно! - произнес Вилдигерн. - Теперь я вижу, что ты многому научилась, моя Луитберга! Благодарю тебя за готовность помочь, мой дорогой гость! Желаю вам обоим всего хорошего!.. А бароном Транкавелем я сам займусь! Он не сможет скрыть, что намеревался устроить похищение наследницы престола, действуя в интересах своего хозяина! Ему не удастся прикинуться непричастным барашком, обещаю вам!
- Пусть будет, как Норны написали на скрижалях, - согласился Ангерран, про себя сомневаясь, что разоблачение козней окситанцев поможет навсегда остановить Реймбаута, скользкого, как угорь.
Герцог Вилдигерн сделал знак молодым:
- Теперь ступайте! Готовьтесь к завтрашнему дню, но ничего не бойтесь!
Ангерран и Луитберга поклонились герцогу и вышли из его покоев.
***
В это же время готовились к завтрашним событиям также Гиллибальд, начальник стражи, и трубадур Тельефер. Они разглядывали две деревянных стоячих болванки, на каких обычно развешивали одежду. Одна из них была вырезана в форме мужского торса, вторая - женского, с выпуклой грудью и тонкой талией. Но их обе закрывали два совершенно одинаковых шерстяных широких плаща с оборками и капюшонами, глубоко скрывающими лица. Под плащами было не разглядеть деревянных фигур.
Гиллибальд и Тельефер с удовлетворенным видом глядели на одинаковые плащи. Их лица были сосредоточены и выражали спокойствие, как у людей, твердо знавших, что им делать. Они оба готовились действовать, каждый - на свой лад.
Тельефер первым нарушил молчание:
- Да поможет нам Донар, Хозяин Козьей Колесницы! Если все хорошо закончится, я сложу новую песню о жадном барсуке, что перехитрил самого себя, пытаясь выкопать из родной земли Цветок Андосинии!
Гиллибальд не спешил мечтать о будущем. Он был начальником стражи, и привык действовать скрытно и мыслить трезво, не так, как те, кто удостоился отведать меда поэзии. К тому же, за судьбу дочери герцога отвечать приходилось ему, как и за удачу завтрашней операции. Если что-то пойдет не так, с кого спросит герцог Вилдигерн? Ведь не с певца, которому его лютня привычнее меча, это ясно! И не с арвернского посла - тот еще совсем молод, и держит ответ только перед королем Арвернии и перед своим отцом, Карломаном Почти Королем. Но, если, да не допустят Владыки Асгарда, что-то случится с принцессой Луитбергой, или если окситанский шпион удерет, а его хозяева отопрутся от затеянного преступления, - ему, Гиллибальду, тогда не сносить головы! Да он и сам в таком случае не попросил бы никакого оправдания, и принял бы свой приговор. Это легче, чем муки совести. Однако начальник стражи рассчитывал все устроить таким образом, чтобы никакой оплошности завтра не случилось. Он все тщательно предусмотрел. Одинаковые плащи, висевшие на болванках перед ним и Тельефером, были порукой завтрашнего успеха...
И Гиллибальд негромко, размеренно проговорил, обернувшись к трубадуру:
- Сложи хорошую песню, Тельефер! Спой о том, как волк схватит барсука, когда тот попытается подкопать Цветок Андосинии! Вместо того он, пожалуй, сам себе выкопает ловчую яму!
Глаза Тельефера ярко блеснули. Он, конечно, знал, что на гербе графов Кенабумских изображен волк, и уловил символику, подсказанную Гиллибальдом. И трубадур весело усмехнулся:
- Благодарю тебя, Гиллибальд! Превосходная тема, и какие богатые сравнения! Уж не становишься ли ты потихоньку поэтом?
Начальник стражи покачал головой.
- Пусть лучше каждый занимается своим делом! Ты помоги нам завтра, а я постараюсь ухватить за горло этого окситанского подлеца. Так поручил мне наш государь. А песни послушаем после победы!
- Конечно, конечно! - поспешил заверить трубадур, и снова поглядел на складчатые шерстяные плащи. Они были совсем одинаковы, и легко могли скрыть любую фигуру и лицо.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Утро, которое должно было все решить, началось как обычно - среди привычного распорядка герцогского двора, хотя бы и на отдыхе в загородном замке. Сперва сам герцог Андосийский со своим двором собрались в одном из залов, чтобы послушать новую песню Тельефера. Среди слушателей находились и Ангерран с Луитбергой, сидевшие в креслах рядом с герцогом Вилдигерном.
Что ж, знаменитый трубадур, как всегда, оправдал наилучшие пожелания своих знатных слушателей! На сей раз он спел гимн, сложенный в честь Фрейи, Владычицы Сердец:
- О, Госпожа, Ванов Дева, прекраснейшая из прекрасных! Ты лишь одна царишь в мире, что пуст без тебя. Даришь живущим ты силу любви, и объятья, радость их чувств, что навеки смягчает сердца! Крепишь ты семьи, и даришь великую славу тем, чьи сердца, золотым ожерельем сковав, даришь любовью и той животворную силой. что, как огонь, осветила все Девять Миров! Фрейя, твоя власть всех выше и слаще! Каждый хоть раз ощущал в своем сердце любовь. Ты же идешь по горам и долам невозбранно, в душах живых высекая извечный огонь. То на кошачьей бесшумно спешишь колеснице, чтоб где-то муж и жена стали близки друг другу навек. То в соколином прекрасном своем оперенье мир облетаешь - и все в мире рады тебе! Рядом с тобою, о, Фрейя, цветет все живое! Многим хотелось увидеть твою красоту. Но ты всегда выбираешь лишь самых достойных. Тщетно пытались потомки Имира тебя обрести. Нет! Не горит огнь любви под скалою холодной. В час, когда стал вопрос, Асгарду быть иль Йотунхейму, ты согласилась свое ожерелье Донару отдать. Ради судьбы мира все средства пригодны. Но красоту и уродство нельзя сочетать!
Пока Тельефер восхвалял Фрейю, Ангерран и Луитберга радостно переглянулись и обменялись улыбками, а затем отчего-то поспешили отвести глаза.
Среди свиты герцога Андосийского находился и окситанский посланник, барон Транкавель. Он не заметил последнего намека, но презрительно скривил свое лицо, изуродованное оспой, при словах о неприязни Фрейи к хладнорожденным Детям Имира. Уже здесь двуносому барону почудился намек на принцессу Луитбергу.
Среди слушателей находился также и Гиллибальд, начальник стражи. Он сурово взглянул на окситанского барона, способного доставить им всем неприятности.
Но зато прочие зрители, как всегда, хвалили Тельефера и передавали ему награды за новую песню. Долго под сводами Горного Приюта звучали похвалы в честь знаменитого трубадура.
Наконец, восторги немного поутихли. Тогда герцог Вилдигерн шагнул навстречу трубадуру, сам повесил ему на шею золотую цепь и звучно проговорил:
- Поздравляю тебя, Тельефер! Ты, как всегда, на высоте!
Трубадур учтиво поклонился герцогу.
А Вилдигерн затем обернулся к своей дочери и Ангеррану, и поинтересовался как бы невзначай:
- А как ты, дочь моя, собираешься провести нынешний день? И наш благородный гость?
Луитберга склонила голову перед отцом и отвечала:
- Сегодня, как и ожидалось, прекрасная погода. Так что я хочу показать нашему гостю, виконту Кенабумскому, мое любимое место, возле озера с водопадом.
Герцог одобрительно кивнул и ответил:
- Прекрасный замысел, моя дорогая дочь! - и, обернувшись к Ангеррану, он добавил: - Поверь мне, любезный виконт, озеро и водопад - действительно одно из прекраснейших мест у нас, в Андосийских горах! Я думаю, что его следует воспеть в превосходных стихах. Потому, если ты не возражаешь, виконт, я хотел бы, чтобы вас с моей дочерью сопровождал трубадур Тельефер, герой сегодняшнего дня!
Ангерран с Луитбергой одобрительно закивали.
- Мы оба будем только рады обществу нашего славного Тельефера, государь! - заверила принцесса.
Она подала руку Ангеррану, и он помог девушке подняться с кресла. Юноша и девушка почтительно поклонились герцогу и вышли из зала, в сопровождении Тельефера.
Вскоре и свита герцога Андосийского стала расходиться в разные стороны.
Герцог Вилдигерн прошел вместе с начальником стражи мимо барона Транкавеля. И тот услышал, как герцог Андосийский сказал:
- Выполняй свою службу, Гиллибальд, но не мешай моей дочери развлекаться! У Луитберги будет достаточно забот, когда она унаследует престол после меня и приведет в Андосинию достойного супруга. А сейчас она имеет право веселиться!
Услышав слова герцога, двуносый окситанский барон многозначительно усмехнулся. Если все пойдет так, как он задумал, то скоро его господин, герцог Реймбаут, получит принцессу Луитбергу в жены. А уж тогда его тесть поможет зятю отвоевать Окситанию!
В этот миг герцог Андосийский остановился рядом с окситанским бароном и жестом подозвал его к себе.
- Прошу тебя прогуляться со мной по замку! - пригласил он.
Барон Транкавель повиновался, думая с надеждой, что, кажется, ветер подул с другой стороны. Быть может, герцог Андосийский согласен заключить договор с его господином? Тогда не пришлось бы похищать его дочь. Но если нет - его принудят к договору, скрепленному законным браком.
А герцог Вилдигерн сперва повел с окситанцем ничего не значащую беседу, прогуливаясь с ним по замку.
- Как тебе нравится у нас, в замке Горный Приют? - поинтересовался он.
Барон учтиво кивнул:
- Здесь прекрасное место, государь, и замечательный прием; чего же еще желать? Мне бы только хотелось добыть в горах крупного зверя, вроде тех, чьи чучела украшают твои покои, государь! Здесь ведь водятся не только олени и серны, но и медведи, и даже барсы. Добыть такого зверя - великая честь!
- Да, здесь богатая охота, - подтвердил герцог Вилдигерн отсутствующим тоном, думая о другом.
Они с бароном Транкавелем еще некоторое время беседовали об охоте. Но вдруг герцог Андосийский остановился и пристально взглянул в глаза окситанцу. И выразительным тоном поинтересовался:
- Так значит, любезный барон, ты намерен пользоваться моим гостеприимством, пока не убьешь в наших горах крупного зверя? Или неведомо как долго еще?
Говоря так, Вилдигерн уловил боковым зрением, как Гиллибальд незаметно отстал от них с бароном. Начальник стражи отправился охранять Луитберну и Ангеррана с трубадуром. Но так, чтобы окситанцы ни о чем не заподозрили раньше времени.
И в самом деле, барон Транкавель не заметил ухода Гиллибальда, всецело поглощенный разговором с герцогом. Он произнес горячо, высокопарно:
- До тех пор, пока Цветок Андосинии свободен от брачных уз, я намерен оставаться в этом прекрасном краю! - он поклонился герцогу Андосийскому, но дерзость его слов плохо сочеталась с почтительной позой.
Герцог Вилдигерн сурово нахмурился, впрочем, скорее изображая негодование, чем по-настоящему разозлился. Ведь он держал обстоятельства в своих руках.
"Подожди немного! - пообещал он про себя. - Уже сегодня вечером, или, в крайнем случае, завтра утром ты, мой двуносый друг, будешь рад убраться отсюда восвояси! И еще утешишься, если я не прикажу бросить тебя в подземелье!"
Вслух же герцог Андосийский сухо обратился к окситанцу:
- По нашим законам, гость сам решает, сколько ему оставаться под чужим кровом. Только лучше бы все-таки не злоупотреблять ничьим гостеприимством. Честным людям об этом напоминает совесть, - насмешливо добавил он. - А что до моей дочери, принцессы Луитберги, прекрасного Цветка Андосинии, то она, несомненно, станет женой достойного мужа! Но им не сделается твой господин, Реймбаут Окситанский, даже если бы он воссел на престол своих прародителей. Вам, окситанцам, не на что надеяться, я твердо говорю еще раз!
Барон Транкавель глубоко вздохнул, изображая большее разочарование, чем чувствовал на самом деле. Ведь он рассчитывал на своего шпиона, таившегося в засаде возле озера.
- Сбудется лишь то, что велели Норны, государь! Глуп тот из смертных, кто противится их приговору, когда даже Владыки Асгарда готовы с честью принять неизбежную судьбу!
- Воистину так, любезный барон! - согласился герцог Андосийский.
Про себя он только поразился, до чего самонадеян окситанский посол. Ведь он был уверен, что воля Вещих Сестер - в том, чтобы похитить Луитбергу и отдать ее в жены изгою Реймбауту вопреки ее воле и желанию ее родных.
А барон Транкавель терпеливо ждал, когда кто-нибудь обнаружит, что принцесса Луитберга исчезла. В успехе своего шпиона он был уверен. Принцессу защищали лишь юноша да безоружный певец. Двуносый барон рассчитывал, что его человек, сильнейший среди окситанских кнехтов, легко справится с обеими и увезет девушку.
***
А тем временем, Ангерран и Луитберга в сопровождении Тельефера направлялись к озеру. По пути принцесса оживленно рассказывала виконту Кенабумскому о красотах своего любимого места:
- Сюда следует приходить только в ясную погоду, Ангерран! Лишь когда светит солнце, ты увидишь, как прозрачны воды нашего озера, как сияет радуга над водопадом!
- Я вижу! - отозвался юноша, озираясь по сторонам. - Для меня счастье побывать здесь вместе с тобой, моя принцесса!
Озеро действительно было прозрачным, как кристалл. Сколько ни вглядывался, вплоть до большой глубины виднелись серебристый песок и камни на его дне. Извивались зеленые водоросли. Мимо них проплыла крупная форель, извиваясь длинным пятнистым телом. Дальше со скал низвергался в озеро водопад, и вода у берега кипела пеной, белоснежной, как перья лебедей. Солнечный луч развеял облака, и водяная взвесь над водопадом заискрилась, засверкала переливами радуги, какие поднимаются в небе после дождя.
Это действительно было чарующее зрелище, и Ангерран наслаждался им, тем более вот так - идя об руку с принцессой Луитбергой, словно с Хранительницей заповедного места, о каких ему рассказывал отец.
Позади них Тельефер мурлыкал, подбирая слова новой песни:
- Песню мне спой, водопад, и озеро с чистой водою... светлой, как луч Суль, водою...
Все трое, казалось, беззаботно прогуливались, любуясь прекрасной местностью. А между тем, все они отлично знали, что идут навстречу опасности. Среди скал, расположенных полукругом на берегу озера, с которых стекал водопад, притаился в засаде окситанский кнехт. Слуга герцога-изгоя Реймбаута - жадного барсука, что намеревался похитить горный эдельвейс и пересадить его в окситанские виноградники, душные от жаркого солнца. Он был готов схватить принцессу, расправиться с ее спутниками и умчать ее на коне, прежде чем кто-нибудь поднимет тревогу.
А Луитберга вместе с Ангерраном и Тельефером направлялись прямо к его убежищу, как было условлено. Все трое замечательно умели владеть собой. Никто не усомнился бы, глядя на них, что они не ждут никаких неприятностей. Никто даже не оглянулся.
Но за ними следовал Гиллибальд, начальник стражи, прячась за скалами и скрывая меч под полой плаща. Он был готов действовать в решающий момент. И уже поставил своих стражников в засаду, чтобы они пришли на помощь в нужный момент.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
И вот, настал решающий час.
Ангерран и Луитберга в сопровождении трубадура Тельефера остановились на берегу озера, любуясь видом. Увидев их, окситанский шпион приподнялся в своем скальном укрытии, готовый действовать. Он ждал, чтобы принцесса подошла ближе, а пока что пригибался, чтобы не выдать себя раньше времени. Рядом с ним стоял оседланный конь, привязанный к скальному выступу. Вскочить на него, подхватив принцессу, будет мгновенным делом.
Их всех видели, стоя на скалистом плато, что, как козырек, поднималось над берегом озера, Гиллибальд и его отряд. Им следовало вмешаться в самую последнюю минуту, когда уже не останется сомнений в намерениях окситанца.
Действующие лица сошлись на своей сцене, лежащей на берегу горного озера. Развязка драмы все приближалась.
На берегу тут и там разбросаны были отдельные скалистые вершины, словно руками играющих великанов. Они были не так высоки, как каменный полукруг, за которым притаился кнехт-окситанец, но все же, их приходилось обходить, спускаясь по каменистой тропе, ведущей от замка к озеру.
За один из этих камней зашли Ангерран и Луитберга с Тельефером. То, что происходило в этой точке, не видно было из-за скальной гряды. На "военном совете", при обсуждении их замысла, об этом высказались единодушно. И герцог Андосийский, и Гиллибальд, как местные уроженцы, знавшие здесь каждый камень, могли поручиться, что из-за этой скалы их не будет видно.
Всего на мгновение они, все трое, скрылись за камнем, но в следующий миг вышли, и окситанский шпион продолжал отслеживать их путь. Ничего не изменилось. Ангерран все так же вел под руку принцессу Луитбергу, а за ними, на расстоянии нескольких шагов, следовал трубадур. Только и на нем, и на самой принцессе теперь были надеты одинаковые шерстяные плащи с капюшонами. Но это не удивило шпиона, потому что дул довольно сильный ветер с гор. Только арвернский посол не надел плаща. Его высокую фигуру, непокрытую черноволосую голову шпион видел издалека. Он усмехнулся: за этим парнем удобно следить, он будет заметен где угодно, в любой толпе. Окситанец видел, как виконт со своей спутницей спускались к подножию скал, к берегу озера.
Однако он понятия не имел, что его убежище давно раскрыто, а стало быть, не мог даже представить себе, что его только что провели!
Два одинаковых широких плаща с капюшоном, скрывающие лица, могли легко изменить облик и выдать мужчину за женщину. Об руку с Ангерраном вышел из-за скалы Тельефер, скрывший свой облик. У благочестивых арвернов и андосийцев имелся пример из жизни обитателей Асгарда: ведь и сам Донар-Громовержец некогда надел женское платье и притворился Фрейей, чтобы вернуть себе похищенный громовой молот. Стало быть, и людям не зазорна такая подмена, если ради доброго дела необходимо обмануть врага!
Во всяком случае, окситанский кнехт не заметил и не заподозрил подмены. А тут еще Ангерран подыграл ему. Спускаясь по тропе, он поддерживал мнимую Луитбергу и проговорил, так, чтобы услышал притаившийся шпион:
- Осторожнее, моя принцесса! Обопрись на мою руку. Вот так, спускайся...
Тельефер помогал ему. Он был хорошим артистом, и умел изобразить движения и походку женщины, так что в длинном и широком плаще, да со спины, каждый принял бы его за нее.
Мнимая принцесса остановилась на берегу озера, а Ангерран поклонился "ей" и произнес:
- Подожди здесь, госпожа моя! Я поговорю с Тельефером, попрошу его сложить для нас новую песню.
Он отошел в сторону, к закутанной фигуре, которую окситанский кнехт принимал за трубадура. Откуда же ему было знать, что это и была настоящая принцесса Луитберга?!
Они с Ангерраном стояли поодаль от берега, на скалистом выступе, и глядели вверх. Над ними высился горный склон, уходя в заоблачную даль. Там, на высоте, быть может, в несколько тысяч шагов, на скалистом выступе над озером, росли эдельвейсы.
- Смотри! - тихо прошептала Луитберга, чтобы шпион не услышал ее голоса. - Вот они какие - священные цветы Андосинии!
Юноша поглядел на сияющие серебристые звездочки цветов, растущие над пропастью, хрупкие и несокрушимые, как стоявшая рядом с ним принцесса, в которой жил их дух. И Ангеррану еще больше захотелось добыть эдельвейсы и принести Луитберге. На мгновение он почти забыл о том, что они пришли сюда, чтобы заманить в ловушку окситанского шпиона.
- Они прекрасны, как и ты, милая Луитберга! - юноша сам испугался своей горячности.
Девушка улыбнулась под капюшоном, сильно изменившим ее лицо, а затем показала Ангеррану в сторону озера:
- У нас прекрасно все, можешь поверить! Если захочешь, ты сможешь поймать форель в этих водах.
- Это тоже было бы неплохо, - согласился Ангерран.
Они стояли в стороне, и их голоса заглушал шум водопада. Но окситанский шпион и не глядел на них. Его внимание теперь было полностью поглощено фигурой, стоявшей на берегу озера, которую он считал принцессой Луитбергой. На ее спутников кнехт более не обращал внимания. Коль они отошли в сторону - тем лучше. Не придется бороться с ними, хотя могучий кнехт не сомневался, что справился бы с обоими.
Тельефер, выдавший себя за принцессу Луитбергу, стоял на берегу, лицом к озеру. И ничего не мешало шпиону сейчас же похитить свою добычу.
А выше среди скал залегли в засаде Гиллибальд и его отряд. Они следили за всем, что происходило на берегу. И готовились спуститься вниз, как только наступит решающий миг.
И вот, окситанец - рослый мужчина могучего сложения, в кожаных латах и войлочном поддоспешнике, - покинул свое укрытие. Пришел его миг, и он готов был выполнить задание, что поручил ему барон Транкавель.
Он метнулся вперед, стремительно, как кабан или медведь, что также бывают удивительно ловки и подвижны, при кажущейся внешней неуклюжести. Проломившись сквозь кусты, растущие у подножия скал, кнехт ухватил со спины фигуру в плаще, принимаемую за принцессу Луитбергу.
Тельефер, готовый к нападению, вскрикнул, подражая голосу испуганной девушки. Среди артистических талантов трубадура было и умение подражать чужим голосам, особенно тех людей, которых он хорошо знал. А его выдержка сделала бы честь и самому отважному рыцарю. Он принялся кричать, извиваться в могучих руках кнехта, как должна была сопротивляющаяся девушка.
- Батюшка-а-а! Ангерран! Люди-и! Спасите-е-е! Оставь меня, гнусный разбойник! Ты не знаешь, кто я!
- Все знаю, прекрасная принцесса! - ухмыльнулся кнехт, и его хохот смешался с гулом водопада. - Поедем со мной! Тебя ждет твой жених!
- Нет, нет! На помощь! - кричал Тельефер, играя свою роль, как подобало.
Извиваясь в руках окситанца, трубадур при этом все время отворачивал голову, чтобы капюшон не слетел раньше времени.
- Я никуда не поеду с тобой! Тебя казнят! - кричал он голосом принцессы.
- Они меня не схватят! - расхохотался кнехт, довольный своей удачей. - Не рвись из моих рук, они как железо!
Он потащил закутанную в плащ фигуру к скалам, где ждал его конь. Тельефер, все еще притворно сопротивляясь, последовал за ним, сообразив, что, если кнехт схватит его на руки, может обнаружить подмену слишком рано.
Тем временем, Ангерран вместе с настоящей принцессой ушли далеко в сторону, за скалу, с которой бежал водопад. Казалось, что они увлеченно разглядывали живописные окрестности. На самом же деле юноша и девушка напряженно ждали, что произойдет там, на берегу озера. Они знали, что сейчас решается самое главное.
Ангерран непроизвольно держал руку на рукояти меча. Если окситанец обнаружит подмену и бросится за ними сюда, он сумеет защитить свою принцессу, не дожидаясь Гиллибальда со стражниками.
А начальник стражи, лежа на скалистом выступе, видел сверху все, что происходило у озера и возле водопада. Он следил, как горный барс, что подкрадывается сверху к стаду пасущихся коз, чтобы в решающий миг броситься сверху. Гиллибальд был готов вот-вот, в самый подходящий миг, дать знак своему отряду, а уж тогда не терять ни мгновения. Еще чуть-чуть, когда окситанец втащит мнимую принцессу на коня, все решится! Они не дадут врагу ускакать: дальше, впереди, тропу завалили камнями.
Окситанский кнехт тащил свою жертву к коню, торопясь увезти "принцессу", пока не вернулся Ангерран с мнимым трубадуром. Он действовал решительно и быстро, зная, что у него в запасе лишь одна попытка. Если похищение не удастся, то им нечего и мечтать заполучить принцессу для своего господина, герцога Реймбаута. Тогда помоги, коварный Лодур, им, окситанцам, самим унести ноги из Андосинии! Но все шло хорошо, и кнехт рассчитывал, что все пройдет успешно.
Закутанная в плащ фигура на берегу упиралась каблуками в землю, замедляя шаг своего похитителя. Из-под ног осыпались вниз мелкие камешки и с плеском падали в воду. И все же, они поднимались. Окситанец, тащивший за руку мнимую принцессу, был силен, как бык. Тельефер следовал за ним к скалистому полукругу. Все ближе становилось место засады, где их ждал оседланный конь. Они вломились в колючие кусты, и трубадур придержал свободной рукой полы плаща, чтобы тот не слетел прежде времени, не открыл его маскарада. Он склонил голову, не забывая всхлипывать на бегу, как подобало похищенной девушке. Хотя принцесса Луитберга, Цветок Андосинии, как раз сохранила бы твердость, даже окажись она в руках врага. Но окситанцы этого не знали, иначе не замыслили бы похитить ее.
Сейчас Тельефер думал лишь об одном: как бы оттянуть побольше времени, чтобы враг не сразу понял, что в его руках совсем не принцесса. Следовало дать Гиллибальду с его стражниками время для решающей схватки.
О себе трубадур не думал, хотя понимал, что, если шпион узнает его раньше времени, скорее всего, убьет. Но он надеялся, что сегодня вечером все-таки споет новую песню перед двором герцога Андосийского... перед принцессой Луитбергой и ее суженым, избранным для нее светлоокой Фрейей... Лишь бы похититель не бросился искать настоящую принцессу, лишь бы стражники успели перехватить его вовремя!
Кольцо скал было уже совсем рядом, оставались считанные шаги. Все действующие лица напряглись перед решающим броском.
Даже ветер, все утро дувший с гор, внезапно унялся, и гладь озера не нарушала рябь, словно все вокруг взволнованно затаило дыхание. Только водопад продолжал петь свою неумолчную песнь.
-
А Тельефер-то, оказывается, не только певец, но и вообще артист. Удачно. К поимке похитителя подготовились основательно. Думаю, его удастся схватить. Но припереть Реймбаута - дело совсем другое. Кнехт, конечно, окситанец - это, само по себе, улика, но слишком слабая. Тут надо, чтобы кнехт выдал Транкавеля, а Транкавель, в свою очередь, Реймбаута. А ведь это Средние века, верность очень ценилась, причём вне зависимости, кому именно ты верен. Верность характеризует тебя, а не твоего господина. Так что тут могут возникнуть сложности. Правда, это Средние века. Пытки тоже ценились. Как источник достоверной информации. Но всё равно. Даже если Транкавель выдаст Реймбаута - это будет слово против слова. Реймбаут всегда может сказать, что его оговорили. Или неправильно поняли. Он, помнится, любил выражаться иносказательно, а это всегда позволит сказать, что имел в виду совсем другое.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Такие отзывы, как этот, очень радуют нас, а заодно - дают пищу для ума. :)
А Тельефер-то, оказывается, не только певец, но и вообще артист. Удачно. К поимке похитителя подготовились основательно. Думаю, его удастся схватить. Но припереть Реймбаута - дело совсем другое. Кнехт, конечно, окситанец - это, само по себе, улика, но слишком слабая. Тут надо, чтобы кнехт выдал Транкавеля, а Транкавель, в свою очередь, Реймбаута. А ведь это Средние века, верность очень ценилась, причём вне зависимости, кому именно ты верен. Верность характеризует тебя, а не твоего господина. Так что тут могут возникнуть сложности. Правда, это Средние века. Пытки тоже ценились. Как источник достоверной информации. Но всё равно. Даже если Транкавель выдаст Реймбаута - это будет слово против слова. Реймбаут всегда может сказать, что его оговорили. Или неправильно поняли. Он, помнится, любил выражаться иносказательно, а это всегда позволит сказать, что имел в виду совсем другое.
Да, Тельефер - весьма талантливый человек, его помощь оказалась очень кстати!
Поглядим, что будет дальше. Кое-что у нас уже написано о дальнейших последствиях. :)
Люди Реймбаута Окситанского действительно по-своему верны своему господину (учитывая, что он живет в изгнании и не может содержать большого двора, действительно должны были остаться рядом с ним только самые отборные). Но, если их удастся припереть к стенке, могут и найтись важные доказательства.
Цепочку Транкавель - шпион, допустим, удастся прояснить, а насчет Реймбаута мы и так знаем, что он должен выкрутиться. В "Тени королевы", где действие происходит через год после "Цветка Андосинии", упоминается, что Карломан следит за ним, держит под контролем. Но известно уже, что эти меры не навсегда. В будущем Реймбаут еще отвоюет себе Окситанию, а, вместо андосийцев, впряжет-таки за свои интересы самих арвернов.
Цветок Андосинии (продолжение)
Дальше все происходило стремительно, как молния Донара-Громовержца.
Гиллибальд, видевший все из засады, подал знак остальным стражникам. И сам первым соскочил вниз, с высокого каменного козырька. За ним тут же посыпались вниз остальные воины. Они приземлялись на ноги, и тут же бежали туда, где окситанский шпион тащил к коню свою сопротивляющуюся жертву.
В мгновение ока больше десятка стражников окружили окситанца, как зверя на облаве. У них в руках были мечи и дротики, но никто не пускал их в ход: шпиона следовало взять живым.
Тот затравленно огляделся по сторонам, видя себя в плотном кольце вооруженных врагов. Они загородили ему путь к коню, нечего было и думать прорвать кольцо, даже одному, не говоря уж о похищении принцессы. А ведь он был уже в шаге от победы...
- Сдавайся, и предстань перед судом герцога Андосийского! - грозно потребовал у него Гиллибальд.
Окситанец угрюмо молчал, озираясь вокруг. Видя, что его положение безнадежно, он выпустил руку "принцессы" и достал кинжал, собираясь заколоться. Поднес нож к горлу, где, выше ворота поддоспешника, билось дыхание жизни...
В тот же миг закутанная в плащ фигура, которую окситанец все еще считал принцессой Луитбергой, метнулась вперед и ловким ударом выбила кинжал из рук тренированного кнехта. Но при этом быстром движении капюшон слетел с "ее" головы. И ошеломленный окситанец увидел перед собой мужчину - никого иного, как трубадура Тельефера.
- Удивлен, глупый великан Трюм? - спросил тот, сияя от радости. - Конечно, мне далеко до Донара Громовержца; тем легче сошло это переодевание. Но Владыки Асгарда были нынче с нами, а не с вами, и подсказали нам хороший замысел. Все средства хороши, чтобы остановить тех, кто задумал похитить Цветок Андосинии!
Окситанец глядел на него, вытаращив глаза и ничего не соображая. Этой минутой воспользовались стражники. Убрав оружие, они туго скрутили шпиону руки за спиной.
Тот разразился потоком ругательств на своем родном языке:
- Ты, отродье Фенрира, муж женовидный! Трус с повадками ядовитой змеи! Не Владыки Асгарда, а злобный Лодур научил тебя таким бесчестным штукам! Пусть тебя сожрет Мировой Змей, пусть Хель поскорее примет тебя!..
Но трубадур уже не слушал проклятий пленника, сливавшихся с близким шумом водопада. Он обернулся к начальнику стражи и сказал:
- Ну вот, теперь самое главное сделано! Можно сообщить принцессе Луитберге и ее защитнику, виконту Кенабумскому, что похититель взят в плен.
- Согласен, - отвечал Гиллибальд, и уважительно сказал трубадуру: - А ты молодец, Тельефер! Держался, как настоящий мужчина.
- Я старался им быть, даже выдав себя за юную деву, - Тельефер весело усмехнулся, радуясь победе.
Гиллибальд протрубил в рог, давая сигнал Ангеррану и Луитберге, что все закончилось хорошо, и опасность миновала. Эхо его сигнала откликнулось от склонов гор и пошло гулять по окрестностям, повторяясь вновь и вновь.
Луитберга радостно встрепенулась:
- Все закончилось! Мы победили!
Ангерран просиял от радости и поцеловал руку девушки.
- Поздравляю тебя, моя принцесса! Теперь тебе ничто не грозит! - но тут юноша тихо вздохнул: - Хотя мне немного жаль, что не я спас тебя...
Девушка ласково улыбнулась.
- Но ты был рядом со мной и охранял. Не твоя вина, что меня есть кому защищать при дворе моего батюшки.
- Да, конечно, - согласился Ангерран, но призадумался про себя. Как истый сын Карломана Кенабумского, он понимал, что политика весьма отличается от рыцарского романа. Отряд обученных стражников куда полезнее, чем герой-одиночка, даже самый могучий и отважный. Но он был молод, и любил впервые, и ему страстно хотелось доказать свою любовь в глазах прекрасной принцессы Луитберги.
Юноша снова поднял голову и взглянул на головокружительную высоту - туда, где цвели эдельвейсы. И он решил про себя добыть знаки любви и славы, по примеру храбрых юношей из андосийских преданий.
Но он ничего не сообщил Луитберге, лишь проговорил, взяв ее за руку:
- Пойдем: нам пора возвращаться!
А на берегу озера Гиллибальд приказал страже:
- Сейчас же отвести окситанца к герцогу, для допроса!..
Стражники повели связанного пленника по берегу озера. Тот уже не бранился, шел угрюмо, сгорбившись, как придавленный тяжким грузом.
***
Вечером того же дня стражники привели захваченного кнехта в покои к герцогу Андосийскому. Кроме самого Вилдигерна, в покоях находились, сидя в креслах, по обе стороны от него, Гиллибальд, начальник стражи, и виконт Ангерран Кенабумский.
Увидев схваченного пленника, пытавшегося похитить Луитбергу, они испытующе взглянули на него. Все понимали, что этот человек - всего лишь кнехт, и следовало доподлинно выяснить намерения его хозяев.
Герцог Вилдигерн первым начал допрашивать пленника. Пристально глядя ему в глаза, он потребовал:
- Говори, кто поручил тебе похитить принцессу Луитбергу! Чей приказ ты выполняешь?
Кнехт стоял перед герцогом Андосийским сурово и молчаливо, решив, пока можно, держаться, как подобало воину.
- Я ничего не знаю, - наконец, проговорил он сдержанно. - Меня наняли еще в арвернских владениях, дали золото и передали поручение через третьи руки. Сам я не видел своих заказчиков.
Герцог Андосийский сурово нахмурился, сверля его взглядом. Впрочем, его ярость была скорее наигранной: он не терял головы, особенно ведя следствие, хотя бы речь шла о несостоявшемся похищении его дочери-наследницы.
- Ты лжешь, презренный пес! - зарычал он с преувеличенной яростью. - Такие поручения, как то, что дано было тебе, не передаются через третьих лиц! Одно, самое большее - два звена в цепи. Чем больше будет втянуто людей, тем скорее кто-то проболтается. Говори, чей приказ ты выполнял, или я повешу тебя вниз головой!
Кнехт пожал широкими плечами.
- Мне нечего говорить, кроме того, что я уже сказал, господин герцог!
Вилдигерн переглянулся с Ангерраном и проворчал:
- Однако здесь присутствуют свидетели, которым больше известно о твоих преступлениях, окситанский пес!
Ангерран Кенабумский кивнул и улыбнулся уголками губ. Как истый сын Почти Короля, он многому научился у своего отца и других родственников. И теперь был готов помочь герцогу Андосийскому расследовать неудавшееся похищение его дочери, наследницы престола. И само спокойствие юноши, его видимое дружелюбие было оружием, в сочетании с суровостью герцога Вилдигерна.
Ангерран готовился помочь вести допрос не только как свидетель преступления. И даже не только ради любви к принцессе Луитберге, прекрасному Цветку Андосинии. Он был здесь послом дружественной Арвернии, и действовал, как подобало надежному союзнику.
- Ты, конечно, можешь молчать, как и подобает верному воину, - проговорил он, обращаясь к окситанскому кнехту, казалось, с уважением. - Только вот факты говорят сами за себя! Не правда ли, доблестный Гиллибальд?
Начальник стражи кивнул и показал седельную сумку, найденную среди вещей пленника.
- Вот эта сумка была приторочена к своему седлу! - бросил он окситанцу ледяным тоном. - Здесь мы нашли письма барона Транкавеля, адресованные герцогу-изгою Реймбауту, которые ты должен был ему доставить, вместе с принцессой Луитбергой. Последнее письмо датировано вчерашним днем. Барон извещает своего и твоего господина, что скоро ему привезут принцессу Андосийскую. И ты, крыса, еще будешь отрицать, кто именно поручил тебе это гнусное преступление? - голос начальника стражи сорвался на крик.
И снова заговорил Ангерран - мягко, с видимым сочувствием к пленнику:
- Из писем барона Транкавеля становится ясно, что Реймбаут Окситанский вполне одобрял, чтобы его слуги насильно привезли ему невесту. К несчастью, он осторожен, и мы не получили его самоличных ответов, чтобы можно было обвинить его. Теперь лишь барон Транкавель может выдать вашего хозяина, - он обратился к кнехту.
Тот пожал плечами. И тут же услышал гневный голос герцога Андосийского:
- Говори - и я сохраню тебе жизнь, и даже убавлю тебе срок заточения! Сам ты никому не нужен, во всем виноваты твои хозяева. Выдай их, или сгниешь в каменном мешке, полностью обвиненный в попытке похитить мою дочь по собственному почину!
Окситанец по-бычьи склонил голову, размышляя. Наконец, он проворчал, понизив голос:
- Ладно; в конце концов, я и так сделал все, что мог, и проиграл не по своей вине...
- Конечно, конечно, дружок, ты хорошо послужил своим господам, - заверил его Ангерран. - Но теперь тебе лучше признаться. Кроме нас, никто не может облегчить твою участь! А ведь у тебя, должно быть, и родные есть в Окситании и среди людей Реймбаута? Хочется ли тебе вернуться к ним?
Окситанский кнехт тяжело вздохнул и проговорил:
- Барон Транкавель, у которого я состою на службе, приказал мне похитить принцессу Луитбергу и доставить ее в резиденцию герцога Окситанского!
Герцог Андосийский пристально взглянул на пленника, словно желал убедиться, что тот говорит правду.
- Благодарю тебя: ты очень помог нам, и можешь и впредь облегчить свою участь, - сказал он окситанцу, и сделал знак стражникам увести пленника прочь.
Когда те вышли вместе с разоблаченным шпионом, трое мужчин, оставшиеся в покоях герцога Андосийского, выразительно переглянулись между собой. Они и без того были уверены, что эта нить ведет к окситанскому послу, но все же были рады подтверждению своих догадок.
- Хвала Небесам, друзья мои! Теперь мы твердо знаем, что делать! - с чувством произнес Вилдигерн, глядя на Ангеррана и Гиллибальда.
- Для меня честь помочь тебе, наш дорогой союзник! - заверил Ангерран, мечтая о благосклонности принцессы Луитберги.
***
А сама Луитберга в это время, после дня, полного опасных приключений, стояла на смотровой площадке башни. Здесь, на большой высоте, встречая ветер с гор, с которым сроднилась с детства, она глядела на расцветающий склон вдали, видела пролетающих птиц, и мечтала об Ангерране.
Как преданно он заботится о ней, и какой он красивый и смелый! Девушка видела, что ее друг немного огорчен тем, что не ему досталась честь спасти ее от похитителя. Но Луитберге это не было важно: ведь она видела, что юноша готов был придти ей на помощь. В ее глазах он был героем и так. Тельефер и Гиллибальд спасли ее, как подобало верным слугам ее отца, но Ангерран... Девушке хотелось верить, что его вела любовь!
Позади принцессы стоял Тельефер, что, как верный страж, сопровождал ее и сюда, на головокружительную высоту. Мурлыкая про себя, он подбирал слова песни, в которой собирался воспеть нынешние события.
- Жадный барсук, не смирившись, послал своего слугу, серую крысу, в горы, где рос Андосинии славный цветок...
Знаменитый трубадур готовился вскоре спеть свою лучшую песню. И он предвкушал, чем закончится эта история, чтобы дать ей наилучшую концовку.
-
Реймбаут выскочит, а вот Транкавелю, скорее всего, не отвертеться. Слово кнехта против слова барона - может, и недостаточно, но ведь есть ещё письма. Тоже неплохо. Реймбаут не сможет его вытащить, не подставившись сам, а значит, и не будет. И другие его слуги, в следующий раз 10 раз подумают, стоит ли похищать для господина принцесс.
Но политика политикой, а романтика романтикой. Кое-кто собрался лезть на гору за цветком. Только ведь он, в отличие от андосийских юношей, вовсе не живёт с детства в горах. И, без должной подготовки, не сорвётся ли он и не переломает ли руки-ноги?
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Реймбаут выскочит, а вот Транкавелю, скорее всего, не отвертеться. Слово кнехта против слова барона - может, и недостаточно, но ведь есть ещё письма. Тоже неплохо. Реймбаут не сможет его вытащить, не подставившись сам, а значит, и не будет. И другие его слуги, в следующий раз 10 раз подумают, стоит ли похищать для господина принцесс.
Смотрите дальше, каким образом проверят вину Транкавеля. Ну а там видно будет, что с ним станет. Не пришлось бы ему вправду раскаяться в своей службе Реймбауту!
Но политика политикой, а романтика романтикой. Кое-кто собрался лезть на гору за цветком. Только ведь он, в отличие от андосийских юношей, вовсе не живёт с детства в горах. И, без должной подготовки, не сорвётся ли он и не переломает ли руки-ноги?
Да, Ангерран теперь еще больше укрепится в этом своем желании. А вот сможет ли его осуществить? Ну, будем надеяться на лучшее. Рыцари, так-то, смолоду получали неплохую физическую подготовку, им и на стены приходилось влезать в полной броне (забудьте стереотипы о доспехах, в которых не повернуться - такими тяжелыми были только поздние турнирные и церемониальные доспехи, но не настоящие боевые). А возможно, и ловкость от отца-оборотня в какой-то мере унаследовал. Так что, хочется верить, что он справится.
Цветок Андосинии (продолжение)
На следующий день герцог Андосийский снова собрал свой двор в одном из залов Горного Приюта.
Среди его свиты находился и барон Транкавель. Он сильно нервничал, хоть и старался не подавать виду. Время от времени его лицо, изуродованное оспой, выражало сильнейшее беспокойство. Он ничего не знал об успехе своего шпиона. Удалось ли ему похитить принцессу Луитбергу? Транкавель не видел ее вчера, и это вселяло надежду. Но неужели герцог еще не знает, что его дочь исчезла, и не ищет ее? Ему бы сейчас должно быть не до придворных развлечений, он тревожился бы сильнее, чем сам барон. Что же тогда задумал хитроумный андосиец?
Размышляя так, двуносый барон пристально глядел в лицо герцогу Вилдигерну. Тот беседовал со своими придворными, и по нему не видно было ни большого отчаяния, ни особого воодушевления. Что же произошло вчера у озера с водопадом? - этот вопрос бился в голове Транкавеля, долбил, как дятел по дереву. Что? Что?
И вот, наконец, в зал вошла сама принцесса Луитберга в сопровождении своих фрейлин. Она, сияя улыбкой и блеском своей юной красоты, подошла к отцу. Перед ней почтительно расступились придворные. Ангерран Кенабумский, стоявший рядом с герцогом, радостно улыбнулся при виде ее гордой красоты.
Увидев эту прекрасную деву, окситанский барон сильно побледнел. На его лбу выступил холодный пот, а на смуглом лице еще яснее отпечатались все следы оспы. Он непроизвольно теребил свой пояс и камзол, чувствуя, как трудно дышать. Как же вышло, что принцесса спаслась?!
Среди собравшихся придворных находился и Гиллибальд, начальник стражи. Он незаметно следил за окситанцем, и пристально прищурился, видя, что с тем происходит. Гиллибальд взял след, как опытная гончая.
А принцесса Луитберга, казалось, даже не подозревала, в какое замешательство она привела окситанского барона. Подойдя к своему отцу, она сделала книксен, а затем протянула ему обе руки и весело проговорила:
- Здравствуй, батюшка! Спасибо тебе, что позволил мне вчера прогуляться возле озера, в сопровождении виконта Кенабумского! Мы замечательно провели время. Как я и думала, нашему гостю очень понравились виды возле озера и водопада.
Герцог Вилдигерн улыбнулся и ласково погладил дочь по густым черным волосам, перевитым жемчужными нитями.
- Я очень рад, что так получилось, моя дорогая дочь!.. Ну а чем еще ты обрадуешь нас?
- Новой песней сладкоголосого Тельефера! - горячо, радостно воскликнула Луитберга. - Он обещает, что та песнь, которую он сложил, станет лучшей из всех. Вы можете убедиться сами: он ждет своих слушателей в малом зале с гобеленами.
Ее отец одобрительно кивнул.
- Я очень рад, что Тельефер продолжает радовать нас! - он обернулся к своей свите и сделал широкий жест рукой. - Ну, пойдемте же со мной! Насладимся вместе с вами пением Тельефера, лучшего из андосийских трубадуров!
Вся свита герцога Андосийского направилась в зал, украшенный гобеленами с видами гор. Там, на невысокой ступеньке, покрытой золотой парчой, стоял Тельефер, настроив свою лютню.
Придворные радостно приветствовали его:
- Спой, Тельефер!.. Порадуй нас, золотой голос Андосинии!
Тельефер раскланялся на три стороны, и провел пальцами по струнам лютни, издавшим первые мелодичные звуки.
- Слушайте песню, о, люди, жители гор Андосийских, гости, что к нас приезжают для общего блага! Слушайте песнь о красе гор - цветке эдельвейсе! Песню ту спел водопад, и озеро с чистой водою. Спел ее ветер, что в рог трубит в горных ущельях. Спел ее солнечный луч, что весной согревает горные склоны. Спела ее посланница счастья - синяя птица, что прилетает радовать пеньем цветок эдельвейса. Спел эту песню великий ледник на Заоблачном пике, и пара священных орлов, что живут на скале. Я же, обычный певец, вдохновившийся медом поэтов, просто услышал великую песнь всего сущего, и изложил для людей.
Цвел эдельвейс на заоблачной светлой вершине. Ясно сияли под солнцем его лепестки. Нежным казался цветок, любимая дочь возвышенных гор Андосийских. Но крепче камня и льда душа жила в нем.
Слава цветка эдельвейса прошла по всем землям. Многим хотелось сорвать его в снежных горах. Но неподвластен был им цветок Андосинии, и охраняли его духи заоблачных гор.
Жадный барсук попытался сорвать эдельвейс, но сорвался и больно расшибся. Нет, не владеть недостойному ясным цветком эдельвейса - знаком невянущей славы и вечной любви!
Только барсук не смирился: послал своего слугу, серую крысу, в горы, где рос Андосинии славный цветок. Стала карабкаться крыса по скалам. Думала влезть и подгрызть эдельвейс своей хищнозубою пастью. И принести цветок славы в нору барсука. Глупые! Если бы знали они, что не цвесть эдельвейсу в жарких долинах, среди виноградников тучных. Лишь чистый воздух родных гор дарует красу и свободу. Дочь гор, прекрасная на ледниковых вершинах, сразу погибла бы в темной и душной барсучьей норе. Лишь сильный духом, бесстрашный и преданный сердцем может добыть эдельвейс с сияющих горных вершин!
Хочешь ты чайку любить - забери с нею целое море. Хочешь ты лань приручить - вместе с лесом и горной тропой. Лишь темной ночью увидишь ты в небе звезду, искру Мусспельхейма. И никогда в тесной клетке не петь соловью! Так и в плену никогда не цветет эдельвейс, цветок славы. Сколько живет красота - ее обретет лишь достойный. А остальные найдут лишь позор навсегда.
Долго карабкалась в горы серая крыса. Лезла, пыхтела, цеплялася длинным хвостом. Вот уже близко заветный цветок эдельвейса! Но ей добыть его было не суждено.
Вдруг вниз спустилась, как сгусток южного лета, синяя птица, и ясным крылом оградила цветок.
Взвизгнув от злости, рванулась вперед серая крыса. Но камень с гор тут же вниз сверг ее.
Нет, не достала она своему господину цвет эдельвейса, знак славы, любви навсегда. Радостно льнет он к груди синей птицы, чтоб серебристой звездой увенчать храбреца.
Пусть внизу хрюкает жадный барсук, потерпев пораженье! Нечего ждать ему ни любви и ни славы. Если нет крыльев, то вверх не тянись.
Радость сияет в тебе, эдельвейс белоснежный! Счастье подарит тебе синей птицы победный размах!
Струны, звучите! О, песнь моя, звонко излейся! Пусть сладкозвучье нам дарит поэзии мед! Пусть нам поведают горы, и реки, и облака - мозги исполина Имира, как завершится песнь об Андосинии славном цветке!
Едва допел Тельефер свою песню, радостные возгласы зазвучали со всех сторон. Это действительно был триумф знаменитого трубадура, миг его величия, даже в глазах тех, кто не знал, какую роль он сыграл в спасении принцессы Луитберги.
Но не все из собравшихся обрадовались песне Тельефера. По крайней мере, барон Транкавель еще раз изменился в лице, уловив недвусмысленные намеки. Он-то слишком хорошо знал, на кого они указывали!
Двуносый барон отчетливо понял, что ему пора бежать, раз попытка похитить принцессу Луитбергу провалилась. Он не знал, что стало с кнехтом, которому он поручил столь ответственное задание. Однако тот всегда был верным человеком, потому барон и выбрал его для самого щекотливого поручения. Он надеялся, что тот не дался в плен живым, а заодно - успел избавиться от писем, которые должен был отвезти герцогу Реймбауту. Хотя андосийцы, видимо, тоже не зря ели герцогский хлеб, так что самым полезным для окситанского посла было поскорее убраться подальше отсюда.
После того, как лютня трубадура окончательно смолкла, герцог Вилдигерн тепло обратился к нему:
- Трижды благодарю тебя, мой дорогой Тельефер, золотой голос Андосинии! Благодарю тебя, от имени моего семейства, за все! - он особенно выделил последние слова.
Затем герцог Андосийский обернулся к своей свите и произнес, возвысив голос:
- Благородные дамы и рыцари Андосинии! Через несколько дней мы возвратимся в Аранхуэс, куда нас призывают неотложные дела.
Его придворные приняли это к сведению. А Ангерран Кенабумский окончательно решил про себя до отъезда принести для Луитберги эдельвейс с ледяной вершины. Он тоже по-своему воспринял слова песни, и теперь еще больше стремился быть достойным в глазах Луитберги и ее отца.
Юноша принял скромный вид, никому не говоря ни слова. Когда принесет эдельвейс для принцессы, тогда и скажет ей обо всем. Так решил сын Карломана Кенабумского, не сомневаясь, что его отец поступил бы так же.
Зато Гиллибальду, начальнику стражи, было сейчас совсем не до романтических мечтаний. Он все время, пока пел Тельефер, наблюдал за двуносым окситанским бароном, и убедился, что тому изрядно не по себе от намеков, звучавших в песне.
Понаблюдав за окситанцем, Гиллибальд незаметно подал знак своим стражникам. Пока весь двор слушал песни, те оцепили входы и выходы из замка, и стояли с копьями наготове.
Объявив о скором отъезде, герцог Вилдигерн вместе с дочерью и Ангерраном последовали к выходу из зала.
И тут барон Транкавель заступил герцогу дорогу и поклонился, намереваясь обратиться. Вопреки видимой почтительности, окситанец решил, что дерзость - второе счастье.
- Чего ты желаешь? - спросил у него Вилдигерн Мудрый.
- Благородный герцог! - с придыханием обратился к нему барон. - Этой ночью ко мне приехал гонец от моего господина, герцога Реймбаута, законного властителя Окситании. Он отзывает меня назад. Так что позволь мне проститься с тобой и с твоими приближенными!
Герцог Андосийский и его спутники остались невозмутимы, однако внутренне усмехались про себя. Никто не сомневался, что на самом деле подтолкнуло окситанского посла к поспешному отъезду.
И потому Вилдигерн широко улыбнулся окситанцу.
- Конечно, конечно, любезный барон! Я очень рад, что ты можешь вернуться домой! Если твой сюзерен приказывает, то верный вассал обязан повиноваться. Ступай! - он сделал барону знак, что тот может уйти.
Транкавель перевел дыхание, радуясь, что так просто получил свободу. Снова поклонившись, он направился к выходу. Скорее, собрать своих кнехтов и слуг, быстро приготовиться в путь - и вперед, в Арвернию, где нынче жил герцог Реймбаут и его немногочисленный двор!..
Но, как только двуносый барон подошел к выходу из зала, ему преградила путь стража, выставив копья.
- В чем дело, воины Андосинии? Я - посол, и ваш герцог только что отпустил меня! - барон еще надеялся, что это ошибка.
- По приказу герцога Вилдигерна мы и схватили тебя! - отвечал ему Гиллибальд, шагнув навстречу. И стражники повели Транкавеля с собой.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
И снова, в тот же день, в покоях герцога Андосийского сидели в креслах сам Вилдигерн Мудрый, его гость, виконт Ангерран Кенабумский, и Гиллибальд, начальник стражи. Тут же ожидали приказаний вооруженные стражники.
Все трое глядели сурово, словно судьи, обязанные решить чью-то участь. Так оно и было. Герцог Андосийский держал в руках списки писем, найденных в сумке окситанского шпиона.
По приказу герцога, стражники ввели в покои барона Транкавеля. Тот осунулся, помрачнел за короткое время после ареста. Его смуглое лицо, испещренное оспой, стало теперь землистым.
При виде него герцог Вилдигерн презрительно усмехнулся и произнес:
- Вот и ты, похититель моей дочери! Я тут с моими друзьями как раз хотел узнать, как это вы, окситанцы, додумались до такого! Вот перед тобой сидит виконт Ангерран Кенабумский, сын майордома Арвернии, предоставившего пристанище твоему негодному господину. Он стал свидетелем вашего подлого преступления, и может многое поведать нам!
Ангерран кивнул, не перебивая герцога. А тот продолжал столь же горячо, яростно:
- А вот сидит мой славный Гиллибальд, что спас мою дочь от похищения! Поведай, Гиллибальд, этому господину, что произошло, - он кивнул на окситанца. - А то он наверняка не возьмет в толк, что могло пойти не так!
Начальник стражи взглянул на двуносого барона и сообщил невозмутимым, размеренным голосом:
- Твой шпион выбрал удачное место для засады и похищения принцессы - возле скал на берегу озера, где она любит гулять. Право, не его вина, что мы его выследили! Он схватил принцессу и собирался увезти ее, но мы не зевали, и вовремя отбили у него наследницу престола Андосинии!
Гиллибальд умышленно не сообщил окситанцу, что принцессу заменил трубадур Тельефер, и говорил так, словно речь шла о ней самой. Кроме того, он ни словом не обмолвился о судьбе кнехта, которому было поручено похищение. И Транкавель терзался неизвестностью, словно раскачивался на доске над пропастью.
Однако барон покуда не произнес ни слова, решив твердо выдержать любые испытания. Его взгляд был прикован к свиткам в руках герцога Андосийского. Он понимал, что, скорее всего, это его собственные письма, адресованные герцогу Реймбауту.
Словно подтверждая его догадки, Гиллибальд сурово проговорил:
- Твой кнехт не успел уничтожить письма у себя в сумке, так как мы застали его врасплох. Мы нашли свитки, доказывающие, что ты, господин барон, устроил неудавшееся похищение принцессы Луитберги!
После начальника стражи заговорил сам герцог Вилдигерн. Лицо и интонации его были суровы. Он встряхнул списками писем, едва не тыча их в лицо окситанцу:
- Вас принимали в моем замке, как желанных гостей! Даже когда вашему герцогу было отказано в руке моей дочери, вы оставались под моим кровом, сладко ели, пили и спали за мой счет! И чем вы отплатили за мое гостеприимство?! Попытались похитить мою дочь! Даже разбойники с гор постыдились бы так гадить тем, кто был к ним добр! Ты сам поведал в своих письмах, каким способом готовишься добыть жену для подлого Реймбаута, чтобы принудить меня помогать ему! - слова герцога Андосийского хлестали и жгли, как крапива. - Скажи мне, барон Транкавель: приказано ли тебе было сразу же любой ценой заполучить принцессу Луитбергу? Знает ли Реймбаут Окситанский, что ты затеял?
Но барон Транкавель молчал, как камень. Он понимал, что любые слова могут только усугубить его положение и превратить его в предателя.
Тогда к окситанцу обратился Ангерран, сын Почти Короля Карломана. Он с детства учился разбираться в политических играх, а также и в душах людей.
- Ты стремишься сохранить верность Реймбауту Окситанскому, как подобает рыцарю, - проговорил он, казалось, с уважением. - Однако подумай, друг мой: чем тебе отплатит Реймбаут, если ты вернешься к нему? Он способен на любое коварство. Ему не нужны живые свидетели его преступлений. Поверь, любезный барон: лучше тебе принять здесь умеренное наказание, чем предстать перед Реймбаутом, а потом скорчиться от яда или получить нож в спину!
Невозмутимый, почти ласковый голос Ангеррана проникал в душу окситанского барона, разбивал в куски его каменное молчание. Транкавель размышлял про себя. Он знал своего сюзерена, насколько его вообще мог кто-то знать. Быть может, барону припоминались прежние загадочные смерти людей, чем-либо помешавших Реймбауту?..
Наконец, барон проговорил с усилием, сознавая, что выкрутиться ему не удастся:
- Герцог Реймбаут ничего мне не приказывал. Он велел лишь посватать для него принцессу Луитбергу. Когда же ты ответил отказом, я сам решил похитить ее для моего господина, чтобы не возвращаться ни с чем! Если письма в твоих руках, государь, прочти их, и убедишься, что герцог Реймбаут ничего не знал! - рыцарская верность была не пустым звуком для двуносого барона.
Никто из присутствующих мужчин не поверил ему. Герцог Вилдигерн произнес, качая головой:
- Ай-ай, барон Транкавель: ну кто же тебе поверит? Кому, как не Реймбауту, было выгодно похитить мою дочь? Ты никогда не дерзнул бы на такой поступок, грозящий смертной казнью, без приказа своего господина!
Окситанец пожал широкими плечами:
- У вас нет больше никаких доказательств, кроме этих писем! А я вам больше ничего не скажу. Даже если вы вынудите меня пыткой, такие показания - не доказательство против законного герцога Окситании, потомка Карломана Великого! - в голосе барона звучала гордость своим сюзереном.
Герцог Вилдигерн выразительно переглянулся с Ангерраном, без слов понимая друг друга. Они видели, что пленник прав. Доказать вину Реймбаута Окситанского не представлялось возможным.
Наконец, герцог Андосийский обратился к пленнику:
- Мы с тобой еще побеседуем, Транкавель! А покуда посиди и подумай: может быть, вспомнишь что-нибудь еще?.. Уведите его! - герцог махнул рукой, и стражники увели барона.
Оставшись только с Ангерраном и Гиллибальдом, герцог Андосийский дал указания начальнику стражи:
- Свиту окситанского посла оставим под стражей в Горном Приюте. Но самого барона я хочу перевезти в Аранхуэс.
Начальник стражи пружинисто вскочил на ноги.
- Я готов выполнить твое поручение, государь! - и он вышел из покоев герцога Андосийского.
Теперь тот остался наедине с Ангерраном Кенабумским. И герцог раздраженно проговорил, обращаясь к юноше:
- Вот каков этот Реймбаут, который спит и видит, как ты отвоевать окситанский престол! И его умерший отец, и дядя, который ныне правит Окситанией - большие негодяи. Но он, если ему доведется вернуть себе власть, будет худшим из всех, помяни мое слово!
Ангерран мог только согласиться, вспомнив все, что знал о своем кузене, Реймбауте Окситанском.
- Чтобы он не смог вернуть себе власть, помоги нам, государь, прошу тебя! - попросил сын майордома Арвернии. - Мой отец просил меня собрать как можно больше сведений о кознях Реймбаута.
Герцог задумчиво провел ладонью по черной бороде, и проговорил:
- Когда я еще не понимал, что из себя представляет Реймбаут, сообщался с ним через гонцов, и кое-чем помогал ему, по-родственному. Реймбауту нужны большие средства на наёма войск, и он продает и закладывает драгоценности своей покойной матери, герцогини Арнауды. Некоторые из них приобрел и я, и они теперь хранятся в моей сокровищнице. Впрочем, я, по просьбе моей матушки, вдовствующей герцогини Билихильды, готов передать их Арвернии. Многие из этих драгоценностей принадлежат вам, и попали в Окситанию, как приданое герцогини Нантильды.
Ангерран уважительно кивнул:
- Благодарю тебя, государь Вилдигерн, за ценные сведения, которым мой отец найдет применение! А что до драгоценных реликвий арвернской короны - я со всей охотой доставлю их домой! - при этом, про себя он невольно подумал о другой принцессе, нынешнего, юного поколения. И ей тоже полагалось приданое, но сама она была дороже всех сокровищ.
Герцог Вилдигерн взглянул на юношу и усмехнулся веселее прежнего:
- Поди, надоело тебе копаться в червоточинах человеческих душ? Молод ты еще, рано тебе заниматься одной политикой. Подыши лучше свежим воздухом, развейся. Кстати, и моя дочь хотела повидать тебя!
- Правда? - как бы хорошо ни владел собой Ангерран, он не смог скрыть охватившую его радость. - В таком случае, разреши, государь, мне уйти...
- Ступай! - согласился герцог Андосийский, и улыбнулся, глядя, как быстро юноша выбежал за дверь.
***
Ангерран нашел Луитбергу на смотровой площадке башни, куда она вновь поднялась в сопровождении Тельефера. Трубадур мурлыкал новую песню, подбирая слова, - он вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. А принцесса любовалась величественной панорамой гор и мечтала о виконте Кенабумском. Теперь она заново узнала его, и хотела бы никогда не расставаться со своим другом детства, в образе которого виделась ей синяя птица, приносящая счастье. Ангерран - ее защитник, спаситель! Мудрые Норны предназначили их друг другу...
Когда юноша поднялся к ней по лестнице, Луитберга радостно улыбнулась.
- Добрый день тебе, виконт Ангерран, - проговорила она, и, заметив усталость на лице собеседника, сочувственно добавила: - Трудно иметь дело с преступниками, пытавшимися похитить меня?
- Не трудно, а бесполезно, - нехотя отвечал он. - Понятно, что они исполняли приказ, и понятно, чей... А вот как доказать участие главного виновника?.. Впрочем, я совсем не о том говорю с тобой, принцесса, прости меня!..
Луитберга протянула ему руку, которую он почтительно поцеловал.
- Как дочь герцога Андосийского и несостоявшаяся жертва похищения, я вправе интересоваться политикой!.. Но тебе в самом деле нужно отдохнуть, а мне - отдать распоряжения моей свите перед отъездом. До встречи вечером за ужином, виконт!
- До встречи, моя принцесса! - попрощался он.
Луитберга удалилась. А Ангерран остался на башне наедине с Тельефером. И тут же решил не терять времени, а заполучить его в союзники в своем опасном предприятии.
- Послушай, любезный Тельефер! Ведь ты родом из здешних гор?
- Как же, благородный виконт! - кивнул трубадур. - С детства облазил все скалы, где прямо держась, а где и цепляясь руками.
У юноши горячо загорелись глаза:
- Тогда помоги мне, пожалуйста, подняться вверх, как вы говорите! - Ангерран показал рукой на снежный пик ледника вдалеке. - До отъезда из Горного Приюта я хочу достать цветок эдельвейса для принцессы Луитберги!
Трубадур задумчиво прищурился, вспоминая собственную юность, проведенную в здешних горах. До того, как однажды принц Вилдигерн, тогда еще наследник Андосинии, заночевал во время охоты у пастушеского костра. Будущий герцог нашел, что юный пастух поет лучше знаменитых придворных трубадуров, и пригласил его в Аранхуэс. Так для Тельефера началась совсем другая жизнь... А что влечет в горы этого юношу с равнин в горы? Видно по всему, что ему не жить без загадочного цветка эдельвейса, как и без любви принцессы Луитберги. Однако суровые андосийские ледники опасны даже для птицы удачи. И ей не обойтись без певца гор...
Так про себя размышлял Тельефер. Вслух же произнес, серьезно поглядев на юношу:
- Если ты обещаешь не терять головы при восхождении, я помогу тебе.
- Я обещаю! - Ангерран протянул ему руку.
Скоро два путника направились вверх, в горы.
-
Как романтично, оказывается, складывались отношения Ангеррана и Луитберги. Теперь Ангерран, видимо, добудет эдельвейс. Недавно попалась мне книга, в которой эдельвейс был не просто символом любви, а обладал некоторой волшебной силой, связывая любящих. Девушка, которой юноша дарил эдельвейс, не могла не взять цветок, если испытывала к дарителю нежные чувства. Если же девушка цветок не принимала, то это был окончательный и бесповоротный отказ.
-
Благодарю, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Как романтично, оказывается, складывались отношения Ангеррана и Луитберги. Теперь Ангерран, видимо, добудет эдельвейс. Недавно попалась мне книга, в которой эдельвейс был не просто символом любви, а обладал некоторой волшебной силой, связывая любящих. Девушка, которой юноша дарил эдельвейс, не могла не взять цветок, если испытывала к дарителю нежные чувства. Если же девушка цветок не принимала, то это был окончательный и бесповоротный отказ.
Да, теперь мы узнаем их, особенно Ангеррана, с неожиданной стороны. :) Оказывается, и ему, как настоящему сыну своих родителей, романтика вовсе не чужда, по крайней мере, в юности.
А поход за эдельвейсом - вот он, читайте, наслаждайтесь. :)
Такой книги я не читала, к сожалению. Здесь у нас эдельвейс вряд ли обладает волшебной силой. Но я читала книгу, где добыть его именно что было испытанием для жениха. Эдельвейсы (прямо так не названы, но, судя по описанию - именно они), там были названы Знаками Невянущей Любви.
Цветок Андосинии (продолжение)
Ангерран с Тельефером вышли в горы налегке, лишь взяв с собой веревки, завязанные вокруг пояса, и посохи, окованные железом, с острым шипом внизу. Без этого снаряжения, по словам трубадура, никто не смел подниматься высоко в горы. Правда, оба захватили еще ножи и луки, хоть шли и не на охоту. Но произойти могло всякое...
- Может, столкнемся на горной тропе с медведем, да так, что не разойтись будет, - предположил Тельефер. - Ты увидишь, виконт: в здешних горах неощутимы следы человека...
Всякие следы присутствия человека исчезли, едва путники покинули пределы Горного Приюта. Здесь начинались косогоры, покрытые молодой весенней травой, поднимавшиеся ввысь. Хотя Ангерран знал, что и сам Горный Приют лежит высоко, едва ли не на половине горы, но он только покачал головой, взглянув вниз: там, в туманной дымке, таял оставшийся далеко внизу склон, поросший лесом, и равнина под ним. Юноша взглянул вверх - там, в пока еще неизведанной дали, величаво сиял ледник. И ему почудилось, что он видит серебристые звездочки эдельвейсов, там, на головокружительной высоте...
- Вперед! - решительно произнес он, опираясь посохом о камень, выпирающий из земли.
И два путника зашагали по горному лугу, поросшему весенними цветами. Тельефер, как опытный проводник, шел немного впереди, рассчитывая путь таким образом, чтобы завести юношу не на обрывистый скалистый гребень, а туда, где можно пройти более-менее безопасно.
Ангерран стремился поскорее преодолеть горные луга, хоть здесь и было красиво. Напрасно заманивали его лиловые первоцветы, золотистые тюльпаны, алые маки. Над цветами с гудением вились пчелы, собирая сладкий и прозрачный горный мед. Но виконту Кенабумскому не нужна была их пестрота. Пусть из этих цветов горские девушки плетут себе венки! Та, что завладела его сердцем, достойна была лишь строгой белизны эдельвейса, лишь лучшего из цветов, который труднее всего было добыть.
Все выше поднимались Ангерран с Тельефером, и все больше им попадалось каменных глыб, выпирающих из тела горы, как предвестники вздымавшихся наверху обрывистых склонов. Постепенно камней становилось все больше, а цветущие луговины превращались в редкие зеленые островки между ними, пока вовсе не исчезли.
- Здесь ставь ногу осторожно, - посоветовал Тельефер, вонзая окованный наконечник своего посоха между камней.
Ангерран последовал его примеру, осторожно шагая по каменистой осыпи.
- Ступай твердо, с пятки на носок, - посоветовал ему Тельефер. - Так сбережешь силы и не оступишься на самом коварном камне.
Ангерран последовал его примеру и почувствовал, как стало легче идти, хоть такая походка сильно отличалась от привычной для него.
Путники поднимались все дальше. Теперь вокруг них, куда ни взгляни, громоздились скалы. Некоторые из них, причудливо обветренные, напоминали чьи-то фигуры - то ли людей, то ли вздыбленных медведей.
- Это окаменевшие тролли. Долго на них не гляди, не то они увидят тебя и не выпустят с гор живым, - серьезно предупредил Тельефер.
После такого предупреждения Ангерран быстро последовал за своим проводником. Да уж, в этих горах, где на каждом шагу может случиться что угодно, как никогда, поверишь в происки троллей!
Чем выше поднимались они с Тельефером, тем обрывистее становился путь. Вскоре, как ни старался трубадур выбирать дорогу, им пришлось карабкаться через высокие скалы. Втыкая посох в землю, цепляясь руками за скалистые выступы, они кое-как преодолели опасное место.
А вокруг по обеим сторонам громоздились совсем уж непроходимые скалистые гребни, на которые впору карабкаться лишь горным козам. Ветер, дувший с умеренной силой ниже по склону, здесь, на высоких вершинах, был полновластным властелином. Он толкнул Ангеррана в спину, больно ударил его грудью и боком о камень, прижал к гранитному выступу скалы. Юноша едва успел вонзить свой посох в расщелину между камней и оперся о него обеими руками, переводя дыхание.
В нескольких шагах от него так же стоял, прильнув к камню, Тельефер. Он побледнел, как мел, глаза его готовы были вылезти из орбит.
- Не смотри вниз! - прокричал он сквозь гул ветра, отзывавшийся эхом от скал.
Но Ангерран все-таки взглянул вниз, и у него на миг захолонуло сердце. Он видел, как высоко они уже поднялись. Еще юноша заметил, что у него немного дрожат руки, и нахмурился, недовольный собой. Он постарался унять дрожь, и вскоре был готов продолжать путь.
Ветер стих так же быстро, как и налетел. Можно было продолжать путь.
Карабкаясь выше, Ангерран взглянул вверх, туда, где у самого ледника росли эдельвейсы. Но не мог сказать, сильно ли они приблизились.
Над вершиной парила чета священных орлов.
- Они обещают победу! - произнес Тельефер, тронув за плечо Ангеррана.
Тот тихо вздохнул. Ему хотелось в это верить!
На высоте становилось все холоднее. Хорошо, что путники тепло оделись в меховые вещи, какие носили охотники-горцы. Все чаще им попадались за камнями нерастаявшие сугробы, слежавшиеся, промерзшие, блестящие под высоким солнцем. То были посланцы близкого ледника.
Здесь, когда Ангерран с Тельефером шли по узкому ущелью среди скал, послышался дикий шум и гул.
- Что это? - прошептал юноша.
- Ледник тает, и река бежит с гор, - пояснил трубадур. - Здесь самое опасное место: часто бывают камнепады. Седьмицей позже было бы вовсе не пройти.
Но и это зловещее предупреждение не могло остановить Ангеррана. Он продолжал подниматься вслед за Тельефером, стараясь идти быстро, но осторожно.
И все-таки, им не удалось вполне избежать опасности. Недаром певец гор предупреждал своего молодого спутника, что весной на ледниках все приходит в движение. Вот и теперь текущая вниз вода подмыла основание каменной осыпи, и наверху загрохотал камнепад.
Тельефер первым сообразил, что случилось, и резко потянул Ангеррана за руку. Втолкнул его в узкую щель между скал, и сам забился туда, словно испуганный зверь.
- Сиди, пока не пройдет камнепад! - прошептал он.
К счастью, пещера, где они укрылись, находилась немного в стороне от пути камнепада. Но тот прошел совсем рядом, и Ангерран с ужасом и восторгом видел, как стремительно промчалась лавина, черная от бешенства. Весь горный склон содрогался, словно от ужаса. Выглядывая из своего убежища, Ангерран видел, как мимо пробежало стадо горных коз, спасаясь от камнепада. Затем прокосолапил с невероятной быстротой тощий медведь, только что вышедший из берлоги.
Когда грохот падающих камней стал совсем невыносим, и казалось, что слышавшие его неминуемо оглохнут навсегда, он, наконец, стал уходить вдаль, и скоро растаял где-то далеко внизу.
Но вот все смолкло, и путники вылезли из своего убежища, тяжело дыша. Поглядев в бледное лицо юноши, Тельефер произнес отчего-то с искренней радостью:
- Это - горы, опасные и прекрасные, величайшее из творений Владык Асгарда! Они страшны, но в то же время вечно влекут к себе!
Ангерран перевел дыхание, поправил пояс на своей меховой куртке, и взглянул вверх - туда, где сиял его путеводной звездой белый эдельвейс.
Идти выше становилось все труднее. Воздух был ледяным, и к тому же его словно бы не хватало, сколько ни вдыхай полной грудью. Путники не разговаривали здесь: берегли дыхание. Вот уже и белые, нетающие пальцы ледника! Теперь их посохи дробили твердый, как кристалл, лед, чтобы подарить Ангеррану и Тельеферу точку опоры.
Дальше! Дальше! Перед глазами Ангеррана, сколько он мог оглядеться, лежала лишь бескрайняя ледяная пустыня. Лишь внимательно присмотревшись, можно было заметить, что ледник не сплошь белый: в его прозрачной глубине играла и бледная голубизна, и небесная синева, и зелень, как в морской воде, переходящая в черноту. А еще выше громоздились заснеженные каменные пики, пронзавшие облака. Но туда, где гнездились священные орлы, Ангеррану не было нужно. Он подбирался все ближе к тому месту, где рос эдельвейс.
И вдруг Тельефер, идущий впереди юноши, остановился, вонзив острие своего посоха в лед. Он оглянулся и немного посторонился, пропуская Ангеррана вперед.
И тот замер, пораженный открывшимся зрелищем.
Эдельвейсы росли почти над его головой, на высоте примерно семидесяти шагов, но - на краю обрыва, к которому не было никакого доступа. Когда-то здесь, должно быть, прошла лавина, чудом не задев края высокого склона, но срезав большую его часть. Прямо вниз, в пропасть, уходила отвесная стена, словно срезанная ножом горного исполина. А над самой пропастью возносили свои венчики эдельвейсы, краса гор.
Ангерран сжал зубы.
- Нет, я все-таки достану их! - произнес он, отвязывая от пояса веревку и закрепляя ее на скалистом выступе. - Ты сам, Тельефер, пел мне об отважных юношах, карабкавшихся на неприступные скалы за знаками любви.
- Те юноши были горцы, с детства привыкшие лазить по скалам, - прохрипел Тельефер, смерив взглядом расстояние. - А ты родом с равнин. Не приведи Скади, Хозяйка Гор, тебе сорваться оттуда!
- Нет, я поднимусь! Если же нет - скажи принцессе Луитберге, что я любил ее! - попросил Ангерран, и метнул вверх петлю аркана.
Она зацепилась наверху площадки, и юноша, проверив, надежно ли держит веревка, стал карабкаться по ней. Тельефер мог только обвести солнечный круг ему вслед.
Вися в ледяном разреженном воздухе, Ангерран слушал гул ветра в ушах и чувствовал вокруг себя зияющую пустоту. Ветер раскачивал его на веревке, пока он перебирал руками и ногами, карабкаясь вверх. Сердце порой сжималось в груди. Но перед глазами юноши снова, как наяву, вставала прекрасная Луитберга, и отвага возвращалась к нему.
Но вот, наконец, в последний раз подтянувшись на веревке, Ангерран вцепился пальцами в край уступа, и скоро сидел на нем. На пригреве южного склона лед давно растаял, но, оглядевшись по сторонам, юноша увидел белые пальцы ледника, спускавшиеся в пропасть. Со временем, вероятно, они должны были заполнить ее целиком. Где-то внизу послышался звон ручейка, сбегающего с горы.
Однако Ангерран не стал долго озираться. Не поглядел он и на Тельефера, ожидавшего его внизу. Потому что прямо перед собой юноша с восторгом увидел эдельвейсы, цель своего опасного путешествия. Вот они - их сложно устроенные лепестки, покрытые тончайшим пухом, белые, как лед, изящные, хрупкие, и в то же время несокрушимо стойкие! Их было три.
Ангерран быстро сорвал их и проговорил, чувствуя себя виноватым, что погубил красу гор:
- Не гневайтесь, что уношу вас с родимой вершины! Для лучшей из дев, принцессы Луитберги Андосийской, я сорвал вас, для той, в ком живет ваш бестрепетный дух! Пусть она вплетет вас в свои черные косы, и вы будете продолжать жить вечно! Потому что вы нужны мне, как знак моей неувядающей любви!
Спрятав цветы за пазуху своей меховой куртки, юноша, окрыленный радостью, стал спускаться вниз гораздо быстрее, чем поднимался вверх. Вскоре он уже стоял рядом с Тельефером, встретившим его широкой улыбкой.
- Вижу теперь, что рыцари равнин тоже многое умеют! - признал певец гор. - Что ж, кажется, я знаю, как завершить нынешнюю песню!
- Да помогут нам Небеса подарить ей счастливое завершение! - засмеялся Ангерран, сматывая веревку. - Ну, пойдем же поскорей, нас уже ждут!
И трубадур снова пошел вперед, выбирая дорогу.
Не успели они уйти далеко, как набрели на ручей, стекавший с ледника. Посреди него на плоском камне сидела синяя птица. Трепеща крыльями, она купалась, забрасывая воду себе на спинку, покрытую густо-синим, как бархат, оперением. Увидев путников, синяя птица пронзительно свистнула и вспорхнула.
- Она сулит счастье вам с принцессой Луитбергой! - ликующе воскликнул Тельефер, так что эхо отозвалось ему со всех сторон. Духи гор поздравляли людей, сумевших одолеть все препятствия.
Однако надо было спускаться, ведь колесница Суль уже клонилась к закату. А ночь в Андосийских горах, как и вообще на юге, обычно наступала быстро, без долгих сумерек: зашло солнце за гору - вот и темно. И Ангерран с Тельефером пошли вниз, тем же путем, каким поднимались, лишь обогнув место недавнего камнепада. Обратный путь в Горный Приют показался им легче подъема в горы.
***
А обитатели Горного Приюта тревожились, узнав, что Ангерран вместе с Тельефером ушли в горы. По мере того, как близился вечер, и герцог Андосийский, и его дочь тревожились все сильнее.
Вилдигерн приказывал слугам:
- Зажгите сигнальные костры на вершинах скал, и факелы вдоль горных троп! Если до утра не вернутся, пойдем искать! - герцог сильно беспокоился и за своего лучшего трубадура, и особенно - за разумного и мудрого юношу, в котором уже готов был видеть своего будущего зятя. И что скажут Карломан Кенабумский и король Арвернии, если с их послом случится несчастье?!
Тут же расхаживала по залу принцесса Луитберга, не находя себе места.
- Почему завтра? Быть может, Ангеррану нужна помощь сейчас? - простонала она, теребя косу. - Вдруг он упал со скалы, разбился? Ведь он не знает здешних гор!
- Не бойся, доченька! Ведь с ним пошел Тельефер, а лучшего проводника в горах не найти! - Вилдигерн обнял дочь за плечи, чувствуя, как она напряжена. Но и у него самого, вопреки всем заверениям, сердце было не на месте...
Уже почти стемнело, когда у ворот протрубил рог. И тотчас герольд объявил герцогу и его дочери:
- Виконт Ангерран Кенабумский и трубадур Тельефер просят аудиенции!
Герцог успел только взволнованно кивнуть, а Луитберга едва сдержала радостный крик.
Ангерран вбежал в зал и упал к ногам принцессы, протянул ей принесенные эдельвейсы. Поодаль от молодой пары остановился трубадур, загадочно улыбаясь.
- Ангерран, мы с батюшкой тревожились за тебя! - проговорила Луитберга, еще не в силах поверить своим глазам.
- Я принес для тебя цветы эдельвейса, о, Цветок Андосинии, по обычаям гор! Поскольку лишь они одни достойны твоей красоты и силы духа, так как в них живет родственная тебе душа! - проговорил юноша, протянув ей священный дар.
Луитберга осторожно взяла в руки эдельвейсы, сознавая, что молодой виконт совершил подвиг, добыв их. И на сердце стало горячо: ведь такой дар, да еще в присутствии ее отца, означал скорое сватовство! Девушка с трудом проговорила, едва дыша от волнения:
- Твоя храбрость достойна восхищения, Ангерран! Но прошу тебя не рисковать больше жизнью ради меня!
- Если это не будет необходимо для твоего блага, моя принцесса! - пообещал юноша, поднимаясь на ноги.
Тем временем, герцог Вилдигерн внимательно глядел на молодых людей, загадочно улыбаясь в сумерках зала. Наконец, он обратился к юноше:
- Не менее твоей храбрости достойно восхищения и твое уважение к обычаям гор, Ангерран! Я думаю, не только наша семья, но и Государственный Совет Андосинии будут гордиться тобой.
При этих словах Ангерран и Луитберга обменялись сияющими взглядами: ведь герцог намекнул им, что все государственные мужи признают виконта Кенабумского достойным супругом для наследника престола Андосинии!
-
Цветок Андосинии (продолжение)
На следующий день Ангерран вновь встретился с Луитбергой в одном из залов Горного Приюта. Они оба подготовились к этой встрече, снова облачившись в символические одеяния, в которых танцевали павану на приеме в честь приезда Ангеррана в Андосинию. Принцесса была в белом с серебром платье, сияющая, как эдельвейс, растущий на горной вершине. На сей раз она не надела диадему из серебряных цветов, но вместо того голову девушки украшало нечто более драгоценное - три живых цветка эдельвейса, великолепно оттенявшие черноту ее волос и белизну кожи.
Когда принцесса появилась в зале, в сопровождении своего отца, придворные принялись удивленно переглядываться. Они знали, что означают эдельвейсы, и гадали, кто мог поднести их той, что была названа Цветком Андосинии. О подвиге Ангеррана слышали еще не все, поскольку он вернулся вечером. В любом случае, если наследная принцесса носила в волосах эдельвейсы в чью-то честь, стало быть, она сама и семья ее готовы были вот-вот дать разрешение на брак. И придворные с любопытством предвкушали: что произойдет дальше?..
Но их сомнения тотчас же рассеялись, когда в зал вошел посол Арвернии, виконт Ангерран Кенабумский. И на нем было одеяние, столь гармонирующее с нарядом принцессы, и плащ, вышитый синими перьями, развевался за плечами юноши, как крылья синей птицы.
Юноша и девушка увидели друг друга еще издалека, с разных концов зала, и просияли от радости. Приблизившись, сын Карломана поклонился принцессе и поцеловал ей руку, а она слегка кивнула и улыбнулась ему. Обычная церемониальная вежливость, и только; но влюбленные и этим привычным жестом сумели сказать друг другу больше тысячи слов.
Наблюдая за ними, придворные стали понимать, что происходит в правящей семье, и многозначительно переглядывались.
В этот момент на возвышении в зале появился Тельефер, и все обернулись к нему и смолкли, слушая лютню знаменитого певца.
Тельефер завел новую песню, посвященную подвигу Ангеррана. Он был счастлив воспеть то, чему стал свидетелем.
- С незапамятных лет, сколь живет наш народ в горах Андосийских, смелые рвутся наверх, точно птицы, желая взлететь. Кто идет в горы за славою, иль за добычей, или же ради любви, чтоб невесте добыть эдельвейс. Будет считаться героем тот юноша горский, преодолевший опасности горных вершин, чтобы для девушки милой принесть цветы с ледниковых вершин.
Что же сказать, если в горы идет обитатель равнины, чтобы добыть эдельвейс той, кто достойнее всех?! Он, что не знал гор опасностей, смело их встретил, и дотянулся до самых холодных вершин! Долог и труден путь юноши, что поднялся вверх с равнины! За камнепадом летел камнепад. Скальные тролли грозили ему, разверзалася пропасть, грозя без жалости поглотить смельчака. Но дотянулся тот юноша до ледников беспощадных! Долго карабкался, ногти срывая, валился со скал. Вот через пропасть он пролетел стремительной птицей. И, по обычаю гор, эдельвейсы обрел!
Преодолев испытания, юноша родом с равнины к деве прекрасной под кров пришел и цветы передал. Дева, увидевши их, радостно улыбнулась, и в знак любви и приязни руку свою подала.
Пока Тельефер пел свою песню, андоскийские придворные внимательно глядели на Ангеррана и на Луитбергу с эдельвейсами в волосах.
Герцог Вилдигерн, что слушал песню вместе со своей дочерью, благодушно усмехнулся:
- Благодарю тебя, Тельефер, что воспел подвиг, к которому и сам был причастен! И, конечно же, хвала тебе, храбрый Ангерран, поднявшийся на Заоблачный Пик! Только прошу тебя, храбрый юноша с равнины: не рискуй впредь понапрасну! Если бы с тобой случилось несчастье, как бы я объяснял Карломану, твоему отцу, и королю Арвернии Хлодеберту VII?
Ангерран вздохнул, поглядев на Луитбергу, что держалась с удивительным самообладанием, словно не о ней шла речь. Снова переведя взор на ее отца, юноша промолвил:
- Я рисковал не напрасно, государь Вилдигерн, поверь мне! Просто я не мог уехать, не порадовав принцессу Луитбергу.
Герцог Андосийский перевел взор с юноши на свою дочь и кивнул:
- Что ж, побеседуйте с глазу на глаз, и решите все для себя! А я прислушаюсь к вашему выбору...
***
Немногим позже Ангерран с Луитбергой вновь встретились наедине на смотровой площадке башни. Горный ветер обвевал им лица, взметнул черные волосы юноши и девушки, одинаковые по цвету.
Принцесса поднялась наверх первой, и взглянула на юношу, оперевшись локтем на перила. Ее взгляд был строгим, но под этой строгостью скрывалась любовь.
- Как ты испугал меня и батюшку своей вылазкой в горы, Ангерран! Мы представляли тысячу несчастий, что могли произойти с тобой!
- Но ведь меня сопровождал Тельефер, он указывал мне верный путь, и я вернулся благополучно, - заверил юноша. - Горы опасны, это правда, но они величественны и прекрасны! Я рад, что узнал их лучше, насколько это возможно.
Луитберга взглянула на величественные пики гор, закрывавшие окоём, а затем с улыбкой обернулась к юноше.
- Помнишь, как в детстве ты добыл для меня перья синей птицы, взобравшись на скалу? Как я погляжу, не очень-то ты изменился с тех пор, если вновь повторил свой подвиг.
Ангерран многозначительно развел руками.
- Значит, уже тогда я был на верном пути! Видно, это Фрейя заранее указала мне будущую суженую... - он смущенно умолк, может быть, впервые в жизни не находя слов, а потом заговорил горячо, вдохновенно: - Я счастлив принести для тебя эдельвейсы, о, Цветок Андосинии! Мне очень хотелось, чтобы ты и твой батюшка сочли меня достойным твоей любви, моя принцесса! Теперь я готов просить твоей руки, если ты согласишься стать моей женой! Захочешь ли ты, Луитберга? Ведь все зависит от тебя!
- Если от меня, то я согласна быть твоей женой, Ангерран! - тихо прошептала девушка, подавая ему руку. - Кроме тебя, мне никто не нужен, и я даже не пыталась никого представить своим женихом, кроме тебя. Я буду счастлива разделить с тобой всю жизнь!
Заглянув в глаза друг другу, юноша и девушка помолчали, без лишних слов понимая взаимное чувство. Улыбки украшали их лица, в их соединенных руках горячо билась сама жизнь.
Наконец, Ангерран произнес, переводя дыхание:
- Как ты думаешь, родная моя: согласится ли твой батюшка отдать тебя за меня замуж? Ведь ты - наследница престола Андосинии! Я поговорю с герцогом Вилдигерном, постараюсь убедить его, что принадлежу к достойному роду, хотя мой отец - лишь родич и вассал короля Арвернии. Я напишу моему отцу, что сватаюсь к тебе, и надеюсь, что он поможет нам!
- Да будет так! - воодушевленно откликнулась Луитберга. - И я тоже поговорю с батюшкой, и заверю его, что мне нужен ты один. А, если потребуется, я постараюсь заручиться поддержкой бабушки Билихильды. Мне кажется, она будет рада отдать меня замуж в Арвернию, откуда она сама родом. Да пошлет нам Фрейя победу!
- Я верю, любовь моя: мы будем счастливы! - произнес Ангерран, поцеловав ей руку.
Еще ничего не было решено. И все-таки, у юноши с девушкой отлегло от сердца, когда они ощутили взаимную поддержку и надежду на лучшее. Теперь они готовы были, если потребуется, бороться за свое счастье.
Когда они уже готовы были спуститься с башни, мимо них стремительно пролетела синяя птица. Еще более яркая в ослепительном весеннем небе, она взмахнула крылом, и улетела к родным горам. Юноша и девушка с благодарностью глядели ей вслед.
- Синяя птица сулит нам счастье на долгие годы! - горячо заверил Ангерран, спускаясь вниз об руку с Луитбергой.
- Да поможет нам Фрейя! - с надеждой откликнулась девушка, опираясь на его руку.
***
Однако, надеясь на Хозяйку Ожерелья, принцесса Луитберга помнила, что Высшие Силы помогают тем, кто заботится о себе сам. И она решила побеседовать с Тельефером, заручиться его поддержкой и узнать через трубадура о намерениях своего отца.
Вызвав певца, девушка стала прогуливаться с ним по замку, осматривала самые любимые уголки, которые вскоре приходилось покинуть. Во время прогулки она проговорила доверительным тоном, зная, что Тельефер - один из самых близких людей для ее отца:
- Любезный Тельефер, ведь ты знаешь виконта Ангеррана Кенабумского, пожалуй, лучше, чем кто-либо при андосийском дворе! Ты был с ним в горах, и сам убедился, насколько он смел, отважен и благороден! Он рисковал жизнью, чтобы принести мне эдельвейсы... - девушка коснулась серебристых звездочек цветов, вплетенных в волосы.
Трубадур кивнул, понимая, к чему клонит принцесса.
- Это правда, и я первым скажу перед всем светом, что не найти юноши достойнее виконта Кенабумского! - горячо заверил он.
Луитберга вздохнула, подавляя девичью стыдливость, прежде чем заговорить о главном:
- Виконт принес мне эти цветы, по обычаю гор, желая посвататься ко мне. Я согласилась бы стать его женой, даже не соверши он этого подвига, однако теперь я еще больше стремлюсь быть с ним! Но, увы, я не принадлежу себе, так как от меня зависит наследование престола Андосинии! Согласится ли мой батюшка и его советники выдать меня замуж за Ангеррана? Прошу тебя, Тельефер: убеди моего отца, услади его чудесным медом поэзии, как уже начал сегодня утром, чтобы он выбрал Ангеррана мне в мужья!
Певец слегка улыбнулся, понимая переживания влюбленной девушки и готовясь в одно мгновение развеять их, как настоящий чародей.
- О, прекрасная принцесса, Цветок Андосинии: я убежден, что тебе нечего страшиться будущего! Оно сложится так, как и мечтаете вы с благородным Ангерраном. Как сын и наследник майордома Арвернии, он поможет нам укрепить союз с могущественным соседом, так что этот брак принесет немало пользы государственным интересам герцогства Андосийского. Кроме того, виконт Кенабумский произвел самое благоприятное впечатление на герцога Вилдигерна и на всех вельмож Андосинии. Политика этого юноши - на одной высоте с Заоблачным пиком: он поразил всех своей мудростью и обходительностью, а теперь еще и храбростью. Кто же может возражать против твоего союза с ним? Разве что окситанский претендент Реймбаут, "жадный барсук", - Тельефер презрительно усмехнулся. - Но с ним здесь никто не собирается считаться. А твой батюшка, наш милостивый государь Вилдигерн, и раньше говорил, что желает видеть виконта Кенабумского своим зятем. Так что тебе нечего волноваться, принцесса: ты будешь счастлива со своим избранником!
Луитберга облегченно вздохнула, словно до этих слов боялась дышать, и лишь сейчас ожила вполне.
- Благодарю тебя, мудрый Тельефер, за твою помощь Ангеррану и мне! - горячо проговорила она.
Трубадур улыбнулся, радуясь предстоящему счастью молодой пары.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Вечером того же дня Ангерран, как и обещал, предстал перед герцогом Андосийским в его покоях. Юноша шел в покои герцога, волнуясь едва ли не больше, чем во время восхождения в горы. Он готов был заявить, что Луитберга, Цветок Андосинии, на всю жизнь покорила его сердце.
Герцог Вилдигерн Мудрый, к счастью, был на самом деле гораздо больше расположен к возможному брачному союзу Ангеррана Кенабумского со своей дочерью, чем стремился открыть им. Он уже убедился, что Фрейя соединила Ангеррана и Луитбергу своим золотым ожерельем. А если так - то не доводит до добра пренебрежение волей бессмертных. И, ожидая прихода юноши, Вилдигерн размышлял про себя: пусть будет так! Союз с Арвернией будет очень выгоден для Андосинии и в политическом отношении. Такой знающий, разумный и отважный зять-наследник придется ему в самый раз. Все складывалось наилучшим образом!
Однако, встретив пришедшего к нему юношу, герцог Андосийский не подал виду, что согласен отдать за него свою дочь. Он встретил Ангеррана любезно, но сдержанно, поднялся с кресла ему навстречу.
- Приветствую тебя, благородный виконт Кенабумский! - произнес Вилдигерн, и, положив руку на плечо юноше, подвел его к камину, в котором жарко горело пламя. - Побеседуем с тобой перед священным пламенем очага!
Ангерран кивнул и подошел вместе с герцогом Андосийским к камину. Для того разговора, что они собирались вести, в самый раз помощь домашнего очага.
- Благодарю тебя, государь, что желаешь уделить мне время, и говорить со мной возле священного пламени! - произнес юноша, почтительно поклонившись.
Отблески огня ярко вспыхнули в темных глазах Вилдигерна, когда он начал разговор, сперва иносказательно, точно в песнях сладкозвучного Тельефера:
- Стало быть, синяя птица сумела добыть эдельвейс, выросший на неприступной скале! Трудно приручить дух эдельвейса, не знающий обычных человеческих слабостей!
- Благородный эдельвейс, Краса Гор, и впрямь неподвластен никакому принуждению, и его не может коснуться грязь, - в тон ему ответил Ангерран, понимая его иносказания. - Стало быть, Цветок Андосинии поверил, что синяя птица в самом деле принесет ему счастье. Ведь это лучше, чем зачахнуть в норе жадного барсука, что разинул пасть на эдельвейс!
- Ты прав, - согласился Вилдигерн. - Что ж, видно, в самом деле для всех будет хорошо, если эдельвейс и синяя птица заключат прочный союз, чтобы жадный барсук остался ни с чем!
Сказав так, герцог Андосийский внезапно перешел на обычную речь:
- Стало быть, ты, виконт Кенабумский, твердо решил взять в жены мою дочь, наследную принцессу Луитбергу?
Ангерран затаил дыхание, пытаясь угадать, как отнесется к его сватовству герцог Андосийский. Но он собрался с силами и смело произнес, глядя в глаза герцогу:
- Государь Вилдигерн, я клянусь тебе священным пламенем очага: я люблю всем сердцем твою дочь, принцессу Луитбергу, Цветок Андосинии! Если потребуется, я готов бороться за наше счастье с ней, будь моим соперником Реймбаут Окситанский или кто другой. Меня не устрашили могущественные горы, не устрашат и люди!
Герцог Вилдигерн поглядел на юношу, гордого и статного, исполненного стремления бороться за свое счастье. Что ж, такой жених, конечно, придется по душе и Луитберге, и ему самому! Однако следовало сперва убедиться, что между ним и Луитбергой нет никаких препятствий...
- Но уверен ли ты, Ангерран, что Луитберга ответит взаимностью на твою любовь? - поинтересовался он.
Юноша кивнул с полной убежденностью.
- Я объяснился с прекрасной Луитбергой, как ты дозволил нам, государь Вилдигерн! Она желает стать моей женой. Сама Фрейя соединила нас еще в детстве, и мы будем покорны Ее воле. Прошу тебя, государь: ответь согласием на мое сватовство, выдай за меня замуж свою старшую дочь, принцессу Луитбергу, Цветок Андосинии!
Герцог Андосийский сдержанно проговорил, скрывая свою радость:
- Ты говоришь от своего имени, виконт Кенабумский! Но что будет, если в это время твои родители нашли для тебя другую невесту? Ты обязан повиноваться их выбору, выгодному для вашего семейства.
Ангерран не воскликнул запальчиво, что даже воля родителей не разлучит его с любимой. Нет - он не сомневался в своих родителях, Карломане и Альпаиде, чувствуя себя частью сильного рода, с едиными стремлениями. И ответил, как подобало истинному сыну Почти Короля:
- Государь, я полагаю, что неспроста мой отец послал меня в Андосинию сразу после известия о неудачном сватовстве Реймбаута Окситанского. А что до меня - я, как подобает послушному сыну, приму любое решение моего могущественного и проницательного отца. Ему виднее, что лучше для меня! Но мне думается, что мой отец, Карломан Почти Король, уже выбрал для меня невесту, с которой мы сможем быть счастливы. Иначе я не находился бы сейчас в Андосинии, у тебя в гостях, государь Вилдигерн!
Герцог Андосийский одобрительно улыбнулся, мягко взглянув на юношу. Что ж, Ангерран и вправду был проницателен не меньше своего знаменитого отца! Ведь и в самом деле, сам Вилдигерн в переписке с майордомом Арвернии обсуждали между строк и возможный брак между Ангерраном и Луитбергой. Ведь и Карломан наверняка запомнил их детскую дружбу, а вернее - первую любовь, что ожила теперь, после их новой встречи!..
Вилдигерн усмехнулся в густые черные усы и широко улыбнулся юноше, ожидавшему его ответа, затаив дыхание:
- Что ж, если в самом деле ничто не препятствует вашей взаимной любви с Луитбергой, то я охотно дам тебе согласие. Но прежде того я хочу побеседовать со своей дочерью с глазу на глаз. Если и в самом деле она отдала свое сердце тебе, Ангерран, тогда я в присутствии всей семьи объявлю согласие на ваш брак!
В согласии отца жениха, Карломана Почти Короля, Вилдигерн не сомневался в глубине души. Недаром же майордом Арвернии послал ко двору Андосинии именно Ангеррана!
У юноши немного отлегло от сердца. Он был убежден, что Луитберга сумеет отстоять их любовь!
***
На следующий день в замке Горный Приют царила суматоха. Его обитатели собрались уезжать обратно в Аранхуэс. Слуги укладывали вещи, обихаживали коней, проверяли состояние повозок. Господа отдавали распоряжения, чтобы все было сделано хорошо, и обходили полюбившиеся местечки.
Ангерран Кенабумский тоже решил еще раз взглянуть на величавые горы со смотровой площадки башни. Его сопровождал Тельефер. Они долго разглядывали поднебесные вершины. А в ушах у них пело могучее дыхание гор...
Весна явственно вступала в свои права даже за те немногие дни, что прошли после их путешествия в горы. Зеленый ковер горных лугов, украшенный разнообразием цветов, поднялся выше к вершинам. А ледники, сияющие под облаками, как будто, чуть-чуть съежились, да и блеск их стал уже не таким нестерпимым. Видно, светлая Суль заставила их потесниться, и даже ледяные великаны таяли от Ее жара. В эти дни вода бурными реками стекала вниз, с грохотом тащила тяжелые камни и целые скалы. Вовремя совершили они свою вылазку в горы, когда там было еще не очень опасно!
С вершины Заоблачного Пика слетела пара священных орлов. Они закружили над своими горными угодьями, высматривая добычу. Верно, у них сейчас птенцы пищали в их гнезде на вершине неприступной скалы. Величественные птицы парили на своих огромных крыльях, то разлетаясь в разные стороны, то сближаясь. Казалось, они танцевали в небе свой танец.
Каждый из глядевших сейчас на горы восхищался на свой лад, любуясь красотой. Тельефер, стоявший чуть позади, как всегда, принялся напевать песню, нанизывая слова, точно жемчужины на нить:
- Все живое ликует, когда в мир приходит весна! Луг украшают цветы, а деревья в садах стоят, словно невесты в брачном своем одеяньи. Даже в высоких горах тает лед, и реки стекают: и великаны, могучие дети Имира, весной веселятся. Вместе с весною приходит пора любви для живущих под Солнцем. Лисы и волки заводят семью. Веселятся все птицы, брачным одевшись нарядом. Даже орлы, гор владыки, кружат в небе, радуясь силе своей и дыханью весны быстротечной. Счастье дарует весна, о любви обещает мечтанья...
Слушая песню, Ангерран Кенабумский облокотился о каменную ограду площадки, как вчера стояла Луитберга. Он не сводил взора с парящих орлов, сильной и дружной четы. Станут ли они с Луитбергой когда-нибудь такой же любящей, слаженной парой, как священные орлы Андосинии? Как родители самого Ангеррана - Карломан и Альпаида, сохранившие свою любовь, сколько бы испытаний не пришлось им пережить в свое время!..
Зная своих родителей, Ангерран твердо верил, что они позволят ему жениться на Луитберге. Ведь Карломан и сам знал, какое несчастье некогда пришлось пережить его родителям, будущему королю Хлодеберту V и королеве Гвиневере Армориканской. Они горячо любили друг друга, но государственные интересы вынудили арвернского принца жениться на принцессе Радегунде Аллеманской. Нынешний майордом Арвернии знал слишком хорошо, как омрачает душу брак не по любви. Отстояв свое право разделить жизнь с любимой, Почти Король сделает все, чтобы и его первенец мог жениться по любви!
Да и какие препятствия могли помешать им, если сам герцог Андосийский признал Ангеррана достойным женихом для своей дочери? Уж его-то родителям не пристало отказываться от принцессы, наследницы целого герцогства! Кто-то другой на месте Карломана был бы рад сосватать своего сына с наследницей престола Андосинии, даже если бы их не связывала взаимная любовь. А тем более - если все складывалось наилучшим для всех образом.
***
А в это время герцог Вилдигерн Андосийский и его дочь, принцесса Луитберга, прогуливались по галерее. Там висели портреты их предков - прежних герцогов Андосийских, их родичей и былых героев гор. Портреты славных прародителей, казалось, провожали взорами своих потомков. Кто теперь скажет, кто из них имел счастье жениться по любви, а кто был вынужден пожертвовать своим сердцем ради государственных интересов?.. Они молчали, и ничего не могли посоветовать живущим ныне.
Герцог и его дочь беседовали о любви принцессы и Ангеррана Кенабумского, о предполагаемом сватовстве юноши.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
Проходя по галерее изображений своих предков, герцог Андосийский и его дочь подошли к одному из портретов. На нем были изображены сам Вилдигерн, значительно моложе, чем сейчас, и его покойная супруга, герцогиня Эрментруда Иберийская. Она умерла пять лет назад, от последствий падения с лошади. Однако Луитберга успела хорошо узнать и запомнить свою мать. И сейчас с волнением разглядывала портрет красивой черноволосой женщины, слегка улыбавшейся, держась за руки с мужем. У герцогини Эрментруды был мысок волос надо лбом и золотисто-карие, как янтарь, глаза. То и другое унаследовали ее младшие дочери, Зиглинда и Винфрида, но не самая старшая. Луитберга, хоть и запомнила мать лучше всех, была своим обликом гораздо больше арвернка, в бабушку, чем уроженка гор.
Поясной портрет герцогской четы был украшен кованой серебряной рамой с узором из эдельвейсов. Герцог Вилдигерн тихо вздохнул, глядя на фигуру жены, которой не суждено проводить свою дочь-первенца с ее женихом к алтарю Фрейи. Немного помолчав, он обратился к Луитберге, указав ей на портрет ее матери:
- Моя жена Эрментруда была родом из соседнего герцогства Иберии, как ты знаешь. Иберийцы, как и мы - осколки империи Карломана Великого. Я три года воспитывался там, будучи оруженосцем отца Эрментруды, и мы с ней знали друг друга с детства. Союз между горскими владениями был выгоден обеим нашим землям, но и помимо того, нас с твоей будущей матушкой связывала взаимная любовь. Это был счастливый союз, хоть и недолгий, - он тихо вздохнул.
- Я знаю, батюшка, - тихо проговорила принцесса. - Чем старше я становлюсь, тем лучше начинаю понимать, как много вы с матушкой значили друг для друга и для всей нашей семьи.
- А теперь мне кажется, что история повторяется, - продолжал Вилдигерн. - Ты знаешь Ангеррана с тех пор, как он был еще отроком. Хотя вы долго не виделись с тех пор, однако мне кажется, что, повзрослев, виконт Кенабумский изменился лишь в лучшую сторону. Как ты думаешь, дочь моя?
Девушка слегка покраснела, но смело ответила, глядя в глаза отцу:
- Я тоже так думаю, батюшка! Ангерран мудр, как знающий советник, и храбр, как охотник-горец. Я счастлива заново узнать его!
Не желая более томить свою дочь ожиданием, герцог Вилдигерн произнес:
- Сегодня виконт Кенабумский приходил ко мне, и мы беседовали о тебе и о твоем будущем, дочь моя!
Луитберга подняла на отца глаза, голубые, как горные озера, вся преисполнившись внимания: что поведает ей отец?..
Герцог продолжал, отвечая на ее так и не заданный вопрос:
- Ангерран Кенабумский желает просить твоей руки, Луитберга! Но я не спешу давать ему ответ, какой бы то ни было. Прежде всего я желаю узнать у тебя о желании твоего сердца! Пусть все сложится так, как ты желаешь! Я же не стану ни неволить тебя нежеланным замужеством, ни идти наперекор твоим чувствам, запрещая тебе брак с любимым!
Луитберга глубоко вздохнула, решившись вполне открыть сердце перед своим отцом.
- Я поведаю тебе, батюшка, все, что у меня на душе! Ангерран и я - мы любим друг друга, и объяснились во взаимных чувствах. И я буду самой счастливой на свете, если ты ответишь согласием на сватовство Ангеррана!
Но тут же наследная принцесса Андосинии вспомнила о своих обязательствах, взяла себя в руки и проговорила тихо, но решительно:
- Однако я помню свой долг, батюшка! Если для благополучия народа Андосинии и процветания нашего герцогства я буду должна выйти замуж за другого человека, мне придется быть покорной твоей воле и своим обязательствам, батюшка! - голос девушки зазвенел, как клинок, а сама она стояла перед отцом, стройная и изящная, бледная, но несгибаемая, как эдельвейс, выросший на горном уступе, близ сурового ледника.
Вилдигерн Мудрый восхитился про себя стойкостью своей дочери. Да, Андосиния не пропадет с такой правительницей, когда ей придет время наследовать престол! Кто бы ни сделался ее супругом по воле Норн, Луитберга будет женщиной, способной оставить в истории собственный след. Но тем сильнее ее отцу захотелось, чтобы его дочь-наследница еще и обрела семейное счастье, сочетавшись браком с любимым человеком.
- Теперь и ты выслушай и постарайся понять, что у меня на душе, - обратился он к своей дочери.
Луитберга глядела на отца, сознавая, что в эти мгновения решалась ее судьба. А герцог продолжал:
- С самого приезда Ангеррана Кенабумского я пристально наблюдал за ним! Потому что с самого начала мысленно представлял его своим зятем. К счастью, юноша оправдал все мои заветные чаяния! И особенно я рад, что возникла взаимная привязанность между ним и тобою, о, дочь моя, - герцог Андосийский говорил торжественным тоном, как подобало: ведь речь шла о будущем замужестве его старшей дочери, наследницы престола.
Луитберга слушала отца, не проронив ни слова, только по ее рукам, сжимавшим платок, чувствовалось, насколько она взволнована.
А Вилдигерн постарался утешить дочь:
- Я убедился во взаимности ваших с Ангерраном чувств. И согласен благословить вас на счастливое супружество, как подобает родителю и герцогу Андосийскому! А заодно, я начну переговоры с родителями Ангеррана - графом Карломаном Кенабумским, Почти Королем, и моей кузиной, графиней Альпаидой!
Луитберга глядела на своего отца блестящими от волнения глазами, сперва не в силах поверить, что все складывалось к ее и Ангеррана величайшему желанию. Наконец, она поверила вполне, что все сбудется именно так, как обещает ей отец. И тогда крик радости, все же немного приглушенный подобающим принцессе воспитанием, сорвался с ее губ.
- Батюшка, так ты согласен, чтобы именно Ангерран стал моим мужем?! Ты сам начнешь переговоры с его родителями!
- Конечно, Луитберга, девочка моя! Да и какой же отец откажется от такого превосходного зятя, как Ангерран Кенабумский? - засмеялся Вилдигерн низким, звучным смехом.
Затем он крепко обнял дочь, а она прижалась к отцовской груди, царапая нежные щеки о его колючую бороду. Из глаз девушки текли слезы радости, чистые, как вода в горном ручье. Это особенно растрогало ее отца и показало ему, чувство какой силы переживает его дочь: ведь Луитберга не плакала со времен гибели матери! И герцог Андосийский гладил ее пышные черные волосы, в которых были вплетены три цветка эдельвейса...
***
Утром следующего дня, перед завтраком, встретились в одном из залов Горного Приюта сам герцог Вилдигерн, Луитберга и Ангерран, да еще их поверенный, трубадур Тельефер.
Юноша и девушка при встрече обменялись радостными взглядами. Они уже объяснились между собой, и узнали, что между ними нет никаких препятствий к браку. Теперь молодые без опаски ожидали ответа герцога, зная, что получат согласие. Арвернский посол и андосийская принцесса стояли близко, но согласно придворным обычаям: Луитберга - рядом со своим отцом, Ангерран - напротив них. Тельефер же остановился чуть в отдалении, мурлыча про себя мелодию будущей песни.
Герцог Вилдигерн, стоя возле молодой пары, проговорил радостным тоном, с воодушевлением:
- Я рад за вас обоих, дорогие мои! Хорошо, что ты, Луитберга, дочь моя, и ты, Ангерран, сын Карломана Почти Короля, нашли друг друга, что Фрейя зажгла огонь любви в ваших сердцах! По приезду в Аранхуэс я объявлю всей семье, советникам и всему двору Андосинии, что ты, Ангерран, посватался к Луитберге по всем обычаям. А затем напишу майордому Арвернии, и мы устроим торжество в честь вашей помолвки!
Ангерран и Луитберга взволнованно переглянулись, едва веря, что их сокровенным надеждам суждено все-таки сбыться.
- Благодарю тебя, государь, за твою любовь и заботу о нас! - взволнованно воскликнул юноша.
И девушка ответила почти одновременно с ним:
- Хвала тебе, батюшка, что ты устроил наше счастье!
Да, они в самом деле понимали друг друга, будучи предназначены для взаимного счастья!
Герцог Вилдигерн улыбнулся, радуясь за своих детей:
- Рано еще благодарить, родные мои! Сперва следует обговорить условия вашей помолвки и будущего брака, а мне надлежит начать переписку с Карломаном Кенабумским, моим будущим сватом...
Ангерран и Луитберга переглянулись, исполненные радости. Раз уж герцог Андосийский дал им согласие, то они больше не боялись будущего, и готовы были ждать сколько угодно.
Тельефер же увидел счастливую молодую пару и своего сюзерена, благословившего их. И продолжал напевать вполголоса, негромко, но воодушевленно:
- Готовьте розы и душистое масло на алтарь Фрейи! Надевайте праздничные одежды на свадьбу юной пары, чью любовь скрепил эдельвейс!..
Таким образом, соединение Ангеррана и Луитберги, их будущее супружество сделались вполне возможны.
А через несколько дней герцог Андосийский со всем своим двором выехали обратно в Аранхуэс.
Среди них находился и один путник, сопровождавший андосийцев безо всякого желания, под стражей. То был окситанский барон Транкавель, разоблаченный преступник.
***
Ну а обитатели аранхуэсского замка, тем временем, готовились к торжественной встрече.
В покоях юных принцесс нынче было людно. Прежде всего, в кресле сидела вдовствующая герцогиня Билихильда и читала письмо своего владетельного сына, полученное утром. Здесь же, возле нее, пристроились на скамейке младшие внучки, принцессы Зиглинда и Винфрида. А вблизи кресла герцогини стоял граф Алкуин.
Старая герцогиня выразительно перечитала вслух несколько строк из письма сына:
- "Моим сокровенным надеждам в отношении будущего старшей дочери, наследной принцессы Луитберги, суждено, по-видимому, сбыться. Наш высокий гость, виконт Ангерран Кенабумский, не только мудр, точно знающий советник, но еще и храбр, как самый ловкий обитатель Андосийских гор. Подробности я поведаю после возвращения. До встречи, родные мои!"
Юные принцессы радостно переглянулись и захлопали в ладоши.
- Как хорошо, что приедут батюшка и сестра! И наш гость вместе с ними, конечно же! - воскликнула Зиглинда.
- Интере-есно, - пропела Винфрида, - а что такого совершил виконт, на что намекает наш батюшка? Может быть, он добыл эдельвейс в горах и принес нашей сестре?
- Да вряд ли! - Зиглинда надула губки. - Эдельвейс сможет добыть не каждый горец! А виконт Кенабумский совсем неопытен в горах, он ведь родом с равнины!
- А я думаю, что он добыл эдельвейс! Наверняка добыл! - Винфрида встряхнула темными кудрями.
Слушая беседу и спор девочек, граф Алкуин, стоявший близ кресла вдовствующей герцогини, лишь учтиво улыбнулся в ответ, но ничего не стал пояснять им.
Герцогиня Билихильда тихо вздохнула, быть может, вспоминая ушедшую молодость. И, подняв глаза от письма на своих внучек, она ответила им:
- Ты угадала, Винфрида. Виконт Кенабумский добыл в горах эдельвейсы!
- И он принес их Луитберге, как жених? Да, бабушка, да? - не могла больше сдерживаться младшая принцесса.
И Зиглинда, ее сестра, тоже поддержала девочку:
- Прошу тебя, бабушка: поведай же нам, что там произошло!
Герцогиня Билихильда, наконец, сдалась под напором своих внучек:
- Вы бы и древнюю Вёльву заставили говорить!.. Ладно! Так вот: виконт Ангерран Кенабумский просит руки нашей Луитберги. Мой сын, герцог Вилдигерн Андосийский, со своей стороны, дал им согласие, и обещал убедить отца юноши, Карломана Почти Короля. Если все сложится удачно, Луитберга скоро станет женой Ангеррана и поселится в Арвернии. Там, откуда я родом! - она улыбнулась бледными губами.
Обе юных принцессы подскочили с радостным воплем.
- Хвала Небесам, у нас наконец-то будет брат! Луитберга станет счастливой! - по очереди ликующе восклицали они, закружившись по комнате.
Их бабушка, вдовствующая герцогиня, картинно закатила глаза.
- Можно подумать, эти девчонки - дочери какого-нибудь горского разбойника, а не моего сына, герцога Андосийского!.. Как бы Ангерран не передумал жениться, глядя на таких сестриц!..
Граф Алкуин усмехнулся, глядя на ликование девочек:
- Ничего страшного: виконт Кенабумский привык к своим младшим братьям, а те обладают не менее беспокойным нравом, чем наши принцессы. Кроме того, можно надеяться, что они быстрее повзрослеют, вдохновляясь разумным примером своей старшей сестры и названого брата.
Вдовствующая герцогиня только покачала головой, глядя на своих резвых внучек.
А Зиглинда и Винфрида веселились от души, радуясь возвращению своих родных и скорому замужеству старшей сестры, которую обе очень любили.
Так ожидали в Аранхуэсе возвращения своего герцога и его близких.
-
Цветок Андосинии (продолжение)
И вот, наконец, герцог Андосийский со своей свитой "спустился" вниз, в Аранхуэс.
За это время весна заметно вступила в свои права. Ниже в предгорьях уже отцветали сады, зато и деревья, и земля все ярче распускали свой зеленый покров. А в Горном Приюте как раз начинали цвести в саду вишни, яблони, сливы, и крупные душистые цветки магнолий. Выше же в горах шумели бурные реки и грохотали камнепады. Таким образом, герцог Андосийский и его спутники за несколько часов спустились из преддверий вечной зимы в еще прохладную, но радующую взор и слух весну.
Аранхуэс встретил своего герцога и наследницу престола так, словно они отсутствовали несколько лет. Сперва их приветствовал народ, когда они проезжали по городским улицам. Повсюду слышались заздравные кличи. Но еще более торжественная встреча ожидала их в самом замке.
Возвращение не было похоже на отъезд. Сам герцог Вилдигерн ехал впереди на могучем вороном коне, под знаменем с орлом, и серебряная птица на его гербе взмахивала крыльями, словно живая. Рядом с ним ехала верхом и принцесса Луитберга, пересев из повозки в седло при въезде в столицу. Андосийцам пора было узнавать свою наследницу! А рядом, учтиво беседуя с принцессой, ехал посол Арвернии, виконт Ангерран Кенабумский. Они разговаривали об обычаях Арвернии и Андосинии, сравнивали их между собой, пытались разобраться, что в них осталось от империи Карломана Великого, а что - от других народов, живших в этих землях еще раньше. При этом, Луитберга правила конем так же ловко, как любой рыцарь, и отвечала на приветствия горожан очаровательной улыбкой. Глядя на свою будущую невесту, Ангерран ликовал про себя: какая необыкновенная девушка встретилась ему на пути!..
И вот, они приблизились к воротам замка. Герольд выехал вперед и трижды протрубил сигнал, а затем провозгласил:
- Его светлость герцог Андосийский со спутниками возвратился домой, в свою столицу!
Тут же загремели, отворяясь, кованые ворота замка. И оттуда донеслись ответные звуки рогов - дикие, как сами горы, могучие, приветственные. Такой музыки Ангерран еще не слышал, гостя в Андосинии. Но она напомнила ему гул ветра в горных ущельях, что гудел в его ушах, когда он висел на веревке над пропастью...
Заметив изумление на лице юноши, принцесса Луитберга пояснила:
- Такой музыкой герцога встречают по обычаям горских племен. Не забывай, что мы сроднились со здешними горами! Лютня Тельефера перенята у арвернов. Но настоящей музыкой в Андосинии считается то, что откликается от горных склонов, не менее десяти раз подряд.
И впрямь, роговые рулады разбудили эхо, вечно дремавшее в горах, и оно принялось отражать дикую музыку раз за разом, не спеша умолкнуть.
Пока приветственный гул еще гудел в воздухе, герцог Андосийский со своей свитой проехали черед обширный двор замка, и остановились.
На крыльце собрались придворные, выстроились по обе стороны от перил, оставив посередине широкий проход.
Герцог кивнул им, поднимаясь по ступеням:
- Приветствую вас, благородные мужи Андосинии!
Граф Алкуин учтиво поклонился своему сюзерену и, приложив руки к груди, проговорил от имени собравшихся вельмож:
- Мы счастливы встретить тебя, государь! В Аранхуэсе все было благополучно.
- Я уверен, что ты говоришь правду, мой добрый Алкуин! - кивнул герцог, и стал подниматься дальше, радуясь возвращению домой.
На верхней ступени крыльца ожидали вдовствующая герцогиня Билихильда и обе ее младшие внучки. А за ними, в переходах замка, толпились придворные рангом пониже, фрейлины и слуги.
В то время, как прибывшие в Аранхуэс спешивались и выходили из повозок, герцог Вилдигерн торжественно поднялся вверх по ступеням и поцеловал руки своей матери с искренним почтением.
Вдовствующая герцогиня улыбнулась этому крупному, сильному мужчине - своему сыну, и проговорила, по обычаю Андосинии:
- Спустись вниз, сядь к очагу, государь сын мой!
- Здравствуй, матушка! - тепло промолвил Вилдигерн, оглядываясь по сторонам.
Тут он заметил Зиглинду с Винфридой, стоявших позади своей бабушки, и улыбнулся им.
- Здравствуйте же и вы, мои дорогие девочки! - сказал он.
Юные принцессы, сегодня непривычно тихие и кроткие, сделали книксен, обе сразу.
- Здравствуй, батюшка! - проговорили они, одна за другой, при этом бросая заинтересованные взгляды на свою сестру Луитбергу и на Ангеррана, что как раз помогал ей спешиться.
Но в то же время, младшие принцессы держались сегодня так образцово, что даже их бабушка поглядела на них с одобрением. Все-таки девочки взрослели, хотя матери им, конечно, не хватало, что и говорить!..
***
Но зато уж позднее днем, оставшись наедине с Луитбергой в своих покоях, младшие сестры постарались взять свое!
Наследница престола Андосинии сидела в кресле, отдыхая с дороги. А Зиглинда с Винфридой расхаживали перед ней, хитрые и любопытные, как молодые лисички, и пытались выяснить все из первых рук.
- Ах, сестрица: ну поведай же нам, как дела у тебя с Ангерраном! Тебе он очень нравится, да? Мы заметили, как он ухаживает за тобой! - лукаво протянула Зиглинда.
И Винфрида вторила сестре, заглядывая в глаза Луитберге своими золотистыми глазами:
- Я вижу, ты носишь в волосах эдельвейсы, сестра! Их добыл Ангерран, как знаки невянущей любви? Да? Да?! Расскажи нам, пожалуйста, сестрица, как все произошло!
Луитберга улыбнулась сестрам, мечтающим о романтической любви. И, наконец, ласково ответила:
- Да, это правда, девочки! Ангерран принес мне эдельвейсы с Заоблачного Пика, с самого ледника, - она погладила лепестки горных цветов в своих волосах. - Ангерран исполнил древний обычай гор, и наш с вами батюшка согласился выдать меня за него замуж. Если пожелают его благородные родители, мы скоро заключим помолвку перед алтарем Фрейи! - девушка мечтательно улыбнулась, думая о своем будущем женихе.
А младшие сестры прильнули к ней, ласкались и тормошили ее, и щебетали на ухо.
- Как это прекрасно, сестричка! Совсем как в старинных песнях! - твердили они по очереди. - Расскажи нам, как Ангерран добыл эдельвейсы!
- Ах, девочки, меня ведь не было с ним, - отвечала Луитберга, отбиваясь от натиска сестер и смеясь. - Расспросите Тельефера: он сам ходил с Ангерраном в горы, и расскажет или споет вам обо всем!..
***
А трубадур Тельефер в это время беседовал со вдовствующей герцогиней Билихильдой в ее покоях. На сей раз он не пел, и не украшал свою речь цветистыми метафорами, а рассказывал вкратце, как все произошло.
- Сперва мы поймали окситанского кнехта, что пытался похитить принцессу Луитбергу. А уж потом выяснили доподлинно, что ему поручил это сделать барон Транкавель, посол Реймбаута, претендента на престол Окситании. Он нынче взят под стражу и доставлен сюда, в Аранхуэс. А виконт Ангерран Кенабумский пожелал порадовать принцессу, добыв ей цветы эдельвейса. Я, покорный слуга герцога Андосийского, проводил виконта в горы, однако он сам добыл цветы, взобравшись по веревке на уступ над пропастью. И вот, твой владетельный сын, госпожа, согласился выдать принцессу замуж за сына Почти Короля. Дело теперь лишь за родителями будущего жениха. Однако никто не сомневается, что они дадут свое согласие. Пусть же и Фрейя на всю жизнь благословит молодую чету!
Герцогиня Билихильда обвела перед собой солнечный круг.
- И я буду счастлива благословить свою внучку и ее доблестного жениха!.. Признаться, меня особенно радует, что Луитберга станет жить в Арвернии, с супругом из королевского дома, пусть и побочной ветви! И я радуюсь не меньше, что с ней, моей старшей внучкой, имею возможность возвратить в Арвернию фамильные драгоценности, некогда доставшиеся мне в приданое! Ты знаешь, Тельефер: ведь иные из них были сделаны еще во времена Карломана Великого, для дам из его семьи!..
Тельефер молча кивнул. Он, выросший в горах простым пастухом, мог сложить песню в честь любой драгоценности, но по привычке видел в них лишь красоту, не заботясь об их древности.
- Самое главное, государыня - что брак принцессы Луитберги с виконтом Кенабумским обрадует всех! - произнес певец гор.
- Всех, кроме окситанского претендента Реймбаута, нашего родича, недостойного своих славных предков! - злорадно усмехнулась вдовствующая герцогиня. - Он, конечно, будет негодовать, узнав, что Луитберга, а с ней - и герцогство Андосийское, останутся навсегда недосягаемы для него. Но думаю, что ему придется присмиреть!..
***
Может быть, по совпадению, но вряд ли случайному, беседовали об окситанском претенденте и в покоях герцога Андосийского.
Сам Вилдигерн Мудрый, переодевшись в домашнее одеяние, сидел за письменным столом вместе с Ангерраном Кенабумским, Гиллибальдом и графом Алкуином. Перво-наперво он поинтересовался у начальника стражи:
- Ну, как поживает наш двуносый друг, барон Транкавель?
- Он благополучно помещен в темницу замка Аранхуэс, - доложил Гиллибальд. - По дороге сюда он не сопротивлялся, не выражал никаких требований, и вообще ничего не говорил. Он целыми днями молчит, как камень, из него слова не вытянешь.
- Еще бы! - усмехнулся герцог Андосийский. - Вряд ли кто сделался бы словоохотлив на его месте! Впрочем, показания Транкавеля, увы, мало что изменят. Всем понятно, что за ним стоит Реймбаут Окситанский, но никто не сможет этого доказать...
Граф Алкуин, пораженный известием о недавней попытке похитить принцессу Луитбергу, сурово проговорил:
- Государь, если ты желаешь поставить на место этого бесчестного окситанского изгоя, прикажи повесить его посла, Транкавеля, нарушившего священный обычай гостеприимства! В голове не укладывается - как он осмелился похитить наследную принцессу, Цветок Андосинии, для этого мерзавца, своего хозяина!.. Через него получит урок и сам Реймбаут!
Но герцог Андосийский с сомнением покачал головой.
- Скорее - он просто забудет о своем неудачливом вассале, словно того никогда не было на свете. А искать способы добиться власти он будет продолжать, пока жив!
Четверо мужчин помолчали некоторое время, внутренне соглашаясь между собой. Наконец, слово взял Ангерран Кенабумский, ничего не говоривший до сих пор:
- Государь Вилдигерн, и вы, благородные мужи! Я думаю, что лучше всего, если за Реймбаутом будут внимательно следить у нас, в Арвернии, где он нашел пристанище. Я напишу письмо моему отцу, майордому, и расскажу ему, что здесь произошло. А уж у него достаточно возможностей, чтобы держать в руках Реймбаута, разведать вовремя его будущие козни, а при необходимости - и принудить повиноваться.
Герцог Андосийский поразмыслил мгновение, и кивнул.
- Пусть будет так, Ангерран! Карломан Почти Король сможет заставить Реймбаута сидеть тихо!
-
Цветок Андосинии (продолжение)
На следующий день в одном из залов замка Аранхуэс, под серебряными орлиными крыльями, украшавшими стену, собралось самое блестящее общество.
Здесь находились сам герцог Вилдигерн Андосийский, его мать, Билихильда Арвернская, все три дочери, среди которых Луитберга, Цветок Андосинии, сияла своей величавой красотой. Тут же собрались лучшие люди Андосинии, в их числе - граф Алкуин и Гиллибальд, начальник стражи. Вместе с андосийскими вельможами находился в зале и виконт Ангерран Кенабумский, посол Арвернии. Пока еще большинство собравшихся видели в нем только посла. А в стороне, у стены, завешенной драпировками, настраивал свою лютню трубадур Тельефер.
Впрочем, кроме них, собралось лишь несколько человек. Это были самые близкие советники и доверенные герцога Андосийского. Все они теперь ожидали, что собирался им поведать Вилдигерн.
И он не заставил себя ждать. Провозгласил торжественным, звучным голосом:
- Мои дорогие родичи, правящий род Андосинии, и вы, доверенные и ближайшие советники, облеченные уважением в доме моем! Слушайте же весть, которая, я верю, наполнит ваши сердца радостью! Ибо виконт Ангерран Кенабумский, досточтимый посол Арвернии и наш родич, просит руки моей старшей дочери, принцессы Луитберги Андосийской, - герцог обвел рукой девушку и приблизившегося к ней юношу.
Они взялись за руки и слегка поклонились собравшимся. Их глаза блестели, точно звезды.
А герцог Вилдигерн продолжал говорить еще более воодушевленным тоном:
- Теперь, в ближайшее время, я напишу письмо отцу Ангеррана, графу Карломану Кенабумскому, майордому Арвернии. Я предложу ему сочетать браком наших старших детей, Ангеррана и Луитбергу. И, если граф Кенабумский согласится, в чем я не сомневаюсь, то принцесса Луитберга, Цветок Андосинии, обретет любящего, мудрого и знающего супруга. А герцогство Андосийское - достойного защитника и соправителя для наследницы престола!
Едва герцог умолк, как послышались поздравления и благие пожелания молодой чете.
Обе младшие принцессы, Зиглинда и Винфрида, закружились вокруг сестры и ее будущего жениха, напевая звонкими голосами:
- Да будет так! Хвала Госпоже Фрейе, соединившей вас любовью! Счастья вам на долгие-долгие годы, на всю жизнь!
Луитберга и Ангерран стояли, взявшись за руки, сияющие радостью, молодые, прекрасные. Всякий, кто их видел, отмечал про себя, что они смотрятся вместе превосходной парой.
К ним подошла вдовствующая герцогиня Билихильда. Смерив строгим взглядом младших внучек, она обвела солнечный круг над склонившимися головами Луитберги и Ангеррана, а затем коснулась их ладонями.
- Благословляю вас, родные мои, как и вещие Норны благословляют вас от самого рождения! Луитберга, внучка моя: когда Ангерран станет твоим супругом, будь ласкова и послушна, и повинуйся ему, как подобает жене. Ты же, Ангерран, оберегай свою супругу от всех опасностей этого мира, и заботься о ней!
- Да будет так, государыня Билихильда! - отвечали ей юноша и девушка, один за другой.
Мать герцога Андосийского отошла в сторону. Тогда из сонма собравшихся вельмож вышел вперед граф Алкуин. Он поклонился молодой чете и торжественно проговорил:
- Да позволят вам Владыки Асгарда поскорее сочетаться у алтаря Фрейи на всю жизнь, на долгие годы, исполненные радости! Ваше сочетание в самом деле обрадует не только вас, но и станет величайшим благом для герцогства Андосинии!
Все поняли, что означали эти слова в самом точном смысле этого слова. Ведь Луитберга была не просто принцессой, но наследницей престола, и вопрос, кто станет ее мужем, был очень важен для будущего. И граф Алкуин, знавший виконта Кенабумского лучше других здешних вельмож, мог ясно свидетельствовать, что Ангерран будет для Андосинии лучшим наследником.
И андосийские вельможи одобрительно закивали в ответ. А Гиллибальд, начальник стражи, улыбнулся про себя. Ангерран и его всемогущий отец, Почти Король, уж точно сумеют сберечь Цветок Андосинии, и в их семье принцесса Луитберга будет в полной безопасности!
Тут же послышалась песнь трубадура Тельефера, исполненная радости:
- Эй, жители Андосийских гор: кто не знает Цветок Андосинии? Только тот, кто не видел могучих ледников, не слушал ветер в горах, не пил ледяной воды из ручья, бегущего вниз, - тот не знает Цветок Андосинии!
Он не ярок, как роза, что манит глаз и ранит до крови острым шипом. Он не льнет к рукам, точно нарцисс иль фиалка долин, что так легко сорвать каждому. Он чист и ясен ликом, как сияние ледников, взрастивших его. Он растет там, где есть хоть немного земли, не боясь ветра с гор леденящего. Тем и славен в веках эдельвейс, благородный Цветок Андосинии! Он - невянущий, - издавна славен в горах, знак любви, что вовеки не кончится. Ибо он, недоступный, счастлив в руки пойти лишь тому, кто укротит гор силу бурную. Лишь того, кто поднимется под облака, выше всех пролетит птицей синею, увенчает победы и славы сей знак - величавый Цветок Андосинии!
Эй, жители Андосийских гор: кто не знает деву, равную красотой и величием эдельвейсу, Цветку Андосинии? Только тот, кто не бывал в славном Аранхуэсе, тот не видал прекраснейшей из всех принцесс - Луитберги, Цветка Андосинии!
Ее кудри черны и нежны, словно ночь, что царит над горами высокими. И, как звезды в ночи, светят ее глаза, голубее, чем горное озеро. Высока она ростом и станом стройна, как тростинка изящная, гибкая. И белей ее лик, чем цветы наших гор, и прекраснее их дева чистая.
Так высок ее дух, и прекрасна душа, что навеки чужда низких помыслов! Неподвластна обману, и лести вовек не склонить ее сердца к нестойкости. Ни ветрам и ни бурям ее не сломить, не подкрасться коварной змеею. Только тот, кто прекрасен, и честен, и смел, может стать для принцессы судьбою! Лишь достойного может она одарить страстью, что гор сильнее и выше. Да вовек не погаснет пускай их любовь над прекрасной землей Андосинии!
Так пел Тельефер, а Ангерран с Луитбергой стояли об руку посреди зала, сияющие и гордые.
***
Следующие несколько дней промчались для них на одном дыхании, овеянные расцветающей весной и взаимной любовью. Но, увы, всему на свете приходит свой срок. И Ангеррану пора было возвращаться в Арвернию, поскольку он благополучно исполнил свои обязанности при дворе герцога Андосийского.
И вот, настало время им с Луитбергой проститься. Тяжкий момент этот был для двух юных сердец, связанных взаимной любовью. Даже день вдалеке друг от друга казался им бесконечным, как бездна Гиннунгагап, а должно было пройти много времени, прежде чем они смогут увидеться вновь.
Встретившись со своим будущим женихом в уединенных покоях замка Аранхуэс, Луитберга протянула ему ладони. Он нежно взял их, глядя ей в лицо и на ее черные косы, в которых сияли эдельвейсы. Ладони девушки похолодели в его руках. Но глаза ее были сухи и тверды.
- Прошу тебя, Ангерран: уезжай и возвращайся поскорее! - просила она. - Я буду каждый день молить Фрейю, чтобы ты вернулся скоро, моим женихом, получив разрешение от своих благородных родителей! Скажи им, Карломану Почти Королю и графине Альпаиде, что я буду чтить их, как родных отца и мать!
- Я скажу им, Луитберга, родная моя! - поспешно кивнул юноша. - Мне очень жаль уезжать, но ты права: я должен как можно скорее устроить, чтобы ничто не мешало нам сочетаться браком! Я уезжаю ради тебя - это придает мне сил, чтобы выдержать разлуку...
Девушка смогла улыбнуться, хотя в глазах ее стояла печаль. Затем она освободила руки и отстегнула брошь от ворота своего платья. Та была золотой и изображала птицу с простертыми крыльями, сплошь покрытую синей эмалью, летящую по золотому облаку, напоминавшему сердце.
- Прими этот дар от меня на память, Ангерран, чтобы нам с тобой поскорее пойти к алтарю Фрейи! - проговорила она дрогнувшим голосом. - Лети к себе домой, на равнину, моя синяя птица! Но воротись! Воротись! Воротись, Ангерран!
Трижды она повторила свою просьбу, будто заклинала его. И юноша растроганно сглотнул, не сразу находя в себе силы ответить ей. Он дрожащими руками приколол на грудь брошь, еще хранившую тепло ее тела. А затем вынул из-за пояса маленькую шкатулку и достал из нее кулон: синяя птица на подлете касалась крылом цветка эдельвейса, искрящегося серебряной крошкой. Он нарочно заказал эту вещь у искуснейшего ювелира в Аранхуэсе.
- Синяя птица всегда вернется к Цветку Андосинии, любовь моя! Верь мне! Ничто нас не разлучит! Я, как и ты, буду с нетерпением ждать, когда мы с тобой сможем пойти к алтарю Фрейи! - шептал он, горячо целуя руки девушки.
На мгновение Луитберга прильнула к нему, и их уста слились в горячем поцелуе. Так некогда целовались Карломан и Альпаида среди цветущих веток жасмина, овеянные дыханием первой любви. А теперь пришло время и для их старшего сына с его избранницей...
Луитберга первой пришла в себя. Она нашла в себе силы отстраниться, и вновь оделась ледяной броней. Проговорила серьезно и строго, и лишь в ее глазах виднелась печаль:
- Ангерран, мой батюшка просил тебя зайти к нему перед отъездом. Ступай к нему! Благодарю тебя за все, что ты сделал для меня! Прощай, Ангерран - и до встречи!
- До встречи, прекрасная Луитберга, Цветок Андосинии! - прошептал юноша, и, еще раз поцеловав руку принцессы, покинул ее покои.
***
В скором времени Ангерран, приведя в порядок свой внешний облик и свои мысли, вошел в покои герцога Андосийского, - как всегда, безукоризненный придворный, истинный сын Почти Короля.
Он застал отца Луитберги за письменным столом. Тот только что скрепил письмо своей печатью и вложил свиток в кожаный футляр с оттисненным на нем гербом Андосинии. Затем Вилдигерн поднял голову и кивнул Ангеррану.
- Здравствуй, любезный виконт! Я только что написал письмо твоему отцу, майордому Арвернии. Передай его, пожалуйста, в собственные руки Карломану: ведь этим письмом я прошу его дать согласие на твой брак с моей дочерью, принцессой Луитбергой!
С этими словами герцог Андосийский вручил юноше футляр с письмом. Ангерран просиял от радости и поклонился будущему тестю.
- Благодарю тебя, государь Вилдигерн, за твое щедрое гостеприимство! И вдвойне я благодарю тебя за то, что ты ответил согласием на мое сватовство! - растроганно проговорил он.
Герцог Андосийский кивнул и деловито продолжал:
- Тебя будет сопровождать в Арвернию мой посол, граф Алкуин! Он возвратит нашей общей родственнице, вдовствующей герцогине Нантильде Окситанской, драгоценности, которые ее бесчестный внук продал, стараясь заручиться поддержкой при моем дворе.
Ангерран вновь поклонился, благодаря герцога Андосийского уже не за самого себя.
- Хвала тебе, государь Вилдигерн, от лица всех потомков Карломана Великого, за то, что ты бережешь их фамильное достояние!.. И для меня будет большой честью разделить обратный путь в Арвернию с графом Алкуином, твоим знающим советником, испытанным в посольствах!
Герцог Андосийский поднялся и вышел из-за стола и протянул юноше руку, а затем, не выдержав, крепко обнял его за плечи.
- Благодарю тебя, Ангерран, сын мой... Надеюсь, скоро я смогу назвать тебя сыном... За все, что ты сделал для Луитберги, а самое главное - для Андосинии! Теперь я могу быть спокоен: престол гор не пошатнется под вами! Поезжай, но помни: тебя ждут здесь!
Такие напутствия получил Ангерран Кенабумский перед отъездом из Андосинии.
-
Цветок Андосинии (окончание)
Миновало некоторое время, необходимое, чтобы проделать долгий путь из предгорий Андосинии до цветущих плодородных долин Арвернии. Уже сияла во всей своей красоте поздняя весна, радовала все сердца, когда Ангерран Кенабумский вместе с андосийским послом, графом Алкуином, приехал в Дурокортер, нынешнюю столицу.
И вот, они находились в покоях отца Ангеррана, Карломана Почти Короля, майордома Арвернии. Сквозь широко распахнутое окно входило весеннее тепло, доносились запахи цветущего сада и молодой листвы, слышались трели птиц. Все это яснее ясного напоминало присутствующим здесь, что настал виннемонат, Месяц Любви.
И теперь Карломан, наслаждавшийся дыханием весны куда больше, чем это возможно для любого человека, сидел за столом вместе со своим сыном и почетным гостем. На столе, среди документов и различных предметов, как обычно, царил тот особый порядок, в котором мог разобраться только сам Карломан.
Он на миг взглянул на своего первенца яркими, зелеными, как молодая листва, глазами, блестевшими сейчас больше обычного. Граф Кенабумский нашел, что его сын сильно изменился. Не столько внешне, хотя юноша немного похудел и загорел во время своей поездки. Однако Ангерран заметно повзрослел душой, он возвратился настоящим мужчиной. На лице его лежал отпечаток приобретенной мудрости, а вместе с тем - гордости своим успехом. Карломан в самом деле знал уже, что его сын прекрасно проявил себя в Андосинии, и сам радовался за него. Еще совсем юный, Ангерран показал себя искусным дипломатом, как и сам граф Кенабумский в свое время. Его наследник хорошо начал свой путь в государственной деятельности!
Но Карломан, чуткий бисклавре, также знал о своем сыне и еще нечто, не менее, а может быть - еще более важное. Ангерран был влюблен; нежный и гордый образ его избранницы, принцессы Луитберги Андосийской, ясно отпечатался в его сердце. Граф Кенабумский видел, что его сын тоскует в разлуке с любимой, хотя юноша старался сосредоточиться на своей посольской службе. Отец пока не заводил с ним речи о его будущем, но про себя гордился выбором сына, и надеялся вскоре обнадежить его.
Однако перво-наперво у Карломана, Почти Короля, имелись другие обязательства, и он должен был прежде всего уладить их. Сейчас перед ним на столе стояла шкатулка с драгоценностями его тетки, герцогини Нантильды Окситанской. А рядом со шкатулкой лежало письмо герцога Андосийского, что он вручил Ангеррану перед отъездом.
Сейчас Карломан беседовал с графом Алкуином, сидевшим за столом напротив него. Что же до Ангеррана, спокойно сидевшего в своем кресле, то он покуда внимательно слушал разговор своего отца с послом Андосинии.
Граф Алкуин указал майордому Арвернии на шкатулку и проговорил:
- Вот, благородный граф: мой государь, герцог Вилдигерн Андосийский, возвращает короне Арвернии драгоценности герцогини Нантильды! Здесь же прилагается их опись, а также документация их купли и продажи: когда, кому и на какие суммы их продавал претендент Реймбаут. Мой государь полагает, что ты лучше всех сможешь распорядиться этими сведениями.
Карломан кивнул в знак согласия и ответил андосийскому послу:
- Благодарю герцога Вилдигерна, справедливо названного Мудрым! И тебя благодарю, добрый граф Алкуин! Я установил не так давно надзор над перемещениями Реймбаута и его слуг в отведенной ему резиденции. А теперь усилю его и дам новые указания своим осведомителям. Реймбаут сам дал мне в руки рычаг для давления, продавая фамильные драгоценности! - энергично пообещал майордом Арвернии.
Граф Алкуин уважительно произнес:
- Государь Вилдигерн заверил меня, что лишь ты один, благородный граф Кенабумский, в силах обуздать недостойного Реймбаута!
- И я сделаю это! - решительно заверил Карломан. - Я позабочусь, чтобы герцогине Нантильде вернули ее реликвии, некогда отданные ей в приданое. А тем самым, мы действительно обуздаем ее внука Реймбаута, хотя бы на некоторое время. Он должен повиноваться своей бабушке, которая еще имеет влияние в Арвернии!
- А еще больше ему следует опасаться влияния Почти Короля! - подхватил андосиец.
- Возможно, - согласился Карломан, не выражая никакого отношения к столь высокой оценке своего значения в королевстве Арвернии. Вместо того он прибавил: - Но я прошу также и тебя, благородный граф Алкуин, задержаться покуда при Дурокортерском дворе, в качестве посла герцогства Андосийского. Я думаю, что Реймбаут, со своей стороны, станет вынюхивать все, что происходит вокруг. Тогда ты, от имени своего государя, засвидетельствуешь бесчестные замыслы претендента, и тем поможешь мне обуздать его.
- Я буду рад исполнить свой долг, благородный майордом! - заверил Алкуин с непривычной для дипломата горячностью, не скрывая отвращения, что внушал ему Реймбаут Окситанский.
- Стало быть, мы договорились! - кивнул Карломан, подведя итог разговора. И, внимательно поглядев на андоскийского графа, он проговорил: - Ну что ж, благородный граф Алкуин: я думаю, что тебе не помешает отдохнуть после долгого пути. Отдыхай и наслаждайся нашим гостеприимством, чтобы тебе не пришлось жаловаться на нелюбезный прием!
Граф Алкуин понял намек Карломана, которому, конечно же, хотелось побеседовать со своим сыном наедине о самом главном. А потому андосиец поднялся с кресла и учтиво поклонился майордому Арвернии.
- Благодарю тебя, благородный граф Кенабумский! - отвечал он. - Я уверен, что гостеприимство Арвернского двора не оставляет желать ничего лучшего! И с великим удовольствием изведаю его, тем более что в самом деле чувствую себя сильно утомленным. Годы мои уже немалы, а путь был долог, так что я буду рад отдохнуть. Доброго дня тебе, благородный граф Кенабумский, и тебе, виконт Ангерран!
При этих словах граф Алкуин с улыбкой задержал на мгновение взгляд на юноше, желая ему счастья в объяснении с родителями. Затем андосиец вышел и направился в покои, которые ему указал здешний слуга.
Карломан молча наблюдал за прощанием андосийского гостя. От его зоркого взора не укрылся его ободряющий взгляд, адресованный Ангеррану. И, когда Алкуин вышел из его покоев, граф Кенабумский чуть кивнул головой ему вслед.
Ангерран же ответил на улыбку графа своей улыбкой в знак прощания. И в то же время он заметил кивок отца, с которым остался теперь наедине.
Дождавшись, когда они с сыном остались вдвоем, Карломан с отцовской гордостью обратился к своему первенцу:
- Ну здравствуй, мой дорогой Ангерран! Я рад твоим успехам в Андосинии и твоему возвращению домой!
Ангерран опустил глаза. Настоящему мужчине, коим его считал отец, не пристало хвастать.
- Мой успех в Андосинии был не так уж велик, батюшка. Да и заслуга принадлежит не только мне одному, - скромно проговорил он. - Герцог Вилдигерн Андосийский и его приближенные все время держались, как преданные союзники, и мне легко было договариваться с ними. Так что я не совершил ничего особенного...
Карломан сдержал улыбку, выслушав сына, и взял в руки футляр с письмом своего кузена, герцога Вилдигерна Андосийского. Но, прежде чем открыть его, он внимательно взглянул на юношу и проницательно поинтересовался:
- Ну а как тебе удалось возобновить знакомство с твоей подругой детства, принцессой Луитбергой Андосийской?
Юноша чуть покраснел, понимая, что отец, как всегда, видит его насквозь.
- Принцесса Луитберга была прекрасна и величава, как эдельвейс на горной вершине, батюшка! - проговорил он несколько сбивчиво, зато горячо, убежденно. - Она выросла истинной наследницей престола, мудрой и знающей. Лучше нее не найти девы во всей бывшей империи!
Карломан добродушно усмехнулся юношеской горячности сына. И, наконец, он сломал печать, чтобы прочесть письмо герцога Вилдигерна. Но прежде спросил сына, как бы невзначай:
- Уж не предложения ли брачного союза между тобой, сын мой, и принцессой Луитбергой мне ожидать в письме герцога Андосийского?
Ангерран опустил голову и произнес с полуулыбкой:
- Я буду счастливее всех, батюшка, если такая просьба будет высказана здесь... И если ты и матушка согласитесь просватать за меня принцессу Луитбергу!
Тогда Карломан, не отвечая сыну, извлек свиток из футляра, который положил на стол. Он мельком охватил взглядом знакомый ему почерк кузена Вилдигерна, крупный и слегка угловатый, как обломки скал в его родных горах. Граф Кенабумский цепким взором выхватил в письме самое главное и внимательно прочел. Затем положил письмо на стол.
Насколько Ангерран знал своего почти непостижимого отца, он понял, что майордом Арвернии ждал именно этих строк в письме. Быть может, потому-то он и послал ко двору герцога Андосийского именно его, Ангеррана! Это было сделано ради Луитберги, наследной принцессы, с которой Ангерран дружил еще в детстве. Стало быть, его отец нашел ее самой лучшей парой для него, своего первенца, и теперь радовался, что между ними все сложилось наилучшим образом. Это обнадеживало юношу и дарило ему надежду на лучшее: если так, то ничто на свете не помешает ему взять в жены Луитбергу!..
Между тем, Карломан поднялся из-за стола, а сын, не успев додумать свои заветные мысли, встал следом за ним.
Карломан жестом пригласил сына подойти к окну. И Ангерран приблизился, и увидел за окном прекрасный цветущий королевский сад, устроенный лучшими садовниками Арвернии. А прямо напротив окна покоев майордома величественно высился дуб, сохранившийся еще от некогда живших здесь вейл. Его кудрявая вершина раскачивалась на ветру не ниже верхних этажей Дурокортерского замка. На ветвях дуба сидели несколько черных воронов. Они наблюдали за Почти Королем и его сыном, который готовился вскоре повести любимую девушку к алтарю Фрейи. Эти вороны были любимцами прадедушки Риваллона. А арверны принимали их за посланцев самого Всеотца Вотана.
Этот вид из покоев своего отца, этот величественный дуб и черные вороны на нем, - все это было памятно Ангеррану с самого детства. И вот теперь юноша, как ни успокаивал себя, все же с волнением ждал, что ему скажет отец.
А Карломан, в свою очередь, вспоминал принцессу Луитбергу, старшую дочь своего кузена, герцога Вилдигерна Андосийского. Он помнил эту весьма способную девочку, ее детскую дружбу, а может быть - и первую любовь с его первенцем Ангерраном, их оживленные споры и искренние примирения. Уже в детстве видно было, что из них вырастет хорошая пара. Потому-то Карломан, посоветовавшись с Альпаидой, и дал своему первенцу поручение в Андосинии. И вот, хвала всемогущей Фрейе, все сложилось наилучшим для всех образом, - об этом свидетельствовало и письмо Вилдигерна. Карломан подумал, что Альпаиду порадует добрая весть. Луитберга и прежде нравилась ей, всегда мечтавшей иметь дочь. Похоже, и Ангерран увидел в девушке много общего со своей мудрой и знающей матушкой, как по кровному родству, так, прежде всего, - по свойствам души.
Подумав так, Карломан обратился к сыну, стоя вместе с ним у окна:
- Я вижу, мой Ангерран, что Фрейя накрепко связала вас с Луитбергой своим золотым ожерельем! Так и должно быть, если всевидящие Норны изначально предназначили вас с ней друг другу! И мы с твоей матушкой, как и вся наша родня, будем счастливы приветствовать твой брачный союз с Луитбергой!
Ангерран распахнул глаза, в первый миг не в силах поверить в исполнение самой желанной мечты.
- Батюшка! Хвала Небесам! Я так надеялся, что вы с матушкой благословите нас с Луитбергой, но тревожился...
Карломан с широкой улыбкой распахнул объятия своему сыну, и двое таких прекрасных и схожих между собой мужчин обнялись крепче крепкого, разделяя общую радость.
- Ну, теперь расскажи мне побольше о своей невесте: как встретились вы с ней? Как осознали свою взаимную любовь? - спросил Карломан.
- Мы с Луитбергой встретились, протанцевав торжественную павану на приеме в честь моего приезда, - стал рассказывать Ангерран. - Мы танцевали вместе и убедились, что узнали друг друга заново. Ну а потом состоялась поездка в Горный Приют, и я оберегал мою принцессу, когда окситанцы попытались похитить ее...
Граф Кенабумский многозначительно кивнул.
- Так значит, окситанец подстерегал принцессу на берегу озера? А в его седельной сумке лежали письма, адресованные Реймбауту? - в его интонациях скользнуло яростное напряжение.
Ангерран подтвердил оба его утверждения.
- Да, батюшка! Так и произошло тогда. Луитберга находилась рядом со мной, за водопадом, пока трубадур Тельефер обманывал похитителя. А, когда того схватили, нашлись письма барона Транкавеля, адресованные Реймбауту. Так что мы уберегли принцессу, да и всю Андосинию, от тяжкого несчастья!
- Ну и хвала Владыкам Асгарда! - подытожил Карломан, успокаиваясь, во всяком случае, с виду. - Ладно, за Реймбаутом я буду теперь хорошо следить!.. А ты, мальчик мой, радуйся: я все улажу. И наша семья, и государь Хлодеберт, мой царственный племянник, а твой кузен, охотно дадут тебе согласие на брак с наследницей престола Андосинии. Конечно, сватовство и приготовления к свадьбе займут какое-то время, но тебе суждено заключить Луитбергу в объятия!
- Да будет так, батюшка! - взволнованно воскликнул Ангерран.
И Карломан, видя горячую радость своего первенца, в свою очередь радовался про себя, что их с Альпаидой названной дочерью станет лучшая из юных дев - принцесса Луитберга, прозванная Цветком Андосинии.
***
И в самом деле, впоследствии все сбылось так, как и мечтали герои этой истории. Все родственники юного виконта Кенабумского охотно дали согласие на его брак с Луитбергой Андосийской. И, хотя сватовство и подготовка к свадьбе заняли целый год, молодым ничего не оставалось, как ждать новой встречи, подобно тому, как ждал Вана-Фрейр свидания с Герд, белорукой дочерью великана.
А, пока они ждали, Реймбаут Окситанский, к своему крайнему разочарованию, узнал, что ему не на что рассчитывать. Самую завидную невесту, наследницу престола Андосинии, просватали за другого. Ему не предоставлялось больше удобного случая, чтобы похитить Луитбергу, а его посланцы томились в андосийской тюрьме. Кроме того, на изгоя обрушилось множество собственных забот. Его бабушка, вдовствующая герцогиня Нантильда, обвинила Реймбаута в продаже фамильных драгоценностей, по счастью, возвращенных ей ныне племянниками - Вилдигерном Андосийским и Карломаном Кенабумским. Реймбаут нехотя попросил у бабушки прощения, а сам понял, что за ним следят, и следует быть осторожным.
Это действительно было так, и в последующие месяцы Карломан Кенабумский узнал через своих соглядатаев, что Реймбаут неоднократно занимал крупные суммы у разного рода темных личностей, для наёма войск и подкупа вельмож в Окситании. Однако майордом Арвернии использовал обязательства Реймбаута против него самого, угрожая передать его в руки кредиторов. Тогда Реймбаут, считавший себя самым умным и хитрым, был вынужден смириться. Время окситанского изгоя еще не пришло...
Зато для Ангеррана и Луитберги наступило время взаимной любви. После сватовства и всех обязательных церемоний, подобающих в знатных семьях, спустя год, наконец, состоялась их свадьба. Следующей весной принцесса Луитберга приехала в Дурокортер вместе со своей бабушкой, вдовствующей герцогиней Билихильдой.
Могло ли быть что-нибудь радостнее новой встречи Ангеррана с Луитбергой, после столь долгой разлуки?! К своей величайшей радости, юноша и девушка убедились, что их чувства вовсе не остыли за это время. Оба они столько думали и говорили друг о друге со всеми подряд, что чарующим образам не дано было поблекнуть в их душе, сколько бы времени ни прошло. Все это время любовь только расцветала в их душах, точно неувядающий эдельвейс.
И вот, наконец, Луитберга приехала, и они с Ангерраном, наконец, сочетались браком перед алтарем Фрейи. Их свадьбу отпраздновали по-королевски. Тельефер, приехавший вместе со свитой андосийской принцессы, по праву своего давнего участия в этой истории, пел в честь молодых свои лучшие песни. Все поздравляли Ангеррана и Луитбергу - прекрасную юную пару.
Так Цветок Андосинии спустился вниз, на равнину Арвернии. Луитберга с Ангерраном стали счастливой четой, обретя друг друга раз и навсегда. У них родились пятеро детей, порадовав Карломана и Альпаиду, еще молодых, счастьем обрести внуков. Двое старших сыновей, Хлодион и Хродеберг, когда подросли, воспитывались в Андосинии, у деда по матери, герцога Вилдигерна, в качестве его наследников. За ними у Луитберги и Ангеррана родились две дочери, Герберга и Лиутгарда, и, наконец, младший сын Аделард. Ему со временем суждено было стать, после своих деда и отца, третьим графом Кенабумским.
Так, к общему благу, распределилось потомство, что подарила своему возлюбленному супругу Луитберга, Цветок Андосинии.
-
В основной книге Луитберга почти не раскрыта: там слишком много персонажей, которых тоже раскрывать надо. Но зато мы с ней познакомились здесь. А заодно с Ангерраном в молодости и с тем, как развивались их отношения. Романтично, и даже с элементами остросюжетности. Может, и не рыцарский роман, но всё равно романтично.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
В основной книге Луитберга почти не раскрыта: там слишком много персонажей, которых тоже раскрывать надо. Но зато мы с ней познакомились здесь. А заодно с Ангерраном в молодости и с тем, как развивались их отношения. Романтично, и даже с элементами остросюжетности. Может, и не рыцарский роман, но всё равно романтично.
Да, о Луитберге и Ангерране говорилось прежде не так уж много. Вот потому мы и решили исправить этот пробел, посвятив им отдельное произведение. В основном повествовании Луитберга - прежде всего жена и мать, да и Ангерран там показан прежде всего как государственный деятель. Но оказывается, что и им отнюдь не чужда романтика, и они некогда ради любви готовы на все. Да и Луитберга - не просто средневековая домохозяйка.
Но их жизнь все же развивалась преимущественно прямо и понятно. А вот в жизни Карломана, в силу его оборотнической природы, случались непредвиденные зигзаги. Впрочем, мы об этом уже знаем. Настало время подробно рассказать то, о чем прежде лишь неоднократно упоминалось в других частях нашего повествования.
Мы надеемся на ваше внимание, наши дорогие читатели! Просим вас: пишите, пожалуйста, почаще! :)
Маскарад (начало)
На знойных берегах Зеленого Моря, в прекрасных городах Венетийской Лиги, поздняя осень, слывущая на севере унылой порой, все еще радовала все чувства человека, знающего толк в красотах природы. В эту пору, когда спадала нестерпимая жара, землепашцы заново сеяли хлеб и овощи, чтобы к весне, пережив короткую и бесснежную зиму, собрать первый урожай будущего года. А рыбаки с побережья смело выходили на своих лодках в море, когда утихали осенние бури, на ловлю рыбы, а также крабов, раковин и других даров моря. Те составляли у венетийцев и их соседей, особенно бедняков, большую часть пищи.
В эту же приятную осеннюю пору созревали апельсины, лимоны, гранаты и прочие плоды в садах на холмах вокруг. А немногим раньше заканчивали собирать оливки и виноград. Молодое вино нынешнего, 788 года от рождения императора Карломана Великого, уже отстаивалось в бочках и глиняных сосудах.
Одиннадцатый месяц года, который арверны называли гебирстмонатом (месяцем листопада) радовал южан и теплом, и светом. Здесь, в жарких краях, солнечная колесница никогда не скрывалась надолго за мрачным пологом дождевых туч. В любой день она по-прежнему озаряла землю, цветущую даже сейчас. Не потому ли одно из прекраснейших владений Венетийской Лиги звалось Розалией - краем цветущих роз под жарким южным солнцем. И, хоть осенние листья в эту пору все же начали постепенно опадать, но постепенно, и не в таком количестве, чтобы навевать тоску. А, если иногда дождь, куда более бурный, чем в северных странах, и омрачал ясное небо, то зато после него все, что зеленело, пускалось в рост еще сильнее, обещая будущие урожаи.
А еще венетийцы и розалийцы любили эту осеннюю пору, потому что тогда все отмечали праздник в честь сбора урожая. Этот праздник, который живущие на западе "дети богини Дану" называли Самхайном, здесь, на берегах Зеленого Моря, был еще более популярен. Люди отдыхали от палящего летнего зноя и от полевых работ. Венетийские простолюдины в эту пору ненадолго забывали свою однообразную, размеренную жизнь, и устраивали праздничные шествия, многоцветные, шумные карнавалы. Знать Венетийской Лиги веселилась осенью не меньше, но их развлечения были богаче, изящнее и разнообразнее. Особенно они любили балы-маскарады, обязательно устраивали их в честь осеннего праздника. Да, венетийцы умели жить со вкусом!
Но пока еще праздник не наступил. Однако к нему готовились в палаццо герцога Розалийского, Антенорио Луччини.
Его дворец стоял на вершине холма, окруженный апельсиновыми и гранатовыми рощами, посвященными Помоне и Церере. С вершины холма виднелись улицы и каналы древней Розалии, спускающиеся вниз, к морю. А сам дворец герцога, двор и сад вокруг него представляли собой чудо красоты, какое только может сотворить человеческое усердие на протяжении многих поколений, в одном из красивейших мест на земле.
И впрямь, палаццо герцогов Розалийских, сиявшее молочно-белым мрамором портиков и колонн, даже снаружи выглядело настоящим чудом архитектурного искусства. А ведь внутри дворец был полон сокровищ и редких коллекций всего, что создавали люди: старинных книг и редких картин, драгоценностей и оружия, прекрасных статуй и камей. Просто побывать здесь - уже было заветной мечтой для многих знающих людей.
Эту жемчужину побережья обрамляла великолепная оправа. В розарии цвели замечательные поздние розы, к которым розалийцы питали особую склонность. Среди вянущей листвы в саду еще золотились плоды апельсинов и лимонов, свисали с веток тяжелые гранаты, полные сладких зерен. А ближе к дворцу лежал прямоугольный дворик, гладко вымощенный серой плиткой. То тут, то там в саду белели мраморные изваяния нимф, фавнов, кентавров, древних героев и других существ. В центре дворика находился фонтан, изображавший наяду с кувшином в руках. Из кувшина, который она опрокидывала над мраморным бассейном, постоянно бежала вода, ниспадая вниз, и наполняла его широкую чашу. Возле фонтана рос стройный клен, и его опадающие красно-золотые листья, как звезды, плавали на поверхности воды. А вокруг фонтана располагалась крытая галерея, поддерживаемая колоннами. Она соединяла двор с дворцом герцога.
Сейчас, в погожий осенний день, на высоком мраморном бордюре у фонтана сидела прекрасная дева. В отличие от большинства южных красавиц, она была золотоволосой. Пышный поток ее волос ниспадал водопадом ей на плечи и на спину, и их живое, блестящее золото могло посрамить тускнеющие осенние лучи слабого солнца. При солнечных волосах, у нее были черные глаза, яркие, как пламя огнедышащей горы, неугасимо блестящие, отражавшие все движения души девушки, выдававшие в ней страстную натуру. Сказать, что эта дева была прекрасна - значило ничего не сказать, по сути дела! Она выглядела прямо-таки самим воплощением цветущей красоты, женственности, нежной и потаенно сильной. Особенно когда, как сейчас, она улыбалась своими чуточку полными, но изящной формы алыми губами, и эти губы открывали ее сияющие белоснежные зубы. Кто мог быть краше нее, когда она сидела вот так, в платье из переливчатого многоцветного шелка, в сандалиях из золоченой кожи на маленьких изящных ножках? Сейчас девушка глядела в фонтан, наблюдая, как золотые рыбки, доставленные купцами из далеких стран за Окруженным Морем, плавали в фонтане среди опавших кленовых листьев, такие же яркие, как и те. И прекрасные глаза девы блестели сейчас еще сильнее обычного, словно в ней кипела жизненная сила, какой хватило бы на нескольких живущих.
Это была Лукреция, дочь герцога Розалийского, Антенорио Луччини. К этому времени, хоть она была еще совсем молода, о ней шла слава по всем краям. И славилась она не только своей выдающейся красотой. Лукреция была широко образована, интересовалась медициной и другими науками, поэзией, философией. Казалось, ее интересовало все на свете! При этом, она ездила верхом и умела фехтовать не хуже любого из молодых сеньоров, которые безуспешно пытались ухаживать за ней. Такие свойства и необыкновенная красота Лукреции привлекли бы к ней общее внимание, даже не будь она дочерью герцога Розалийского. Немудрено же, что теперь о ней пели песни и рассказывали разнообразные истории. Кое-кто уже вспоминал, что в семействе Луччини текла кровь оборотней, и блеск глаз прекрасной Лукреции тоже кое-что означал... Но сама красавица лишь многозначительно усмехалась, когда до нее доходили слухи.
Итак, Лукреция любовалась золотыми рыбками и листьями в фонтане. А тем временем, в ее сторону приближалась ее бабушка по отцу, вдовствующая герцогиня Химнехильда. Она чинно шествовала по галерее, в сопровождении двух фрейлин и своего секретаря. Их разговор долетел до чуткого слуха Лукреции.
- Скажи мне, Януарио: какие новости при дворе моего сына? - осведомилась герцогиня Химнехильда.
- Государыня, к твоему светлейшему сыну прибыл посол от дожа Венетии, главы Лиги, - послышался приятный голос секретаря. - Посол сейчас находится у герцога, и, вероятно, докладывает ему последние известия.
- Я думаю, - медленно проговорила Химнехильда, - что посланник прибыл к нам, чтобы сообщить о скором приезде в Розалию посла Арвернии - графа Карломана Кенабумского. Он уже давно ездит с посольской миссией по городам Лиги, и ему было бы уместно заглянуть и к нам. Я много слышала о нем, ведь он приходится мне племянником, незаконным сыном моего царственного брата Хлодеберта. Нынешний же король Арвернии - единокровный брат Карломана. Тот еще молод, но уже весьма прославился изрядными государственными дарованиями.
Так Лукреция услышала об арвернском после, графе Карломане Кенабумском, и это имя отозвалось в ее сердце, шевельнулось сладко и томительно. Как все потомки Других Народов, Лукреция улавливала веления судьбы, и узнавала волю вещих Парок, Мойр или Норн во всем. Она задумчиво провела ладонью по воде, распугивая своих любимиц, золотых рыбок. И обернулась, собираясь поприветствовать вдовствующую герцогиню, когда та со своей свитой выйдет из галереи. А пока что девушка продолжала еще более чутко прислушиваться к разговору своей бабушки и ее секретаря.
- Я также слышал о графе Карломане Кенабумском, - подтвердил Януарио, секретарь герцогини. - Посол от дожа Венетии сообщает, что граф блестяще помог Лиге разрешить очередной спор с Нибелунгией, грозивший войной, - секретарь говорил кратко и учтиво, а также вполне объективно, не упоминая, что молодой арвернский посол состоял в родстве с самой герцогиней.
Шлейф траурного платья Химнехильды прошуршал по мраморным плитам галереи, явственно приближаясь. И до девушки, сидевшей возле фонтана, донесся одобрительный голос бабушки:
- Что ж, Януарио, я знаю, что на твою оценку всегда можно положиться! Ты, как обычно, осведомлен лучше других, и вовремя приносишь полезные известия!.. Стало быть, нам надлежит принять такого именитого гостя, как подобает, чтобы затмить в его глазах прием даже самого дожа Венетии!.. Кстати, приезд моего племянника, графа Кенабумского, очень удачно совпадет с осенним праздником! В этом году маскарад должен превзойти все ожидания!
С этими словами герцогиня Химнехильда в сопровождении своей свиты вышла из галереи к фонтану, возле которого сидела ее внучка.
Она была второй по возрасту из знаменитых Арвернских Сестер, дочерей короля Арвернии Адальрика Вещего и королевы Балтильды Адуатукийской. Как и ее сестры, бывшая арвернская принцесса отличалась сильным характером. В качестве жены и матери правящих особ, она оказывала немалое влияние на политику, и особенно - на международные отношения. Об этом вдовствующая герцогиня и беседовала со своим секретарем, выйдя из галереи к фонтану.
Лукреция тут же, заранее узнав о присутствии своей бабушки, поднялась на ноги и приветствовала ее изящным книксеном.
Герцогиня Химнехильда приветливо кивнула своей внучке и подошла ближе. Одновременно она сделала знак своим фрейлинам, и те остались стоять в стороне. Лишь Януарио приблизился к владетельным дамам, поскольку пользовался полным доверием их обеих и самого герцога Розалийского.
Вдовствующая герцогиня обратилась к своей внучке:
- Добрый день тебе, Лукреция! Я именно сейчас подумала о тебе: уж наверное, ты не упустишь случая еще насладиться свежим воздухом, пока тепло. И в самом деле, я застаю тебя у фонтана!
- Добрый день и тебе, бабушка! - приветливо ответила девушка. - Пока от меня не требуется никаких особых обязательств, почему бы мне не полюбоваться рыбками в фонтане? Впрочем, я видела, что вы с Януарио уже обсуждаете будущий осенний праздник?
- Это правда, - отвечала ей бабушка. - В этом году праздник и маскарад должны пройти особенно блестяще! Потому что к нам приезжает гость. Мой племянник, граф Карломан Кенабумский, посол Арвернии.
- Который недаром слывет одним из самых замечательных людей нашего времени, - дополнил Януарио слова герцогини, но так, что это прозвучало вполне учтиво.
Януарио, худощавый смуглый человек с яркими желтыми глазами, был на самом деле оборотнем. Он выглядел лет на сорок, но в действительности был куда старше. В свое время он был наставником маленькой Лукреции, и учил ее владеть и правильно распоряжаться многообещающими, но и опасными способностями, какие ей дарило оборотничество. Как многие оборотни-волки, не создавшие собственной стаи, Януарио избрал верную службу своему вожаку и его близким. И теперь он присутствовал при беседе дам, изредка произнося что-нибудь, всегда остроумно и уместно.
Лукреция скрестила руки на груди, сдерживая интерес, который в ней вызвало имя еще не виденного до сих пор родственника.
- Ну что ж, тем лучше! Надеюсь, что наш родич и гость поможет нам провести осенние празднества веселее, чем они проходят обычно? - на ее устах мелькнула лукавая улыбка. - А я подумаю, чем удивить его, чтобы ему понравилось гостить у нас!
Химнехильда удовлетворенно кивнула своей крупной черно-седой головой, скрытой под траурным покрывалом.
- Я надеюсь, что ты в самом деле примешь нашего гостя по-родственному! Герцогство Розалийское просто обязано показать лучшее, что у нас есть. Когда я приехала из Арвернии, меня больше всего поразили здешние бурные празднества! Пусть же и мой племянник поглядит, как наслаждаются жизнью под южным солнцем. И ты, моя дорогая внучка, живое доказательство тому! Ты уже готовишься к маскараду?
Лукреция потянулась и ответила, блеснув своими горячими глазами:
- Я советовалась со своими лучшими портными и ювелирами о будущем маскарадном наряде! Маэстро Флориано уже огранил мои новые хризобериллы, меняющие цвет, и теперь мне следует продумать, как будет выглядеть мой праздничный наряд!
Герцогиня Химнехильда с гордостью улыбнулась. В пору ее юности арвернским принцессам не позволялось так своевольничать. Но Лукреция была наследницей герцогства Розалийского, и к тому же, во всех отношениях отличалась от обычных девушек. Ни родители, ни бабушка не могли ни в чем ограничивать свою золотую волчицу.
- Во всяком случае, я уверена, что все молодые сеньоры вновь станут падать перед тобой на колени с просьбой протанцевать с ними хотя бы дважды. Только вряд ли им что-то светит, - произнесла герцогиня, зная свою внучку.
Лукреция усмехнулась улыбкой победительницы.
- Бабушка, я же не виновата, что большинство венетийских сеньоров скучны мне, поскольку с ними не о чем поговорить! - произнесла она. - Я никому не уделяю слишком много времени, чтобы не заснуть от скуки, а еще - чтобы ни один из них не возомнил, будто я им интересуюсь, когда у меня ни к кому не лежит душа.
Герцогиня взяла внучку за руку.
- Ладно; наверное, ты права, Лукреция. Во всяком случае, при такой политике бедные юноши еще не теряют головы и не сражаются в поединках ради тебя, - произнесла она.
Тут Януарио снова негромко проговорил:
- Что ж, сеньорита Лукреция: в лице будущего гостя и родственника, графа Карломана Кенабумского, ты, вероятно, обретешь интересного собеседника, с которым тебе в самом деле можно будет беседовать о чем угодно!
Лукреция улыбнулась, обнадеженная. Но ничего не успела сказать. Потому что тут как раз подошел со стороны дворца слуга в ливрее дома Луччини, и, поклонившись, обратился к Химнехильде:
- Сеньора герцогиня, государь Антенорио призывает тебя!
Вдовствующая герцогиня выпрямилась, гордая, что ее сын-герцог еще советовался с ней. Она ответила слуге:
- Ступай вперед, передай моему светлейшему сыну, что я сейчас приду! Должно быть, это касается скорого приезда моего родича, графа Кенабумского...
Слуга удалился так же быстро, как и пришел. А герцогиня Химнехильда обернулась к секретарю и приказала:
- Януарио, составь приглашения на маскарад всем патрицианским семьям Розалии!
- Да, государыня! - секретарь поклонился дамам и бесшумно удалился.
Химнехильда же ненадолго задержалась, чтобы сказать своей внучке еще несколько слов:
- Так помни, Лукреция: на маскараде ты вправе превзойти саму себя, не то что всех прочих, которым и так не тягаться с тобой! У меня есть прекрасные ткани: виссон, тонкий, как сотканный воздух, и пурпурный шелк, достойный, чтобы его носила царица Марции или Агайи. Они как раз придутся тебе к лицу и к твоим новым драгоценностям.
- О, бабушка, благодарю тебя! - улыбнулась девушка. - Ты права: из них получатся замечательные одеяния!
Герцогиня Химнехильда с гордостью поцеловала внучку в щеку, - она переняла эту манеру экспансивных венетийцев, прожив много лет в Розалии. Затем она сделала знак своим фрейлинам и чинно удалилась вместе с ними в сторону дворца.
А прекрасная Лукреция, оставшись одна, вновь села на бордюр фонтана, глядя, как в воде плескались золотые рыбки и плавали опавшие листья. Но о чем она думала сейчас, кроме предстоящего маскарада, танцев да поклонников, нарядов да драгоценностей? Этого покуда никто не знал...
-
Венетийскую Лигу мы ещё не видели.
- Что ж, Януарио, я знаю, что на твою оценку всегда можно положиться! Ты, как обычно, осведомлен лучше других, и вовремя приносишь полезные известия!.. Стало быть, нам надлежит принять такого именитого гостя, как подобает, чтобы затмить в его глазах прием даже самого дожа Венетии!.. Кстати, приезд моего племянника, графа Кенабумского, очень удачно совпадет с осенним праздником! В этом году маскарад должен превзойти все ожидания!
Ещё как затмят! Розалию он запомнит, как никакой другой город Лиги. ;D
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Венетийскую Лигу мы ещё не видели.- Что ж, Януарио, я знаю, что на твою оценку всегда можно положиться! Ты, как обычно, осведомлен лучше других, и вовремя приносишь полезные известия!.. Стало быть, нам надлежит принять такого именитого гостя, как подобает, чтобы затмить в его глазах прием даже самого дожа Венетии!.. Кстати, приезд моего племянника, графа Кенабумского, очень удачно совпадет с осенним праздником! В этом году маскарад должен превзойти все ожидания!
Ещё как затмят! Розалию он запомнит, как никакой другой город Лиги. ;D
Вот, теперь мы увидим, как минимум, один город Венетийской Лиги, и познакомимся с некоторыми ее весьма интересными обитателями. ;)
Да, у Карломана останутся незабываемые воспоминания. Да и о нем тоже (и не только воспоминания).
Надеюсь, что это произведение запомнится и нашим читателям, сколько их есть!
Маскарад (продолжение)
Покои герцога Розалийского были убраны с тонким вкусом, и в то же время - с роскошью, какую могли себе позволить только патриции Венетийской Лиги. Стол и книжные шкафы были сделаны из туевого дерева. На полках стояло множество книг с надписанными на корешках именами самых известных писателей. Каждая книга стояла, обернутая в бархат, который снимали с них, только когда их брали читать сам герцог, его дочь или кто-нибудь из знатных гостей. Впрочем, читали их часто.
На шкафу и на деревянных стойках, вбитых в стену, красовались мраморные бюсты предков - знаменитых патрициев рода Луччини, с чертами фамильного сходства. Давно ушедшие прародители, чей прах, после погребального костра, хранился в урнах фамильной гробницы, казалось, глядели неподвижными очами бюстов на жизнь своих наследников. Что ж, им не пришлось бы разочароваться! Нынешний герцог, и его покойный отец, Ордолафо Луччини, ничего не утратили из фамильного достояния, а только приумножили его.
Это было видно по всему - по драпировкам на стене из дорогой ткани, цвета морской волны, по бронзовым элементам в отделке покоев, по подсвечникам из того же металла, стоявшим на столе и на полу, украшенным гербом герцогства Розалии - золотой розой. Роза присутствовала здесь повсюду и во всех видах, повторялась много раз: в виде гирлянд под потолком и вышивок на драпировках, в виде бронзовых отливок, в виде золотого тиснения на бархате обложек книг. И кувшин из тонкого цветного стекла, стоявший на столе у герцога Розалийского, тоже был сделан в виде полураспустившегося бутона розы. Он переливался всеми оттенками розового и алого, как настоящие лепестки роз.
Сейчас герцог Розалийский, Антенорио Луччини, стоял возле большого полотна, висевшего на одной из стен. На нем было изображено генеалогическое древо потомков Карломана Великого. За долгие века их род многократно переплетался со всеми правящими династиями, от Окруженного Моря до северных стран. Но здесь не просто перечислялись имена, но также изображены были маленькие портреты наиболее значительных лиц, и их гербы и эмблемы. В своем роде, это генеалогическое древо представляло собой настоящее произведение искусства.
Рядом с герцогом, видным мужчиной, едва достигшим средних лет, стояла его мать, вдовствующая герцогиня Химнехильда. Она положила руку на плечо своему светлейшему сыну, и они вдвоем разглядывали генеалогическое древо.
Нет, не просто древо. Их глаза не блуждали по полотнищу, не обращались к давно ушедшим поколениям. Оба - и мать, и сын, - разглядывали лишь одно место в нижней части полотна, относящейся к нынешним поколениям. То был портрет черноволосого зеленоглазого юноши. А под его изображением красовался анфас волк с такими же зелеными очами.
- Граф Карломан Кенабумский, наш будущий гость, - указал герцог Розалийский на портрет юноши.
- Мой племянник от среднего брата, государя Хлодеберта V, - кивнула Химнехильда, с задумчивой грустью разглядывая портрет юноши. Тот был поразительно похож на ее покойного царственного брата, если бы не необычные зеленые глаза.
Химнехильда кое-что знала о Других Народах: ведь и ее покойный супруг, Ордолафо Луччини, был оборотнем-волком, как и многие в его роду. Антенорио, их сын, уродился человеком, но все же унаследовал некоторые особые свойства. А Лукреция, его дочь, вся пошла в деда. Жители Венетийской Лиги не боялись Других Народов, но и не выставляли напоказ связь с ними, как "дети богини Дану". Те, в ком текла нечеловеческая кровь, не отрицали этого, и вели себя, при правильном воспитании, как обычные люди, но проявляли себя только в чрезвычайных случаях.
И Химнехильда, как и ее сын, догадывались, что молодой граф Кенабумский неспроста взял себе эмблемой волка. Вдовствующая герцогиня Розалийская помнила и его будущую мать, армориканскую королеву Гвиневеру, когда та, еще девочкой, воспитывалась при королевском дворе Арвернии. В этой девочке уже тогда было нечто особенное, что она наверняка передала по наследству своей плоти и крови. И вот - теперь ее сын от Хлодеберта собирался приехать к ним, в герцогство Розалийское!..
Антенорио подтвердил догадки своей матушки:
- Уже скоро, матушка, нам следует ожидать приезда моего кузена, графа Кенабумского, на осенний праздник! Да и не только его одного. Сам дож Венетии направляет к нам вместе с Карломаном своего внука, Лоренцо Висконти, также моего родича. Должно быть, граф Кенабумский в самом деле очаровал всех в Венетии своими дипломатическими дарованиями! Сеньору Висконти будет поручено ввести Карломана в мой дом и представить его мне и моей семье, а также высшему свету Розалии.
Герцогиня Химнехильда кивнула с почтительным удивлением.
- Вот как! Что ж, значит, дож в самом деле очень высоко ставит моего племянника! Не ожидала, что он пошлет вместе с ним и молодого Лоренцо, которого обычно держит при себе. Ведь чаще всего дож отпускает его только с самыми высокими гостями, и по самым важным поручениям.
- Это правда, - согласился герцог Антенорио. - Что ж, я напишу ответное письмо дожу Венетии, исполненное благодарности. И я с удовольствием приму молодого Лоренцо Висконти, и, разумеется, нашего родича, графа Кенабумского!
- Это будет прекрасно! - одобрительно произнесла Химнехильда, глядя на изображение юноши, так похожего на ее ныне, увы, уже покойного брата. - Но нам следует подумать, как лучше всего встретить Карломана, и чем произвести на него впечатление. Ведь он повидал уже многое, и следует очень постараться, чтобы наш прием хоть чем-то отличался для него от всех прочих.
Герцог Розалийский широко развел руками, как бы желая объять все свое богатство и сокровища своего дворца.
- Неужели же мне нечем удивить хотя бы и самого взыскательного гостя! - гордо произнес он. - В моем дворце собраны коллекции самых прекрасных и редких вещей. Мы покажем моему кузену собрания книг и картин, коллекцию оружия из Медиоланы, редкие статуи и камеи, изделия величайших мастеров. Да тут не хватит седьмицы, чтобы все обойти и осмотреть как следует! Я думаю, что кузена Карломана заинтересуют наши коллекции. Мне не раз доводилось слышать, что Карломан Кенабумский очень любознателен. Говорят, нет отрасли науки или искусства, которое бы его не интересовало. И во всем он разбирается со знанием дела.
- В этом он схож с нашей Лукрецией, не правда ли? У нашей девочки становится все больше самых разнообразных интересов, - проговорила Химнехильда с нескрываемой гордостью за свою великолепную внучку. И в ее глазах вспыхнула еще более сильная фамильная гордость: - Должно быть, они унаследовали эти свойства от нашего общего прародителя, Карломана Великого! Как бы он мог создать огромную империю, если бы не стремился исследовать Срединный Мир, не ценил красоту и мудрость, не искал бы между живущими точки сближения, а не разделения!
- Точки сближения, - задумчиво повторил Антенорио Луччини. - Их-то нам и следует найти, встречая моего кузена, Карломана Кенабумского. Я буду рад показать ему наши фамильные коллекции, и думаю, что Лукреция тоже присоединится к нашему обществу. Однако требуется еще нечто новое, чтобы наш высокий гость не подумал, что мы живем одной лишь славой прошлого! Следует показать Карломану нечто такое, чего он еще не видел даже при дворе самого дожа Венетии... Да, кстати: а маэстро Флориано уже закончил гранить хризобериллы, которые ему заказала Лукреция?
- Да, хвала Небесам! - ответила вдовствующая герцогиня. - Флориано огранил их так искусно, что камни меняют цвет в зависимости от освещения. Лукреция рассчитывает надеть свои новые драгоценности на предстоящий маскарад, чтобы поразить всех.
- Должно быть, действительно прекрасные вещи, как все, что исходит из рук маэстро Флориано, - восхищенно согласился герцог Розалийский. - Вот это мастер! И ювелир, и живописец, и архитектор, и изобретатель! Недаром говорят, что Флориано - избранник Муз, покровительниц наук и искусств, - он указал на картину, где были изображены все девять прекрасных дочерей Памяти, каждая - с атрибутами своего предназначения.
Герцогиня Химнехильда тоже взглянула на картину, написанную маэстро Флориано в честь его небесных покровительниц. И уважительно кивнула:
- Ты прав, сын мой! Несомненно, Флориано - один из тех людей, которым суждено прославить наше время. Счастье, что он покуда работает у нас в Розалии: ведь многим государям хотелось бы переманить его. Я не удивлюсь, если когда-нибудь самый малый предмет работы Флориано оценят выше всех коллекций Розалийского дворца!
- Мне бы этого не хотелось, - заметил Антенорио. - Я чту маэстро Флориано, но будет несправедливо, если остальные произведения искусства, древние и современные, окажутся забыты!.. Однако сейчас мне нужен именно Флориано, точнее - его механические изобретения. Его бронзовые поющие птицы и золотой лающий пес, такой же, какого, по легенде, Тантал похитил из небесных чертогов своего отца Юпитера, поистине совершенны. Почти все, кто видел их, приписывают их создание чародейству. Мало кто верит, что единственное волшебство заключается в замыслах и одаренных руках их создателя! Надеюсь, что маэстро Флориано закончит к приезду высокого гостя очередное механическое создание, чтобы порадовать его чем-нибудь совсем новым. Уж Карломан-то наверняка сумеет понять, как устроены такие изобретения!
Герцогиня Химнехильда с сомнением покачала головой.
- Успеет ли Флориано закончить новое изобретение к приезду Карломана? Времени осталось не так уж много!
- У него есть незаконченные механические сооружения, над которыми он работает на досуге. Теперь я велю ему довести их до ума за оставшееся время, скрепить все пружины и рычаги, чтобы они двигались в точности как живые, - энергично проговорил герцог Розалийский. - Однако же следует позаботиться и о предстоящем маскараде! Я поручаю тебе, матушка, устроить в нашем дворце осенние празднества с подобающей красотой и пышностью!
- Ты прав, мой дорогой сын: ведь в этом году нас ожидает двойной праздник, в честь осеннего урожая и в честь приезда высокого гостя - посла Арвернии, графа Карломана Кенабумского, - подтвердила герцогиня Химнехильда. - Стало быть, и маскарад этой осенью должен стать необыкновенным действом, какое запомнится надолго всем, кто его видит! Что ж: я уже начала кое-что устраивать. Януарио разошлет приглашения всем патрицианским семействам Розалии. А наша Лукреция уже готовится блистать на маскараде.
- Я надеюсь, ты все устроишь в лучшем виде, - с облегчением произнес герцог Розалийский, и продолжал обсуждать со своей матерью будущие празднества и приезд высокого гостя.
-
Маскарад (продолжение)
Прошло некоторое время, в течение которого розалийцы принялись усердно готовиться к предстоящим осенним празднествам, хотя те и так были для них излюбленным развлечением, и к приезду высокого гостя - графа Карломана Кенабумского.
Герцог Антенорио уже отослал благодарственное письмо дожу Венетии, по морю, на самой быстроходной из своих галер. Он уверял, что примет дорогих гостей, как старых друзей и родственников. А сам, тем временем, рассчитывал устроить в своем палаццо незабываемые празднества.
Секретарь вдовствующей герцогини, Януарио, разослал приглашения на маскарад всем патрицианским семействам Розалии. Все до одного отвечали благодарственными письмами, с подтверждением, что гости обязательно прибудут. Известие о приезде загадочного посла из Арвернии привлекало под кров герцога Розалийского даже тех, кто жил в своих владениях уединенно. Даже те, кто враждовал с правящим родом Луччини, нынче собирались приехать на маскарад, исполненные более или менее дружелюбного любопытства.
В это время хитроумный изобретатель, маэстро Флориано, в своей мастерской делал механическое сооружение, которое должно было поразить воображение всех гостей без исключения.
Спустя некоторое время гонец герцога, вернувшись на галере домой, сообщил, что Карломан Кенабумский и Лоренцо Висконти уже взошли на самый роскошный корабль, какой им мог предоставить дож Венетии. Теперь они находились в пути по волнам Зеленого Моря, и вскоре должны были прибыть в Розалию.
***
В один прекрасный день, когда ветер рассеял собравшиеся над морем тучи, и выглянуло поблекшее осеннее солнце, можно было залюбоваться видом, что открывался с балкона верхнего этажа палаццо. Отсюда виднелся сад, в котором еще золотились поздние апельсины. А еще ближе лежал розарий, в котором цвели алые, белые, желтые, розовые, бархатисто-темные розы, живые символы герцогства Розалии. Сад был прекрасен даже сейчас, поздней осенью. Дальше, за апельсиновыми деревьями, возвышалась стена, а за ней лежал город. С балкона герцогского дворца, стоявшего на вершине холма, видно было далеко. Смотревшие оттуда могли разглядеть узкие улицы, убегавшие вниз, к морю. С высоты виднелись стены домов, сложенные из местного ракушечника, и свайные постройки. Синели водные улицы - каналы. По ним проплывали лодки, а через висячие мостики, переброшенные через каналы, расхаживали люди. По пыльным улицам пробегали босоногие мальчишки, проезжали на запряженных ослами повозках продавцы зелени, фруктов и даров моря. Слышался рев животных и возгласы погонщиков, скрип колес и песни, ритмичные возгласы лодочников на каналах. Изредка проезжал всадник, перед которым все расступались, поскольку ездили верхом в приморских городах только знатные люди и их приближенные. Воздух был пропитан соленым запахом моря, к которому примешивались запахи садов и пыли.
Все это было Розалией, ее повседневной жизнью. Такие картины можно было наблюдать здесь ежедневно, как и в других городах Венетийской Лиги.
На эти картины, хорошо знакомые им, глядели с балкона сам герцог Розалийский, Антенорио Луччини, и его дочь, прекрасная Лукреция. Они пока что молчали, но мысли их обоих касались, так или иначе, предстоящего маскарада.
Лукреция светилась от радости, и ее черные глаза горели живым пламенем. Высокая грудь девушки во время дыхания колыхала легкую ткань платья. Дочь герцога предвкушала будущие празднества. Ведь ждать оставалось не так долго! Сегодня она собиралась примерить маску для предстоящего бала-маскарада. Ее собирался сделать сам маэстро Флориано, лучший из мастеров. Он один знал, как должна выглядеть ее маска, заказанная заранее. Никому другому своевольная красавица не открывала, каков будет ее маскарадный костюм. Как же ей было теперь не веселиться, предвкушая будущий маскарад!
А вот ее светлейший отец, напротив, выглядел крайне серьезным. Он стоял, держась руками за перила балкона. Его весьма волновал будущий гость, граф Кенабумский. Герцогу Розалийскому оставалось лишь надеяться, что тому понравится оказанный ему прием. Антенорио надеялся все подготовить заранее. И потому он, на всякий случай, обратился к Лукреции, зная, как она любила кружить головы пылким юношам. Быть может, иногда герцог Розалийский и позволял своей красавице-дочери лишнее. Но сейчас он счел необходимым говорить с ней твердо и властно, как подобало отцу, облеченному ответственностью за свое высокое положение.
- Моя дорогая Лукреция, как тебе известно, в течение нынешней седьмицы к нам приедет на предстоящий маскарад сеньор Лоренцо Висконти, внук дожа Венетии и твой кузен. А вместе с ним прибудет и граф Карломан Кенабумский, посол Арвернии. Он приходится мне кузеном по материнской линии.
- Я знаю, батюшка; изучала же я генеалогию своей родной семьи! - Лукреция улыбнулась, предвкушая будущие празднества. - С кузеном Лоренцо я дружила в детстве, и буду рада встретить его. И мне весьма любопытно, каким окажется наш гость...
- Об этом я и хочу напомнить тебе, Лукреция! - герцог Розалийский слегка повысил голос. - Я прошу тебя, моя ветреница, уважительно обращаться с нашим почетным гостем! Не бросай его после первого танца, как у тебя водится со здешними молодыми сеньорами. Прояви гостеприимство по отношению к графу Кенабумскому, поддержи с ним учтивую беседу! Я слышал, что мой арвернский кузен, хотя он еще молод, весьма образован и очень любознателен. Так что, я думаю, тебе и самой будет приятно побеседовать с ним о чем угодно.
Лукреция лукаво улыбнулась, и ее яркие глаза разгорелись еще ярче. Она уже успела услышать имя Карломана Кенабумского, и у нее было предчувствие, что ему предстояло сыграть важную роль в ее судьбе.
- Не беспокойся, батюшка! - горячо заверила она. - Может быть, я и ветреница, но, когда нужно, сумею исполнить свой долг. Кроме того, граф Кенабумский, должно быть, в самом деле не похож на здешних юношей, пустых и невежественных. Если правдива хотя бы десятая часть того, что о нем рассказывает Януарио, то мне будет весьма любопытно провести с графом за светской беседой хотя бы пару часов!
Герцог Розалийский кивнул, сочтя, что его дочь повзрослела, и теперь начала думать, как подобало знатной наследнице.
- Ну что ж, я надеюсь, ты порадуешь и нашу семью, и высокого гостя, - проговорил он ласково, любуясь своей красавицей-дочерью.
Морской бриз ласково поиграл с золотистыми локонами Лукреции Луччини, и умчался дальше, - ему было недосуг.
***
А в роскошном палаццо герцогов Розалийских, тем временем, царил шум и гам, означавший подготовку к будущему маскараду. Многочисленные слуги готовили дворец к осенним празднествам.
В огромном праздничном зале слуги карабкались по высоким лестницам, под самый потолок, чтобы повесить светильники из разноцветного стекла. Те должны были, когда в них зажгут свечи, рассеивать свет и окрашивать его разными оттенками, точно цветные блики на хвосте павлина. И вот, теперь проворные смуглые розалийцы карабкались по лестницам, точно моряки по мачтам, украшая зал "волшебными" светильниками. При этом они отнюдь не молчали - напротив, оживленно перекликались, смеялись, вспоминали небесных покровителей. Кто-то сдержанно выругался, но тут же прикусил язык, взглянув на стоявшую внизу вдовствующую герцогиню Химнехильду.
Она и вправду находилась здесь, стоя возле высокой яшмовой вазы, предназначенной для букета роз, и вполголоса беседовала со своим секретарем Януарио.
- Что же, все розалийские патриции, наши друзья и недруги, обещали прибыть на маскарад? - осведомилась вдовствующая герцогиня.
- Как есть все, сеньора! - кивнул Януарио. - Все именитые патриции рассыпаются в благодарностях и обещают прибыть со своими семействами на предстоящий маскарад.
Химнехильда обмахнулась черным шелковым веером, размышляя про себя. Что прибудет столько знатных гостей - конечно, честь для ее светлейшего сына, и знак доверия со стороны патрициев. Но в то же время, много гостей - много и интриг, ведь иные влиятельные семьи завидовали величию герцогского дома. Не говоря уж о тех, кто хотел бы породниться с герцогом через его дочь-наследницу, красавицу Лукрецию...
- Кстати, - как бы невзначай спросила вдовствующая герцогиня, обернувшись к своему секретарю. - Знаешь ли ты, Януарио, какую маску заказала себе моя внучка Лукреция?
Секретарь-оборотень гибко пожал плечами и ответил с привычной учтивостью:
- Это пока держится в тайне, сеньора герцогиня. Один лишь маэстро Флориано, которому сеньорита заказала свою маску, знает все в точности. Одно ясно - она будет произведением искусства, как и все творения великого мастера.
Химнехильда тихо вздохнула. Насчет будущей маски она не сомневалась. Но своеволие ее внучки порой все же тревожило вдовствующую герцогиню, как и ее светлейшего сына.
***
Суета стояла, тем временем, и в мастерской маэстро Флориано. Ему с его помощниками был отведен отдельный флигель вместе с открытым двориком. Тут, в мастерской, великий мастер создавал свои шедевры, тут он замышлял новые, еще никем не виденные вещи, чтобы воплотить их в жизнь. Тут же, в отдельной комнате за занавеской, Флориано обедал и отдыхал по ночам. Хотя часто он забывал и о том, и о другом, когда его подруги - Музы вдохновляли мастера на новый необыкновенный замысел.
И теперь в разных углах мастерской стояли мольберты с незаконченными эскизами картин, накрытые тканью. С потолка на веревках свисали макеты пока еще мало кому понятных изобретений. На столах и полках стояли макеты зданий, строившихся по всей Розалии по архитектурным проектам Флориано. Поодаль был устроен небольшой горн, лежали ювелирные инструменты и стоял верстак гранильщика камней. А на столе лежали пергаменты с чертежами совсем уж причудливых сооружений, в которых мог разобраться лишь их создатель, маэстро Флориано. Словом, здесь царил истинный творческий беспорядок. Хозяин этой мастерской обладал разносторонними дарованиями, и был поистине талантлив во всем, за что брался. Порой он откладывал в сторону незаконченное творение, по зову души или по требованию своих знатных заказчиков. Но всегда доводил до конца любое начатое дело.
Сейчас знаменитый мастер сидел во дворе, на пне-табурете, и глядел, как подмастерья собирали движущуюся механическую конструкцию, задуманную им. Он только усмехался, глядя, как расторопные молодцы толпились вокруг и пыхтели, соединяя пружины, рычаги, детали согласно его чертежам. Не так уж трудно все сделать правильно, когда знаешь, как нужно собирать. Но задумать такой конструкт, устроить, чтобы неодушевленная вещь двигалась, как живая, покуда мог лишь он, Флориано!
Избранник Муз, создавший столько драгоценных вещей, сам выглядел очень скромно. В простой рабочей серой тунике до колен, повязав кожаный фартук мастерового, перехватив полотняным налобником прямые длинные волосы, он мог быть принят за одного из подмастерий, что работали здесь. Но - только пока не приглядеться к нему внимательнее. Узкое удлиненное лицо сорокалетнего мужчины с примесью крови Других Народов, его высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, его тонкие губы, недлинная, но густая борода с проседью, - все выдавало острый ум и душу, способную на творческий полет вдохновения.
Сейчас Флориано читал письмо, доставленное из Венетии с последней галерой. Он держал его таким образом, что со стороны можно было разглядеть только подпись: "Орсо".
Это было письмо от давнего друга Флориано - артиста-кукловода. Тот сообщал ему подробности о будущем госте, графе Кенабумском, что должен был скоро приехать в Розалию. Орсо успел хорошо узнать его еще отроком, четырнадцать лет назад, когда сам выступал со своим кукольным театром при королевском дворе Арвернии.
И вот, теперь маэстро Флориано улыбался, думая о праздничной маске, которую он делал для юной сеньориты Лукреции. Похоже, что ее маска будет гармонировать с той, что изберет для себя молодой граф Кенабумский. Может быть, даже слишком гармонировать...
-
Маскарад (продолжение)
Несколько галер плыли нешироким проливом Зеленого Моря, вдоль весьма живописного берега. С их бортов можно было без труда разглядеть маленькие бухты, в которых стояли рыбачьи поселки. Иногда берег поднимался острыми скалами, а иногда между ними росли деревья и кусты, там, куда не достигали волны. Побережье Зеленого Моря было густо населено: повсюду виднелись деревни и небольшие городки, мимо которых проплывали галеры.
Это были лучшие из галер, какими владела Венетийская Лига, самые быстроходные и роскошно украшенные. Уж конечно, если дож Венетии отпустил в эту поездку своего внука, молодого сеньора Лоренцо Висконти, чтобы он сопровождал высокого гостя, графа Карломана Кенабумского, то он же и позаботился выделить им лучшие из галер своего флота! И вот, теперь смуглые, блестящие от пота гребцы налегали на весла, вращали их длинные лопасти. Помощник кормчего отбивал ритм в медный гонг, сладкий южный ветер раздувал паруса, и галеры летели, одна за другой, по зеленым морским волнам.
Лучшие галеры Венетии были великолепны, как и следовало ожидать. На носу каждой из них красовались резные фигуры морских нимф, быков, львов, коней, птиц. Причудливо украшенные, покрытые позолотой и перламутром, с драгоценными камнями вместо глаз, они сверкали на солнце, и, ныряя вниз, отражались на гребнях волн. Что ж, Венетия недаром издавна была знаменитой морской державой, а корабли составляли ее славу!
Передняя галера, "Морская дева", украшенная фигурой нереиды с сапфировыми глазами, несла на себе также и другие украшения. Ее парус, туго надуваемый попутным ветром, был вышит изображением крылатого быка, гербом самой Венетийской Лиги, тем самым показывая, что галера и вся флотилия принадлежат ее властителям. А на корме "Морской девы" поставили шатер, украшенный яркими тканями и алым вымпелом, развевавшимся на ветру. Все указывало, что галера везет важных пассажиров. Остальные корабли несли свиту послов, выделенную дожем, а также подарки для герцога Розалийского и его семьи, дары из Арвернии и Венетии. Охраны, как таковой, в этой флотилии не было, хотя на последних галерах и плыли воины в полном вооружении. Никто в Зеленом Море не посмел бы напасть на правительственные галеры Венетийской Лиги. Даже самые отчаянные пираты знали, что отправились бы кормить рыб. И потому ничто не задерживало "Морскую деву" и ее спутниц, и они легко летели по волнам.
На борту "Морской девы" стоял Карломан Кенабумский. Он вдыхал соленый морской ветер, держался одной рукой за борт, сохраняя равновесие во время качки. И неотступно глядел на берег, мимо которого проплывали галеры.
Там, в небольшой лагуне, стоял очередной приморский городок, состоявший из пары десятков ракушечных домов и сада вокруг них. У причала стояли лодки. Возле них суетились рыбаки - смуглые, обветренные, обнаженные до пояса. Одни готовились выйти в море, другие как раз распутывали влажные сети, выбирали оттуда рыбу и прочие дары Нептуна. Им помогали женщины, засучив рукава своих платьев, а также дети разного возраста. Тут же собирались торговцы, отвозили улов на рынок, лежавший подальше в глубине лагуны. Там продавали рыбу, а также плоды, вино, оливковое масло и нехитрые изделия здешних жителей, так что каждый мог приобрести то, чего ему не хватало.
Карломан с любопытством наблюдал за течением жизни. Ему были интересны люди, любые из них, даже случайно промелькнувшие, как эти венетийские рыбаки. Молодой граф Кенабумский видел в каждом живущем творение Высших Сил, носителя разума и бессмертной души. Он не сомневался, что вот эти просоленные морем рыбаки на самом деле способны мыслить и чувствовать столь же глубоко, как и он сам. Как знать, какие чувства жили в их груди, какие драмы могли разыгрываться под их кровом, у их каменных очагов, что топились колючим кустарником, выросшим на скалах? Быть может, в их сердцах жили и доблесть, и честь, не меньше, чем в знаменитых героях, о которых поют песни! А он проплывал мимо, ничего не зная о них, как и они никогда не узнают о нем, путешествующем чужеземце...
Взволнованный такими размышлениями, Карломан с любопытством продолжал разглядывать море и берега. Над морем кружились белые чайки, взблескивая крыльями в лучах осеннего солнца. Поодаль в море резвились дельфины, преследуя косяк крупной рыбы. Они высоко выпрыгивали из воды, описывая изящную дугу, поднимали тучи брызг, и какое-то время следовали в одном направлении с галерами, словно соревнуясь с ними в скорости. Моряки смеялись и махали руками, приветствуя дельфинов, "коней Нептуна". Считалось, что встреча с ними сулит счастливое плавание.
Карломан наслаждался морским путешествием. Он не был моряком, хотя его родичи по матери, "дети богини Дану", еще со времен прародителя Эохайда Техтмара мерили веслами суровые северные моря. Да и его родной дядя Кономор, брат королевы Гвиневеры Армориканской, недаром сделался мореходом, и нынче командовал флотом Арвернии и Арморики. Но сам граф Кенабумский, хоть и бывал на Море Туманов в своих родных краях, мало думал о стихии соленой воды, как таковой. Однако здешнее море, теплое и ласковое даже в осеннюю пору, роскошная природа побережья и бурная жизнь на его берегах, удивляли Карломана. Он, как никогда отчетливо, осознал, что море и кормит тысячи людей, и помогает сообщению между странами и народами. Без моря и кораблей сделался бы слишком труден путь по пыльным каменистым дорогам, и немногие смогли бы их преодолеть!
Когда Карломан стоял вот так, у борта "Морской девы", вглядываясь в море и берега, его зеленые глаза, вобравшие в себя цвет холмов и лесов Арморики, обретали оттенок морских волн...
Пока он задумчиво размышлял, глядя вдаль, на палубе появился Лоренцо Висконти. Молодой венетийский сеньор, ровесник и друг Карломана, смуглый, живой и быстрый в движениях, в алой шелковой тунике, белозубо улыбнулся арверну.
- Все проходит как нельзя лучше, друг, - сказал он, положив руку на плечо Карломану. - Кормчий сообщил мне, что "Морская дева" идет даже быстрее обычного, да и остальные галеры почти не отстают. Значит, мы скоро прибудем в Розалию!
- Я очень этому рад! - с улыбкой отозвался Карломан. - Ведь там правят мои родственники. Тетушка Химнехильда, которую я еще никогда не видел, и герцог Антенорио, мой кузен. Да и само по себе Розалийское герцогство вызывает у меня любопытство. Я слышал, что Розалия - прекраснейший город Венетийской Лиги, и самый богатый из них. Это правда?
- Это правда, - признал Лоренцо, кивнув головой. - Недаром этот город именуется розой Венетийской Лиги. Его розовые сады в самом деле знамениты по всему побережью Зеленого Моря, как и богатства герцогов Розалийских. Признаться, среди коллекций дворца моего дяди, герцога Антенорио, есть и такие редкости, какими не владеет сам дож Венетийской Лиги. Я думаю, тебя там заинтересует очень многое: ведь ты любишь красивые исторические вещи.
- Я буду очень рад, если мне покажут знаменитые розалийские коллекции, - охотно согласился Карломан. - Тем лучше, если герцог Антенорио, владеющий красивейшей частью побережья Зеленого Моря, умеет ценить красоту! Тогда я не сомневаюсь, что мы сможем договориться, коль у нас в самом деле есть общие качества, унаследованные от великих прародителей.
- Я не сомневаюсь в твоих дипломатических победах, Карломан, - заверил его Лоренцо. - А уж порадовать тебя в Розалии наверняка постараются! Помимо коллекций древности, ты сможешь поглядеть на творения величайшего из нынешних мастеров - маэстро Флориано, и познакомишься с ним лично. Он уже несколько лет работает в Розалии, и ни один правитель покуда не смог переманить его.
В глазах Карломана вспыхнуло нескрываемое любопытство.
- Тем лучше, если я смогу встретиться со знаменитым мастером, избранником Муз! Для меня будет честью познакомиться со столь одаренным человеком!
Лоренцо тонко улыбнулся в ответ.
- Ну, в таком случае, Розалия точно придется тебе по душе! Это город красоты, город науки и искусства, в котором мыслящий человек никогда не заскучает. Но и город веселья, огней, пестрых масок, песен и танцев до утра. Тем более, что в городе как раз в это время состоится карнавал, а в палаццо герцога Розалийского - маскарад в честь осеннего праздника.
Карломан широко улыбнулся, вдыхая соленый морской воздух. И засмеялся:
- Лоренцо, тебе бы стать менестрелем! Ты повествуешь о настоящей стране чудес. Просто не верится, что такое собрание совершенств возможно в Срединном Мире, а не у асов или ванов. Мне просто посчастливилось, что в Розалии правят мои родственники, так что я могу надеяться на хороший прием!
Лоренцо многозначительно усмехнулся.
- О, ведь говоря о родственниках, я не упомянул еще дочь герцога - Лукрецию, мою кузину по матери! Она - истинное воплощение сути здешнего причудливого края. В ней жизнь кипит через край. Она образована лучше многих старых ученых, отважна, как львица, и неукротима, как море. Ты непременно увидишь ее на маскараде, Карломан! Это - ее стихия; маска и причудливый наряд позволяют ей быть сколь угодно непредсказуемой, пока звучит музыка.
- Лукреция Луччини... - задумчиво повторил Карломан. И, как прежде у девушки при упоминании его имени, так теперь у него самого сладко захолонуло сердце. Вещее чутье оборотня подсказало ему, что дочери герцога Розалийского суждено сыграть важную роль в его судьбе.
Карломану тут же припомнилось, что и среди семейства Луччини были оборотни. Быть может, и Лукреция унаследовала от предков двойную суть и двойную жизненную силу, судя по рассказам Лоренцо?
Вслух же он весело произнес, не выдавая своих подспудных мыслей:
- Что ж, я буду иметь честь познакомиться с прекрасной Лукрецией, как и со всеми моими родными! Тем более - если она в самом деле столь интересная личность, как ты говоришь.
Лоренцо с сомнением покачал головой.
- Ой, Карломан, будь осторожен! Лукреция - моя кузина, я играл с ней в детстве, и люблю, как родную сестру. Но должен предупредить, что она горяча и своевольна. С ней бывает весьма непросто. Порой кажется, что ее любимое занятие - приводить в отчаяние своих поклонников. Еще никому из них она не уделила внимания дольше, чем на один танец. А сама на каждом балу может перебрать всех молодых сеньоров, ни разу не присядет и не устанет танцевать. Я надеюсь, что тебя она удостоит своим вниманием, хотя бы ради гостеприимства!
- Может быть, и удостоит, - Карломан Кенабумский по праву был о себе хорошего мнения, и не встревожился, узнав о нраве розалийской красавицы. - Ведь я - ее родственник, а кроме того, не претендую ни на ее руку и сердце, ни на наследство герцога Розалийского. Но зато, я думаю, нам с ней найдется о чем побеседовать, если она вправду столь разносторонне образованна, по твоим словам!
Так разговаривали Карломан Кенабумский и Лоренцо Висконти на борту галеры, спешащей в Розалию.
-
Маскарад (продолжение)
И вот, наконец, "Морская дева" первой из галер вошла в удобную и просторную розалийскую лагуну. Люди, издавна владея этим краем, углубили ее дно, расчистили от ила и подводных камней, построили причал на сваях, чтобы кораблям было удобно подходить к берегу. К причалу-то сейчас и направилась первая венетийская галера, увлекаемая слаженными движениями весел. За ней последовали и остальные. В воздухе заплескались приветственные флаги.
Еще издалека можно было разглядеть, что причал полон народу. Берег терялся под живой человеческой массой в богатых нарядах и в железе доспехов. Похоже было, что вся знать Розалии собралась встречать гостей.
Увидев эту пышную картину, Лоренцо тихо сказал Карломану на ухо:
- Нам устроили прием не хуже, чем встретили бы самого дожа, главу Лиги, вздумай он прибыть в Розалию.
Карломан только улыбнулся, глядя вдаль.
Венетийским галерам не суждено было войти в лагуну одним. Едва "Морская дева" повернула к причалу, как с обеих сторон стремительно выплыли галеры поменьше, с золотой розой на парусах. Они сблизились с гостями, но не вплотную, оставляя место для размаха веслами. Тут же с розалийских галер донеслась музыка. Выстроившиеся на палубах трубачи трижды протрубили, приветствуя гостей.
Затем послышались приветственные возгласы:
- Добро пожаловать в Розалию, дорогие гости! Да здравствует граф Карломан Кенабумский, посол королевства Арвернии! Да здравствует сеньор Лоренцо Висконти, внук дожа Венетийской Лиги!
И тут же с бортов розалийских галер посыпались розы. Они летели, сплетенные в венки и в виде отдельных цветов, связанные лентами в роскошные букеты. Розы самых разных цветов и форм летели через борта "Морской девы", к ногам гостей. Один из венков удачно упал на голову резной нереиде, изображенной на носу галеры. Это приветствовали дружным смехом.
Карломан ловко поймал на лету один из букетов, передал другой Лоренцо. И они, под радостные возгласы розалийцев и дождь из роз, приблизились к свайному причалу.
Граф Кенабумский продолжал вглядываться вперед, хотя солнце светило в глаза, и пытался рассмотреть собравшихся на причале. Он угадывал по пышности собравшейся свиты, что и сам герцог Розалийский со своим семейством должен быть здесь. Карломан пытался узнать своего кузена, герцога, среди людей, облаченных в шелка и бархат, в золотое шитье и адутукийские кружева. Если судить только по костюмам, то каждый из розалийских патрициев мог быть правителем...
Наконец, свита немного расступилась, и Карломан узнал герцога Розалийского. Тот выглядел богато, в одеянии из синего бархата, вышитом золотыми розами. На его груди лежала золотая цепь с сапфиром, сверкающим на солнце. Однако Антенорио Луччини не затерялся бы среди своей роскошной свиты, и будь он одет скромнее. Приглядываясь к герцогу, Карломан заметил, как тот беседовал со своими ближайшими спутниками.
Лоренцо тихо произнес, подтверждая догадки графа Кенабумского:
- Да, перед тобой - герцог Розалийский, Антенорио Луччини! Сеньора в черном рядом с ним - его матушка, вдовствующая герцогиня Химнехильда, твоя тетушка. А вот, погляди, и золотоволосая Лукреция! Их сопровождают ближние придворные и слуги. Вон Януарио, секретарь вдовствующей герцогини, как всегда, все видит и знает...
Тем временем, пока моряки медленно подводили "Морскую деву" к причалу, герцог Розалийский тоже разглядывал гостей, стоявших на носу галеры, возле самого изображения нереиды. Затем он тихо проговорил, обращаясь к своей матушке:
- Вот он каков, наш родич - граф Кенабумский! И в самом деле - в точности как на портрете. Даже глаза такие же!
Вдовствующая герцогиня долго вглядывалась уже несовершенным зрением вдаль, и, наконец, проговорила, тихо вздохнув:
- Он очень похож на своего отца - моего брата Хлодеберта, которого я видела последний раз еще мальчиком. Впоследствии он стал королем Арвернии и погиб в сражении с викингами. Но глаза у Карломана - от его матери, Гвиневеры Армориканской...
А Лукреция ничего не говорила. Но она пристально разглядывала прибывших, и ее прекрасные черные глаза горели огнем.
Тем временем, "Морская дева" причалила, первой из галер, и моряки перебросили сходни, по которым стали спускаться гости.
И снова затрубили фанфары, приветствуя их. По знаку герцога, знаменосцы подняли флаги, и золотая роза сотню раз послала привет прибывшим.
Придворные и рыцари расступились в стороны, составляя живой коридор. И по нему прошли Карломан и Лоренцо, спускаясь с причала на берег, туда, где их ждал герцог Розалийский со своей семьей.
Когда они совсем сблизились, герцог Антенорио проговорил приятным голосом, уважительно кивнув прибывшим:
- Приветствую в моих владениях вас и ваших приближенных, мои дорогие гости! - говоря так, герцог, естественно, больше приглядывался к Карломану, ведь Лоренцо он знал.
Оба юноши поклонились, исполненные учтивости. Тогда сеньор Висконти отвечал первым, указав на арверна, стоявшего рядом с ним:
- Государь, позволь представить тебе графа Карломана Кенабумского, посла Арвернии, прибывшего с дипломатическим поручением! - произнес он.
Таким образом, Лоренцо символически ввел Карломана в дом семейства Луччини. И теперь, по обычаям Венетийской Лиги, он нес ответственность за введенного им гостя.
И тогда герцог Антенорио протянул Карломану руку и проговорил:
- Приветствую тебя, благородный граф, мой гость и родственник! Я счастлив принять тебя под своим кровом!
Карломан улыбнулся своей белозубой улыбкой и проговорил на наречии Венетийской Лиги:
- И я тоже счастлив приветствовать тебя, славный герцог Розалийский, а также твое семейство, в прекраснейшем городе на берегах Зеленого Моря! - при этих словах он поглядел на двух женщин, стоявших рядом с герцогом: одну - уже пожилую, в черном траурном платье, и вторую - золотоволосую улыбчивую красавицу.
Вдовствующая герцогиня Химнехильда подняла вуаль с лица и растроганно взглянула на молодого графа.
- Я вижу, ты хорошо говоришь по-венетийски, Карломан, мой дорогой племянник! Но я и без того рада встретить тебя! Надеюсь, что ты поведаешь мне все о моей родине и наших родных!
Карломан поклонился старой даме и поцеловал ей руки:
- Здравствуй, государыня Химнехильда! И я не менее рад увидеть тебя. Я непременно обо всем поведаю тебе и передам письма от твоего царственного племянника, короля Хлодеберта VI, от твоего брата, моего дяди и тестя, принца Дагоберта, и от всех остальных родственников!
Ответ Карломана и его умение говорить по-венетийски сразу помогли ему много выиграть в глазах семьи герцога Розалийского и их придворных. В этот момент Януарио произнес, на правах давнего слуги, которому многое дозволялось:
- Воистину, к нам прибыл гость, умеющий с каждым поговорить на его родном языке! Прямо как и сеньорита Лукреция!
Наследница Розалии отмахнулась от своего бывшего наставника:
- Ах, помолчи, Януарио! Позволь мне познакомиться с моим арвернским родственником!
В тот же миг Карломан шагнул к ней и поклонился до земли, а, выпрямившись, поцеловал белоснежные руки сеньориты, ставшие вдруг необыкновенно горячими.
Зеленые глаза Карломана встретились с огненными черными очами Лукреции. И они оба безошибочно узнали друг в друге кровь оборотней и все богатые дарования их природы, их двойную суть. Нет, не только общий человеческий предок объединял их, хотя бы им и был сам император Карломан Великий! Способности Других Народов сплачивали их гораздо больше, и они оба обрадовались своей встрече.
Тогда Лукреция, как подобало даме, первой обратилась к молодому графу Кенабумскому:
- Добро пожаловать в Розалию, мой родственник и друг!
Карломан снова поклонился девушке:
- Для меня большая честь быть твоим гостем, прекрасная Лукреция!
Тем временем, пока они обменивались приветствиями, к берегу причалили остальные галеры. С них сходили на берег дворяне, рыцари и слуги из Арвернии и Венетии, составлявшие свиту обоих послов.
Видя, что все готово, герцог Розалийский подал знак собравшимся.
- Поедем же теперь в мой дворец, что станет домом и для вас, моих высоких гостей!
И Антенорио Луччини со своей свитой провел гостей к легким открытым повозкам, запряженным каждая четверкой коней - по два белых и два вороных. Повозки были изящно убраны, с геральдическими розами на дверцах. В первую из них сел герцог со своей семьей, во вторую - Карломан и Лоренцо, а далее выстраивалась целая процессия из здешних и приезжих придворных.
Они двинулись по направлению к палаццо герцогов Розалийских, через высокий арочный мост, пересекавший главный канал Розалии. На мосту и по дороге к нему толпился народ. Самая пестрая толпа, какую можно увидеть лишь в городах Венетийской Лиги, с любопытством встречала гостей, любовалась великолепной процессией. Тут были рыбаки с побережья, мастеровые, торговцы, даже мелкие дворяне, - и все оживленно приветствовали гостей, жестикулировали, махали руками. Женщины бросали им цветы, а дети распевали песни. Весь город воодушевленно гудел, точно карнавал в честь осеннего праздника уже готов был начаться.
Под приветствия горожан процессия проследовала через самую красивую часть города, так что Карломан едва успевал поглядеть на здания, что ему показывал Лоренцо.
- Вот сенатская курия, где розалийские патриции обсуждают дела города... Вот колонна, воздвигнутая в честь давней победы над Нибелунгией... А вот - храм Нептуна, построенный три года назад по проекту маэстро Флориано...
Карломан оглядывался по сторонам, запоминая красивые, величественные сооружения, и обещал себе вернуться, чтобы узнать их лучше.
***
Спустя несколько часов оба посла, омывшись с дороги в горячей воде и переодевшись, вошли в покои герцога Розалийского. Он принял их, сидя за столом вместе со своей почтенной матушкой, вдовствующей герцогиней Химнехильдой.
- Приветствую вас, как послов моих друзей и родственников! - произнес он.
Лоренцо первым шагнул вперед и передал в руки герцогу верительные грамоты, скрепленные печатью с крылатым быком Венетии.
- Тебе, герцог Розалии, шлет привет твой милостивый сюзерен, светлейший дож Венетийской Лиги!
Антенорио Луччини взял письмо и положил на стол, не распечатывая.
Затем и Карломан вручил герцогу и его матери письмо, запечатанное королевским ирисом Арвернии.
- Светлейший герцог Розалии, и ты, герцогиня Химнехильда: вам посылает письмо ваш родственник и союзник, король Арвернии, Хлодеберт VI!
На глазах вдовствующей герцогини при виде весточки с ее родины сверкнули слезы. А ее светлейший сын улыбнулся обоим послам и проговорил:
- Что ж, у нас с вами еще хватит времени для исполнения государственных и дипломатических обязанностей! Но я искренне желаю вам обоим также и веселиться от души, находясь у меня в гостях!
***
А прекрасная Лукреция Луччини, тем временем, не находила себе места. Ее волновала встреча с зеленоглазым оборотнем. Она сразу увидела в нем равного себе и силой, и дарованиями, и родом. Ей захотелось продолжить знакомство с ним. Но прежде нужно было хотя бы посоветоваться с кем-то, кто поймет ее. Дать ей совет мог только Януарио, сам будучи оборотнем.
Девушка встретилась с секретарем на своем любимом месте - возле фонтана, где плавали золотые рыбки. Сидя на мраморном бордюре, она проговорила, взглянув на Януарио:
- Я вижу, что граф Кенабумский - оборотень, как ты и я! У него волчьи глаза и двойная суть.
- Это правда: он - потомок армориканских бисклавре, что развивают свой дар, хоть и живут среди людей, - невозмутимо ответил секретарь.
- Ах, хоть бы он подольше задержался у нас в Розалии! - горячо воскликнула Лукреция. - Я чувствую, что встреча с ним изменит мою судьбу! По нему сразу видно, что он многое повидал и многое знает, что для его дарований мало всего обитаемого мира! Я очень хочу, чтобы он стал моим другом: с ним, несомненно, будет интересно проводить время!
- Я надеюсь, сеньорита Лукреция, что и его заинтересует твое общество, - произнес Януарио. - Ведь в Арвернии не так уж много осталось потомков Других Народов. Многих из них истребили "расследователи" и братство Донара, другие сбежали или прячутся. Мало кто из них имеет возможность свободно совершенствовать свои дарования, как наш гость и ты, моя госпожа!
Лукреция встряхнула головой, так что ее золотые волосы плеснулись водопадом. Глаза девушки гневно потемнели - в такие мгновения их взгляд становился страшен.
- Ах, эти проклятые донарианцы! Говорят, чем дальше к северу, тем они сильнее, и мы, Другие Народы, для них нечисть, подлежащая истреблению.
- Увы, это правда, сеньорита! Или, во всяком случае, было правдой совсем недавно. В Арморике, где правит мать нашего гостя, люди почитают ши, как Хранителей и мудрых наставников. Но в Арвернии, чтобы потомок Других Народов достиг такого высокого положения, как Карломан Кенабумский, он должен быть очень осторожен, и всю жизнь прожить как бы под маской, выдавая себя за человека.
- Под маской, - задумчиво повторила Лукреция, мысленно соединяя будущие празднества со смертельной опасностью. - Мы тоже живем под маской, как обычные люди. Но для нас так просто удобнее, если уж выбрали жизнь среди людей.
Она задорно усмехнулась.
- Ну что ж: я помогу нашему гостю хоть на время почувствовать себя вполне свободным! Быть может, надев маску, ему легче будет избавиться от нее?..
-
Это Карломан уже настолько знаменит или розалийцы Арвернию так сильно уважают? Просто сомнительно, чтобы они каждого гостя такой толпой встречали. Город торговый и, явно, процветающий, наверняка, часто кто-нибудь туда-сюда плавает.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Это Карломан уже настолько знаменит или розалийцы Арвернию так сильно уважают? Просто сомнительно, чтобы они каждого гостя такой толпой встречали. Город торговый и, явно, процветающий, наверняка, часто кто-нибудь туда-сюда плавает.
Арвернию уважают, конечно! Это сильное королевство, и к тому же, его правящий дом в близком родстве с герцогами Розалийскими, через Химнехильду. А Карломан приходится кузеном герцогу Антенорио. Кроме того, у него отличные рекомендации и от дожа Венетии, на которого Карломан произвел впечатление своими дипломатическими талантами. Понятно, что герцог и розалийские патриции встречают его и Лоренцо с почестями. А горожанам так велено. Да и просто так поглазеть на приезжих, проводить их простым людям бывает интересно. К тому же, это южане, народ темпераментный. Вот и нашли себе развлечение в преддверии будущего карнавала.
Маскарад (продолжение)
После приезда Карломана и Лоренцо в Розалию прошла пара дней. Все обитатели герцогского палаццо продолжали усиленно готовиться к маскараду в честь осеннего праздника, а также - в честь приезда послов и родственников герцога Антенорио.
Праздник еще не настал, а пока что члены фамилии Луччини старались развлекать своих гостей, как могли, не касаясь политики. Им хотелось общения, хотелось узнать друг друга как можно лучше, как подобало родственникам, которые, не видясь долгие годы, все же всегда знали, что они есть друг у друга.
Так, например, вдовствующая герцогиня Химнехильда, сопровождаемая своим секретарем Януарио, однажды пригласила Карломана прогуляться по розарию - наиболее прекрасной и ухоженной части сада.
Медленно прогуливаясь по тропинкам мимо колышущегося моря цветов, пожилая дама указала своему племяннику на прекраснейшие из них:
- Погляди, Карломан: здесь собраны самые прекрасные сорта роз! Особенно посмотри вот на эти, розовые, с алыми краями лепестков, словно обрызганными кровью. Такие розы, называемые Герцогскими, вывели у нас в Розалии самые знающие садовники.
Карломан с интересом взглянул на крупные розы, чьи нежные лепестки в самом деле окаймлялись алым контуром. Их тонкий аромат таял в теплом, несмотря на осеннюю пору, южном воздухе.
- Да, они прекрасны, и старания людей создавать красоту достойны глубокого уважения, - почтительно произнес Карломан. - Жаль, что я мало интересовался садовыми розами! Для меня простой дикий шиповник видится не менее прекрасным, когда я встречаю его, гуляя по лесу.
Герцогиня Химнехильда усмехнулась с придыханием.
- Ах, прости меня, мой мальчик! Я так долго жила среди розалийцев, немного помешанных на цветоводстве, что забыла о вкусах других людей... У нас, в самом деле, самые именитые патриции подолгу любуются своими садами, покупают для них редкие и красивые растения. Кстати, моя внучка Лукреция сама выучилась у придворного парфюмера извлекать аромат из этих роз и делать из них духи.
Карломан уважительно кивнул.
- Я уже слышал от сеньора Лоренцо Висконти, что прекрасная сеньорита Лукреция многое знает и умеет! Это также достойно самого глубокого восхищения!
Януарио, идущий на несколько шагов позади герцогини, чуть заметно кивнул в знак согласия. А Химнехильда, идущая по тропинке, опираясь на руку племянника, принялась расспрашивать его:
- Ну, мой милый Карломан, поведай же мне как можно больше обо всех наших родственниках! Что, мой дядя, принц Сигиберт, в свои годы все еще остается коннетаблем Арвернии? А мой младший брат Дагоберт, которого я вспоминаю еще ребенком, - неужели он теперь твой тесть, Карломан? До нас доходят слухи через послов и купцов, но это совсем не то, что повидаться с близким человеком, прибывшим оттуда, из Арвернии! - Химнехильда чисто по-венетийски сделала жест свободной рукой в сторону своей покинутой родины.
Карломан улыбнулся старой даме.
- Арверния и вся королевская семья и наши с тобой родственники посылают тебе тысячу приветов, тетушка Химнехильда!.. Да, дедушка Сигиберт, как мы его называем, все еще твердой рукой держит жезл коннетабля! А принц Дагоберт, мой дядя и тесть - его помощник, маршал запада. Ему я особенно благодарен, и не только за то, что он отдал мне в жены свою дочь, благородную и прекрасную Альпаиду... Нет, еще задолго до того дядя Дагоберт воспитывал меня и учил всему, что следует уметь знатному юноше. А то и еще больше, поскольку я с детства люблю узнавать новое, и часто сам донимал его расспросами, - Карломан загадочно улыбнулся.
Герцогиня Химнехильда поглядела на племянника с печалью и гордостью.
- Как бы мне хотелось побывать в нынешней Арвернии, повидать своих родных!.. Но, увы, слишком многое изменилось с тех пор! Выросло новое поколение, и даже столица ныне другая!
- Не следует печалиться об этом, тетушка Химнехильда! - мягко произнес Карломан. - Новая столица, Дурокортер, не уступает красотой древнему Кенабуму. А что до семьи - то род Карломана Великого все так же могуществен и сплочен. Если бы ты все-таки собралась приехать на свою родину, тебя приняли бы с большим почетом!
- Ах, вряд ли я куда-то поеду; это трудно осуществить в мои годы, особенно женщине, - тихо вздохнула Химнехильда. - Лучше ты расскажи мне о наших родных, Карломан! Например, я слышала, что ты несколько лет назад был в Шварцвальде? Ты видел там мою сестру, герцогиню-мать Клотильду?
Карломан кивнул, вспоминая медвежий, дремучий Шварцвальд, где при дворе герцога Гримоальда воспитывалась внучка Хильдеберта Строителя, маленькая вейла Вультрагота...
- Да, я заезжал в Шварцвальд, по пути из Великой Моравии, - произнес он вслух. - Мне посчастливилось получше узнать семейство моего кузена, герцога Гримоальда. И, конечно, я встретился с его матушкой, вдовствующей герцогиней Клотильдой. Она, как и ты, тетушка Химнехильда, ныне пользуется большим почетом при дворе своего владетельного сына, и тоже расспрашивала меня об Арвернии и о наших родственниках.
- Постарела, должно быть? - усмехнулась Химнехильда. - Можешь не отвечать, Карломан! Зеркало каждый день показывает мне правду, а Клотильда ведь старше меня! Она всегда была примером для нас, младших сестер, в гордой готовности, с какой она вышла замуж, чтобы стать достойной женой герцога Шварцвальдского. Нам - Билихильде, Нантильде и мне, - было у кого поучиться...
В этот момент Януарио, бесшумно сопровождавший герцогиню, счел нужным вмешаться, и проявил изрядную осведомленность:
- Всем четырем дочерям короля Адальрика Вещего и королевы Балтильды Адуатукийской было суждено пережить своих владетельных супругов, сеньора Химнехильда! Однако, утратив супружескую любовь, каждая из вас обрела власть и почет, какими могут пользоваться лишь сильные, мудрые матери семейства. Для матери ее сын, как бы он ни был велик, всегда останется прежде всего сыном, а для сына ничто не перевесит любовь к матери. А у твоей младшей сестры, герцогини Нантильды Окситанской, вместо сына дочь, правящая герцогиня Арнауда. И, если ваши дети и впрямь продолжат счастливо править, то и их матери будут счастливы в своем потомстве.
- Да услышат Небеса твои слова, Януарио! - с надеждой проговорила Химнехильда.
А Карломан, на мгновение оглянувшись, встретился взглядом с Януарио. В словах розалийского оборотня было нечто значимое...
***
Между тем, очаровательная Лукреция Луччини по-своему готовилась к маскараду, желая заручиться дружбой Карломана. Она решила узнать о нем побольше, с помощью своего кузена Лоренцо Висконти.
Она встретилась с ним возле своего любимого фонтана. Пригласив Лоренцо присесть рядом с ней на каменный бордюр, дочь герцога Розалийского лукаво поинтересовалась:
- Ну как, мой дорогой кузен, готовишься ли ты к маскараду?
- Как же; я привез с собой новый прекрасный маскарадный костюм и маску! - усмехнулся Лоренцо. - Ты, кажется, забыла, что и мы, венетийцы, кое-что смыслим в карнавалах и маскарадах.
- Я и не сомневалась! - заверила его Лукреция, и постаралась перейти к тому, что ее волновало больше всего: - А что насчет твоего друга, графа Кенабумского? Разбирается ли он в здешних праздниках?
Она не ошиблась, задавая вопрос. Лоренцо с готовностью принялся рассказывать ей о Карломане:
- Кто же может знать, в чем разбирается граф Карломан Кенабумский? Мне зачастую кажется, что он знает все и разбирается во всем на свете! Я состязался с ним на ристалище в учебном поединке, и поразился его силе и ловкости, его быстроте движений. А разумом своим мой новый друг столь же ловок и быстр, как и телом! Не только я, но и мой владетельный дед, и знаменитые ученые мужи беседовали с Карломаном, и поражались, насколько он сведущ. Если ты захочешь, сестричка Лукреция, побеседуй сама с нашим гостем! Я думаю, даже тебе, прочитавшей всю библиотеку герцогов Розалийских, найдется что обсудить с ним!
- Я непременно постараюсь найти с ним общий язык! - заверила Лукреция, и ее черные глаза ярко вспыхнули, а золотые волосы, пахнущие розовым маслом, рассыпались по плечам.
Лукреция в самом деле еще больше заинтересовалась Карломаном благодаря рассказам Лоренцо. Она видела, что в Карломане соединились все лучшие черты оборотней. Великий воин, обходительный дипломат и ученый муж в одном лице, равно одаренный во всем, интересующийся всем, как и она, - он непременно должен был стать ее другом!
А, если Лукреция Луччини что-то решила, она не медлила, а действовала, не теряя времени.
***
Вечером того же дня дочь герцога Розалийского направилась в мастерскую маэстро Флориано, дабы узнать о маске, которую он должен был сделать.
Она застала знаменитого мастера, когда он заканчивал последние детали механического сооружения, что должно было удивить гостей. Сама конструкция еще ожидала своего часа, полностью укрытая тканью, однако мастер заглядывал под нее, проверял, все ли отточено, хорошо ли будет заводиться движущаяся фигура.
Когда Лукреция появилась у него на пороге, Флориано сперва не заметил ее, занятый своим изобретением. Дочь герцога негромко окликнула его:
- Маэстро Флориано!
Избранник Муз не услышал ее и вновь нырнул под ткань, что-то проверяя там, полируя, оттачивая. На столе стояло блюдо с остывшей жареной макрелью и подсохшим пирогом.
- Маэстро Флориано! - дочь герцога возвысила голос, входя в мастерскую. - Я пришла узнать, готова ли моя маска!
Услышав ее, мастер, наконец, выглянул из-за своего изобретения, и тут же учтиво поклонился. Его лицо, казалось, похудело и побледнело за эти дни, но выглядело прекрасным в охватившем его вдохновении.
- Сеньорита Лукреция! Да, конечно, маска готова!
Он снял со стены маску, всю сверкающую хрусталем, золотом и крупными турмалинами, украшенную венком из роз.
- К маскараду обязательно будут готовы и другие чудеса Розалии, они запомнятся всем! - мастер с любовью и восхищением показал рукой на свое сооружение, скрытое тканью.
Но Лукреция едва обратила внимание, не отводя глаз от маски, сделанной с необыкновенной роскошью, и вместе с тем - с тонким вкусом. Затем она надела маску на себя и приосанилась, разглядывая свое отражение в зеркале.
- Да, эта маска - настоящее произведение искусства, а ты, маэстро Флориано - величайший из художников! - воскликнула она, сделав несколько движений, как в танце, с неподражаемой грацией оборотня не задевая ни одного из предметов, загромождавших мастерскую изобретателя. - Я надеюсь, что и нашему гостю, графу Кенабумскому, понравится во время маскарада моя праздничная маска!
Маэстро Флориано лишь загадочно улыбнулся при упоминании Карломана: ведь он кое-что знал о нем из письма своего друга, кукловода Орсо.
***
Дни при дворе герцога Розалийского, среди развлечений и увеселительных бесед, проходили быстро. И хозяева, и гости не успели оглянуться, как уже настал канун ожидаемого маскарада.
Впрочем, в великолепном палаццо подготовка шла полным ходом, как и во всем городе. Бальный зал сверкал разноцветным освещением стеклянных светильников. Паркет был натерт до блеска. Розы дарили свое благоухание всем комнатам дворца. И гости рассчитывали показаться в новых маскарадных нарядах, чтобы произвести должное впечатление.
В эти дни герцог Розалийский охотно показывал свои владения Карломану и Лоренцо. Они подолгу гуляли по саду, который, хоть и лишился множества срезанных роз, все еще оставался великолепным. Во время прогулок герцог показывал гостям величественные изваяния, украшавшие сад, беседовал с ними об искусстве. Любые разговоры о политике были отложены до окончания праздников. Сейчас радушный хозяин принимал желанных гостей и родственников, образованные ценители красоты восхищались изящными творениями, коих в самом деле было много в палаццо и в садах вокруг него.
Карломан особенно поражался тем, что довелось ему повидать. Так, при виде изваяния Помоны, вырезанного из редкого бело-розового, как живое тело, мрамора, он разглядывал ее со всех сторон, и трогал, и мысленно измерил соразмерность ее сложения. Затем он тихо произнес, обратившись к герцогу Розалийскому:
- Пожалуй, наши, арвернские мастера еще не так искусны, как ваши!..
Но оттого граф Кенабумский лишь еще охотнее изучал красоту - и живую, и запечатленную в камне. Если герцог Антенорио задерживался, занятый важными делами, то они с Лоренцо гуляли и вдвоем. Молодой венетиец часто гостил в Розалии, и мог многое рассказать о ее достопримечательностях. Они гуляли по дворцу и по саду, а иногда выезжали и в город, осмотрели множество самых красивых уголков Розалии.
В эти дни они иногда встречали в саду и Лукрецию. Она возвращалась откуда-то из глубины сада. Обмениваясь с юношами светскими любезностями, она искоса поглядывала на Карломана и загадочно улыбалась ему, прежде чем убежать прочь.
Как-то после такой встречи Лоренцо заметил, поглядев вслед кузине:
- Должно быть, она возвращается от маэстро Флориано, Избранника Муз! Верно, он готовит к празднику новые чудеса, а, когда он увлечен работой, не замечает никого и ничего. Но Лукреции и без того найдется чем покрасоваться на маскараде!
- Она сама - прекраснейшая из роз и драгоценностей герцогства Розалийского! - горячо заверил Карломан. И, сам смутившись собственных слов, перевел разговор на другое: - Мне бы очень хотелось поглядеть на изобретение маэстро Флориано! И, разумеется, познакомиться с ним самим, когда он станет посвободнее.
Такой разговор состоялся у них накануне маскарада.
-
Маскарад (продолжение)
И вот, настал долгожданный праздничный день. Он был светел и радостен, солнце светило уже с самого утра, а с моря тянул легкий бриз. И, стало быть, ничто не могло помешать розалийцам весело праздновать карнавал на улицах города. А к вечеру должен был начаться маскарад в герцогском палаццо.
А пока что, уже с утра начались гуляния на главной площади Розалии, перед храмом Нептуна. Здесь собирался весь народ - мужчины и женщины, люди и потомки Других Народов, живущие среди них, богатые и бедные, - все выходили на улицы и на площади, надев маски. В дни и ночи, пока продолжался осенний карнавал, все становились равны. Праздничная маска уравнивала всех, потому-то этот праздник и был так любим в городах Венетийской Лиги. Слуги хоть на несколько дней в году уравнивались со своими господами, а строгие господа могли свободно веселиться, не ограничивая себя ничем.
С утра на городских улицах начались праздничные шествия. Пестрые толпы замаскированных людей распевали песни, били в барабаны, трубили в рога и в крупные морские раковины, и весело кричали:
- Да здравствует веселый карнавал!
Со всех улиц и переулков люди стекались к площади Нептуна, где начинались, как уже было сказано, праздничные гуляния. Замаскированные развлекались представлениями жонглеров, подбрасывавших разноцветные шары, фокусников, сотворявших из ниоткуда цветные ленты, цветы и платки, живых мышей и голубей. Они смеялись, показывая на акробатов, ходивших на ходулях, возвышавшихся над остальными на много голов, точно вдруг превратились в невиданных великанов. Тут и там звучала музыка, и кое-где люди уже плясали, взявшись за руки. Кукловод показывал представление, и послушные марионетки двигались на своих нитях, словно живые. Дети и многие взрослые, настроенные своей праздничной многочисленностью на простодушную веселость, смеялись до слез, глядя, как двигались живые куклы. Среди толпы бродили и разносчики, предлагавшие за пару медных монет жареных сардин, пирожки, мидий, козьего сыра или стаканчик вина. В этой пестрой карнавальной толпе каждый мог найти себе по душе все что угодно: и пищу, и развлечения, и общество по душе. В день карнавала никому не сиделось дома; экспансивные розалийцы веселились вволю.
Среди толпы на площади Нептуна были заметнее других двое юношей. Они, как и все, носили маски, разумеется, не такие богатые и роскошные, что готовили для себя гости для маскарада в герцогском дворце. Нет - это были простые маски, сделанные из гипса по форме человеческого лица, обтянутые черным сукном, какие носили те, кто хотел скрыть свое лицо. Однако эти юноши и под масками не могли затеряться в толпе. Они были высокого роста, стройные и сильные, особенно один из них. Хотя они оба веселились вместе с розалийским простонародьем, и их белые зубы блестели в прорезях масок, но в том, как они держались, видно было, что это люди высокого круга. Их гордая осанка говорила сама за себя.
Это были Карломан Кенабумский и Лоренцо Висконти. Они гуляли среди простонародья, увлеченные карнавалом. Лоренцо привел сюда своего друга, желавшего поглядеть, как празднуют в Розалии. И сейчас, пока они гуляли по площади, венетийский патриций кое-что пояснил арверну:
- Карнавал обычно начинается отсюда, с площади Нептуна, - Лоренцо кивнул на исполинское изваяние Хозяина Морей, грозно вздымавшего свой трезубец. - Здесь все веселятся, устраивают представления, состязаются. Вон, видишь, силачи перетягивают канат! А поодаль состязаются лучники. А вон и девушки, что продают розы. И бродячие разносчики. Кого здесь только не увидишь!.. Да, но тебе, может быть, неинтересно такое простонародное веселье? - Лоренцо с тревогой взглянул на Карломана сквозь прорези маски.
- Вовсе нет! Мне все интересно! - возразил Карломан, с любопытством разглядывая и девушек-цветочниц, строивших глазки прохожим, и ходильщиков, важно разгуливающих среди толпы, как цапли, и силачей, перетягивающих канат.
И он стал пробираться дальше, вглубь пестрой толпы, с ловкостью оборотня. Он пролезал между людьми, как бы тесно они ни толпились, никого не задевая, а Лоренцо следовал за ним. Юноши окунулись в людское море, пахнущее испарениями человеческих тел и острыми масляными благовониями, морем и разными ремеслами, травами и розами. Для человека эти запахи не были бы слишком сильны, но для оборотня-волка, способного различать личные запахи каждого человека, среди такой толпы кипела невероятная смесь из сотен тысячи запахов, приятных и неприятных. Настоящий волк или собака взвыли бы, не в силах справиться с такой мешаниной запахов. Но Карломан лишь улыбался, улавливая, что откуда исходит. Это были запахи самой жизни, во всех ее проявлениях!
И еще кое-кто из присутствующих на карнавале окунулся в людское море, изучая его всеми своими чувствами - зрением, как люди, и обонянием, как оборотни. То были Лукреция Луччини и Януарио, пришедший вместе с ней, как телохранитель дочери герцога.
Лукреция, тоже надевшая маску, стояла по другую сторону площади, под самым трезубцем Нептуна, обращенным к земле. Сквозь прорези ее маски сверкали черные глаза девы. В них кипела нерастраченная жизненная сила. Дочь герцога Розалийского надела простое платье, прикрыла вуалью свои солнечные волосы. Однако ничто не могло хотя бы ненадолго усмирить неукротимый нрав красавицы. Она смеялась, глядя, как веселится розалийский народ. Слыша музыку, она незаметно для себя принялась притопывать ногой, отбивая такт.
- Я тоже хочу танцевать вместе со всеми! - воскликнула она.
Януарио тихо вздохнул. Хоть и сам оборотень, он должен был присматривать за дочерью герцога и оберегать ее от возможных опасностей, хоть она и сама умела постоять за себя.
- Сеньорита, прибереги силы до вечера! Ведь скоро начнется маскарад во дворце твоего светлейшего батюшки. И ты должна быть восхитительна и свежа, как только что расцветшая роза!
Но Лукрецию было уже не удержать! Усмехнувшись, она обернулась к Януарио и воскликнула:
- У меня на все хватит сил, поверь!..
И девушка сбежала по ступенькам храма Нептуна, устремившись навстречу пьянящим звукам музыки. Мелькнув рыбкой, она тут же затерялась в пестрой толпе, закружилась в стремительной пляске, как простая рыбачка с побережья Зеленого Моря.
Януарио тихо вздохнул и тотчас направился следом за своей сеньоритой. Человек почти наверняка потерял бы ее из виду в густой, все прибывавшей толпе. Но оборотень двигался так же быстро, как и она сама, и к тому же, улавливал запах своей госпожи и ее розового масла, и уверенно следовал за ней, пока вновь не оказался рядом.
Вдоволь наплясавшись вместе с городской молодежью, Лукреция углубилась в толпу, ища новых развлечений. Януарио следовал за ней, как нитка за иголкой.
Спустя некоторое время они встретились с Карломаном и Лоренцо. И те, и другие пришли поглядеть на представление кукловода. А немного поодаль на столбе висела мишень, и возле нее состязались лучники.
Карломан первым уловил запах розового масла, присущий прекрасной Лукреции. Еще прежде, чем заметить ее, он почувствовал, что она и Януарио рядом с ними. Оглянувшись, он нашел их взглядом. В тот же миг и они заметили обоих юношей.
Лукреция тут же радостно вскрикнула и подбежала к ним.
- Мой дорогой кузен! Как я рада этой встрече! - она обняла Лоренцо за плечи, а он поцеловал ее в щеку, прикрытую маской.
Все трое весело засмеялись, а Карломан поклонился девушке.
- Позволь и мне приветствовать тебя, сеньорита!
Лукреция вложила ладонь в его руку и весело засмеялась.
- Сеньориты здесь нет, мой любезный родственник! Сеньорита осталась дома, в фамильном палаццо. А я - только Лукреция, и я хочу вволю повеселиться на карнавале!
Карломан переглянулся с Лоренцо и признал:
- Мне тоже хочется повеселиться, а наш общий друг знакомит меня со здешними обычаями.
- Тебе посчастливилось прибыть в Розалию во время карнавала! - воскликнула Лукреция. - Говорят: чтобы узнать наш город, нужно побывать на карнавале. Может быть, некоторые наши обычаи могут показаться гостю странными? - спросила она, вполоборота глядя на Карломана.
Однако он принимал все как должное, и ничему не удивлялся.
- Не беспокойся, прекрасная Лукреция: мне не впервой гулять среди толпы, тем более что под маской все равны! В Арморике, где правит моя матушка, и где прошло мое детство, все намного проще, чем при дворе Арвернии. У "детей богини Дану" вожди не избегают своего народа.
- Это, должно быть, прекрасно! - Лукреция хлопнула в ладоши. - Мне хотелось бы побывать у вас в Арморике, где почитают Другие Народы, и где вожди не отдаляются от своего народа! У нас, к сожалению, не совсем так...
Лоренцо счел нужным пояснить:
- В городах Венетийской Лиги только в дни карнавала патриции могут вот так просто гулять среди простого народа и веселиться вместе с ним.
- Зато уж сегодня мы имеем право веселиться вполне свободно! - воскликнула Лукреция. И направилась дальше, пробираясь сквозь толпу, как могла бы настоящая волчица среди запутанных лесных зарослей.
Мужчины последовали за ней. Януарио и Карломан при этом выразительно переглянулись. Им обоим все было ясно без слов: и то, что Лукреция - оборотень, как и они оба, и то, что с ней не совладаешь.
Они пришли к балагану кукловода, но, к сожалению, представление заканчивалось, и зрители вскоре стали расходиться кто куда.
Тогда неугомонная Лукреция потянула мужчин к мишени, где состязались лучники.
- Пойдемте состязаться в стрельбе! Я вижу, золотую стрелу еще никто не выиграл! - она заметила приз, висевший на столбе под рукой у распорядителя состязаний.
Лоренцо покачал головой.
- Не боишься промахнуться, кузина?
- Кто, я? - задорно усмехнулась девушка. - Ты сперва сам сумей попасть в цель лучше, чем смогу я!
И они вчетвером подошли к мишени, где для всех желающих были приготовлены луки и стрелы.
- Пусть сеньорита стреляет первой! - произнес распорядитель, подавая девушке лук.
Дочь герцога Розалийского отошла подальше от мишени. Чувствуя на себе внимательные взгляды своих спутников и других собравшихся, она смело натянула тетиву и послала стрелу в цель.
Рука и глаз юной оборотницы были верны. Пущенная ею стрела полетела точно, вонзилась прямо в центр мишени и задрожала.
Лукреция вскинула руки, сжимая лук, исполненная гордости собой, и с триумфом обернулась к своим спутникам. Все, кто видел ее выстрел, изумленно закричали:
- Браво, сеньорита!
Среди этих возгласов девушка ясно расслышала голос, говоривший с чудесным чужеземным акцентом, - голос Карломана, и это особенно порадовало ее.
- Теперь твоя очередь, мой дорогой родственник! - с улыбкой проговорила она, передав лук графу Кенабумскому.
- Моя любезная родственница, лучшего выстрела, чем удалось тебе, уже невозможно сделать, - он кивнул на ее стрелу, застрявшую в центре мишени. - Но я постараюсь попасть не хуже!
Стрела Карломана пролетела и вонзилась рядом со стрелой Лукреции, ровно и прямо, как родные сестры. И его тоже приветствовала толпа.
Даже распорядитель состязаний был растерян, глядя на столь превосходных лучников.
- По обычаю, золотая стрела должна достаться вам обоим! Но ведь приз у нас всего один, и как же нам быть?..
- Я уступаю победу прекрасной деве, - улыбнулся Карломан.
- Нет, мы разделим награду между собой! - живо возразила Лукреция, но тут же оглянулась на своих спутников: - Если, конечно, никто не превзойдет наших выстрелов! Что скажешь, кузен Лоренцо? Желаешь ли ты попытаться?
Лоренцо Висконти улыбнулся, взяв лук.
- Мне привычнее меч, но дома я брал призы за стрельбу из лука! Хотя и трудно состязаться с тобой, кузина, и с тобой, Карломан!
Он в самом деле был хорошим лучником. Но все же, его глаз был не столь меток, как у оборотней. И молодой венетиец послал стрелу в край черного кружка - центра мишени, а не в самую середину. Лоренцо развел руками, признавая поражение.
После них стрелял и Януарио, поддавшись продолжительным уговорам Лукреции. Однако то ли годы и мирная жизнь оборотня-секретаря поубавили воинских дарований, то ли он умышленно поступил как осторожный придворный, уступив знатным господам. Во всяком случае, его стрела вонзилась немного в сторону от черного кружка, где раскачивались, соприкасаясь, стрелы Карломана и Лукреции.
Так завершились состязания лучников, и распорядитель игр передал золотую стрелу Карломану и Лукреции. Те взяли ее в две руки и переглянулись через прорези маски. Глаза у них обоих ярко блестели, выражая радость.
- С победой тебя, наш дорогой гость! - произнесла девушка.
Карломан улыбнулся ей.
- Ты победила первой, прекрасная Лукреция, и я рад этому больше всего из чудес сегодняшнего праздника!
У дочери герцога Розалийского сладко замерло сердце, когда он назвал ее "прекрасной Лукрецией". И она спросила, радуясь, что он говорит с ней, как с близкой себе:
- Так значит, доблестный Карломан, тебе нравится розалийский карнавал?
- Очень нравится! - заверил он, оглядывая пестрое скопление народа вокруг.
- Ты еще не представляешь, каким будет маскарад в палаццо моего отца! - со смехом заверила Лукреция.
- Я уверен, что он будет прекраснее всех празднеств на свете! - искренне заверил Карломан.
И они последовали дальше, с золотой стрелой в руках, в сопровождении Лоренцо и Януарио. Гуляя среди пестрой толпы, они оживленно беседовали и веселились, разделяя все бурные развлечения, присущие розалийскому карнавалу.
***
А их старшие родственники в это время готовились к предстоящему маскараду, не покидая роскошного палаццо. Сам Антенорио Луччини и его мать, вдовствующая герцогиня Химнехильда, стояли в главном зале, близ своих престолов, убранных розами. Они наблюдали, как слуги заканчивали праздничную отделку зала, хотя почти все и так уже было готово, и блестело роскошью и великолепием. Повсюду красовались розы, живые и геральдические изображения, во всех видах, всех цветов и размеров. По всему периметру зала вдоль стен были расставлены драгоценные вазы с ало-розовыми "герцогскими" розами.
Но прежде всего герцог Розалийский и его мать смотрели не на слуг, украшавших зал, а в окно, выходившее в сад. Там, среди розовых кустов и апельсиновых деревьев, посвященных Церере, как раз устанавливали механическую конструкцию - новый шедевр маэстро Флориано. Им было видно и слышно сквозь распахнутое окно, как подмастерья знаменитого изобретателя возились с сооружением. И сам мастер распоряжался ими, глядя на свой шедевр, все еще скрытый под серым полотном. Он представлял, как будет работать его изобретение, и сдерживал тревогу. Все ли пойдет, как следует? Оценят ли гости его творение?
Сквозь окно доносились его распоряжения:
- Осторожнее, неуклюжие циклопы, осторожнее! Ведь это сложное механическое сооружение, а не какая-то палка! Расчистите площадку, чтобы оно могло свободно передвигаться, не опрокинулось бы и не сломало никакой детали!
Герцог Розалийский кивнул головой в сторону окна и проговорил с беспокойством, хоть и не таким сильным, как у Флориано:
- Надеюсь, что нашему гостю, графу Карломану Кенабумскому, понравится новое сооружение Избранника Муз! Я не сомневаюсь, что это будет настоящий шедевр. Однако Карломан, в свои молодые годы, уже многое повидал, и будет непросто удивить его!
- Я уверена, что ему понравится, - успокоила сына герцогиня Химнехильда. - Насколько я успела узнать Карломана, он впечатлителен, и умеет всей душой восхищаться красотой, будь она природной или сотворенной людьми. А с изобретениями маэстро Флориано мало что из творений рук человеческих может сравниться на земле!
- Да будет так! - согласился Антенорио. - Мне достаточно будет забот здесь, с маскарадом и с патрицианскими семействами, что соберутся сегодня под моим кровом!
- К маскараду все готово, и все совершится наилучшим образом! - убеждала Химнехильда своего сына. - Последний раз такие богатые празднества у нас были в честь твоего бракосочетания с дочерью дожа Венетийской Лиги!
- Я надеюсь, что сегодняшний праздник поспособствует сближению и доброму делу! - тревожно проговорил Антенорио. - Ведь на маскарад под крышу моего палаццо соберутся и друзья, и враги рода Луччини. Сложные взаимоотношения с иными из них тянутся с давних пор, поскольку венетийцы и розалийцы - злопамятный народ. Следует действовать мудро и осторожно, чтобы никто и ни в чем не заподозрил себе обиды. Да помогут Владыки Небес, чтобы этот маскарад, что будет таким красочным и веселым, прошел и завершился бы благополучно!
- Тебе, мой дорогой сын, хватит мудрости, чтобы привести Розалию к миру и процветанию, как корабль в надежную гавань! - заверила Химнехильда, сжав руку герцога.
Так в великолепном палаццо рода Луччини готовились к предстоящему маскараду.
-
Маскарад (продолжение)
К вечеру карнавал на улицах Розалии не прекращался - отнюдь: гуляющих собралось только больше. Когда стемнело, все зажгли факелы, бесчисленное множество факелов. По улицам текли целые реки огня, факелы горели и в гондолах, в которых тоже плыли по каналам веселящиеся горожане. Звучала музыка и веселые песни. Весь народ в самых красивых нарядах, украсив маски раскрашенными перьями, разгуливал по городу. Их пестрые маски изображали разных легендарных существ: фавнов, сильванов, нимф, морских девушек и юношей из свиты Нептуна. Тут можно было заметить и маски разных животных, и стилизованные изображения различных профессий. Ведь карнавал уравнивал сословия, и им было дозволено все! И вот, какой-нибудь патриций, замешавшись в толпу, наряжался рыбаком, обмотав свои плечи сетью и вооружившись трезубцем. Неграмотный виноградарь одевался ученым мужем, закрепив на своей маске свернутые свитки и писчее перо. Толстый торговец во время карнавала преображался в доблестного рыцаря или в смелого охотника. А какая-нибудь девчонка-простолюдинка из портовой части города, ведь год копившая медяки на маску, украшенную лентами, бисером и позолотой, превращалась на одну ночь в знатную даму, да и в самом деле ощущала себя таковой. Во время карнавала все оставляли свои привычные места, и каждый мог стать тем, кем ему хотелось. Вот почему карнавал был необыкновенно популярен в городах Венетийской Лиги.
В эту праздничную ночь никому не сиделось дома! Разве что тяжело больные да совсем уж дряхлые старики оставались, слушая, как по всему городу звучит музыка. Даже маленьких детей зачастую вели или несли на руках родители, и малыши с любопытством оглядывались, видя над собой, в темном небе, целые реки огней, текущие по городу.
В то время, пока горожане веселились на карнавале, настало время и для маскарада во дворце герцога Розалийского. Вечером, перед назначенным часом, стали съезжаться приглашенные гости. Все патриции Розалии собирались на праздник к своему главе. С женами и детьми, с пышной свитой, они приезжали верхом и в роскошных повозках, приплывали в богато украшенных гондолах по каналу, протекавшему под холмом, на котором стоял дворец герцогов Розалийских.
Вся знать Розалии встретилась этой ночью под гостеприимным кровом семейства Луччини. Их приветствовали в зале, украшенном розами, сам герцог Антенорио и его матушка, вдовствующая герцогиня Химнехильда. Наше скромное повествование не станет подробно описывать все встречи, пышные учтивые приветствия, все имена розалийских патрициев, прибывших на маскарад, пока еще в обычных, хоть и праздничных одеяниях.
Следует лишь заметить, что вовсе не все гости приезжали на маскарад в качестве верных друзей герцогского дома. Напротив, между патрицианскими родами зачастую существовало соперничество, порой тянувшееся поколениями. И между предками герцога Антенорио и прародителями собравшихся гостей порой доходило до предательства и кровавых преступлений, с обеих сторон. А месть за честь рода, вендетта, была привычна для розалийцев и их соседей, и никогда не забывалась. Случались и более поздние поводы для обиды. Ведь герцог Антенорио, при всем желании, не мог править, совершенно не задевая ничьих интересов! Кроме того, у него была единственная наследница - красавица-дочь, и многие из гостей во время церемонии приветствия сразу же искали ее взглядами; но Лукреции не было видно.
Но, что бы ни бывало в прошлом и настоящем между розалийскими патрициями, в эту огненную ночь все они собрались под кровом герцогского палаццо, и вели себя, как подобало добрым друзьям. Обмениваясь приветствиями между собой, а также с герцогом и его матушкой, гости расходились, чтобы подготовиться к маскараду. Их обихаживали слуги, которых не смогли отпустить на карнавал, поскольку у них было слишком много домашних обязанностей. Им заплатили тройное жалование во искупление обиды.
После церемонии приветствия, герцог Розалийский, оставшись наедине со своей матушкой, выдохнул сквозь зубы:
- Хвала Юноне, покровительнице домашнего очага, да не будет он осквернен никакими недоразумениями! Пока что все вежливы и учтивы; надеюсь, так пойдет и дальше, на протяжении всего маскарада!
Химнехильда привычным жестом коснулась руки своего светлейшего сына.
- Радуйся, мой дорогой сын! Ступай сейчас к себе и облачись в маскарадные одеяния. Напомни всем, что ты и во время праздника останешься их властелином, Антенорио!
И герцог последовал к себе, чтобы слуги облачили его в пышное одеяние восточного царя, в длинную пурпурную мантию и диадему. Его золотая маска, сверкающая золотом и драгоценными каменьями, отражала мириады огней. Он вновь взошел на трон, увенчанный розами, и по его знаку музыканты начали играть торжественную, праздничную музыку. Мелодия мчалась вперед, как стремительный конь, как корабль по высокой волне. Она призывала, тянула за собой, воодушевляла даже самых вялых людей.
И одновременно с музыкой стали вращаться огромные светильники на потолке, сделанные из разноцветного стекла. Горевшие в них свечи озаряли стекло, переливающееся золотыми, зелеными, синими, алыми бликами. Огромные красочные светильники вращались в такт музыке, рассеивали многоцветные отблески по всему залу. Они отражались от зеркал, висящих на стенах, и от сверкающих масок гостей, что заполняли зал.
Розалийские патриции, как и простолюдины на карнавале, носили маски и костюмы животных и мифологических существ, чужеземцев, как их представляли здесь, и стилизованные образы других сословий. Только вот материалы на их маскарадные наряды шли уже совсем другие. Вместо сукна - шелк или бархат, вместо позолоты - тончайшие пластины золота, облицовывавшие маски, вместо бисера и дешевых камней - настоящие драгоценности, в чьих гранях теперь отражались причудливые огни светильников.
Один за другим, поодиночке и группами, гости в маскарадных костюмах входили в зал. Иные из них старались изменить свою внешность, другие же, особенно молодые, напротив, рассчитывали, что их узнают. Но все при встрече обращались друг к другу лишь как к обладателям маскарадных костюмов, не подавая виду, если и узнавали. Среди маскарадных костюмов иногда встречались и парные, подходящие друг к другу. Можно было увидеть, как юноши и девушки в костюмах рыбаков, охотников или виноградарей, подходящих друг другу по смыслу и по цвету, охотно шли танцевать вместе. Как правило, это были нареченные пары, между чьими семьями все было решено. Однако остальные патриции и их родственники стремились выделиться именно оригинальностью своего костюма. К маскараду вся знать Розалии готовилась основательно, и заранее позаботились, чтобы здесь не оказалось двух одинаковых масок и нарядов. Немало золотых монет осело в кошелях слуг, камердинеров, портных и изготовителей масок, чтобы доподлинно выяснить, как оденутся остальные гости, и ненароком не повториться! Если бы на маскараде оказались два одинаковых наряда и маски, это стало бы жестоким позором для обоих, и могло повлечь за собой тяжкие последствия. Неспроста герцог Розалийский опасался непредсказуемого нрава своих гостей!
Но, к счастью, все было в порядке. Фантазия у розалийцев была богатая, и двух одинаковых масок не представлялось возможным найти.
Многие сеньоры, особенно молодые, но также и почтенные отцы семейств, пытались разглядеть среди масок очаровательную Лукрецию Луччини. Ее ни с кем нельзя было перепутать даже на маскараде, она была неподражаема! Однако дочь герцога Розалийского не спешила выходить к гостям. Это было на нее похоже - поинтриговать их подольше, посмеяться над неудачливыми поклонниками! Но все же юноши продолжали с надеждой оборачиваться к каждой маске, входившей в зал, - не она ли?..
***
А Лукреция в самом деле еще красовалась перед высоким зеркалом в своих покоях. Ее служанки только что закончили одевать дочь герцога, а маска - драгоценное произведение искусства, - лежала на столике у нее под рукой. Пока что Лукреция разглядывала себя, проверяя, нет ли никакого изъяна, хоть и видела, что она прекрасна, как всегда.
Легкое, струящееся платье из пурпурного шелка великолепно облегало ее фигуру, оставляя открытыми плечи и руки девушки, а также полуобнаженную грудь. Верхнее платье из полупрозрачного виссона, "сотканного воздуха", лишь отчасти скрывало очертания ее тела и свежесть кожи. Одна только Лукреция Луччини могла позволить себе такой откровенный наряд! Ее никто не посмел бы осуждать. А, если бы другие молодые патрицианки взялись ей подражать, у них вышло бы невпопад.
В восхитительной ложбинке между грудей красавицы покоился кулон, ограненный маэстро Флориано. И такие же серьги сверкали в ушах Лукреции. Она улыбнулась, глядя, как они меняют цвет. Стоило девушке обернуться ближе к свече, и камни, прежде блиставшие холодной зеленью, вдруг налились глубоким сочным цветом пурпура, под стать ее платью. И снова - яркая лесная зелень, как глаза Карломана Кенабумского...
Подумав о нем, Лукреция взяла в руки маску и надела ее. Черные глаза девушки вспыхнули в золотых прорезях маски, еще одного шедевра Избранника Муз.
Маска изображала царственную волчицу, увенчанную розами. На маскараде Лукреция пожелала отразить свою вторую суть.
Она была сделана с изумительной точностью, вплоть до тщательно прорисованной шерсти, сделанной с помощью сжатия тонких складок золота. Маска была украшена капельками хрусталя, словно роса сверкала на мехе волчицы. Сюда же пошли и осколки хризоберилла, полученные при обточке камней. Теперь они загадочно переливались вокруг глаз девы-волчицы. Между ее острых золотых ушей сверкал, как корона, венец из роз, тоже украшенный каменьями.
Надев маску, Лукреция улыбнулась перед зеркалом, прежде чем направиться в зал:
- Надеюсь, что Карломану понравится мой маскарадный костюм!
***
А Карломан, тем временем, тоже заканчивал последние приготовления. Он радовался возможности во время маскарада ненадолго сбросить ту маску, что носил всю жизнь, и предстать самим собой, - оборотнем, Коронованным Бисклавре.
Он надел маску, привезенную из Венетии. Волчья голова, золотая с черной эмалью, скрыла его лицо, зеленые глаза ярко блеснули в прорезях, - маска ожила! Молодой граф оглядел себя в зеркало. В маскарадном костюме преимущественно зеленых и багряных оттенков он был хорош!
Пора идти. Лукреция, верно, ожидала его...
При мысли о Лукреции Карломан улыбнулся. Она, такая живая и веселая, сильная, как рыцарь, и нежная, как роза, напоминала ему его младшую сестру Гвенаэль. Только она была, к тому же, оборотнем, как и он сам, и, значит, им еще легче было понять друг друга!
С такими мыслями Карломан направился в главный зал, где начинался маскарад.
-
Романтические повести идут одна за другой. История Луитберги и Ангеррана прекрасна, не всем отпрыскам высокопоставленных семейств так везёт.
-
Благодарю Вас, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Романтические повести идут одна за другой. История Луитберги и Ангеррана прекрасна, не всем отпрыскам высокопоставленных семейств так везёт.
Да, старшему сыну Карломана и его возлюбленной удалось добиться заслуженного счастья.
А вот в старшем поколении, как мы знаем, все было не так просто! Но тем интереснее рассказать о них побольше!
Маскарад (продолжение)
Маскарад все разгорался. Звучала музыка, призывая всех танцевать и веселиться всю праздничную ночь. И розалийские патриции выходили на праздничный круг. Мужчины и женщины в причудливых нарядах и масках протягивали друг другу руки и кружились в танце под сияющую, величавую музыку. Танцующие пары медленно проплывали по кругу вдоль периметра зала, под красочным освещением, лившимся сверху. Таким образом, они позволяли разглядеть себя, показывая перед всем благородным собранием ловкость своих движений, а также красоту своего праздничного одеяния. Старшим патрициям предстояло еще выбрать лучшую из танцующих пар, а также обладателя самого красивого и причудливого костюма и маски.
Понятное дело, что стремилась показать себя прежде всего молодежь. Иные из них с радостью шли танцевать, находя под маской своих любимых. Другие шли навстречу понравившейся маске просто так, желая повеселиться и, как уже было сказано, показать себя. Музыка все звучала, и зал постепенно все заполнялся танцующими парами, что кружились под блеском светильников, мимо ваз с букетами роз, мимо кресел своих старших родственников...
В самом деле, многие из зрелых патрициев, хоть и надели маскарадные костюмы, не собирались танцевать, оставив восторги юности своим сыновьям и дочерям. Вместо этого они чинно сидели в креслах или стояли у стен, любуясь срезанными розами в вазах. Они пили вино, закусывая его сыром, и, разумеется, беседовали, кто о чем хотел.
Герцог Антенорио, одетый восточным царем, восседал на своем троне. Возле него сидела его мать в строгом белом одеянии агайской пифии, в маске, расписанной загадочными знаками. За спиной Химнехильды стоял ее секретарь Януарио в мохнатом костюме сильвана, в маске, изображавшей получеловеческое-полумедвежье лицо. Тут же можно было увидеть (но не так-то просто было узнать) и других приближенных, а также придворных дам, что оставались возле своих повелителей.
Среди придворных присутствовал и Флориано. В одеянии Тритона, сына Нептуна, в маске, украшенной ракушками и жемчугом, он стоял среди свиты герцога, причудливо изменившей свой вид в эту маскарадную ночь. Под маской морского божества он скрывал волнение, ожидая лишь знака, чтобы взяться за свою настоящую роль, показать всем собравшимся новое изобретение.
А пока что Флориано говорил вполголоса своим подмастерьям, одетым кто рыбаком, кто - лекарем, кто виноградарем или фавном:
- Не забудьте вовремя открыть двери, как только я заведу сооружение! Ключи от него я не отдам в ваши неуклюжие руки. Будьте готовы исправить, если что-то пойдет не так, не приведи могучий Вулкан, покровитель мастеровых! - Избранник Муз сделал перед собой знак солнечного круга.
Подмастерья переглянулись и закивали головами, чувствуя, как тревожится маэстро Флориано.
Тем временем, все продолжались танцы, и большинство гостей наслаждались ими, увлеченные духом праздника. Однако некоторые из сидевших у стен оглядывались по сторонам, замечая, что здесь кого-то не хватает. Время от времени то один, то другой из знатных гостей приближался к престолу герцога Розалийского, чтобы выразить благодарность за великолепный прием. При этом они спрашивали самым учтивым тоном примерно в таких выражениях:
- Воистину, все великолепно в твоих владениях, превосходнейший из царей востока! Твой дворец пахнет миррой и украшен самыми прекрасными розами на свете. Музыка звучит превосходно, и эти светильники из разноцветного стекла прекрасны, - даже у дожа Венетийской Лиги редко встречается цветное стекло такой тонкой выделки! Но поведай нам, величавый владыка: где же Розалийская Красавица, Солнечная Дева, Лукреция Луччини? Придет ли она на маскарад?
Герцог усмехался под маской и отвечал:
- Прекраснейшая из дев Розалии появится в свой черед, когда наступит подходящее время!
Гости чувствовали себя еще более заинтригованными: ведь ни дочери герцога, ни его именитого гостя, посла Арвернии, до сих пор не видно было в праздничном зале.
Однако не только собравшиеся патриции удивлялись отсутствию Лукреции и Карломана. Лоренцо Висконти, одевшийся викингом, в шлеме с рогами, с накладной светлой бородой под маской и в золотой кольчуге, остановился возле одного из проходов в главный зал. Он ждал Карломана, чувствуя себя ответственным за того, кого ввел в дом своих родственников.
Наконец, Карломан появился, в причудливой маске волка, увенчанной короной. Лоренцо сразу узнал его по легким и быстрым движениям, по блеску зеленых глаз в прорезях маски. Карломана было можно узнать в любом одеянии. Кроме того, еще по пути из Венетии в Розалию граф Кенабумский намекал ему на свой будущий маскарадный наряд.
Выйдя навстречу своему другу, Лоренцо весело проговорил:
- Приветствую тебя, Король Волков! Надеюсь, что ты не собираешься чинить разрушений в этих мирных чертогах? Не то смотри! Мы, северные воины, привыкли при виде волка хвататься за меч и копье...
Карломан беззвучно засмеялся, и его зеленые глаза весело посветлели.
- Ты можешь не тревожиться, доблестный викинг! Красота южных стран и окружающее нас веселье смягчили бы самого Фенрира, Врага Всего Сущего!.. Ну, пойдем же!
И оба юноши, засмеявшись, вошли в зал, где веселились и красовались на маскараде розалийские патриции.
Януарио первым заметил вошедших. Откинув медвежью шерсть с лица, он склонился к уху торжественно сидящей "пифии":
- Вот и наш главный гость, граф Карломан Кенабумский, явился на маскарад, в маске царственного волка!
Герцогиня Химнехильда тихо вздохнула. Теперь почти все были в сборе. Не хватало лишь ее внучки. Что еще задумала эта своевольная девица?..
"Пифия" сделала многозначительный жест рукой. Ее светлейший сын понял, что она хотела сказать, и, в свою очередь, молча подал знак музыкантам. И те завели другую мелодию.
Ее звуки медленно поплыли, как на крыльях, или же на гребнях высоких волн при попутном ветре. У тех, кто слышал эту мелодию, сердце сладко замирало, а затем начинало биться часто-часто. Она влекла вдаль, воодушевляла, наполняла сердца радостью, а все тело - необыкновенной легкостью. Сладкозвучная мелодия то ниспадала, то снова взлетала ввысь, увлекая всех, кто слышал ее.
Под эту музыку плыли в танце молодые пары, сверкая золотом и каменьями в лучах разноцветных светильников. Они менялись партнерами, и снова кружились в танце, в самых причудливых сочетаниях масок.
Такую картину и застали, войдя в зал, Карломан и Лоренцо. Они, в своих маскарадных костюмах, смешались с гостями. И очень скоро "викинг" в золотой кольчуге уже танцевал с "царицей земли Кемт", гибкой, затянутой в змеистое чешуйчатое платье, в то время как над ее головой поднималась золотая кобра, сверкая рубиновыми глазами.
Карломан же на мгновение помедлил среди блистательных масок и причудливых нарядов, кружившихся вокруг него. Его очаровала сама музыка, отдельно от веселья гостей. Он узнал эту мелодию, часто исполнявшуюся на праздниках при арвернском дворе. По преданию, ее сочинил еще во времена Карломана Великого отважный Алигер, брат Альды, возлюбленной доблестного Роланда. Считалось, что Алигер, не только храбрый рыцарь, но и одаренный музыкант, создал эту мелодию нарочно для своей сестры и лучшего друга, чтобы прославить в веках их любовь. В точности ли так было, никто уже не мог ручаться, за давностью лет. Но арверны верили, что эта мелодия в самом деле создана как памятник любви доблестного рыцаря и прекрасной девы. И каждый из потомков Карломана Великого радовался, услышав ее: ведь она имела важное значение для их семейства!
"Вот под эту мелодию ей бы появиться: ведь и она тоже из нашего рода, и ей должна многое говорить история о любви юноши и девы!" - подумал Карломан о Лукреции.
А затем он ощутил ее присутствие, еще прежде, чем оглянулся, и раньше, чем уловил ее собственный горько-сладкий запах, смешанный с ароматом розового масла, которым Лукреция обильно надушила свои волосы, шею, запястья рук. Она была здесь, и волчье чутье подсказало Карломану, что ее переполняет то же радостное воодушевление, какое чувствовал в своей груди и он сам.
Лукреция медленно, не спеша, вошла в зал через парадную дверь и направилась вглубь зала. Она двигалась легко и неслышно, в такт чарующей мелодии, как будто уже танцевала, хоть никого пока что не было рядом с ней.
Но зато в желающих оказаться рядом не имелось недостатка! Увидев золотую волчицу в пурпуре и виссоне, окруженную переливчатым сиянием драгоценных камней, все мгновенно узнали дочь герцога. В Розалии, да и за ее пределами, не было девушек, равных прекрасной Лукреции! И потому многие сеньоры в маскарадных костюмах, еще не найдя спутницу в танце или ненароком выпустив ее руку, оборачивались навстречу девушке в волчьей маске. Некоторые восхищенно замирали под музыку, и, если бы не их маски, они наверняка краснели и бледнели бы, глядя на Лукрецию. Кое-кто уже готов был опуститься перед ней на одно колено и протянуть ей руку... пока всего лишь для того, чтобы сопровождать ее в танце.
Однако золотая волчица миновала их всех. Только из-под ее маски виднелась очаровательная улыбка, не адресованная никому отдельно. Только на ее полуобнаженной груди, прикрытой "сотканным воздухом", волшебным светом переливался хризоберилл - камень-оборотень, менявший цвет при каждом ее шаге, настоящее зеркало ее души. Но черные глаза Лукреции, сверкающие сквозь прорези маски, были ярче всех каменьев, всех драгоценностей. Она-то знала, ради кого пришла сюда, почему окажется столь уместна выбранная ей маска золотой волчицы! Лишь один из присутствующих мог понять вполне, что в эту ночь, надев маску, она могла побыть самой собой. Маскарад открывал ее истинное лицо. И он, вынужденный всю жизнь притворяться обычным человеком, разделял ее чувства.
Юная оборотница чувствовала присутствие Карломана, улавливала его взгляд и направлялась прямо к нему, пока еще их разделяли маски и разноцветные наряды гостей. Лукрецию интересовал он один. И она направлялась в его сторону, тихо, как во сне, и так изящно, словно танцевала.
А музыка, посвященная страстной любви девы и юноши, все продолжала звучать, словно стремилась пробудить к новой жизни слышавших ее.
-
Маскарад (продолжение)
После того, как две волчьих маски - Карломан и Лукреция, - встретились посреди зала, за ними зорко следил Януарио из-под своей медвежьей головы. Он видел, что они выглядят прекрасной парой. Даже их костюмы были как будто подобраны заранее, хотя они не могли ничего знать о замыслах друг друга. Должно быть, чутье оборотней подсказало им одинаковые идеи.
Коронованный волк и золотая волчица в венке из роз, оба одетые в багрянец, зелень и золото, сблизились под музыку, не замечая, что многие из гостей глядели на них. И Карломан поклонился девушке, словно в танце. А Лукреция радостно проговорила:
- Приветствую тебя, Король Волков! Радуйся и веселись, будь свободным!
Карломан ответил ей с чувством глубокой благодарности:
- И я счастлив приветствовать тебя, Золотая Волчица! Ты права: под этими масками мы можем быть свободны!
Этого разговора не слышал никто, кроме них двоих. Но Януарио пристально наблюдал за молодой парой, и размышлял обо всем. Между Карломаном и Лукрецией столько общего, к чему их приведет дальнейшее сближение? Ведь арверн был женат, и рано или поздно должен был вернуться к себе домой! Хотя они с дочерью герцога выглядели сейчас прямо созданными друг для друга, и, наверное, сами ощущали себя так. Или, быть может, судьба свела их с какими-то покуда неясными для живущих целями?.. Но тогда...
В это же время "пифия", восседавшая на троне рядом с "восточным царем", обратилась к нему, таким тоном, словно в самом деле готова была произнести прорицание:
- Лукреция, наконец, здесь! Теперь все в сборе. Можно дать волю маэстро Флориано и его творению!
Герцог Розалийский сделал знак, и музыканты смолкли. Танцы закончились, и гости остановились, заинтригованные: что еще придумал для них гостеприимный хозяин в честь сегодняшнего праздника?..
Антенорио Луччини поднялся с кресла под перекрестными взорами собравшихся патрициев. К нему выжидательно обернулись и его дочь, и Карломан, и присоединившийся к ним Лоренцо.
Глядел на герцога и маэстро Флориано, понимая, что теперь скоро придет его время. И Избранник Муз подал знак своим подмастерьям, чтобы они тоже готовились действовать.
Пока же герцог Розалийский произнес речь, голосом, звучным даже сквозь маску восточного царя:
- Здравствуйте, благородные патриции Розалии и наши высокие гости, собравшиеся под моим скромным кровом! Я и все мои домочадцы счастливы встретить вас сегодня на маскараде в честь праздника Цереры, Владычицы Урожая! Пусть же сегодняшний праздник запомнится каждому из нас вовеки веков! Радуйтесь, дорогие гости! А я счастлив приветствовать вас всех, а прежде всего - посла цветущей Арвернии, моего кузена, графа Карломана Кенабумского! Также я рад и сеньору Лоренцо Висконти, моему племяннику, и одновременно - внуку и посланнику нашего всемилостивейшего повелителя, дожа Венетийской Лиги, Сципио Висконти!
Герцог Розалийский сделал знак, указывая на "волка" и "викинга", стоявших обособленно, рядом с прекрасной Лукрецией. Карломан и Лоренцо учтиво поклонились, отвечая на приветствие.
Тогда Антенорио Луччини продолжал свою речь:
- Вы все можете наслаждаться красотой осеннего праздника! Для вас в эту ночь горят огни и цветут розы, для вас, мои дорогие гости, блещет золото и драгоценные каменья! А нынче для вас и ради вас величайший из изобретателей, Избранник Муз, маэстро Флориано приготовил представление с живыми механическими фигурами!
Открылись двери, выходившие в сад, и четверо подмастерьев Флориано осторожно вкатили в зал нечто, все еще укрытое тканью. Они отстранились, и к загадочной фигуре подошел сам Избранник Муз, снявший маску Нептунова сына. Его лицо выражало величайшее напряжение: а вдруг не получится? И все-таки он сумел улыбнуться и проговорил:
- Приветствую вас всех, благородные патриции Розалии и ее гости! Поглядите же на мое скромное изобретение, во имя пользы и красоты! Расступитесь в стороны и глядите, ибо оно сейчас оживет!
Гости расступились в разные стороны, слушаясь указаний мастера. Никто не отводил глаз, ожидая, что сейчас произойдет. И впереди всех стояли Лукреция, Карломан и Лоренцо. Они были заинтригованы больше всех. Дочь герцога Розалийского взволнованно сжимала руку Карломана.
Но вот маэстро Флориано откинул покрывало, и зрители удивленно ахнули, увидев сверкающие металлом фигуры. То были рыцарь и дама, стоявшие, держась за руки, на широком железном круге, укрепленном на колесах. Обе фигуры, выше человеческого роста, сами по себе были сделаны великолепно, со всеми пропорциями человеческих тел и лиц. Мастер в подробностях изобразил их прически и одежду, и на поясе у рыцаря сверкал меч. Как произведение искусства, отлитое из металла, они уже были изумительно хороши. Но, когда Флориано повернул ключ и завел их, рыцарь и дама ожили и задвигались!
Круг, на котором стояли обе фигуры, принялся вращаться. И изумленные гости увидели, как железный рыцарь склонился перед своей дамой, легко, как живой человек, не издавая ни малейшего скрипа в своих механических сочленениях. Рыцарь пригласил даму на танец, и она кивнула и вытянула руки, отвечая ему согласием. И они закружились в танце, легко и стремительно, как вполне живые люди. Танец длился и длился, и вот, наконец, рыцарь преклонил колени перед дамой, после чего они оба вновь неподвижно застыли на своем пьедестале, как подобало механическим статуям.
Что творилось в эти мгновения среди изумленной публики - трудно даже представить! Слитный восхищенный выдох собравшихся огласил маскарадный зал. А потом все заговорили разом, исполненные удивления и, пожалуй, немного испуганные тем, что довелось им увидеть.
- Немыслимо и представить такого! Какая красота и слаженность движений!
- Как маэстро Флориано создает такие вещи?! Как их замысел может придти в голову?!
- Невероятно! Они живые! Живые!
- Это было все-таки жутковато! Казалось, сейчас они двинутся прямо на нас!
- Да, герцог Розалийский на славу порадовал нас! Более запоминающегося зрелища не придумаешь!
- Это волшебство! Волшебство! - тут и там раздавались голоса собравшихся патрициев и их родных, исполненные крайнего изумления.
Даже Лоренцо Висконти, стоявший вместе со своей кузиной и Карломаном, усомнился, разглядывая движущееся механическое чудо:
- Пожалуй, тут и в самом деле волшебство! Быть может, это Другие Народы научили маэстро Флориано, как оживлять механические изваяния?
Но Карломан покачал головой:
- Нет здесь другого волшебства, кроме человеческого дарования и умелых рук, что само по себе - чудо хоть куда! Но Другие Народы тут точно ни при чем.
Про себя Коронованный Бисклавре, однако же, заметил, что в маэстро Флориано ощущался сильный зов крови древних волшебных рас. Вполне возможно, именно он помог ему стать Избранником Муз. Однако механика была чужда Другим Народам, исключая разве что подземных карликов-цвергов, но те не обитали так далеко на юге, вдали от гор.
Лукреция словно уловила его мысли и ответила на не заданный вопрос:
- Ты прав, благородный Карломан: маэстро Флориано - совершенно необыкновенный человек! Его дарования удивительнее всякой магии! Ты ведь хотел познакомиться с ним? Тогда идем!
И золотая волчица с очаровательной непосредственностью потянула за собой Карломана, который охотно направился вместе с ней к знаменитому мастеру.
Флориано, тем временем, стоял перед троном герцога, и на его тонком, умном лице ощущалась радость вдохновенного творца. Не меньше него, хоть и на свой лад, радовался и герцог Розалийский. Он восхищенно проговорил:
- Это было великолепно, мой добрый маэстро Флориано! Тебе, в самом деле, нет равных среди живущих на земле мастеров! Жалую тебе тысячу золотых "трезубцев" за это творение, что отныне украсит мое палаццо! Надеюсь, что ты останешься в Розалии, и порадуешь нас еще многими замечательными творениями!
Флориано поклонился герцогу, учтиво, но ни в коей мере не приниженно:
- Благодарю тебя, государь! Я счастлив оставаться при твоем дворе, потому что ты предоставляешь мне больше возможностей для творчества, чем любой из правителей в Подлунном Мире!
А, пока возле трона продолжался этот разговор, к ним направлялись Карломан и Лукреция, беседуя на ходу.
- Я непременно расскажу при дворе Арвернии о творении маэстро Флориано; там еще никто не видел подобного! - пообещал граф Кенабумский, не в силах сдержать восхищения.
- А ведь он не остановится на этом сооружении! Попроси его показать тебе чертежи: в них живут замыслы еще более необыкновенных вещей... Я старалась разобраться в его архитектурных замыслах, и даже начала что-то понимать в них, - Лукреция весело улыбнулась под маской. - Но прекраснее всего все-таки мои драгоценности, тоже работы маэстро Флориано! - она как бы невзначай подцепила пальцами кулон на своей белоснежной груди, и принялась играть с ним, любуясь изменчивой игрой оттенков.
Карломан подумал, что столь же причудлива и многогранна и сама Золотая Волчица. Он убедился, что, при своей очаровательной непосредственности, она в самом деле блестяще образована и разбиралась во многом. С ней можно было разговаривать о чем угодно, как с Варохом или Альпаидой. И Карломан все сильнее радовался, обретя на чужбине родственную душу.
И Лукреция тоже радовалась, убедившись, что не ошиблась в арвернском оборотне. Он был знающим, учтивым и обходительным собеседником, интересовался всем на свете, как и она сама. С ним ей уж точно не будет скучно!
За ними следовал Лоренцо, тоже заинтересовавшись встречей со знаменитым мастером.
Остальные же гости, пережив первое удивление, начинали скучать, разбредясь по залу в поисках развлечений. Однако в этот миг Януарио, у которого глаз был наметанный, подал знак, и вновь зазвучала музыка. Оборотень-секретарь счел, что для его господ лучше, если гости будут танцевать, нежели плести интриги или сводить личные счеты под их кровом.
Он не ошибся. Гости в причудливых масках и костюмах вновь пошли танцевать, спеша взять все от сегодняшнего маскарада.
Вдовствующая герцогиня, заметив меры, принятые ее секретарем, одобрительно кивнула ему. И обратилась к своему сыну, словно вполне вошла в роль пифии:
- Как видишь, Антенорио, все прошло как нельзя лучше! Сегодняшний праздник, со всеми его чудесами, сплотит розалийских патрициев.
Герцог кивнул своей пурпурно-золотой маской:
- Слава Церере, Владычице Урожая!.. Маэстро Флориано превзошел самого себя и удивил всех, в том числе мою дочь и гостей.
В самом деле, Лукреция привела Карломана к знаменитому изобретателю, стоявшему неподалеку от герцогского трона, и торжественно проговорила:
- Вот, Карломан, перед тобой - величайший из мастеров, Избранник Муз - маэстро Флориано, истинный герой сегодняшнего праздника!.. Маэстро Флориано, позволь представить тебе посла Арвернии и родственника нашей семьи, графа Карломана Кенабумского!
К удивлению многих присутствующих, арверн в маске коронованного волка первым поклонился мастеру:
- Приветствую тебя, маэстро Флориано! Я видел в Розалии столько твоих творений и слышал твое имя на каждом шагу, что мечтал о чести познакомиться с тобой! И радовался бы еще больше, если бы ты рассказал мне хоть немного об их создании. Например, я заметил, что дама и рыцарь стали двигаться постепенно, по мере вращения круга, и мне показалось, что именно в круге скрыт заводной механизм. Я не ошибаюсь?
Избранник Муз с удивлением взглянул на молодого арверна, поклонился ему в ответ и уважительно произнес:
- Да, ты прав, благородный граф! К кругу ведут пружины, приводящие в движение фигуры, - Флориано указал рукой на свое изделие, застывшее сейчас неподвижно, и задумчиво вздохнул.
Этот вздох уловила Лукреция, и удивленно спросила:
- Разве ты не счастлив, маэстро Флориано? Ведь ты сотворил шедевр, подобного которому еще не было, и поразил всех патрициев Розалии. Чего же еще остается желать?
Мастер поглядел на них с Карломаном, и, решив, что им можно довериться, тихо проговорил:
- В том-то и дело: я стремлюсь, чтобы мне всегда оставалось чего желать! Нельзя останавливаться на месте! А между тем, я вижу, что с современными средствами не получится создать механической фигуры совершеннее, чем эта пара. Я сделал все, что можно, с помощью искуственных пружин и сочленений, и уперся в потолок!
Карломан и Лукреция удивленно помолчали, пытаясь осознать чувства мастера. Но бойкая золотая волчица быстро нашла выход:
- А ты попробуй сделать их маленькие копии! Все меньше и меньше - в ладонь, в палец высотой, чтобы их можно было поместить в шкатулку, и они вращались там под музыку! Можно будет взять более легкий металл... Попробуй-ка подогнать все пружины и соединения, когда они будут столь малы!
Флориано изумленно взглянул на девушку. Потом, еще не найдя слов, поклонился ей и поцеловал ее руку.
Спустя некоторое время мастер и двое оборотней принялись живо обсуждать устройство шкатулки с заводными фигурками, что должны были двигаться под музыку. Они прекрасно понимали друг друга. И во время этого разговора Карломан глядел на прекрасную Лукрецию все с возрастающим восхищением. Она и впрямь напоминала ему своей непосредственностью его сестру Гвенаэль. Но теперь он убедился, что очаровательная розалийка умеет сопереживать людям, и что она разбирается в самых сложно устроенных вещах. А это уже напомнило графу Кенабумскому его жену, благородную Альпаиду.
-
Сводит-сводит их судьба. Они, действительно могли бы быть прекрасной парой. Но о чувствах Альпаиды судьба, как водится, не подумала. И Лукреция тоже ещё как заслуживает, чтобы её мужчина любил только её.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Сводит-сводит их судьба. Они, действительно могли бы быть прекрасной парой. Но о чувствах Альпаиды судьба, как водится, не подумала. И Лукреция тоже ещё как заслуживает, чтобы её мужчина любил только её.
Пока еще они чувствуют по отношению друг к другу только дружескую симпатию. Но со временем она, как мы знаем, перейдет в нечто большее, у Лукреции - на всю жизнь, у Карломана - на время некоего помрачения.
Да, если бы Карломан встретил бы Лукрецию первой - они прожили бы вместе счастливую жизнь, а Альпаида стала бы третьей лишней. Но случилось, как случилось, и тут не найти будет благополучного выхода для всех троих. И Альпаиде будет больно, хоть она и найдет в себе силы простить Карломана. И Лукреция заслуживает настоящей любви. Да и для самого Карломана эта история будет нелегким уроком.
Маскарад (продолжение)
Звучала музыка, и гости танцевали, радуясь возможности показать себя на маскараде. Патрицианская молодежь Розалии продолжала веселиться, наслаждаясь свободой во время маскарада. Над ними вращались светильники из разноцветного стекла, бросая яркие блики на их одежды и маски. Радостный сияющий хоровод сильных юношей и дев, многим желанных в жены, веселил взоры старших. Они танцевали без устали, радуясь возможности показать себя и свою красоту, а также роскошь своих нарядов. Тщеславие, владевшее этими патрицианскими отпрысками, побуждало их стремиться превзойти всех на этом маскараде.
Некоторые из гостей во время танцев оглядывались в сторону "золотой волчицы", в которой сразу узнали Лукрецию Луччини. Не менее нее был заметен и ее высокий спутник в короне и маске волка. Все тут же заметили, как хорошо подходят друг другу их маски, и какой прекрасной парой они выглядели рядом. Если бы они вместе вышли сейчас в праздничный круг и прошлись бы вместе в танце, затмили бы всех!
Даже тем, кто не испытывал большого расположения к прекрасной Лукреции, приходилось признавать, что она всегда была лучшей из всех. Но только почему же она и "король волков" отделились ото всех? Почему они не веселились со всеми, а о чем-то беседовали так долго вместе с маэстро Флориано? Конечно, - размышляли молодые патриции, - Избранник Муз - великий человек, он удивил сегодня всех! Но неужели очаровательной Лукреции и ее спутнику настолько интересно его общество, чтобы избегать развлечений?..
А Карломан и Лукреция, в самом деле, забыли обо всем на свете; они не слышали звучавшей музыки, не видели танцующих масок, не обращали внимания на недоумевающие взгляды вокруг. Само время исчезло для них! На свете не было ничего интереснее творений Избранника Муз, о которых он сам рассказывал им. Маэстро Флориано был необыкновенно сведущ во всех науках и искусствах, за что бы он ни брался. И он нашел в паре молодых оборотней внимательных и одаренных собеседников. Они наперебой, но всегда уместно расспрашивали его, и сами предлагали смелые замыслы.
Они втроем отошли к одному из столиков с угощением, и беседовали там, поодаль ото всех. Флориано поведал юноше и девушке кое-что о своих будущих проектах, пока что существовавших лишь в его уме. Увлекшись, он стал чертить вином на полотенце новый чертеж. Лукреция принесла мастеру розу, и тот вооружился ее стеблем, как писчей палочкой. А Карломан и Лукреция внимательно глядели вместе с ним и высказывались время от времени.
- Так будет выглядеть уменьшенная копия моей движущейся пары, - вдохновенно говорил Избранник Муз. - Уменьшить этот рычаг - тогда его можно будет подвести к фигуре всадника - вот так, - он решительно начертил новую конструкцию вином на полотенце. - Теперь рыцарь будет скакать на коне и спешиваться перед дамой.
Карломан внимательно смотрел, и вдруг сам принялся чертить на полотенце.
- А, если подвести рычаг вот так, то рыцарь сможет орудовать мечом. Пусть он побеждает льва!
Тут же и Лукреция стала помогать ему, и они с Карломаном чертили в две руки палочками из стеблей роз, обмакивая их в вино.
- Пусть от удара мечом в груди льва распахнется дверца, и из нее упадут розы! - азартно воскликнула она, как истая дочь герцога Розалийского. - Ведь ты сделаешь их? Прошу тебя, маэстро Флориано: обещай, что сделаешь, и большую, и малую версию!
Избранник Муз улыбнулся, изучая чертежи.
- Я изучу их на досуге и посмотрю, что можно сделать! По крайней мере, не забуду о замыслах, подаренных мне столь необычным образом. Но, скорее всего, на их осуществление потребуются годы...
Карломан кивнул знаменитому мастеру.
- Я счастлив как можно больше узнать о твоих превосходных творениях, маэстро Флориано! Прославь же и впредь тонкость человеческого разума и искусство своих рук! А то ведь многие не верят, что творить такие шедевры можно без всякого волшебства...
Мастер учтиво поклонился.
- Я всего лишь человек, хотя мне часто хотелось бы владеть волшебством - не чтобы оно подменяло мои труды, а чтобы облегчить их осуществление!.. А на сей раз я должен поблагодарить вас, поскольку мне не часто встречаются люди, так хорошо разбирающиеся в науках и в механике! Тем более - среди нашей знати, не будь сказано ей в обиду...
Про себя же Флориано вновь убедился, что его друг Орсо был прав, сообщая ему в письме о нраве графа Кенабумского. Тот в самом деле был высокообразован и интересовался всем на свете, как и юная Лукреция. Не диво, что они так быстро нашли общий язык. Глядя, как блестят их глаза из-под золотых волчьих масок, Избранник Муз представил себе их совместный портрет...
Они не замечали ничего, увлеченные беседой об изобретениях и искусстве, забыв о времени. Но, наконец, к ним приблизился Лоренцо в своем костюме викинга, и поклонился прекрасной Лукреции.
- Я прошу прощения, что вынужден прервать столь приятную беседу, милая кузина, - произнес он. - Однако дочери хозяина приема следовало бы уделить внимание всем гостям, а не только маэстро Флориано.
- Ты прав, кузен! - встрепенулась Лукреция. - Мне следует присоединиться к гостям... Пойдешь ли ты со мной, Карломан? - она протянула свою надушенную руку графу Кенабумскому.
- Я последую за тобой с великим желанием, прекрасная Лукреция! - весело отвечал Карломан.
Уходя вместе с девушкой, он обернулся к Избраннику Муз.
- Удачи тебе, маэстро Флориано! Пусть Небеса пошлют тебе новые прекрасные замыслы и дадут возможность воплотить их в жизнь!
Карломан об руку с Лукрецией прошествовали через зал, где люди вновь оборачивались к ним. И тотчас снова зазвучала музыка - легкая, стремительная, призывающая всех пуститься в пляс, словно у них вырастали крылья.
И снова начался танец, но уже другой. Теперь, при первых аккордах мелодии, мужчины и женщины разделились, и разбежались в разные стороны обширного зала, к самым вазам с розами. И оттуда они начали сближаться в такт музыке, легким танцующим шагом. Они двигались не сплошной стеной, а с промежутками, как зубцы на гребне или фигуры на доске. Великолепные маски сближались, спеша соприкоснуться руками. Сквозь прорези масок юноши и девушки видели друг друга и спешили навстречу, но так, чтобы никому даже ненароком не заступить дорогу, не обогнать, но и не отстать.
Лукреция, "золотая волчица", сияющая радостью, шла впереди отряда девушек, видя все время прямо перед собой высокую фигуру Карломана, его волчью маску и корону. Ей хотелось танцевать только с ним, все прочие гости не интересовали своевольную красавицу.
И граф Кенабумский незаметно очутился впереди ряда юношей в масках. Он шел навстречу Лукреции, оценивая расстояние между ними. Коронованный Бисклавре бесшумно двигался через зал, точно летел, стараясь не опередить остальных танцующих.
С трона герцога Розалийского было видно, как сближались Карломан и Лукреция, устремившись навстречу друг другу под музыку. Герцог Антенорио задумчиво проговорил, глядя на молодую пару:
- Что ж, я вижу, Лукреция крепко подружилась с нашим гостем! Может быть, она станет хоть немного серьезнее под его влиянием? Уже хорошо, что она танцует с ним, а не кружит головы молодым сеньорам, и не раздражает тем самым их владетельных отцов!
И герцогиня Химнехильда тоже с умилением глядела на свою внучку и племянника.
- Я так и знала, что они подружатся! Ведь в них обоих сказывается кровь Карломана Великого, - арвернка родом, она, сколько бы лет ни прожила в Розалии, втайне гордилась славой своей отчизны сильнее всего.
Счел нужным высказаться и Януарио, взглянув в сторону маэстро Флориано. Тот беседовал с сеньором Лоренцо, аккуратно складывая свои новые чертежи, начертанные вином на полотенце. И снова секретарь-оборотень принялся наблюдать за парой в волчьих масках, что готовилась вскоре встретиться посреди зала.
- На этом маскараде, в самом деле, не найти пары прекраснее, чем сеньорита Лукреция с графом Кенабумским, - задумчиво проговорил он. - Они оба сведущи в науках, как знаменитые ученые, и в то же время полны жизни, так что за ними не угнаться и самым отчаянным весельчакам. Но они не поддаются никакому сравнению, везде и всюду они будут похожи только на самих себя! - и он по-прежнему не сводил с них пристального взора.
А Карломан и Лукреция действительно сближались в такт звучанию музыки, чтобы встретиться в середине зала. И мелодия звучала все сильнее и громче с каждым шагом, с каждым движением сердца, чтобы достигнуть огненного крещендо, когда два потока - юношей и девушек, - сольются в один неистово кружащийся человеческий водоворот.
Видя перед собой блестящие глаза Карломана под маской, Лукреция на последнем шаге протянула руку, чтобы пригласить своего спутника на танец. И он, поклонившись ей, по обычаю, взял ее руку, и они закружились в танце, как и другие сблизившиеся пары. Вокруг них те же движения повторяли десятки пар, нашедших друг друга. Но одни лишь Карломан и Лукреция двигались так легко, и в то же время - так осторожно, идеально попадая в лад с музыкой и друг с другом. Казалось, они заранее предугадывали каждое движение, каждую невысказанную мысль друг друга. Так оно и было, ведь оба они - оборотни, одаренные не только телесной ловкостью, но и взаимопониманием. Сейчас, когда Карломан и Лукреция кружились в танце, они особенно ощущали родство душ. Им достаточно было поглядеть в глаза друг другу сквозь прорези масок, чтобы все понять, как настоящие волк и волчица, стремительно бегущие вместе через лес. Молодые, неутомимые, они наслаждались своей ловкостью и силой, слаженностью движений, своей свободой, хоть они и находились на виду у широкого круга людей. Даже сегодня, когда во всей Розалии гремел и веселился карнавал, здесь вряд ли нашлась бы пара счастливее Карломана и Лукреции.
Но они покуда не чувствовали себя парой в том смысле, какой вкладывают в это понятие люди. Они все лучше узнавали друг друга, и им было хорошо вместе, чем бы они ни занимались. У них нашлось столько общих интересов, они были во всем под стать друг другу, но ничто не омрачало их взаимоотношений. И Коронованный Бисклавре, и Золотая Волчица Розалии готовы были тогда поклясться, что их сближает единственно дружба, крепкая, как и любовь, но лишенная всякого оттенка романтики. Одна лишь взаимная привязанность, выросшая из родства душ, крепла между ними час от часу. Пока еще Амур, коварный сын Венеры, не прятался ни среди букетов роз, ни в ярких бликах светильников, чтобы ранить отравленной стрелой их юные сердца...
-
Красивое мероприятие. Очень. Интересно, если бы женой Карломана стала Лукреция, а не Альпаида, как бы это отразилось на дальнейших событиях.
-
Благодарю Вас, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Красивое мероприятие. Очень. Интересно, если бы женой Карломана стала Лукреция, а не Альпаида, как бы это отразилось на дальнейших событиях.
Стараемся показать розалийский карнавал во всей красе! А это еще не все, смотрите дальше. ;)
Трудно сказать. Наверное, их дети были бы оборотнями. Или, по крайней мере, большинство из них, коль наследственность с обеих сторон. Думаю, что они жили бы счастливо. Альпаида, скорее всего, ушла бы в жрицы. Кроме Карломана, ей никто не нужен в мужья. А вот как бы сложилась обстановка при Дурокортерском дворе при Лукреции - ну, тут уравнение со многими неизвестными. Можно только догадываться. Например, хватило бы у нее выдержки скрывать свое оборотничество там, где с альвами сложные отношения? Как бы Лукреция ладила с Бересвиндой? Это Вам не сдержанная Альпаида. Сложилась бы так тесно партия Дагоберта - Карломана или нет (хотя это скорее да, хотя бы ради политических целей). Трудно все представить!
Маскарад (продолжение)
Танцуя посреди зала, в окружении столь же нарядных пар в маскарадных костюмах, Карломан и Лукреция ощущали себя счастливейшими из смертных. Они словно плыли куда-то по теплым, ласковым морским волнам под чарующую музыку. Разноцветные светильники продолжали игру света, отражаясь от золота и драгоценных камней, и все танцующие словно купались в этих многоцветных лучах. Обоим оборотням снова почудилось, что они бегут сквозь разреженный лес ярким солнечным днем, и зелено-золотистый праздничный свет озаряет все вокруг. Только сейчас было гораздо причудливее, в этом творении человеческих рук.
А музыка все звучала, радостная, торжественная, призывающая всех танцевать.
Однако все когда-нибудь заканчивается; вот и музыка стихла, и усталые музыканты переводили дух, сделав все, что могли. Танцы закончились, и розалийские патриции разбрелись по залу, кто куда.
Очаровательная Лукреция не спешила отпускать руки Карломана. Лукаво взглянув на него из-под маски золотой волчицы, она проговорила:
- Пойдем же к моим батюшке с бабушкой, они заждались нас!
Карломан охотно согласился и последовал вместе с девушкой к герцогскому престолу. Там их уже ждали сам Антенорио Луччини, вдовствующая герцогиня Химнехильда и секретарь Януарио.
Герцог Розалийский кивнул пришедшим в знак приветствия и позвонил в колокольчик:
- Погодите минутку: мне нужно сперва распорядиться о развлечениях для наших гостей!
На звон колокольчика стали оглядываться отдыхающие гости. Одни из них прогуливались по залу и беседовали, другие направились к столикам с угощением. Но тут они заинтересовались и оглядывались с любопытством, желая узнать, что их ожидает.
Вновь поднявшись с трона, Антенорио Луччини проговорил важным голосом восточного царя:
- Радуйтесь, добрые гости мои! Чтобы вы не заскучали, вас будут увеселять знаменитые жонглеры и фокусники. Полюбуйтесь их неподражаемыми чародейскими умениями! Глядите и радуйтесь, о, лучшие люди Розалии!
В боковые двери вошли несколько человек, одетых причудливо, как и все гости. Но было в их облике нечто такое, что указывало: для них такие пестрые одежды и разукрашенные маски были не просто данью сегодняшнему празднику, но прямо-таки привычным образом жизни и даже средством заработка. Их одежда и маски были раскрашены в разноцветную клетку: красно-зеленую, золотисто-синюю, розовую с голубым, черную с желтым, белую с алым. Одежды фокусников чуть-чуть напомнили Карломану клановую клетку его родичей по матери, "детей богини Дану". Но у тех цвета в одежде соединялись в строгой гармонии, позволяя всем различать кланы. А эти пришедшие выглядели, точно дети, еще не знавшие, что смотрится уместно, а что - нет. Впрочем, таков был обычай всех бродячих артистов, ведь им следовало привлекать внимание зрителей.
И они принялись веселить собравшуюся публику. Жонглеры перекидывали в руках разноцветные мячики и кольца. Заинтересованные гости подались ближе, с любопытством ожидая, что будет еще.
Артисты не заставили долго ждать. Фокусник принялся делать причудливые жесты руками, и собравшиеся не отводили от него глаз. Вдруг у ног одной из молодых патрицианок, что была одета дриадой, возникла ваза с букетом роз. Девушка удивленно вскрикнула, распахнув глаза в прорезях маски. А фокусник продолжал свои жесты, и вскоре зрители стали находить на себе цветные ленты, платки, раскрашенные перья. Никто не мог понять, как фокусник проделывает такое, но все удивлялись почти так же, как при виде шедевра маэстро Флориано. А между тем, в другой части зала изящный гибкий юноша ходил по канату, подвешенному высоко над полом. Тут же чародействовал заклинатель огня: высокий смуглый мужчина, обнаженный до пояса, проводил горящими факелами по своей груди и животу, по плечам и рукам, но его лицо оставалось спокойным, и он демонстрировал всем желающим, что огонь совсем не обжигает его.
Публика вполне воодушевилась, разглядывая все эти чудеса. Они не сводили глаз с представления, глубоко дышали, а время от времени кто-нибудь удивленно вскрикивал.
Наблюдая за ними, герцог Антенорио удовлетворенно вздохнул:
- Ну что ж, мои гости не смогут сказать, что я плохо развлекал их!.. Но меня больше интересуют не они, а ты, кузен Карломан, - дружески обратился он к графу Кенабумскому. - Я вижу, что моя дочь старательно занимает тебя! Надеюсь, что тебе не скучно у нас, и ты не жалеешь, повидав розалийский карнавал?
Карломан приподнял маску в знак почтения к герцогу, и Лукреция, стоявшая рядом с ним, с улыбкой повторила его жест.
- Не сомневайся, государь: я счастлив увидеть Розалийский праздник! - искренне заверил арвернский гость. - Я всей душой благодарен тебе, а также сеньору Лоренцо Висконти и прекрасной сеньорите Лукреции, что вы так много поведали мне о Розалии и ее празднествах! Надеюсь, что и мне удалось сегодня разделить веселье твоего народа, государь Антенорио!
Герцог Розалийский тоже поднял маску и улыбнулся гостю.
- Ничего лучшего и желать не приходится, мой дорогой кузен! Вы с Лукрецией были прекраснейшей парой на нынешнем маскараде! По праву, вам подобает первая награда!
- Я на это надеюсь! - воскликнула Лукреция, и на ее груди сверкнул кулон, снова меняя цвет. Затем она многозначительно взглянула на своего спутника: - Однако дружба с Карломаном для меня важнее всех наград и признаний. Я рада, что мы прекрасно проводим время!
Герцог шутливо покачал головой.
- Смотри, кузен Карломан, чтобы тебя не затаскала и не заговорила насмерть наша болтушка!
- Что ты, государь: ведь мне очень приятно общество Лукреции! - поспешно заверил Карломан. - Я только надеюсь, что сеньорита не откажется продолжать нашу дружбу, пока я остаюсь в Розалии? Лукреция, а также сеньор Висконти и маэстро Флориано, в самом деле, многое поведали мне, однако они же обещали показать мне гораздо больше в твоем дворце и во всем городе.
Ему ответила герцогиня Химнехильда, тоже подняв маску пифии:
- Если уж тебе, мой дорогой племянник, вправду понравилось у нас, в Розалии, тогда тебе необходимо осмотреть зал с изваяниями и картинную галерею в нашем палаццо! И нашу библиотеку, само собой! Лукреция, я надеюсь, ты пожелаешь сопровождать нашего высокого гостя! - обратилась она ко внучке.
- С величайшей радостью, бабушка! - заверила девушка, прижав руки к груди.
- И я тоже охотно буду сопровождать сеньора и сеньориту, - пообещал Януарио, пристально глядя на молодых оборотней.
Герцогиня Химнехильда кивнула, соглашаясь. А ее светлейший сын сделал знак молодой паре:
- Я рад, что все складывается к лучшему! Ну, теперь ступайте! Маскарад заканчивается, но впереди еще волшебные огни. Приглашаю вас на балкон, там будет на что поглядеть!
Заинтригованный таким обещанием, Карломан, в сопровождении Лукреции и Лоренцо, вышел на обширный балкон, тянувшийся вдоль всего зала. Его тоже украшали вазы с розами и вьющиеся растения, спускающиеся по перилам на каменную кладку палаццо.
Тем временем, маскарад, в самом деле, заканчивался. Утомленные гости снимали маски, вдыхая свежий воздух. Танцы, музыка, зрелища прискучили им за целую ночь. И они охотно выходили на балкон, с наслаждением дышали свежим морским воздухом. Каким сладким он казался после душного спертого запаха помещений, пропахшего невообразимой смесью духов!
- О, теперь снова можно дышать свободно! - говорили гости, собравшиеся на балконе.
В эту праздничную ночь веселилась вся Розалия. Со всех сторон доносились звуки музыки, песни, веселые возгласы и многоголосый смех. Где-то по улицам и каналам Города Роз текли толпы гуляющих, тоже в карнавальных нарядах и масках. Их путь отмечали факелы, которые они несли, рассеивая ими мрак. Целые цепочки факелов тянулись по суше и по воде, очерчивая город живым огненным контуром.
- Ночь огней, - задумчиво произнес Карломан.
Лоренцо усмехнулся, взглянув на своего друга.
- Это еще не ночь огней! Она скоро начнется, когда на большом маяке на берегу зажгут земляную смолу!
- Маэстро Флориано усовершенствовал сифоны для выбрасывания огня и снабдил их цветными увеличивающими зеркалами, так что получаются разные фигуры, и их видно издалека! - гордо заявила Лукреция.
- Глядите, глядите! Вот оно, начинается! - воскликнул кто-то из собравшихся.
В самом деле, высоко в небе, над морем, вдруг вспыхнуло зарево. На миг оно приняло очертания замка, во всем подобного герцогскому палаццо. В следующее же мгновение замок превратился в исполинскую ало-золотую розу. Она сияла вполнеба, изумляя зрителей, поднявших головы вверх. И, наконец, вслед розе покатились обручи из живого пламени - зеленого, красного, золотого. Они пролетели по ночному небу с шумом и гулом, рассеивая мириады искр, и погасли где-то вдалеке, за холмами и садами, окружавшими Розалию.
- Вот это - действительно ночь огней! - торжествующе воскликнула Лукреция, стоя на балконе между Карломаном и Лоренцо. Она была высокого роста, и заметна даже меж двух статных юношей.
И граф Кенабумский горячо воскликнул:
- Это действительно необыкновенное зрелище! У нас в Арвернии, к сожалению, нет ни живого огня, ни секретов маэстро Флориано. Его дарования восхищают все больше!
Лукреция улыбнулась, исполненная гордости за свою страну.
- А какие праздники отмечают в Арвернии и Арморике? - полюбопытствовала она.
Карломан пожал плечами.
- Прежде всего, у нас тоже зажигают огни, на Белтайн, когда приветствуют весну. Наши костры приносят счастье и защищают весь год от сил зла. И в Арморике на праздник тоже собирается весь народ, как и здесь. А в Арвернии празднуют день рождения императора Карломана Великого в его месяце - карломонате. Это самый главный государственный праздник. Затем, у нас почитают годовщины славных побед. Ну, и осенние праздники, в честь сбора урожая, само собой. Их отмечают повсюду, хоть и не так, как у вас. Кроме того, у нас есть и зимние праздники. Йоль, день Зимнего Солнцестояния, и праздник проводов зимы бывают прекрасны, поверь мне, Лукреция! Все катаются на санях по свежевыпавшему снегу, играют в снежки, бегают на лыжах и на коньках... Зима приносит свои развлечения!
Но Лукреция поежилась, как от холода.
- Благодарю, но жить в стране, где зимой снег лежит несколько месяцев... Мне кажется, я продрогла бы до костей!
Лоренцо усмехнулся, а Карломан весело проговорил:
- Очаровательная Лукреция, мы не позволим тебе замерзнуть! Я первым почту за честь набросить тебе на плечи одеяние из черных соболей или из белоснежных горностаев, достойное твоей красоты! - он сделал такой жест, как будто уже укутывал девушку плащом из драгоценных мехов.
Так они беседовали втроем о праздниках в разных странах, и смеялись - молодые, веселые и беззаботные, во всяком случае, сейчас.
-
Маскарад (продолжение)
Прошло несколько дней после великолепного маскарада в палаццо герцога Розалийского.
Все это время Карломан гостил там, к большому своему удовольствию, и не меньшей радости своих гостеприимных хозяев. Граф Кенабумский был для них обаятельным собеседником. Его же самого, как всегда, интересовали новые края и новые люди, и он стремился узнать о них все, что возможно.
Карломан вместе с Лукрецией и Лоренцо посещали мастерскую маэстро Флориано, который вновь вернулся к своим излюбленным творениям. Граф Кенабумский долго и внимательно разглядывал там все: живопись и ювелирные изделия, архитектурные проекты и чертежи будущих и настоящих конструкций. Его не переставало удивлять, как глубоко проник Флориано в тайны мироздания, и насколько обширны его стремления. Карломан подолгу беседовал с Избранником Муз, и многое почерпнул у него.
Вместе с Карломаном его стремление к знаниям разделяла и Лукреция. Ее дружба и взаимопонимание согревало графа Кенабумского на чужбине. В ее обществе он никогда не бывал одинок, а наследница Розалии больше не скучала, подружившись со своим арвернским родственником. Они, вдвоем или в обществе Лоренцо Висконти, всегда находили, о чем беседовать.
Также они целыми днями прогуливались по городу. То выезжали верхом, то плыли в гондолах по розалийским каналам, или просто прогуливались пешком. Герцог Антенорио приставил к ним стражу, хотя Карломан и Лоренцо вполне могли постоять за себя, да и Лукреция не была беспомощной. Однако не годилось спорить с хозяином дома, и молодежи приходилось терпеть приставленную к ним стражу.
Вместе со своими розалийскими друзьями, Карломан принес жертвы в храме Нептуна, воздвигнутом маэстро Флориано. Затем почетный гость с величайшей радостью осмотрел все каналы и мосты Розалии, дворцы патрициев, сады и рощи, прекрасные даже в эту осеннюю пору. Также Лоренцо и Лукреция много рассказывали своему гостю об истории Города Роз, обо всех его достопримечательностях, - а история тут была богатая!
Лукреция говорила ему, не скрывая гордости:
- Без сомнения, все города Венетийской Лиги прекрасны по-своему! Каждый из них славен издавна, и всюду есть на что поглядеть. Но наша Розалия прекраснее всего на Зеленом Море!
- Эй, кузина, не забывай о Венетии - истинной Королеве Зеленого Моря! - с преувеличенным возмущением воскликнул Лоренцо, внук венетийского дожа. - Как-никак, именно Венетия правит Лигой, а значит - и всем побережьем. И уж ее-то обитатели испокон веков возвеличивали и украшали наш город!
- Ладно тебе, кузен! Я ведь ни в чем не умаляю величия Венетии! - смеясь, ответила дочь герцога Розалийского. - Но, вместе с нею, Розалия считается прекраснее всего. Ведь так, Карломан? - девушка горячо взглянула на графа Кенабумского, стремясь найти в нем союзника.
- Так, конечно же! - кивнул Карломан, радуясь всему, что довелось увидеть и узнать здесь, в Розалии. - Я имел счастье повидать великий город дожей, и восхищен им, но и Розалией - тоже. Оба ваших города равно прекрасны!
Лоренцо примирительно кивнул, а Лукреция сладко потянулась. Она не могла смириться просто так, и старалась настоять на своем:
- О-о, ты еще не все видел у нас, Карломан! Говоря откровенно, меня все-таки иногда утомляет узость городских стен и каналов. Что это за жизнь, когда людей вокруг - как муравьев в муравейнике, и даже на улицу не выйти без охраны? - прекрасная оборотница бросила раздраженный взор на вооруженных стражников, следовавших за ними. - Мне гораздо больше нравится у нас на загородной вилле, в Садах Дианы! Там прекрасные морские купальни, сады и леса, в которых обитают ручные звери и птицы. Там я чувствую себя вполне свободной, становлюсь единой с природой и со всем сущим! - Лукреция широко улыбнулась, многозначительно взглянув на Карломана своими блестящими черными глазами.
Коронованный Бисклавре отлично понял, что она имеет в виду. Ведь он и сам радовался, когда удавалось - увы, куда реже, чем хотелось бы! - обернуться волком и побегать по зеленым лесам Арморики.
- Я понимаю тебя, Лукреция: порой очень хочется отдохнуть от людской суеты!
И, желая сменить тему в присутствии Лоренцо, он поддразнил своих друзей:
- В других городах Венетийской Лиги я видел красивейшие места и замечательные произведения искусства, но нигде больше не встречал второго маэстро Флориано! Вот это человек! Он прославит наше время и свою родину, я уверен! Да пошлют ему добрые Музы еще множество искусных замыслов и умение его рукам!
- Но и ты не ударишь перед ним в грязь, - заметил Лоренцо. - Ты так внимательно изучал творения Флориано, словно готовился поступать к нему в подмастерья.
- Кое-что я почерпнул у маэстро Флориано, но очень немногое, - с сожалением вздохнул Карломан. - Ведь он говорил даже о таких изобретениях, которые смогут поднять человека в воздух! Для него, кажется, нет на свете невозможного!.. Мне жаль, что я так и не узнаю, исполнит ли Избранник Муз свои прекрасные замыслы, ведь мне предстоит уехать из Розалии!
Лукреция сдержала тихий вздох, услышав об отъезде Карломана. Но тут же проговорила с надеждой:
- Если ты пожелаешь, я стану писать тебе письма, Карломан. И непременно буду рассказывать тебе обо всех творениях маэстро Флориано.
- Да и я тоже буду рад переписываться с тобой! - заверил Лоренцо. - А может быть, и побываю в Арвернии, коль на то будет воля моих высокородных родственников.
- Договорились! - Карломан улыбнулся, скрестив руки с Лукрецией и Лоренцо. - Ах, друзья! Как я рад, что нас с вами свела судьба!
Юноша и девушка радостно улыбнулись вместе с ним. Все трое были молоды, пылки и привлекательны.
Но вскоре Лоренцо напомнил Карломану уже серьезным тоном:
- Сегодня мы предстанем перед герцогом Розалийским и его владетельной матушкой. Праздники закончились, вернемся к посольским обязанностям.
Карломан кивнул, тоже собираясь с мыслями.
***
Вечером оба молодых посла, в самом деле, явились в тронный зал, к герцогу Антенорио и вдовствующей герцогине Химнехильде.
- Здравствуйте, любезные послы! - обратился к ним герцог. - Смею надеяться, что мы с вами сможем заключить новый взаимовыгодный договор? - при этих словах он взглянул на Карломана.
Тот почтительно поклонился.
- Я уполномочен королем Арвернии Хлодебертом VI заключить новый торговый и союзнический договор с городами Венетийской Лиги. Если, конечно, ее глава, высокородный дож, и его союзники, согласятся.
При этих словах Лоренцо Висконти, внук и посланник дожа Венетии, церемонно поклонился и передал в руки герцогу пергамент, скрепленный печатью Венетии - крылатым быком.
- Его Высочество дож Венетии готов заключить торговый и военный союз с Арвернией, если они впредь поддержат нас против Нибелунгии и Междугорья!
- Дело в том, что, как вам известно, нибелунги зарятся на наши торговые пути, а междугорцы вообще рады прибрать к рукам все, что плохо лежит, - вмешалась герцогиня Химнехильда.
Карломан важно кивнул.
- Арверния готова будет оказать помощь городам Венетийской Лиги, если они в самом деле будут нуждаться в защите, и не останется другого выхода, кроме военной силы, - заверил он. - Я вправе передать такой ответ моему государю.
- Мы надеемся, что дружба с нашей Лукрецией поможет тебе принять решение, - пожелал герцог Розалийский.
На устах Карломана на мгновение мелькнула улыбка.
- Это правда, государь: твоя дочь стала для меня близким другом! Воспоминания о ее дружеском внимании я увезу с собой, к Арвернскому двору.
Вдовствующая герцогиня Химнехильда поглядела на своего племянника, исполненная благодарности.
- Как это хорошо, граф Кенабумский! Так и должно быть, чтобы вы с Лукрецией нашли общий язык! Потомки императора Карломана Великого и моего отца, короля Адальрика Вещего, да возрадуется он в Вальхалле, должны жить в мире между собой и поддерживать друг друга... - она перевела взгляд на своего светлейшего сына, сидевшего с невозмутимым видом, и вновь обернулась к Карломану: - Я хочу, чтобы ты знал, племянник: мне довелось посвятить свою жизнь герцогу Розалийскому, но я всегда старалась сблизить свое семейство и наши владения с благословенной Небесами Арвернией.
- Это правда! - поддержал свою мать герцог Антенорио. - И я, со своей стороны, обещаю тебе, граф Кенабумский, если потребуется, поддерживать интересы Арвернии в торговле и в политике. А прежде всего, позабочусь, чтобы все наиболее ценные товары доставались бы Арвернии без чрезмерно сурового повышения пошлин. И я обещаю сделать все, что в моей власти, чтобы в Совете Лиги, при дворе Его Высочества дожа, противники Арвернии неизменно оставались бы в меньшинстве!
Карломан учтиво поклонился, понимая, что обещание герцога - не простая учтивость, но важное политическое решение.
- Благородный герцог Розалии, я благодарю тебя от имени моего государя, короля Арвернии, Хлодеберта VI! Я буду счастлив передать твой ответ по возвращении и сообщить при Дурокортерском дворе о взаимовыгодном договоре с Розалией и другими городами Венетийской Лиги! А Небеса пусть хранят всех нас!
Лоренцо Висконти кивнул в знак согласия.
- Ты прав, Карломан, как и всегда! И я, как внук и посланник высокочтимого дожа Венетии, надеюсь, что так и сложится в политике и во внешней торговле! И готов вместе с вами принести успокоительные жертвы Небесам, чтобы ничего не помешало заключению нового взаимовыгодного договора между нашими странами! Потому что политика - непредсказуемая вещь, и все может сто раз измениться, пока будущее не уравновесится на весах Фортуны. Вот почему и меня тоже радует твоя дружба, Карломан, с моей кузиной Лукрецией! Она может стать весьма веской гирей, которая поднимет весы ко взаимовыгодному союзу между Арвернией и городами Венетийской Лиги!
Карломан сдержанно кивнул, со всем посольским достоинством, но тут же улыбнулся от всей души. Эта улыбка, исполненная приветливости, всегда поворачивала к нему сердца окружающих.
- Я радуюсь дружбе прекрасной Лукреции, как и твоей, Лоренцо, не ради тех выгод, что она способна принести! Добрый друг - величайший дар на свете. И я надеюсь сохранить верность дружбе, вопреки политике и всем интригам!
Герцог Розалийский и его мать поглядели на посла Арвернии одобрительно. А Лоренцо Висконти протянул руку Карломану, и оба молодых дипломата обменялись рукопожатием, исполненные радости.
-
Вот и оставались бы Карломан с Лукрецией друзьями. Всем было бы так хорошо.
Интересно, а почему в Арвернии и других северных странах нет никого похожего на маэстро Флориано? Понятно, что второго такого же нет нигде, но хотя бы похожего? Люди совсем не интересуются механикой? Или тут какой-то объективный фактор?
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Вот и оставались бы Карломан с Лукрецией друзьями. Всем было бы так хорошо.
Интересно, а почему в Арвернии и других северных странах нет никого похожего на маэстро Флориано? Понятно, что второго такого же нет нигде, но хотя бы похожего? Люди совсем не интересуются механикой? Или тут какой-то объективный фактор?
Увы, они не ограничатся одной лишь дружбой! :'(
Впрочем, намекалось, что рождение их дочери Беатриче назначено судьбой.
Видимо, второго такого талантливого человека просто еще не рождалось на свете. Механику можно запустить, когда она уже изобретена, и знаешь, как она устроена. А придумать совершенно с нуля то, чего еще не бывало на свете, трудно.
Впрочем, и сам описанный мир, вероятно, еще не готов к подобного рода вещам. Трудно произвести достаточно прочные и легкие в эксплуатации материалы, а, если бы и удалось, они стоили бы очень дорого. Смотрите, ведь и произведения Флориано демонстрируются как диковинки во дворце его знатного покровителя. Придумать на их основе нечто полезное в обиходе, а главное - легко доступное, видимо, просто не находится возможности.
В нашем мире Возрождение тоже, главным образом, пошло из Италии.
Маскарад (продолжение)
Прошло еще некоторое время, и вскоре Карломан вместе с Лоренцо собирались уезжать. Галеры, данные им дожем Венетии, все еще ожидали их в Розалийской лагуне. Оба молодых посла собирались объехать с дипломатическим визитом другие города Лиги, а заодно и оглядеть все красоты побережья Зеленого Моря. Так что им приходилось готовиться к отъезду. Слуги укладывали их вещи и полученные ими подарки. Увы, время праздников закончилось, и наступили будни, исполненные разнообразных и нелегких обязательств!
В это время, после карнавала, всем розалийцам волей-неволей приходилось точно так же возвращаться к повседневным обязанностям. Они, вздыхая, складывали карнавальные маски и праздничные наряды на дно ларей, переложив их лавандой от моли. Там им предстояло лежать целый год, до следующего карнавала.
Лишь в некоторых домах дети, еще не обремененные чрезмерными обязанностями, еще бегали с нарядными масками, продолжая играть в карнавал. Да и кое-кто из взрослых оставил маски на видном месте, не то ради воспоминаний о недавнем празднике, не то рассчитывая, что им еще доведется скрывать свое лицо...
Нынче, в один из последних дней осени, Карломан Кенабумский, Лоренцо Висконти и прекрасная Лукреция Луччини собрались возле фонтана с золотыми рыбками. Они дружески беседовали, так, словно знали друг друга всю жизнь. Лоренцо стоял возле своей кузины, сидевшей вместе с Карломаном на бордюре фонтана. Время от времени юноша и девушка обращали взоры к прозрачной воде, разглядывая золотых рыбок, плавающих там.
- Погляди, Карломан, как они красивы и ярки! - воскликнула девушка. - Я купила их у купца, который привез нескольких рыбок из далеких южных стран. Он рассказывал, что золотых рыбок держат в прудах цари смуглолицых южан.
- Они красивы настолько, чтобы цари любовались ими, как и мы с тобой, - согласился Карломан, глядя, как рыбы снуют у мраморного основания фонтана.
Лоренцо не особенно интересовался золотыми рыбками и не глядел в воду. Выросший в Венетии, городе каналов, он не удивлялся ничему, что касалось воды.
А вот Карломан и Лукреция любовались золотыми рыбками, исполненные радостного любопытства. В их отражении в воде то и дело сверкали волчьи глаза оборотней - у одного зеленые, у второй - огненно-черные.
Они снова надели свои маски, хоть маскарад и закончился вместе с осенними празднествами. Но ведь оборотни постоянно вынуждены носить маски, притворяясь людьми. И, лишь в своих волчьих образах они могли вполне стать самими собой.
Как ни старались все собравшиеся у фонтана держаться весело, но в их поведении все же проскальзывала грусть ввиду предстоящей разлуки. И Карломан проговорил, утешая Лукрецию:
- Мы ведь уезжаем недалеко, и пока что не очень надолго! Я должен объехать все города Венетийской Лиги, заключить со всеми договор, как с твоим батюшкой. А это займет никак не меньше года, ведь мне придется гостить повсюду положенное время.
- Приезжай к нам еще, Карломан! - ах, как блестели в этот миг глаза прекрасной Лукреции! - И мой отец, и бабушка приглашают тебя приехать вновь, в я буду рада тебе больше всех!
Карломан ободряюще улыбнулся ей.
- Я буду очень рад еще раз приехать в Розалию, прекрасная сеньорита! Чувствую, что путешествие по Венетийской Лиге запомнится мне на всю жизнь! Вот так же мне вспоминается Моравия, где я тоже обрел искренних друзей...
Лоренцо сделал один из излюбленных венетийцами жестов руками.
- Что ж: мой высокочтимый дед не напрасно попросил меня сопровождать тебя, Карломан, как посла дружественной Арвернии! Да я и сам буду рад показать тебе все города Венетийской Лиги, как уже показал Розалию. И, конечно же, охотно вернусь вместе с тобой сюда, к дядюшке Антенорио и кузине Лукреции!
При этих глазах девушка прищурила глаза сквозь прорези маски.
- Нам останется только ждать вас и скучать!.. Кстати, знаешь ли ты, Карломан, что венетийцы построили город на воде, чтобы спастись от всеразрушающих духов огня?
Карломан покачал головой, но в его глазах вспыхнуло любопытство.
- От духов огня, которых мы, северяне, зовем "детьми Муспелля"? У них есть свой мир, где все вечно пылает, и никто, кроме них, не может жить там. Говорят, что, когда наступит Рагнарёк, они ворвутся оттуда и сожгут в огне все остальные миры. Но и теперь они иногда прорываются в Срединный Мир, и от их огненного дыхания происходят землетрясения и извержение огненных гор.
- Да-да, это правда! - воскликнула Лукреция, радуясь возможности беседовать с Карломаном о чем угодно. - Ведь и у наших соседей, марцийцев, тоже есть огнедышащие горы. Предания рассказывают об их свирепых извержениях. А в Островном Королевстве, на Артунге и Заморре, земная кора тоньше, чем повсюду, и огненные духи много раз прорывались оттуда, затапливая все живое испепеляющей огненной лавой. И некогда, говорят, огненные духи сжигали на своем пути все до самого побережья Зеленого Моря. И вот тогда прародители венетийцев ушли от бедствий и поселились в болотистой лагуне, среди рек и каналов, где огненные духи не имели силы. Так и зародилась Венетия, Город на Воде.
- Так у нас говорят, - подтвердил и Лоренцо. - Наши прародители предпочли порой страдать от наводнений, чем неминуемо погибнуть от испепеляющего пламени.
Карломан понимающе кивнул своим друзьям.
- Счастье, что вашим прародителям удалось спастись от удушающих объятий сородичей свирепого Сурта! Самые древние предания повествуют, что духи огня разрушили и Погибшую Землю, откуда родом предки всех живущих. Они стремятся прорваться в мир, зная, что когда-нибудь он окажется в их власти. Однако то время еще не пришло, и люди могут спастись от их ярости. А самые могущественные Хранители способны даже заклинать духов огня, чтобы они не губили землю прежде времени.
- Я тоже слышала об этом! - согласилась Лукреция. - В древних преданиях пишут, что некогда стихийные духи одни властвовали в мире, пока Высшие Силы не утвердили землю и небо, море, светила и подземное царство. И они стремятся вновь вернуть свою власть. Но ведь нынче мир принадлежит живущим в нем! Взять, например, Островное Королевство, не знающее себе равных в богатстве и плодородности земли! Это настоящий сад Гесперид. И местные жители любят свой родной край, хоть им и приходится ходить над огнедышащей бездной.
Карломан сделал знак солнечного круга.
- Пусть Небеса пошлют этому краю Хранителя, который сбережет его! - проговорил он с надеждой, и продолжал: - Благодарю тебя за твой рассказ, Лукреция! Что ж, тем интереснее повидать Венетию и подвластные ей земли, а также ваших соседей. Великого уважения достойны усилия людей, что создают не просто сносную жизнь, но истинную красоту, даже когда им грозит страшнейшая из стихий! - юноша указал на изящный мраморный фонтан, и дальше, на сад с розарием, и на величественный дворец герцогов Розалийских.
Лукреция улыбнулась уголками губ.
- Ну что ж, тогда я надеюсь, тебе будет что вспомнить о нас, когда ты вернешься к себе домой!
Она поднялась на ноги, и Карломан учтиво поддержал ее.
- Скоро придет время вам уезжать! - удрученно прошептала девушка.
- Чем раньше мы уедем, тем скорее вернемся! - ободрял ее Карломан, сжав руку Лукреции.
***
И вот, настало время отплытия. После пира в честь отъезда гостей, розалийцы собрались в гавани, чтобы проводить своих желанных гостей. Правда, отъезд получился не столь пышным, какой была церемония встречи послов. Однако сам герцог Розалийский, его семья и все приближенные приехали, чтобы проститься с гостями.
У берега уже покачивалась "Морская Дева", а на веслах сидели гребцы, приготовясь налегать на них покрепче. Попутный ветер надувал паруса. Прочие галеры, стоявшие у дальних свай, тоже задвигались, словно проснувшиеся морские чудовища. На них дружно рубили канаты, и они готовились выстроиться на волнах ровным порядком и двинуться вперед. Над морем кричали чайки, то и дело ныряя в воду.
На берегу, у спущенных сходней, хозяева и гости трогательно прощались. Сам Антенорио Луччини тепло обратился к Карломану и Лоренцо напоследок:
- Счастливого пути вам, мои дорогие гости и родственники! До встречи, Карломан, кузен мой! И ты, Лоренцо, мой племянник по жене! - он крепко обнял сперва одного юношу, затем второго, и пообещал им: - Мы будем крепить наш союз во веки веков! Клянусь тебе трезубцем Нептуна, Карломан, быть и впредь верным союзником Арвернии! Сообщи об этом при Дурокортерском дворе!
Карломан был растроган таким обещанием. Он знал, что клятва трезубцем Нептуна имеет особое значение у приморских жителей. Никто не стал бы давать ее просто так, да еще стоя на берегу моря.
- Благодарю тебя, государь, от имени королевского двора Арвернии! - отвечал он тихо, но растроганно.
Затем граф Кенабумский почтительно поклонился своей тетушке, вдовствующей герцогине Химнехильде. А она ласково обняла его и поцеловала в щеку своими мягкими губами.
- Я счастлива повидать тебя, племянник, и узнать от тебя побольше о моей родине - Арвернии, о моих братьях и других родственниках!
Высвободившись из рук тетушки, Карломан учтиво поклонился ей.
- Желаю тебе здоровья и долгих лет жизни, тетушка Химнехильда! И я тоже очень рад повидаться с тобой!
В следующий миг герцог Розалийский и его мать отступили в сторону, и Карломан оказался лицом к лицу с прекрасной Лукрецией. Она улыбнулась ему, и на ее устах сияла радость, а в глубине темных глаз девы-волчицы затаилась грусть.
- До встречи, дядюшка Карломан! Навести нас на обратном пути! - воскликнула она нарочито весело.
И Карломану стало бесконечно жаль расставаться с Лукрецией, своей верной подругой, что заменила его душе Вароха, а его сердцу и уму - Альпаиду. Словно какая-то невидимая игла больно уколола его. Он не думал, что прощаться с ней будет так больно, и даже удивился себе.
Однако молодой оборотень собрался с силами и ответил девушке столь же непосредственным тоном:
- Не называй меня, пожалуйста, дядюшкой, прошу тебя, очаровательная Лукреция! Я еще не настолько стар! Мы вместе с Лоренцо обязательно вернемся к вам, но только если ты станешь обращаться ко мне по имени, как всегда!
С этими словами Карломан изящно поклонился и поцеловал руку девушки, и их блестящие глаза встретились, говоря без слов.
Тихо вздохнув, Лукреция обратилась к уезжающим:
- Я буду ждать тебя, Карломан, а также тебя, кузен Лоренцо!
Сеньор Висконти тоже попрощался с герцогом Розалийским и его матерью. А затем он, как и Карломан, поцеловал руку Лукреции и проговорил, правда, более сдержанным тоном:
- Не прощай, а до свидания, милая кузина! Я скоро вернусь вместе с нашим другом Карломаном, с которым ты, как все видят, столь хорошо нашла общий язык!
При этих словах граф Кенабумский и сеньорита Луччини вновь переглянулись и отвели глаза. Хотя при этих словах и герцог со своей матушкой, и другие собравшиеся одобрительно улыбнулись, радуясь дружбе Карломана и Лукреции.
И Януарио, знавший лучше других, что на душе у молодых оборотней, сдержанно проговорил:
- Да принесет ваша дружба благие плоды для обеих наших стран! Вся Розалия будет ждать вас, дорогие гости!
Карломан одобрительно протянул руки ладонями вперед.
- И Лоренцо, и я будем счастливы вернуться в Розалию, как только закончим нашу посольскую миссию! А сейчас желаю здешним обитателям счастья и благополучия... А тебе, мудрейший маэстро Флориано, кроме того, пожелаю также осуществления новых прекрасных замыслов! - прибавил он, разглядев среди провожающих Избранника Муз, оторвавшегося от своих художественных занятий, чтобы проводить гостей.
Флориано учтиво кивнул молодым сеньорам, стоявшим на берегу, у поданных для них сходней галеры.
- Да хранят вас обоих Небеса! - пожелал он. - Постараюсь к вашему возвращению порадовать вас новыми изделиями, достойными внимания!
- Да будет так! - пожелали Карломан и Лоренцо, помахав руками стоявшим на причале.
"Морская Дева" была вполне готова к отплытию, ожидая только обоих юношей, когда они поднимутся на борт. И вот, они поднялись по сходням, все еще глядя на пристань, где оставались те, кто стал для них близкими.
Гребцы вспенили воду веслами, парус повернулся навстречу ветру, кормчий ударил в гонг, и галера с Карломаном и Лоренцо двинулась вперед, по волнам Зеленого Моря.
-
Видимо, второго такого талантливого человека просто еще не рождалось на свете. Механику можно запустить, когда она уже изобретена, и знаешь, как она устроена. А придумать совершенно с нуля то, чего еще не бывало на свете, трудно.
Понятно. Я думала, что он просто лучший, а он - единственный. Человек, опередивший своё время.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Видимо, второго такого талантливого человека просто еще не рождалось на свете. Механику можно запустить, когда она уже изобретена, и знаешь, как она устроена. А придумать совершенно с нуля то, чего еще не бывало на свете, трудно.
Понятно. Я думала, что он просто лучший, а он - единственный. Человек, опередивший своё время.
Ну, учитывая, что прототипом Флориано мы взяли Леонардо да Винчи, то да, он действительно опередил свое время. Просто способные мастера, люди искусства, вероятно, бывают в разных странах, но настолько разносторонними дарованиями обладает лишь Флориано. Причем он талантлив во всем, за что бы ни брался: и живописец, и ювелир, и механик, и архитектор, и изобретатель. Трудно найти второго такого!
Маскарад (окончание)
Стоя на борту "Морской девы", Карломан и Лоренцо смотрели на розалийский берег, все более удалявшийся от них. Все дальше становились фигуры людей, стоявших на причале, все ширилась полоса зеленой воды между землей и бортом галеры.
Но все же Карломан еще ясно видел зоркими глазами оборотня прекрасную Лукрецию, и знал, что она видит его. Граф Кенабумский чувствовал, что будет скучать по своей новой подруге, где бы ему ни довелось путешествовать. Он хотел снова увидеться с ней, и твердо решил вернуться, как только завершит свои посольские обязанности. Лишь бы ничего не помешало ему - например, если его отзовут домой, ко двору Арвернии!
Но, вспомнив об Арвернии, он неизбежно подумал и об Альпаиде, своей возлюбленной супруге. Как жаль, что она не могла сопровождать его в это путешествие, на берега Зеленого Моря! Они с Лукрецией непременно понравились бы друг другу, равно образованные, остроумные и любознательные, истинные потомки королевского дома Арвернии. Да, они были рождены, чтобы стать подругами, доведись им познакомиться! Но, увы, Альпаида осталась дома вместе с тремя маленькими сыновьями: Ангерраном, Дунстаном-Тристаном и Йорвертом-Эрнальдом. Она не могла бросить детей. Да и при дворе супруга Карломана исполняла весьма важные обязанности, наблюдая за политической обстановкой для мужа и своей семьи.
Мысли об Альпаиде и Лукреции переплелись в его сознании, как золотые и черные полосы на шкуре хиндского тигра, какую он видел во дворце герцога Розалийского. Такие же золотые и черные, как волосы обеих женщин. И Карломан скучал по ним обеим сразу, хоть и должен был пока что расстаться с ними обеими.
Он взглянул на Лоренцо и сказал ему:
- Я пойду в свою каюту и напишу письмо, чтобы послать его в Арвернию на следующей стоянке.
Молодой венетиец понимающе кивнул:
- Конечно, ступай, Карломан! Тебе нужно дать отчет королю, да и по родным, верно, соскучился!
Граф Кенабумский спустился в свою каюту, сел за стол и стал составлять письмо Альпаиде, придерживая пергамент рукой, чтобы тот не сползал от качки. Он рассказывал жене во всех подробностях о своем пребывании в Розалии, о маскараде, об их общих родственниках. Увлекшись, он поведал своей супруге и о прекрасной Лукреции Луччини, обо всех ее превосходных свойствах, об их дружбе. Он не скрывал своего восхищения очаровательной розалийкой, хотя и искренне сообщил Альпаиде, что девушка напоминает ему ее саму.
***
А Лукреция, возвратившись домой, искала себе хоть какого-то занятия, чтобы преодолеть охватившую ее тоску. Она попросила маэстро Флориано сопровождать ее, а сама прошла через сад к своему любимому фонтану с золотыми рыбками. Увы, только накануне она прощалась здесь с Карломаном и Лоренцо... Нет, девушка должна была сознаться себе, что молодой арверн, оборотень, как и она сама, нынче сделался ей ближе, чем ее кузен по матери!
Она то и дело задумчиво глядела на воду, которую все время лила из своего кувшина мраморная наяда, и на золотых рыбок, плескавшихся там. Но, наконец, Лукреция собралась с мыслями и обернулась к Флориано, терпеливо ожидавшему ее внимания:
- Как продвигаются твои необыкновенные замыслы, одаренный Избранник Муз? Нашел ли ты способ создать уменьшенные копии своих движущихся механических фигур?
Лицо Флориано оживилось, и его темные глаза ярко блеснули, почти как у оборотней. Он всегда загорался радостью, когда встречал искренний интерес к своим творениям.
- Благодарю тебя, сеньорита Лукреция, ты очень добра!.. Я сейчас перечерчиваю чертежи для маленьких механических фигур, чтобы их можно было поместить в шкатулку. Ясно, что рычаги должны работать по совершенно иному принципу, чем прежде... Но я уже знаю, что делать! Ты и сеньор Карломан подсказали мне замечательный замысел!
- Да, Карломан знает все, и сам полон прекрасных замыслов, - растроганно проговорила Лукреция, понизив голос.
- Да, сеньорита; и я всей душой благодарен сеньору Карломану за его совет и новые идеи! - польщенно улыбнулся Флориано. - Мне жаль, что я не смог написать его портрет, чтобы выразить свою признательность! Увы, у сеньора Карломана было слишком мало времени, чтобы позировать для портрета...
При этих словах Лукреция вдруг встрепенулась, словно осененная некоей мыслью, и прошептала самой себе, хоть и вслух:
- Да-да, очень жаль, что у нас не останется даже портрет Карломана! Он непременно украсил бы картинную галерею нашего палаццо, ведь речь идет о лучшем из мужчин! Было бы легче, если бы можно было видеть каждый день хотя бы его образ... - девушка осеклась, чувствуя, что говорит лишнее, хотя на маэстро Флориано можно было положиться вполне.
Но она не заметила в своем волнении, что за ней наблюдали, стоя поодаль в галерее, ее отец, бабушка и Януарио, секретарь-оборотень.
Герцог Розалийский, понаблюдав за своей дочерью, тихо проговорил:
- Меня радует, что Лукреция изменилась к лучшему! Теперь я узнаю в ней ту, кем она была до смерти матери, моей бедной супруги. Конечно, она всегда была своевольной. У нее горячая кровь, как у истой дочери южного солнца. Тут ничего не может измениться. Но я вижу, что она сделалась добрее и мягче, как прежде.
Януарио, недаром носивший имя в честь Двуликого Януса, покровителя всякого начала, кивнул, заметив, как, совсем по-волчьи, блестят глаза юной сеньориты.
- Это правда! - согласился он. - К сеньорите Лукреции возвратилась радость жизни, и вместе с тем - она заметно повзрослела.
А вдовствующая герцогиня Химнехильда задумчиво проговорила, глядя на свою внучку:
- Лукреция в самом деле изменилась! То радуется, ходит веселая, то мечтает невесть о чем. Я бы подумала, что она влюбилась, если бы не видела своими глазами, что она по-прежнему не глядит ни на кого из розалийских молодых сеньоров.
Герцог Антенорио усмехнулся и недоверчиво покачал головой.
- Я бы подумал, что делать в этом случае. Зависит от того, кто оказался бы ее избранником... Однако пока что Лукреция не изъявляла ни малейшего желания покинуть отчий дом.
Это и вправду было так; и все-таки стрела Амура, коварного сына Венеры, уже незаметно поразила сердце Лукреции, и оно, бедное, томилось и истекало кровью, мечтая об уехавшем чужеземном родственнике...
***
В течение года, до следующей осени, Карломан и Лукреция не встречались. Все это время граф Кенабумский вместе с молодым сеньором Висконти путешествовали по городам Венетийской Лиги. Они вели переговоры, сплачивая их союз под знаменем Венетии и в дружестве с хранимой Небесами Арвернией. Карломан, как всегда, ловко вел дела, и мог гордиться своими успехами, о которых сообщал в письмах, посылаемых с гонцами к Арвернскому двору. Во время путешествия они с Лоренцо объехали все побережье Зеленого Моря и побывали даже в Окруженном Море, вплоть до побережья Марции и до островов, принадлежащих Агайе.
Результаты их посольства не замедлили сказаться. Герцог Розалийский, как он и обещал Карломану, позаботился, чтобы его представители в Совете Лиги всегда поддерживали союз с Арвернией. А Розалия имела большое влияние среди городов Лиги. Отныне во время всех закулисных игр, в которых венетийцы едва ли не превосходили все остальные народы, Карломан был вправе рассчитывать на помощь розалийцев. Тогда еще никто не угрожал прочности этого союза...
Да и сам дож Венетийской Лиги, Сципио Висконти, узнавал все самое лучшее об арвернском после от своего внука, путешествующего вместе с тем. Потому что взаимная симпатия и дружба между Лоренцо и Карломаном все более крепла. И дож Венетии поручил своему внуку и впредь сопровождать графа по городам Лиги, сочтя, что Лоренцо следует вместе с ним почерпнуть опыт дипломатической деятельности. До сих пор дож неохотно отпускал от себя Лоренцо, страшась лишиться его. Отец Лоренцо, старший сын дожа, погиб во время покушения на главу Лиги и его семью. И, хотя наследником сеньора Висконти сделался его младший сын Квазимо, но в глубине души дож возлагал особые надежды на своего внука Лоренцо. Однако, чтобы оправдать их, юноша должен был еще многому научиться, и их совместное посольство с Карломаном Кенабумским должно было стать ему хорошим уроком.
Во время своего путешествия Карломан и Лоренцо много раз гостили во дворцах самых владетельных сеньоров, знакомились с новыми людьми, глядели на превосходные произведения искусства, древние и современные. Но ничто не могло вытеснить в душе Карломана красоты цветущей Розалии и прекраснейшей из дев, очаровательной Лукреции Луччини.
Но вот, спустя год, Карломан и Лоренцо завершили свою миссию, и на обратном пути из Марции вновь зашли в Розалийскую лагуну. И снова заканчивалась осень, и в Розалии праздновали карнавал. Круг замкнулся; и в герцогском палаццо снова был устроен маскарад. Там граф Кенабумский вновь встретил свою золотую волчицу.
За минувший год Лукреция повзрослела и похорошела пуще прежнего, если это было возможно. При этом она сделалась еще более непредсказуемой и острой на язык. Молодые сеньоры из Розалии и других городов толпами бегали за ней, но прекрасная наследница никому не отдавала предпочтения.
Приезд графа Кенабумского, неожиданный для всех, кроме герцогской семьи, взбудоражил розалийских патрициев и их родственников. Они помнили, как в прошлом году Карломан все время танцевал с Лукрецией и сопровождал ее на маскараде, как вторая тень. На них стали коситься, когда они и на сей раз танцевали вместе в своих золотых волчьих масках: у него - в короне, у нее - украшенная розами.
В конце концов, молодым оборотням надоело многолюдье и необходимость постоянно скрываться. Лукреция пригласила Карломана уехать на пригородную виллу в Садах Дианы. Вдовствующая герцогиня Химнехильда сама посоветовала им отдохнуть вдали от шумного общества. Ради приличия их сопровождал Януарио; но ведь он сам был оборотнем, и порой способен был забыть о человеческих условностях. А Лоренцо не смог сопровождать кузину, так как обдумывал вместе с маэстро Флориано сооружение новых оборонительных укреплений вокруг Венетии.
Итак, Карломану и Лукреции никто не мешал веселиться в Садах Дианы в свое удовольствие. Здесь они могли сбросить с себя человеческие маски и наслаждаться жизнью, как умеют только оборотни. В своем волчьем обличье они купались в море, бегали по лесам и садам, играли с прирученными животными и с местными волками, которые, как и повсеместно, почитали своих старших сородичей. Они были изумительной парой - огромный угольно-черный волк Карломан и золотистая волчица Лукреция, оба с блестящими человеческими глазами. А, вернув себе человеческий облик, они оба до слез смеялись над своими похождениями.
И коварный сын Венеры, в конце концов, возобладал над ними обоими, исполняя решение судеб. Потому что Лукрецию уже давно тянуло к Карломану. А в какой-то миг и он, поддавшись очарованию волчьей девы, забыл обо всем на свете и заключил ее в свои объятия. Пусть всего на одну ночь, но он забыл обо всем - об Арвернии, о политике, о сыновьях и о самой Альпаиде. Жаркая ночь любви захватила их обоих, затмила рассудок, захлестнула с головой. Для Лукреции это было воплощением ее сокровенных желаний. Для Карломана же - наваждением, посланным судьбой, чтобы исполнилось то, чему должно статься...
Но отрезвление стало мучительным ударом для Карломана. Он вмиг осознал, насколько он виноват перед Альпаидой, которой изменил, и перед Лукрецией, с которой не мог разделить жизнь.
А она, с новым светом в черных глазах, сообщила своему любовнику, что зачала ребенка. Оборотни, благодаря своей неразрывной связи с природой, узнают такие вещи мгновенно и безошибочно. И Лукреция, и Карломан с первой минуты узнали, что она зачала, и что у них родится дочь.
Лукреция была исполнена благодарности, ей и в голову не приходило ни в чем обвинять своего возлюбленного. Однако сам Карломан терзался чувством вины, и искал способ хоть как-то искупить ее. И они с Лукрецией заключили временный брак - конкубинат перед домашним алтарем Венеры, принеся ей в дар розы и душистое масло. Они составили брачный договор, и, таким образом, их дочь должна была родиться законным ребенком и полноправной наследницей рода Луччини, герцогов Розалийских. Это все, что мог сделать Карломан Кенабумский для своей второй семьи.
Однако любовная связь с Лукрецией едва не стоила ему жизни. О них пошли слухи, недоговаривающие и искажающие правду. Эти слухи дошли и до самого герцога, и до его племянника, Лоренцо Висконти. Для последнего предполагаемое предательство Карломана стало особенно сильным ударом, ведь это он ввел арверна в дом своих родственников! Как истый венетиец, он счел своим долгом отомстить за честь кузины и всей семьи. И нанял убийц для Карломана.
Разнообразная банда людей и подонков Других Народов подстерегла Карломана и была способна справиться даже с оборотнем.
К счастью, как о том уже говорилось в других частях нашего правдивого повествования, Лукреция вовремя узнала о готовящемся покушении. Ворвавшись в покои своего отца, еще больше похорошевшая в гневе, она устыдила его и Лоренцо и поведала им, что Карломан признал по закону ее и будущего ребенка.
Это полностью меняло дело, и Лоренцо опрометью бросился на помощь другу. Он застал его, окруженного врагами, и они вдвоем защищались от наседающих убийц, хоть оба и были жестоко изранены. Так Карломан и Лоренцо побратались кровью на всю жизнь.
Когда они оба выздоравливали от ран во дворце герцога Розалийского, Лукреция сама ухаживала за Карломаном, даже не скрывая своей любви к нему. Он же вздыхал и размышлял про себя. Не так давно, под кинжалами убийц, он думал, что смерть станет для него карой за несчастье и Альпаиды, и Лукреции. Но ему предстояло жить дальше, а стало быть, и свою вину, вольную или невольную, граф Кенабумский мог искупить лишь своей дальнейшей жизнью.
Вскоре после выздоровления его отозвали домой, в Арвернию. Да ему, собственно, и нечего было делать в городах Венетийской Лиги, ведь он успешно исполнил свою миссию. Тепло простившись с Лукрецией и ее родными, Карломан вернулся домой, где его ждала верная жена Альпаида.
Он ничего не скрывал ни от нее, ни от других. Но Альпаида смогла простить своего мужа, приняв во внимание их долгую разлуку и то, что Лукреция была совершенно необычной женщиной. Они помирились и любили друг друга еще больше. У них родились еще двое сыновей, Аледрам и Аделард.
А свою дочь от Лукреции, Беатриче Луччини, Карломан никогда не видел, как не встречался больше и с ее матерью. Лишь спустя десять лет Лоренцо Висконти, в качестве посла Венетийской Лиги, привез к Дурокортерскому двору портрет Беатриче, написанный маэстро Флориано. Тогда граф Кенабумский узнал, что его дочь, маленькая оборотница, очень похожа на него, и что она унаследовала лучшие черты обоих родителей.
Но он преодолел желание повидать свою дочь, ради Альпаиды и сыновей от нее. И, чтобы показать всем, как крепка его семья, он решил пригласить из Розалии маэстро Флориано, чтобы тот написал их с Альпаидой семейный портрет.
Саму же Беатриче, времени, когда она повзрослела, просватали, по совету Карломана, за знатного жениха - юного короля Островного Королевства, Заморры и Артунги. Там, в солнечных "Садах Гесперид", предстояло править дочери Карломана и Лукреции. И не просто править, потому что туда ее вела судьба и призвание Хранительницы. Никому иному, как королеве-оборотнице Беатриче было суждено обуздать неистовых духов огня, о которых некогда беседовали ее будущие родители. Чудовищные создания первостихии продолжали рваться в Срединный Мир, сотрясая землю и сжигая все вокруг своим огненным дыханием, так что поселяне бежали со своих гибнущих полей и садов. Но зеленоглазая королева Беатриче заставила их успокоиться и надолго заснуть в глубинах земли, быть может - на тысячи лет.
Однако ее матери, Лукреции Луччини, не суждено было увидеть свою дочь в высшей славе. Она воспитывала Беатриче, передав ей свои дарования, и вполне утешилась ею. Лукреция так и не вышла замуж, потому что ни один мужчина не мог сравниться с Карломаном, а женский долг перед родом она уже исполнила.
А затем настал 809 год, названный Черным. В этом году жестокая болезнь - оспа свирепствовала во многих странах, не жалея ни богатых, ни бедных жителей. В города Венетийской Лиги она попала с приезжими купцами. Много людей погибло, другие остались изуродованными на всю жизнь.
Болезнь проникла и во дворец герцогов Розалийских. Правда, сам герцог Антенорио, его внучка Беатриче и часть свиты, в том числе Януарио и мэтр Флориано, спаслись от заразы на вилле в Садах Дианы, закрыв все входы и выходы. Однако, к их глубокому сожалению, вдовствующая герцогиня Химнехильда заразилась оспой, и ее пришлось оставить в городе. А ее внучка, прекрасная Лукреция, осталась ухаживать за бабушкой, отказавшись уехать. Она не могла доверить ее жизнь слугам, боявшимся заразиться оспой.
Лукреция применяла все известные средства, все травы, настои и благовонные окуривания, чтобы победить болезнь. Она заботилась о своей бабушке днями и ночами, не подпуская к ней никого другого. Но оспа все-таки сломила старую герцогиню. А за ней заболела и сама Лукреция. Обычно оборотни не заражаются человеческими болезнями, однако золотая волчица Розалии растратила все силы обоих своих обликов, и стала уязвимой. Она боролась с оспой гораздо дольше, чем могут выдержать зараженные люди, но все же умерла к концу того злосчастного года. А ее бабушка скончалась еще раньше.
Когда прошла оспа, прах Лукреции Луччини, сожженной на погребальном костре, собрали в мраморную урну и похоронили в фамильном склепе. Ее отец, которому предстояло еще долго жить в своем опустевшем дворце, позаботился увековечить свою дочь, как настоящую героиню.
На мраморный бюст Лукреции, установленный над ее гробницей, герцог Антенорио надел золотую волчью маску, увенчанную розами.
-
"Пандан (франц. pendant — «пара, парный предмет») — термин, который означает парные произведения в искусстве, дополняющие друг друга до ансамбля. Это может относиться к разным видам искусства: живописи, скульптуре и декоративно-прикладному искусству."(с)Википедия)
Кенабумский пандан (начало)
События в Розалии, произошедшие в молодости графа Карломана Кенабумского, напомнили о себе спустя десять лет. Тогда посол Венетийской Лиги, Лоренцо Висконти, давний друг Карломана, привез ко двору Арвернии портрет. Это был портрет очаровательной девятилетней девочки - внучки герцога Розалийского, дочери его наследницы, Лукреции Луччини, которую она родила от Карломана.
Тот с болью и радостью увидел изображение очаровательной оборотницы Беатриче, черноволосой и зеленоглазой, как он, ее отец. Терзало ему душу и письмо Лукреции, которая все еще продолжала любить его. А между тем, речь шла, не больше не меньше, как о возможном приезде Беатриче ко двору Арвернии, чтобы она, когда вырастет, стала женой одного из младших принцев.
Что тут должно было твориться в душе у Карломана, который с самого начала отнюдь не слагал с себя вины за то, как все получилось! С одной стороны, он хотел бы обрести дочь, которую никогда не видел. Он всегда мечтал иметь дочь, сильную и яркую, разумную и жизнелюбивую, как женщины его семьи. Однако Альпаида родила ему только пятерых сыновей, вполне достойных родительской любви и гордости, но одних лишь сыновей. Очаровательная Беатриче была живым воплощением его мечты о дочери, но она росла вдали от него. Если бы она приехала к Дурокортерскому двору, он сам продолжил бы ее воспитание, сделал бы из нее истинную бисклавре, позаботился бы дать ей всестороннее образование, а затем торжественно вручил бы ее в жены одному из юных принцев, своих племянников...
И все же - нет! Карломан отказался пригласить свою дочь в Арвернию. Вместо того он предложил для нее на будущее достойного жениха - юного наследника престола Артунги и Заморры, Островного Королевства в Окруженном Море. От имени семьи девочки и Совета Лиги, Лоренцо Висконти одобрил такое предложение. И тогда при Дурокортерском дворе был явлен портрет Беатриче, написанный маэстро Флориано, величайшим из мастеров, Избранником Муз.
Карломан не скрывал, что у него есть дочь от Лукреции Луччини. С самого начала, едва вернувшись из Розалии, он обо всем честно поведал своей супруге Альпаиде, ее родителям - принцу Дагоберту и принцессе Герберге, самым близким родственникам и лучшему другу и кузену Вароху. Как бы он мог надеяться на их прощение, если бы попытался хоть что-то скрыть от самых любимых?!
Но теперь дело было иное. Карломану пришлось заручиться поддержкой юного короля, своего племянника Хлодеберта VII. Он поведал ему все, по-мужски, не скрываясь, и король пообещал дяде устроить брак Беатриче с наследником южных островов. Таким образом, Карломан сделал все возможное, чтобы заранее устроить судьбу своей внебрачной дочери. Он лишил себя возможности видеться с девочкой, оберегая покой Альпаиды и их сыновей. Хотя те, особенно двое последних, неугомонные "Лисята", наверняка подружились бы с единокровной сестрой. Да и мудрая графиня Кенабумская была согласна принять падчерицу, ведь и ей тоже хотелось иметь дочь. Но это было бы для Альпаиды уступкой и жертвой, неминуемо напоминало бы ей о той, что едва не погубила их с Карломаном любовь. А граф Кенабумский слишком дорожил с трудом восстановленной семьей, чтобы вновь причинять боль Альпаиде.
Да и для самой Беатриче, может статься, было бы лучше держаться подальше от Дурокортерского двора. Здесь властвовала королева-мать, Бересвинда Адуатукийская. Она была честолюбива, и для своих сыновей и племянников желала самых знатных невест из владетельных семейств. Вряд ли ей захотелось бы принять в свою семью девочку-бастарда. И, наконец, Карломан, ныне майордом Арвернии, на своем опыте знал, что значит быть альвом при здешнем королевском дворе. Чтобы не выдать себя, им, от природы не склонным к человеческим условностям, приходилось ежеминутно сдерживать свое сердце и душу. Так что мало было представить образ маски, скрывающей лицо, приходилось еще, фигурально выражаясь, не снимать холодной тяжести доспехов. Пусть сейчас уже были не времена Ги Верденнского и гонений на альвов, но Карломан понимал, что его дочери, горячей и непосредственной, как ее мать, на первых порах пришлось бы трудно среди требовательных обязательств Дурокортерского двора. И он нашел для нее другую возможность. В Островном Королевстве, под родным ей южным солнцем, Беатриче могла сохранить свободу.
И потому, когда при дворе состоялся осмотр портрета Беатриче, Карломан мог не очень-то беспокоиться о будущем, потому что он устроил судьбу дочери. И как раз вовремя: ведь собравшихся зрителей удивила не только необычная красота и обаяние девочки, изображенной на портрете, но и ее сходство с отцом, Карломаном Кенабумским.
Всех удивило также и редкостное мастерство живописца, изобразившего Беатриче так, словно она готова была заговорить. При Арвернском дворе стали говорить о высоком мастерстве маэстро Флориано, о котором к тому времени знали далеко за пределами его родины, Розалии.
Карломан не был бы Карломаном, если бы не использовал это обстоятельство в своих целях. И он произнес во всеуслышание, стоя об руку с Альпаидой:
- Я приглашаю живописца, создавшего этот портрет, приехать работать к Арвернскому двору! Почту за честь заказать ему наш с моей возлюбленной супругой семейный портрет!
Таким образом, граф Кенабумский подвел итог. Возврата к прошлому не будет, он перевернул ту страницу своей жизни, и собирался строить дальнейшую жизнь вместе с Альпаидой и своей семьей. Их взаимную любовь и должен был выразить парный портрет супругов, что напишет приглашенный маэстро Флориано.
Возможности пригласить знаменитого Избранника Муз обрадовался весь королевский двор Арвернии. Король охотно послал ему приглашение, не пожалев золота на гонорар мастеру. Творения маэстро Флориано должны были еще больше прославить двор потомков Карломана Великого. Тем более, что наступал юбилейный, 800-ый год, и торжества в честь Карломанова дня должны были праздноваться с особым размахом. Будучи наслышаны о разнообразных талантах маэстро Флориано, придворные мечтали, что он создаст для них творения, которые переживут века. Принцы крови и приближенные ко двору вельможи мечтали заказать Флориано свой портрет вслед за Карломаном и Альпаидой, или же построить замок по его архитектурному проекту. А все знатные дамы Арвернии изнывали от стремления заполучить драгоценности работы Флориано. Хотя бы небольшая брошь, даже самый маленький камешек, ограненный Избранником Муз, возвысил бы над остальными придворными ту, кому посчастливилось бы заполучить его!
Итак, все ожидали приезда знаменитого мастера, хоть и каждый со своими стремлениями.
И вот, пришел ответ, что маэстро Флориано согласен приехать в Дурокортер и работать при дворе Арвернии. Его покровитель, герцог Розалийский, скрепя сердце, отпустил Избранника Муз на время. Союзнические и дружественные отношения между Розалией и Арвернией, пожалуй, еще больше укрепились за последние годы, благодаря новым родственным узам. Так что герцог, Антенорио Луччини, сам будучи сыном урожденной арвернской принцессы Химнехильды, согласился выполнить просьбу Карломана, отца его единственной внучки. И теперь в Дурокортере готовились достойно принять маэстро Флориано. Особенно его ждали в семье графа Кенабумского.
***
Впрочем, двое младших сыновей в этой семье, Аледрам и Аделард, "Лисята", как их называли по прозвищу их деда, принца Дагоберта, весело проводили время и теперь, не очень-то заботясь о том, кто там должен приехать. Они и без того находили себе сотни развлечений, а их энергия, казалось, не знала предела.
Вот и на сей раз неугомонные Лисята тренировались в фехтовальном зале под присмотром старшего брата Ангеррана. Он внимательно наблюдал за ними, поскольку их общие тренировки обычно переходили в веселую потасовку.
И теперь Аледрам, хитро уклоняясь от ударов брата, отскочил в сторону и, сделав финт, коснулся незаточенным клинком его бока. А Аделард, на год младше него, ринулся в отчаянную атаку, беря напором и дерзостью, так что уже старшему из Лисят вскоре пришлось отступать.
Стучали, сталкиваясь, их маленькие, по руке мальчикам, мечи. Оба "противника", одетые в войлочные поддоспешники, весело смеялись, обмениваясь ударами. Они скакали по всему залу, то преследуя друг друга, то отступая. В глазах мальчиков, серо-голубых, как у их матери и деда, горел азарт.
- Гляди, братец, как я могу! - воскликнул Аледрам, поймав клинок брата обманным движением.
- Опять ловушки крутишь! - усмехнулся Аделард, расцепившись и снова нанося удар. И продолжал, подражая героям старинных преданий: - Я отвечаю тебе добрым рыцарским ударом!
Аледрам засмеялся, прыгнув навстречу брату. И теперь уже точно дошло бы дело до рукопашной. Но тут Ангерран счел нужным вмешаться, и развел Лисят в разные стороны своими сильными руками.
- Отдохните немного и успокойтесь! - нарочито строго велел он. - Теперь я буду считать все удачные попадания. Счет до десяти. Готовьтесь!
- Вперед! - воскликнули мальчики в два голоса, отсалютовав клинками.
В этот миг в зал вошла их мать, графиня Альпаида Кенабумская. Она приостановилась в дверях, наблюдая за состязанием сыновей. Те не замечали ее - ни Лисята, работавшие клинками, как вышивальщица иглой, ни Ангерран, внимательно следивший за ними, как подобало арбитру.
Альпаида же с любовью глядела на своих сыновей и задумчиво улыбалась при этом. Как быстро они растут, и как похожи на своего отца, Карломана! И на нее, конечно, тоже. Уже невозможно представить Дурокортерский замок без веселых выходок их Лисят!
И подумать только, что они не появились бы на свет, если бы она, Альпаида, не простила Карломана, когда он, десять лет назад, возвратился из Розалии, снедаемый чувством вины из-за Лукреции Луччини! Да как бы она смогла прожить все эти годы, если бы оттолкнула от себя Карломана?! Не родились бы Аледрам и Аделард, и неизбежно отдалились бы от нее старшие сыновья, особенно Дунстан и Йорверт, что воспитывались в Арморике у своей бабушки по отцу, королевы Гвиневеры Армориканской. Да и она сама извелась бы от тоски, если бы поставила уязвленную гордость выше супружеской любви!
Нет, она не могла поступить иначе! Ведь прежде всего она любила Карломана, и ничто на свете не в силах было разлучить их!
-
Эх, ну ведь там дальше всё самое интересное! Как они с Лукрецией сошлись, и как потом объяснялись, и драка с убийцами... И это всё только упоминается мимоходом.
Надо сказать, Карломану очень повезло с женщинами. Будь хоть одна из них менее благородна, ему пришлось бы туго.
Особенно, если бы Альпаида его не простила. Вообще, прощать или нет изменщика, вопрос сложный. Альпаида Карломана простила, и получила ещё много лет счастья. А другого простишь - так он за старое примется. Тут угадать надо.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Эх, ну ведь там дальше всё самое интересное! Как они с Лукрецией сошлись, и как потом объяснялись, и драка с убийцами... И это всё только упоминается мимоходом.
Надо сказать, Карломану очень повезло с женщинами. Будь хоть одна из них менее благородна, ему пришлось бы туго.
Особенно, если бы Альпаида его не простила. Вообще, прощать или нет изменщика, вопрос сложный. Альпаида Карломана простила, и получила ещё много лет счастья. А другого простишь - так он за старое примется. Тут угадать надо.
Когда-нибудь и об этом напишем. ;) Здесь у нас была цель именно показать их знакомство и развитие отношений как таковых. А то, что дальше произойдет, уже проще. Сражение с наемными убийцами мы, кстати, описывали в первых частях нашего произведения, через воспоминания Лоренцо.
Менее благородную душой (дело тут не в происхождении) женщину Карломан и не смог бы полюбить, должно быть. Так что такая бы не оказалась рядом с ним. Хотя он опасался, сможет ли Альпаида простить его.
Во всяком случае, она поверила ему, и не ошиблась. Так что потом даже в ситуации с Матильдой не боялась повторной измены мужа. Настолько, что сама взяла под опеку девушку, в которой всякая другая женщина увидела бы лишь возможную соперницу.
Кенабумский пандан (продолжение)
Альпаида продолжала любовно наблюдать за своими сыновьями, не приближаясь к ним.
Лисята энергично сражались, каждый в силу своего характера, а Ангерран продолжал считать удары.
- И раз! И два! Пять-четыре в пользу Аделарда!
Младший брат, окрыленный достигнутым успехом, ринулся вперед. Но хитрый Аледрам поднырнул под его руку, и тут же ударил снизу вверх. Его стремительное движение уловил только опытный Ангерран, но не Аделард. А в следующий миг клинок вылетел из рук младшего мальчика, который сжал кулаки, покраснев от негодования. А Аледрам поднял его меч и помахал им с насмешливым видом.
- Аледрам победил! - невозмутимо подвел итог Ангерран, становясь между младшими братьями.
Аделард, готовый броситься на Аледрама с кулаками, остановился, налетев на старшего брата, как на стену. Он шмыгнул носом и жалобно проговорил, подняв глаза на Ангеррана:
- Он нечестно победил меня! Он хитрым приемом выбил у меня меч! Паладины Роланда так не сражались!
Аледрам, еще сжимавший два меча, выскочил из-за спины старшего брата и злорадно воскликнул:
- Паладины Роланда все погибли! А я учусь сражаться так, чтобы побеждать и оставаться живым! Это был венетийский прием!
Аделард презрительно выпятил губы.
- Наверное, таким приемом пользуются венетийские наемные убийцы, а не честные рыцари! Лучше бы поучился у венетийцев чему-нибудь хорошему. Вот скоро к нам приедет маэстро Флориано, чародей искусства...
Аледрам фыркнул:
- Флориано, Избранник Муз - не чародей, просто очень одаренный мастер и изобретатель! Наш батюшка знаком с ним, и даже видел чертежи его творений. Хорошо, что он пригласил маэстро Флориано ко двору! Я тоже непременно попрошу его показать мне чертежи. Хочу узнать, как он создает свои замечательные шедевры!
Аделард насмешливо покачал головой.
- Заглянуть ты, может, и заглянешь, только поймешь ли что в чертежах мастера?
Теперь уже Аледрам набычил голову, желая проучить младшего братца: ведь он уверен был, что разбирается в науках куда лучше Аделарда.
- Обязательно пойму, вот увидишь! Я попрошу батюшку, чтобы он познакомил меня с маэстро Флориано!
- Лучше не мешай ему творить! Будь полезен хоть этим! - насмешливо посоветовал Аделард, намеренный не уступить брату ни в чем.
Ангерран, следивший за младшими, счел, что пора ему вмешаться. Не то Лисята не угомонятся, пока не поспорят вволю. И он проговорил, придерживая мальчиков за плечи:
- Ребята, если вы станете хорошо себя вести, вас обязательно познакомят с маэстро Флориано, величайшим из мастеров! Может быть, мы с вами даже увидим его за работой, когда он станет писать портрет наших батюшки с матушкой!
При этих словах юный виконт обернулся и заметил мать, стоявшую в дверях.
- Ой, матушка! - удивился он, и шагнул ей навстречу.
Но его опередили младшие братья. Они сразу забыли про свой спор, а Аледрам положил на стойку оба меча, и неугомонные Лисята бросились к ней.
Альпаида направилась к сыновьям, и двое младших подбежали к ней, обняли с двух сторон, как будто давно ее не видели, ластились и прижимались. Больше ласкался Аделард, самый младший и считавшийся любимцем своей матери. А вслед за маленькими братьями подошел и Ангерран, более сдержанный, но тоже весело улыбавшийся.
Альпаида ласково погладила младших сыновей по волосам, чуточку задержав ладонь на шелковистых локонах Аделарда.
- Здравствуйте, мальчики мои! - проговорила она с улыбкой. - Я слышала вашу беседу.
Лисята так и подскочили на месте.
- Ты видела, как я обезоружил Аделарда? - воскликнул Аледрам.
- Ты видела, какими хитростями он обезоружил меня, матушка? - негодующе вторил Аделард.
Ангерран же только развел руками.
- Может быть, ты сумеешь их убедить, матушка? - проговорил он. - У меня порой опускаются руки...
Альпаида снова улыбнулась уголками губ.
- На каждую хитрость найдется ответная хитрость, ум и внимание помогут справиться с ней и одержать победу. Хитрости бывают полезны на войне - и в поединках, и во время осад и разных маневров. Военная хитрость помогает разбить врага и захватить его крепости, и сберечь при этом свои войска, - проговорила дочь Дагоберта Старого Лиса.
Ангерран торжествующе взглянул на младших братьев.
- Вот, что я вам говорю! Ведь и наш дедушка, коннетабль принц Дагоберт, был прозван Лисом за привычку к военным хитростям. Да и в мирное время хитрость бывает полезна. Особенно при королевском дворе.
- Смотря с какими намерениями применяется хитрость, - поправила его Альпаида. - Помните: даже хитря, следует оставаться честным человеком.
Ее сыновья помолчали, размышляя, как это совместить между собой. Однако они не могли молчать долго. И любопытный Аледрам живо спросил у матери:
- Матушка, а маэстро Флориано точно приедет к нам из Розалии, да?! И он будет рисовать ваш с батюшкой портрет?
- Писать портрет, Аледрам, - поправила графиня Кенабумская. - У художников это называется "писать". Но это правда: маэстро Флориано скоро приедет в Дурокортер! Варох уже выехал со свитой, чтобы встретить его.
Что тут началось! Лисята окончательно забыли обо всех тренировках, они принялись расспрашивать мать и старшего брата, - быстро, горячо, торопливо, словно каждый из них не мог дальше жить, не выплеснув всего, что кипело у них в душе.
- А когда приедет маэстро Флориано?
- А что он еще будет делать при Дурокортерском дворе, кроме как писать ваш портрет?
- Он останется у нас до Карломанова дня?
- А как будет выглядеть ваш с батюшкой портрет, матушка?
- А правда, что маэстро Флориано умеет все на свете?!
Так расспрашивали юные Лисята, горячо перебивая друг друга. Наконец, Ангерран, как старший брат, попытался навести порядок:
- Уймитесь, неугомонные Лисята! Ведите себя прилично и не кричите, как в лесу! Матушка все поведает нам, если пожелает! - с этими словами юноша выразительно взглянул на мать. Ведь и ему было любопытно побольше узнать о знаменитом мастере, чья слава и дарования обошли все пределы.
Альпаида отвечала сыновьям неспешно, обстоятельно и с тонкой улыбкой:
- Мэтр Флориано, родом из Розалии, в самом деле необыкновенно искусен во всех видах наук и искусств! Он и живописец, и ювелир, и архитектор, и изобретатель, придумавший движущиеся фигуры из золота и железа. Недаром в Розалии его зовут Избранником Муз! Для Арвернского двора большая честь принимать величайшего из мастеров, который приедет, чтобы обогатить нас новыми произведениями искусства. Я не сомневаюсь, как и ваш батюшка, что имя маэстро Флориано и его творения переживут века!
- А ведь это маэстро Флориано нарисовал... то есть, написал портрет нашей сестры Беатриче, да, матушка? - спросил Аледрам.
- Да, сын мой, это он написал ее, как живую, - подтвердила Альпаида, сдержав легкий вздох; ведь при мысли о дочери Карломана она неизбежно подумала и о ее матери, розалийской красавице, Лукреции Луччини...
Но Лисята не заметили потаенной печали своей матери.
- Это был прекрасный портрет! Пусть будет так же хорош и тот, что Флориано напишет с вас с батюшкой! - пожелал Аделард.
- Пусть будет так! - согласилась Альпаида, снова погладив мальчика по волосам.
А Аледрама волновало другое:
- Вот бы маэстро Флориано сделал и для нас движущуюся фигуру! Как это, должно быть, интересно: механика, а движется, как живое!
Ангерран не меньше младших братьев заинтересовался творениями знаменитого мастера, однако сохранял самообладание, ведь он был уже взрослым юношей.
- Может быть, он и сделает такие фигуры, ведь к Карломанову дню нам потребуется нечто особенное! - проговорил он с надеждой.
И Альпаида поддержала своих сыновей, проговорив с надеждой:
- Я тоже очень рада, что скоро познакомлюсь с маэстро Флориано, о котором столько наслышана! Быть может, он - один из величайших людей нашего времени. Будьте же и вы всегда почтительны в общении с ним!
Ангерран и Лисята согласно закивали в ответ.
***
А тем временем, поблизости от сторожевого замка, стоявшего на границе Нибелунгии с Арвернией, Варох Синезубый встретил маэстро Флориано.
Избранник Муз ехал в крытой повозке в сопровождении четверых своих лучших подмастерьев. Все они многому научились у своего наставника, и, по сути дела, могли и сами создавать произведения искусства. Но близость к сверхчеловеческим дарованиями маэстро Флориано завораживала молодых мастеров, и они не спешили уходить от него, надеясь перенять его секреты мастерства.
Объемистую повозку не спеша тащила шестерка лошадей. Ведь маэстро Флориано взял с собой все инструменты, помогавшие ему создавать шедевры, а также все чертежи и незаконченные творения, работать над которыми он продолжал даже во время пути.
Вот и теперь, заранее оповещенный гонцом о приезде Вароха, кортеж мастера остановился на лугу неподалеку от замка. Лошадей выпрягли, и они стали пастись, ощипывая еще невысокую весеннюю травку. Возница спустился, чтобы задать им овса. Подмастерья вылезли из кареты, желая поразмяться. После долгого пути они выглядели усталыми. И только сам маэстро Флориано, при первой возможности, схватил палимпест и стал чертить угольной палочкой набросок высившегося поодаль замка. Мысленно он уже готовился перенести на холст высокие башни из белого камня, и зелень весенних лугов вокруг, высокое синее небо и причудливо клубившиеся облака...
Маэстро Флориано почти не изменился за десять лет, прошедших после знакомства с Карломаном Кенабумским. Разве что в его темных волосах, скрытых сейчас под бархатным беретом, и в бороде немного прибавилось седины. Но зато умные темные глаза Избранника Муз по-прежнему горели неугасимым огнем творения.
Увлеченный своей работой, маэстро Флориано даже не заметил, как на поляну выехали хорошо одетые всадники. Он сидел, приоткрыв дверь повозки, чтобы было светлее. И поднял глаза, лишь когда чья-то тень затмила солнечный свет.
Встрепенувшись, мастер увидел мужчину, что быстро спешился перед ним. По взгляду его блестящих синих глаз Флориано понял, что это оборотень. Тот почтительно поклонился художнику, давая ему повод начать разговор.
Маэстро тоже поклонился в ответ и подвинулся, приглашая гостя сесть рядом с ним.
- Здравствуй, благородный сеньор... Прости, я не знаю твоего славного имени, - произнес он, собрав все познания в арвернском языке.
- Я - Варох, сенешаль Королевского Совета Арвернии, - с достоинством представился оборотень. - Я послан майордомом, графом Карломаном Кенабумским, чтобы с почетом сопроводить тебя в Дурокортер, почтенный маэстро Флориано!
Избранник Муз уважительно кивнул и улыбнулся.
- О-о, сеньор Варох, я весьма наслышан о тебе от сеньора Карломана! Присаживайся же рядом, пока мы готовимся продолжать поездку! Я очень рад познакомиться с тобой.
Варох отдал несколько распоряжений свитским, приехавшим вместе с ним, а затем ловко вскарабкался в повозку. Заодно он заметил на коленях у розалийского мастера незаконченный рисунок.
- Это для меня большая честь познакомиться со столь одаренным мастером, о котором очень много наслышан! - произнес он с искренним восхищением. - Я вижу, что ты, сеньор Флориано, не сидишь без дела даже в пути?
Избранник Муз расцвел от радости, как всегда, когда с ним беседовали о его творениях.
- Я не ведаю покоя; замечательные образы будущих творений всегда со мной, мой дорогой сеньор Варох! - взволнованно проговорил он. - Все сущее вокруг, все творения Высших Сил и человеческих рук дарят мне вдохновение, наделяют новыми прекрасными замыслами! Наверное, лишь смерть помешает мне творить, и подарит вечный покой... Да и то, как знать, - Флориано пожал плечами, и в его глазах сверкнуло неугасимое пламя. - Если будет ко мне благосклонна Прозерпина, Царица Блаженных Полян, может быть, Она позволит мне украсить Ее подземные чертоги?
Варох мог только восхититься этим человеком, в котором сразу же уловил зов крови Других Народов. Он склонил перед ним голову и почтительно пожал его руку, создавшую столько замечательных предметов искусства.
- Я не сомневаюсь, что будет именно так, маэстро Флориано! Ты всегда и в любом мире останешься величайшим из мастеров!
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Таким образом, Варох встретил маэстро Флориано, и они, в сопровождении своей свиты, поехали дальше, по направлению к Дурокортеру, столице Арвернии. Они миновали замки местных баронов и сеньоров, но не останавливались в них, а следовали дальше по главному Королевскому тракту.
По обе стороны от дороги расстилались то леса, начавшие одеваться, то поля, на которых работали местные вилланы. Видели они в пути и другие примечательные места. Время от времени путники останавливались на постоялых дворах, устроенных еще Карломаном Великим для удобства путешествующих по его обширным владениям. Там путники меняли уставших коней на свежих, обедали и отдыхали. А также оглядывались по сторонам и любовались красотами природы.
А в это время весна с каждым днем все больше вступала в свои права. Горячие лучи светлой Суль не уставали целовать землю, и она с новой силой растила все, что цвело, зеленело, плодоносило, и служило на пользу человеку или радовало его взор. И, чем больше проходило дней, чем больше приближались путники к Дурокортеру, тем прекраснее становились картины расцветающей весны.
Так, однажды они проезжали мимо ухоженных полей, где, вместо колосьев или овощей, сплошь росли высокие лиловые цветы. Они поднимались на длинных узколистых стеблях, немного похожие на колосья, и их лиловые соцветия распространяли горьковато-свежий, но приятный аромат. Их лиловые волны расстилались по обе стороны от дороги, куда глаза глядят. Когда набегал ветер, цветы колыхались, как настоящие волны этого лилового душистого моря.
Варох вновь ехал в повозке рядом с маэстро Флориано, а его коня вели в поводу. Вдохнув запах лилового моря, оборотень кивнул в его сторону и обратился к своему спутнику:
- Здесь выращивают лаванду, душистую траву. Ее цветы применяются в самых разных случаях. Из нее делают благовонные масла и варят мыло. А еще лавандой перекладывают одежду, хранящуюся в ларях, потому что ее запах отгоняет моль. Ее употребляют и для приготовления лекарств. Словом, это полезное растение!
- И к тому же, очень красивое! - одобрительно кивнул маэстро Флориано. - У нас в Розалии, да и в Венетии тоже, есть местности подальше от морского побережья, среди холмов и долин, и там тоже выращивают цветы и душистые травы. Наши парфюмеры приготовляют из них духи, ароматные масла для окуривания помещений, а также мыло.
Варох осторожно поинтересовался у розалийца:
- Граф Карломан Кенабумский, мой друг и кузен, особо отмечал дар сеньориты Луччини к подбору приятных запахов. Он рассказывал, что она сама составляла для себя благовония.
Маэстро Флориано остро взглянул на Вароха. Ему, похоже, хотелось бы спросить, с какими чувствами граф Кенабумский нынче вспоминает прекрасную Лукрецию. Однако он сдержался, памятуя, что гостю следует вести себя вежливо. И Избранник Муз уважительно подтвердил слова Вароха:
- Это правда, сеньор Варох! Я сам учил сеньориту Лукрецию искусству изготовлять и смешивать цветочные эссенции, масла, амбру для получения благовоний. У меня тонкое обоняние. Но, должен сказать, сеньорита Лукреция вскоре превзошла меня в парфюмерном искусстве. Она умеет различать в каждом запахе десятки тонких оттенков. Лишь сеньорита Лукреция может добавить к аромату цветов персика масло сандала и капельку мускуса, так что запах благовония становится волнующим и горячим! Она также учит и свою дочь, маленькую сеньориту Беатриче, различать запахи и готовить благовония. Моя госпожа передает дочери свои дарования... Ведь мир полон разнообразных запахов, и от них многое зависит, не так ли?
Блестящие синие глаза Вароха - глаза оборотня, - загадочно блеснули в полумраке повозки.
- Не могу не согласиться с тобой, почтенный Избранник Муз! Запахи многое сообщают тем, кто умеет их ощущать. Ведь я думаю, что и тебе, как человеку искусства, приходится улавливать запахи, чтобы правильно выбрать краски для живописи или же материал для творения? Правильно приготовленная краска отличается своим запахом от худшей качеством?
- Это правда! - Флориано улыбнулся, радуясь возможности обсудить свое творчество с понимающим собеседником. - Не только краски, но и грунтовка для холста, и материалы для работы по дереву, камню и железу, - все издает собственные запахи. И следует разбираться, здоровые или больные запахи исходят от них, так же как здоровы или больны тела живущих; прослужат ли они долго или скоро раскрошатся, придут в негодность. Например, я стараюсь выбирать те из красок и масел, что укрепляют холст, который служит основой полотна. Не так давно я купил за изрядную цену прозрачный лак из смолы деревьев Черной Земли. Он защищает от гниения и холст, и дерево. Я забочусь, чтобы мои работы как можно дольше радовали глаза и душу своих зрителей.
- Так и будет, почтенный мэтр Флориано! - заверил его Варох. - Твои творения обязаны пережить века!
- И потому портрет сеньора Карломана и его благородной супруги будет украшать древний Кенабум для многих поколений их потомков! - убежденно заверил своего собеседника Избранник Муз, покровительниц искусства.
Таким образом, он дал понять, что не осуждает Карломана, покинувшего сеньориту Лукрецию и их дочь ради своей законной семьи. Маэстро Флориано был готов работать со своими арвернскими заказчиками, и ему было даже любопытно узнать, какой должна быть графиня Кенабумская, предпочтенная его госпоже, красавице и умнице.
Отметив это про себя, Варох кивнул мастеру в знак благодарности:
- Да помогут Небеса тебе воплотить твой замысел парного портрета графа и графини Кенабумских! Они будут очень рады, что их изображение, сделанное тобой, переживет века. Ты уже представляешь, как будет выглядеть их портрет, почтенный Флориано?
- У меня есть пока еще неопределившиеся замыслы. А дальше сама натура подскажет мне, какой образ воплотит ее суть лучше всего! - строго заметил художник. - Ведь я видел сеньора Карломана десять лет назад, а сеньору Альпаиду вовсе не встречал до сих пор. На свете столько же лиц, сколько и душ. Одной даме подходит образ сияющей на заре Авроры, а другая будет хороша лишь в черных одеяниях Никты...
- Ты прав, маэстро Флориано; разумеется, ты прав, как во всем, что касается искусства! - успокоил розалийца Варох. - Скоро мы приедем в Дурокортер, и ты познакомишься с графиней Альпаидой Кенабумской - первой из знатных дам по роду и по врожденному благородству, дочерью принца Дагоберта, возлюбленной супругой моего друга Карломана. И он сам ждет твоего приезда, как и весь Дурокортерский двор, конечно же!.. А, кстати: граф Кенабумский велел мне спросить, не просили ли тебя передать какие-либо письма от Розалийского двора? - Варох втайне беспокоился о семье своего друга, которой само присутствие художника неизбежно напомнит о прошлом. Однако он не словом не упомянул о Лукреции Луччини.
Мэтр Флориано, со своей стороны, решил держаться как можно тактичнее, и ни словом не намекнул на возможную обиду герцогского дома Розалии. Он учтиво ответил Вароху:
- Герцог Розалийский, сеньор Антенорио Луччини, передает через меня письма к королевскому двору Арвернии, и для сеньора Карломана Кенабумского лично! Сеньорита Лукреция ничего не сочла нужным передать. А вдовствующая герцогиня Химнехильда тоже посылает письма своим родственникам при Дурокортерском дворе.
Таким образом, Варох и Флориано поняли друг друга. Прошлое осталось в прошлом, и о нем не следовало напоминать. Будущий портрет Карломана и Альпаиды должен был запечатлеть их настоящее ради будущего.
И Варох сменил тему и спросил совсем о другом:
- Должно быть, вдовствующая герцогиня Химнехильда послала письма своему брату, коннетаблю принцу Дагоберту, и своей сестре, герцогине Нантильде Окситанской, которая нынче живет в хранимой Небесами Арвернии?
- Именно так, - кивнул Флориано. - Вдовствующая герцогиня, хоть она и прожила много лет в Розалии, часто вспоминает своих родных. Все-таки, для каждого человека всегда остаётся памятным край, где он родился и вырос! В честь герцогини Химнехильды в герцогском саду Розалии теперь растут не только розы, но и ирисы всех цветов, как символ королевства Арвернии. И лиловые, как лаванда, и золотистые, и льдисто-голубые, и королевские - с бархатно-пурпурными нижними лепестками и верхними кремовыми, словно сотканными из легкого шелка. Кроме того, эти ирисы источают сладкий аромат. Хотя самые лучшие благовония делают все-таки из роз...
Флориано потеребил свою темную бороду и припомнил:
- Цветочницы в Розалии говорят: "Белая роза - для девы любимой, розовая - для суженой твоей, красная - для любимой жены, а черную - оставь на камне могильном!"
Варох слегка улыбнулся, услышав розалийскую пословицу.
- Символичная и красивая пословица! - проговорил он.
Увы, он, сенешаль Арвернии, оборотень, ученик вещего Номиноэ, не мог представить, насколько эта пословица окажется символичной для Арвернии в будущем, при короле Хильдеберте IV, младшем брате нынешнего государя, Хлодеберта VII! Да и сам принц Хильдеберт был тогда лишь беззаботным, хоть и вспыльчивым мальчиком, и не мог представить событий, что разобьют его сердце. И даже Карломан, при всей своей оборотнической проницательности, еще не в силах был представить, что когда-нибудь едва не погибнет от рук своего младшего племянника, и кем станут женщины, олицетворяющие четыре розы. Все это было еще на прялках у трех Вещих Сестер...
И уж тем более, ни о чем таком не мог помыслить маэстро Флориано, который взирал на всех живущих прежде всего через призму искусства. Он некоторое время посидел молча рядом с Варохом на подушках в повозке, пока та, окруженная конной свитой, проезжала мимо лавандовых полей. Наконец, в темных глазах мастера сверкнула некая мысль. Он довольно щелкнул пальцами и воодушевленно произнес, повернувшись к оборотню:
- Сеньор Варох, ты, верно, видел написанный мною портрет сеньориты Беатриче?
- Карломан позволил мне взглянуть на него одному из первых, прежде чем его увидел весь двор, - ответил сенешаль.
- Тогда ты знаком с манерой написания ее портрета, - оживленно продолжал маэстро Флориано. - В той же манере я думаю написать и портрет ее отца, графа Карломана Кенабумского! Таким образом лучше всего будет можно выразить свойства его личности. Тем более - весной, посреди расцветающей природы. О, я давно мечтал написать портрет сеньора Карломана! - знаменитый живописец радостно потер руки. - И в то же время, именно такая манера изображения наилучшим образом передаст всю любовь между сеньором Карломаном и его благородной супругой, сеньорой Альпаидой! Крепость их семейных уз будет увековечена для будущих поколений! - горячо пообещал мэтр Флориано.
У Вароха отлегло от сердца. Он надеялся, что розалийский мастер все поймет правильно, особенно когда сам увидит вместе Карломана и Альпаиду.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
А тем временем, арверны украшали свою новую столицу, Дурокортер. Ведь скоро, в месяце карломонате, названном в честь основателя государства - императора Карломана Великого, предстояло отпраздновать 800 лет со дня его рождения. Карломанов день всегда почитался в Арвернии, как один из главных государственных праздников. И все горожане украшали двери своих домов венками из ярких весенних анемонов, готовясь к празднику.
В королевском замке столицы готовились к торжествам с особым старанием. Ни его знатные обитатели, ни слуги не знали покоя. Ведь столь знаменательную дату следовало отпраздновать особенным образом, что непременно запомнится всем участникам! Пока еще лишь немногие знали, как будут происходить торжества, но все предвкушали нечто необыкновенное.
А пока что, в эти предпраздничные дни Дурокортерский замок украшали гобеленами, на которых рассказывалась вся жизнь и все свершения великого императора. Двери украшали атласными лентами и живыми цветами. Здесь уж использовались не простоватые анемоны, но величественные царственные ирисы, взрощенные в королевской оранжерее. В это время года ирисы еще не цвели в садах, но под стеклянным куполом оранжереи, под яркими светильниками, искусные королевские садоводы научились выращивать ирисы в любое время года. А на сей раз, ради предстоящих праздников, они даже вывели их новые сорта, всех расцветок и форм, с пышными названиями, вроде: "Император", "Корона Карломана", "Слава Арвернии", и другие в том же роде.
Но не только к Карломанову дню готовились обитатели Дурокортера, украшая замок живыми ирисами. Наше скромное повествование уже упоминало, с каким волнением ожидала арвернская знать приезда маэстро Флориано, как мечтали они заполучить произведения искусства, сделанные знаменитым мастером. При дворе знали, что Избранник Муз приближается к ним, поскольку Варох посылал гонцов с дороги. И все с волнением ожидали его приезда.
Конечно же, ждали почетного гостя Карломан и Альпаида Кенабумские. Ведь ради них и ехал в Дурокортер маэстро Флориано, их-то парный портрет он и собирался написать! Понятно, что супруги втайне тревожились, какими их увековечит гений знаменитого розалийца. И, разумеется, и муж, и жена все время думали о том, от кого приедет Флориано, о прекрасной Лукреции и ее дочери. Однако они сдерживали свое волнение и держались как обычно, с невозмутимой светской любезностью. Должно было произойти нечто чрезвычайное, чтобы растревожить Карломана и Альпаиду - в радостном или в огорчительном значении.
Но зато их младшие сыновья, "Лисята" Аледрам и Аделард, не знали удержу! Они, видимо, сочли будущую славу своих родителей своим личным достижением, и теперь веселились вволю. Даже мать и их старший брат Ангерран не всегда могли обуздать мальчиков и засадить их заниматься учебой или хотя бы учиться сражаться под присмотром их наставников. У графини Кенабумской и ее первенца, оруженосца своего царственного кузена, было много забот при дворе, и они не могли все время следить за неугомонными мальчишками. А, стоило им отвлечься, как мальчики убегали в сад, где устраивали шумные игры, или без спроса брали коней из конюшни, или состязались в стрельбе из лука, или устраивали потасовку в фехтовальном зале, или... Да разве мало что могут придумать двое неугомонных мальчишек, особенно когда в их распоряжении целый королевский замок?!
В конце концов, Ангерран однажды выглянул из библиотеки, где читал старинные предания вместе со своей подругой, виконтессой Матильдой де Кампани. Сквозь дверь ему послышались знакомые мальчишеские голоса. И, распахнув дверь, он увидел младших братьев, вскарабкавшихся по лестнице под высоченный лепной потолок. Лисята, подражая дворцовым слугам, развешивали ленты и гирлянды из ирисов над дверью библиотеки.
Аледрам, стоявший ниже на лестнице, подал венок из синих ирисов брату, который, поднявшись на самую верхнюю ступеньку, вытянулся, встал на цыпочки, чтобы закрепить венок на самом верху.
- Готово! - крикнул он, балансируя на носках. - Давай ленту!
- Держи! - Аледрам протянул брату белую атласную ленту, затрепетавшую от его быстрого движения.
Младший брат ловко подхватил ее и повесил на крючки над дверью.
Эту сцену и застал их старший брат, выйдя из библиотеки. Быстро метнулся, готовясь подхватить мальчиков, если они упадут с лестницы.
- Что вы здесь делаете? Быстро спускайтесь! - потребовал юноша.
Аледрам проворно спустился на несколько ступеней вниз, а затем соскочил на пол с еще большей высоты. Аделард скатился за ним вслед, едва не приземлившись на спину братцу.
- Мы увидели, как слуги украшают замок... - начал он.
- И решили им помочь, - договорил Аледрам, показав рукой на подвешенные украшения.
- То есть, вы стащили этот венок и ленты, потому что вас, сыновей графа Кенабумского, никто не пустил бы лазить по лестницам под самый потолок! - строго произнес Ангерран. - Так было? Не смейте врать мне!
Лисята склонили головы и опустили глаза.
- Ну, так, - согласился Аледрам. - Но мы же хотели помочь...
- Помочь! - проворчал Ангерран. - Сорвались бы оттуда - костей не собрали бы.
- Мы не сорвемся! - живо запротестовал Аделард. - Мы лазаем лучше белок! Хочешь взглянуть?
- Не надо! - Ангерран открыл дверь библиотеки и позвал свою подругу: - Матильда! Полюбуйся, что творят наши Лисята!
Девушка вышла и в самом деле сперва полюбовалась украшением над дверью, мысленно смерив высоту. Она недаром с детства дружила с Ангерраном и хорошо знала все семейство графа Кенабумского. Выходки мальчиков не удивляли Матильду.
Она улыбнулась им и проговорила, представляя, как на ее месте поступили бы граф или графиня Кенабумские. С них, по мнению девушки, следовало брать пример всем обитателям королевского замка.
- Как красиво у вас получилось украсить эту дверь! Жаль, что мы с Ангерраном не видели вас за работой! В следующий раз позовите нас, пожалуйста! Иначе что же за представление получится без зрителей?
У обоих Лисят отлегло от сердца. Они знали Матильду всю жизнь, она дружила с Ангерраном, бывала вместе с ним в покоях майордома и его супруги. И потому Аледрам с Аделардом привыкли считать Матильду кем-то вроде старшей сестры. Даже не дразнили Ангеррана за дружбу с ней, как было бы при любой другой девушке.
Аделард усмехнулся, видя, что тучи проходят мимо них с Аледрамом.
- А мы не хотели вас беспокоить! Думали: мы хоть сделаем что-то полезное, пока вы сидите в библиотеке.
Ангерран переглянулся со своей подругой.
- Матильда, попробуй хоть ты чем-нибудь занять этих неслухов, расскажи им предание, чтобы они не перевернули Дурокортерский замок вверх дном!
Лисята дружно подскочили на месте, показывая, что у них вполне хватит на это сил. В их глазах заискрилось любопытство.
- Расскажи нам что-нибудь интересное, Матильда, пожалуйста! - не утерпел Аледрам.
Девушка улыбнулась и открыла перед ними двери библиотеки. Сыновья графа Кенабумского последовали за ней. Двое младших сразу с опаской покосились на один из столов, заваленный летописными свитками.
- Мы читаем о временах Карломана Великого, чтобы получше подготовить двор к торжествам в его честь, - стала рассказывать Матильда. - Мы узнали, каким образом император возвеличил народ арвернов и придал своему двору пышность, чтобы теснее сплотить своих подданных. Если он сам не вел свое войско в поход, то приказывал каждую седьмицу устраивать рыцарские турниры, пиры, балы, охоты и всевозможные развлечения. Ко двору Карломана Великого охотно стекались не только рыцари из разных стран, желавшие служить в его войсках, но также и миннезингеры, и ученые, и самые искусные ремесленники, и торговцы, обогащавшие королевство, и ваятели, и живописцы, прославленные своими дарованиями. Они украшали Кенабумский двор и увековечивали память о славных временах.
- Как маэстро Флориано, что скоро приедет к нам, в Дурокортер? - уточнил Аледрам.
- Примерно так, - согласилась Матильда. - Думаю, что зодчий, возведший в те времена святилище в Кенабуме под огромным стеклянным куполом поверх каменного кольца "детей богини Дану", был не менее одаренным мастером, чем Избранник Муз! И только Карломан Великий мог примирить завоеванных и завоевателей, задумав и осуществив столь величественное здание! До наших времен дошли и другие сооружения, возведенные по личному приказу императора. Например, знаменитые Кенабумские купальни на горячих источниках. Вы, конечно, видели фрески на их стенах?
- Ага! - весело воскликнул Аделард. - Нам рассказывали, что они сделаны по приказу великого императора. На них изображены его подвиги и походы, портреты его близких...
- И еще - огромный шерстистый зверь Ифа, - вставил Аледрам.
- Правильно. Такой зверь в самом деле много лет жил при дворе Карломана Великого, - подтвердила Матильда. - Будущий император всю жизнь был наслышан об этих существах, могучих и мудрых царях всех животных, и мечтал приручить хоть одного. Но, только когда ему исполнилось пятьдесят лет, послы велетов привели огромного зверя в подарок Карломану. Обычно велеты, народ из камня, ездят на Ифах сами, и только с их дозволения, а людей они считают недостойными такого скакуна и друга. Но они признали императора Карломана, величайшего из людей и телом, и духом, равным себе, и подарили ему зверя, разумного, как человек. Он умел проделывать своим длинным хоботом разные штуки, трубил славу своему императору, переступал через лежащих людей, никого не задевая. Карломан Великий ездил на войну на спине зверя Ифы, а в мирное время ежедневно виделся с ним и купался с ним на горячих ключах. Зверь был настолько умен, что один бродил по городу, не пытаясь никуда уйти и никому не досаждая. Раз он увидел, как каменщики возводили стены Кенабумского святилища. Тогда он по своей воле стал подавать им хоботом огромные камни, с которыми не справились бы десять человек. Также и все дети в Кенабуме любили императорского зверя, а он брал у них яблоки, позволял им прыгать с его спины и показывал фокусы.
Этого Матильда могла бы не упоминать! Едва она начала рассказывать о звере-великане, на лицах Лисят, увлеченных ее повествованием, появилось одинаковое мечтательно-взволнованное выражение.
- Эх, ну почему мы не живем во времена Карломана Великого! - озвучил Аделард чувства обоих братьев.
Ангерран с притворной строгостью взглянул на них.
- Таких разбойников, как вы, к нему не допустили бы! Вы и зверя Ифу замучаете! - произнес он, сдерживая улыбку.
Но младшие мальчики только отмахнулись.
- А долго зверь Ифа прожил при дворе Карломана Великого? - полюбопытствовал Аледрам.
- Он был привезен в Кенабум вполне взрослым, с большими закрученными бивнями. А там прожил еще двадцать лет, и умер за год до смерти императора Карломана, - продолжала рассказывать Матильда. - Предания гласят, что император очень горевал о своем любимце, и сказал, что подходит и его срок. Он велел вышить изображениями зверей Ифа пурпурный плащ, в котором он вознесется в Вальхаллу в пламени погребального костра. Это и было исполнено в свой срок.
Лисята взволнованно слушали рассказ об императоре и его звере. Но, как только Матильда замолчала, они опять воодушевились.
- Вот бы сейчас в Дурокортере жил зверь Ифа! - мечтал Аделард.
- Наш батюшка рассказывал, что видел их в земле велетов, путешествуя с княжичем Ростиславом Моравским, - важно произнес Аледрам. - Он говорил, они и вправду огромны, как десять коней, у них длинный подвижный хобот и бивни кольцами. А шерсть на них густая и длинная, красно-бурая.
Ангерран усмехнулся:
- Я бы тоже хотел, да только со времен великого императора никто в Арвернии не владел зверем Ифой.
- А наш батюшка смог бы? - Аделард подскочил, точно на пружинках. - Я думаю, он сможет все! Он бы смог приручить императорского зверя! А, Матильда, как ты думаешь?
- Это ведомо только Норнам. Они не привели к графу Кенабумскому зверя Ифа, - проговорила девушка, опустив лучистые глаза. В глубине души она была согласна с мальчиком, что Карломан Кенабумский мог добиться всего, что угодно.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
А неугомонные Лисята, между тем, стремились узнать как можно больше.
- А где-нибудь еще водятся звери Ифы? - полюбопытствовал Аледрам.
- Если верить старинным преданиям, то раньше, когда дети Имира наслали холод на весь Срединный Мир, эти звери водились повсюду, до самых берегов Окруженного Моря, - сообщил Ангерран младшим братьям. - А, когда стало тепло, Ифа и другие звери древних пород откочевали на север. Там же обитают огромные косматые единороги, дикие быки, пещерные медведи, и даже львы. Кроме земли велетов, они до сих пор встречаются в Норланде и в Сварожьих Землях. Батюшка говорит, что этот край настолько обширен, что там может обитать все, что угодно...
- А я слышала, что звери Ифа водятся и в Шварцвальде, - припомнила Матильда.
- Да, точно! - подтвердил Ангерран. - Я даже слышал, что герцог Гримоальд, наш родственник, приручил одно такое огромное животное, и содержит его в своем зверинце. Он - медведь, ему легче совладать с дикими обитателями лесов и гор, - юноша сделал жест руками.
Зато глаза его младших братьев так и искрились горячим любопытством при одной мысли о невиданных зверях.
- Вот бы наш батюшка поехал в Шварцвальд! Тогда мы попросим его взять нас с собой! - воскликнул Аделард.
- Поглядеть на зверя Ифу, самое большое из земных существ! - мечтательно вторил Аледрам.
- А может быть, и покататься на нем! - младший из Лисят даже понизил голос, представив себе, как поедет на колышущейся под ним спине исполинского шерстистого зверя, горячей и широкой, как печь. Даже сердце замирало от одной мысли...
Ангерран переглянулся с Матильдой и твердо ответил братьям:
- Во всяком случае, в ближайшее время вам не светит ничего такого! Со времен Карломана Великого в Арвернии не бывало других зверей Ифа. Так что вы можете полюбоваться лишь его изображениями.
Матильда развернула один из свитков и показала Лисятам изображение огромного мохнатого зверя, живой скалы на четырех колоннообразных ногах, с поднятым кверху хоботом и огромными кольцами бивней. Мальчики удивленно покачали головами, глядя на него. Это и вправду был императорский зверь!
- Хотя в Арвернии был всего один зверь Ифа, - сообщила мальчикам Матильда, - но память о нем сохранилась при дворе потомков Карломана Великого! До сих пор делают сосуды и комоды в виде зверя-исполина. У моей матушки, графини де Кампани, есть такой комод. Какое-то время арвернские короли сражались под знаменами со зверем Ифа. А любые предметы из их бивней, что привозят с севера, считаются счастливыми оберегами, и стоят очень дорого. Все, что связано со зверем Ифа, приближает нас к наследию Карломана Великого.
- Ладно, хоть так, - вздохнул Аледрам. - А интересно: маэстро Флориано умеет делать вещи из бивня зверя Ифа? - он обратил взор к старшему брату.
Тот усмехнулся и протянул руку, растрепал волосы мальчика.
- Если в Розалию привозят бивни Ифы, то, наверное, умеет, - отвечал он. - Избраннику Муз по силам все на свете! Но у него, верно, и без того будет предостаточно работы при Дурокортерском дворе. Кроме портрета наших с вами родителей, он, скорее всего, станет работать и над другими произведениями искусства, чтобы украсить Дурокортерский замок к Карломанову дню.
- А что еще он сделает, чтобы почтить память великого императора? - живо спросил Аделард.
Ангерран только пожал своими уже по-взрослому сильными плечами.
Матильда же отвечала с улыбкой:
- Откуда же нам знать, что сделает Избранник Муз? Ведь ему по силам создать все, что только может задумать и осуществить человек! Одно только ясно: что здешние обитатели не дадут ему покоя своими заказами, после того, как он закончит портрет графа и графини Кенабумских. Королева Регелинда, у которой я служу фрейлиной, сгорает от желания иметь драгоценности работы знаменитого розалийца, и я знаю, по крайней мере, десяток дам, которые не пожалеют никаких средств ради произведений ювелирного искусства. А ведь маэстро Флориано приезжает в Дурокортер вовсе не ради них!
- Да, прежде всего посыплются заказы к Карломанову дню, что собирается сделать мой царственный кузен, - согласился Ангерран. - И еще, портрет батюшки с матушкой, разумеется!
- Я уверена, что получится прекрасный портрет! - искренне заметила Матильда. - Ведь граф и графиня Кенабумские - прекраснейшая пара при Дурокортерском дворе. Портрет запечатлеет их красоту и их взаимную любовь на века, я уверена! - девушка понизила голос, обращаясь к своему другу детства, но не к его младшим братьям.
И Ангерран, сидя за столом напротив девушки, отвечал ей в тон, тоже понизив голос:
- Да поможет Фрейя, Хозяйка Ожерелья, чтобы так и было! Однако я вижу, что мои родители втайне тревожатся в ожидании приезда маэстро Флориано.
- В самом деле? - удивилась Матильда. - Но ведь граф Кенабумский был в Розалии, и знаком с Избранником Муз?
- Потому что знаком, он и тревожится про себя, - тихо ответил Ангерран. - Маэстро Флориано владеет необыкновенным даром выражать душу изображаемого. Его портреты - живые, в них человек узнает о себе и то, что тот о себе не подозревал.
Но у Матильды, казалось, не было никаких сомнений относительно прекраснейшей вельможной четы в Арвернии.
- Если так, то мы станем восхищаться твоими родителями, Ангерран, - уверенно предрекла Матильда, мысленно представляя перед собой великолепного графа Кенабумского, его лик и яркий взгляд его зеленых глаз...
Она постаралась взять себя в руки и спросила у Ангеррана:
- А твои родители уже знают, как будет выглядеть их портрет?
Юноша покачал головой.
- Только сам маэстро Флориано, должно быть, ведает, в какой манере он собирается писать портрет. Если, конечно, он определился заранее. Воля заказчика значима для творца, но, что именно получится в итоге, решил, в конечном итоге, творец.
Так беседовали приглушенными голосами Ангерран и Матильда, обсуждая будущий портрет Карломана и Альпаиды. Тем временем, Аледрам с Аделардом довольно долго сидели тихо, разглядывая свитки со старинными преданиями с другой стороны библиотечного стола.
Однако покоя неугомонных Лисят хватило ненадолго. Вскоре их вновь стали обуревать новые замыслы, и Аделард воскликнул звонким мальчишеским голосом:
- А нам можно будет поглядеть, как маэстро Флориано станет рисовать наших родителей? Ну, то есть, писать их портрет?
- Да и поглядеть на самого Избранника Муз за его работой было бы очень любопытно! - взволнованно вторил Аледрам младшему брату.
Ангерран переглянулся с Матильдой, а после выразительно поднял глаза к небесам. Точнее - к потолку библиотеки, расписанному свитками и древними рунами.
- Пощадите, беспокойные Лисята! - воскликнул Ангерран со смехом. - Маэстро Флориано, верно, и не подозревает, какая опасность грозит ему в Дурокортере! Как бы он не сбежал обратно, еще прежде, чем примется за работу!
- Почему? - весело спросил Аделард, улыбаясь. У него менялись молочные зубы, и впереди зияла небольшая щербинка.
- Да потому что в вашем присутствии маэстро Флориано не сможет даже начать эскиз, не то что написать портрет! Вы станете вертеться вокруг, сыпать вопросами, отвлекать мастера, так что он не сможет взяться за кисти и краски. Вот скажу батюшке с матушкой, чтобы запирали вас в покоях, пока будут писать их портрет!..
Лисята только энергично замотали головами, не очень-то опасаясь гнева старших.
- А ведь наша сестрица Беатриче, которая живет в Розалии, подружилась с маэстро Флориано и помогала ему смешивать краски, когда он писать ее портрет! Так говорил сеньор Висконти, когда привозил этот самый портрет, - припомнил Аледрам. - Она счастливая: хорошо знает Избранника Муз! А мы чем хуже, почему нам нельзя познакомиться с ним?..
При упоминании о внебрачной сестре, Ангерран смущенно взглянул на Матильду. Однако виконтесса де Кампани сохранила на лице невозмутимость светской дамы. Ей ли было не понять, за что другая молодая и прекрасная дева могла полюбить графа Кенабумского, настолько, чтобы ее страсть в какой-то момент увлекла и его самого?.. Однако графиня Альпаида пересилила очарование молодой соперницы. Попробуй-ка взять над ней верх!..
Не подозревая о тайных размышлениях Матильды, Ангерран терпеливо обратился к своим младшим братьям:
- Если вы хотите познакомиться с маэстро Флориано, то ведите себя прилично и слушайтесь старших! От вас пока что в глазах рябит по всему замку. Кузены короля, скоро будете назначены пажами, а ведете себя, точно уличные мальчишки!
- Мы сегодня только хотели немножко помочь, украсив дверь, - Аделард ради большей убедительности даже моргнул голубыми глазками милого мальчика.
Ангерран вздохнул, как всегда, когда собирал всё имеющееся у него терпение.
- Хвала Небесам, что вы остались целы и невредимы! Но, если бы вы сорвались с лестницы, взобравшись по ней под самый потолок, то вполне могли бы сломать себе шею или позвоночник, разбить голову, переломать руки и ноги. И сейчас наши родители как раз узнали бы, что их сыновья погибли или покалечились. Разве им тогда будет нужен портрет, хотя бы и кисти маэстро Флориано? Разве порадуют их торжества, если с вами случится несчастье?
Мальчики помолчали с минуту. Наконец, Аледрам поднял голову и воскликнул, опередив горячего младшего брата:
- Но ведь мы - будущие рыцари, Ангерран! Нам не придется жить вдали от опасностей, как девчонкам.
- Мы - будущие рыцари, - эхом вторил Аделард.
Ангерран подумал и наклонился к Лисятам, сидящим на низкой скамье, и положил руки на плечи им обоим.
- То другой риск. И, пока вы еще не выросли, за вами должны приглядывать старшие - ваши родные или наставники. Вы упражняетесь всегда в присутствии взрослых, чтобы они сразу же пришли на помощь, если что-то пойдет не так. А, когда вы лазаете где-то сами по себе, некому помочь вам. Так что я вам говорю от имени наших благородных родителей: если хотите познакомиться с маэстро Флориано - посидите тихо, хотя бы до будущих торжеств.
Лисята опустили глаза. Сидеть тихо - это было вопреки всей их природе. Но их общее любопытство и горячее желание познакомиться со знаменитым живописцем, взяли верх, и мальчики кивнули, соглашаясь слушаться.
Ангерран облегченно вздохнул, а Матильда ободряюще улыбнулась мальчикам.
-
Лисятам придётся приложить титанические усилия, чтобы вести себя прилично ;D
С портретом понятно, но интересно, что ещё маэстро Флориано создаст в Арвернии. Надеюсь, что не только ювелирку для арвернских дам ;D
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Лисятам придётся приложить титанические усилия, чтобы вести себя прилично ;D
С портретом понятно, но интересно, что ещё маэстро Флориано создаст в Арвернии. Надеюсь, что не только ювелирку для арвернских дам ;D
Пусть взрослеют, учатся, набираются опыта! :)
Будем надеяться, что он создаст нечто действительно значительное, что запомнится людям. Вероятно, это будет каким-то образом связано с торжествами в честь Карломанова дня.
Кенабумский пандан (продолжение)
Тем временем, сам граф Карломан Кенабумский сидел за столом в своем кабинете, устроенном со всем изяществом и тонким вкусом. А на столе майордома, как обычно, царил живописный беспорядок, в котором только он сам легко находил нужное ему.
Напротив Карломана сидел в кресле его тесть, принц Дагоберт Старый Лис, коннетабль Арвернии. А поодаль устроились на кушетке Альпаида и ее мать, принцесса Герберга. Обе супружеские четы весьма интересовались теми событиями, что вскоре должны были произойти.
Сейчас перед Карломаном лежали письма, доставленные гонцом с дороги. Он взял в руки письмо Вароха и стал читать вслух:
"Мы приближаемся по Южному Тракту, меняя лошадей на постоялых дворах. Если не произойдет ничего непредвиденного, приедем в Дурокортер через три-четыре дня. Писано шестнадцатого числа летцемоната месяца, на постоялом дворе близ святилища Эпоны."
Когда Карломан прочел письмо, обе дамы переглянулись и успокоенно кивнули.
- Ну что ж, дальнейшая дорога пряма и легка, как стрела, так что не придется долго ждать их, - нарочито улыбнулась принцесса Герберга.
- А что сообщает тебе сам маэстро Флориано? - поинтересовалась Альпаида.
- Сейчас я прочту, - Карломан взял в руки второе письмо, испещренное мелким, изящным, но чрезвычайно витиеватым почерком знаменитого мастера. Избранник Муз даже письма составлял, как произведения искусства, украшал каждую букву; это было в его духе. Все же, Карломан разобрал письмо, написанное по-венетийски:
"Желаю тебе, благородный сеньор Карломан Кенабумский, и твоей супруге, прекрасной сеньоре Альпаиде, счастливо здравствовать долгие годы! Я надеюсь от души в ближайшее время, после приезда, начать писать ваш парный портрет. Да помогут девять моих Небесных Покровительниц создать то, что восхитит сердца и взоры, и будет достойно пережить века!
Со своей стороны, я прошу тебя, сеньор Карломан, приготовить к моему приезду материалы, необходимые для моей работы. Прикажи закупить вещества, из которых я должен смешивать краски. Нам потребуется в основном та же цветовая гамма, какую я использовал при написании портрета сеньориты Беатриче."
Флориано не написал: "твоей дочери", но по лицу Карломана скользнула тень грусти при этом упоминании, а Альпаида, сидевшая рядом со своей матерью, тихо вздохнула про себя.
В следующий миг Карломан собрался с мыслями и продолжал читать вслух письмо Избранника Муз:
"Я сообщил тебе, сеньор Карломан, пока лишь о том, что касается заказанного тобою портрета. Однако ты, приглашая меня ко двору Арвернии, сообщил мне о предстоящих торжествах в честь Карломанова дня, до которых осталось всего лишь чуть больше месяца, и ты просишь меня сделать нечто необыкновенное, достойное памяти великого императора. Прошу тебя подготовить для этой цели тысячу мер меди и триста мер золота. Я уже задумал и составил чертежи будущего творения, а мои подмастерья готовы выполнить на славу все ручные работы, чтобы удивить весь двор Арвернии.
До скорой встречи, сеньор Карломан! Да хранят Небеса тебя и твоих близких!"
Внимательно прочтя письмо, Карломан положил его на стол и задумался всерьез. О чем он думал? Уж наверное, не о поставках металла - об этом майордому Арвернии было достаточно отдать приказ королевскому казначею и управляющим медными рудниками. Нет, Карломан думал о другом - о таком, что трудно осуществить даже самому могущественному человеку. Ведь порой бывает, что даже майордом Арвернии, именуемый Почти Королем, оказывается самым обыкновенным человеком. И он тоже совершает ошибки, и ищет возможность загладить их, и ощущает себя не лучше и не мудрее какого-нибудь горожанина из предместий Дурокортера.
Дагоберт, сидевший напротив своего племянника и зятя, внимательно наблюдал за ним и ловил каждое его движение. Он знал Карломана, как никто другой, во всяком случае, среди мужчин. И, глядя в его спокойное с виду, только побледневшее лицо, видя, как горят зеленые глаза под нахмуренными бровями, Дагоберт знал цену этому видимому покою. Без сомнения, сообщение Вароха о скором приезде, а особенно - письмо маэстро Флориано, вызвали в душе Карломана целую бурю чувств, которую тот старался скрывать даже от самых близких.
И коннетабль, щадя чувства Карломана, принялся говорить совсем о другом:
- Ну что ж, все очень хорошо! Маэстро Флориано скоро приедет, и он готов творить! Времени до Карломанова дня осталось не так много, однако Избранник Муз рвется в бой, и, если вовремя подготовить для него требуемые материалы, мы успеем сделать все! Важно только будущее. Если твой давний знакомый согласился приехать и работать при Арвернском дворе - тем лучше со всех сторон!
Карломан потер лоб, отгоняя неизбежные мысли, возникшие при упоминании портрета маленькой Беатриче.
- Да, ты прав, батюшка Дагоберт, - кивнул он. - Я прикажу подготовить все необходимые материалы для Карломанова дня, а в первую очередь - для нашего с Альпаидой портрета. Ради нашего счастливого будущего...
Он улыбнулся жене, тоже немного побледневшей, потому что она видела, как взволнован ее муж. Но, стоило ему улыбнуться, как у Альпаиды отлегло от сердца, и она отразила улыбку Карломана, точно в зеркале.
- Судя по письму маэстро Флориано, портрет будет исполнен, главным образом, в зеленых и золотистых тонах всех оттенков, - проговорила она, намеренно уводя разговор в сторону, как и ее отец. - Если так, то я надену свое любимое бархатное платье цвета лесного мха, вышитое на груди золотыми и черными цветами.
- И надень свое изумрудное ожерелье и серьги, что я подарил тебе, - напомнил жене Карломан.
- Обязательно! - кивнула Альпаида. - Не забудь и ты свой праздничный зеленый камзол, на котором золотые пуговицы с изумрудами. Хорошо, что я велела служанкам уложить его в ларь и привезти из Кенабума в Дурокортер.
Граф Кенабумский поиграл кольцом с волчьей головой, что все время носил на правой руке.
- Зеленый - цвет моей родины, Арморики, священный для "детей богини Дану", где бы они ни жили. Я рад, что маэстро Флориано выбрал для портрета эту гамму. Что может быть прекраснее ясной зелени леса, пронизанного солнечным светом! - на мгновение в графе Кенабумском проявился затаившийся бисклавре. И тут же он вновь воочию представил другой портрет кисти маэстро Флориано: маленькую девочку среди апельсиновых деревьев в саду, в окружении богатой южной природы, черноволосую, с такими же изумрудно-зелеными глазами, как у него, Карломана...
Дагоберт снова проговорил, стараясь развеять тоску своего зятя:
- Я пока что не знаком с Избранником Муз, как ты, Карломан, но, судя по тому, что ты и другие рассказываете о его дарованиях, он лучше всех сможет прославить в веках вашу любовь, дети мои!
Карломан и Альпаида переглянулись, снова улыбнувшись уголками губ. Ведь они по-прежнему любили друг друга и радовались, пусть это было уже совсем не то чувство, что в ранней юности, когда они решили, что, кроме друг друга, им никто не нужен. Их любовь взрослела вместе с ними, развивалась, она пережила взлеты и падения, выдержала жестокие испытания. Но не погибла, а подобающе преобразилась в зрелое чувство, исполненное взаимного понимания и заботы друг о друге. И в то же время, в нем было не меньше страсти, чем в их юношеской первой привязанности. Словом, это была та самая любовь, вполне выразить которую мог лишь гений маэстро Флориано.
И Альпаида проговорила, так легко, словно знаменитый мастер ехал не из Розалии, не от Лукреции Луччини с ее дочерью:
- В искусстве Избранника Муз все мы имели возможность убедиться. Надо же нам постараться и самим не разочаровать его, чтобы ему понравилось работать с нами!
- Лишь бы никто из нашего семейства не стал отвлекать маэстро Флориано от работы! - с беспокойством заметил Карломан. - Кстати, Альпаида, а где наши Лисята?
- За ними обычно приглядывает Ангерран, - ответила графиня Кенабумская. - Надеюсь, что он и сейчас не даст им заниматься домашним разбоем. Правда, король велел Ангеррану найти в библиотеке сведения о праздниках во времена Карломана Великого. Так что наш первенец сейчас, вероятно, ищет, что можно использовать для предстоящих торжеств. И Матильда вызвалась помочь ему.
Упоминание юбилейных торжеств в честь великого императора настроило всех на другой ход мыслей. Принцесса Герберга первой мечтательно проговорила:
- Ах, предстоящие торжества!.. Должно быть, в этом году у нас будет совершенно незабываемый Карломанов день! Я мечтаю узнать, ради чего маэстро Флориано просит такое количество меди и золота!..
Карломан пробежал глазами письмо мастера, но не нашел никаких намеков.
- Очевидно, ради какого-нибудь крупного изделия, или многих более мелких!.. А что именно задумал маэстро Флориано - известно пока лишь его покровительницам - Музам. Его замыслы столь же обширны, как и его дарования.
- Кроме того, он, очевидно, умеет заинтриговать собеседника, что тоже не лишне для придворного мастера, - взволнованно заметила Герберга.
Дагоберт усмехнулся, глядя на свою супругу.
- А я и не знал, что наши Лисята, Аледрам и Аделард, унаследовали свое неуёмное любопытство именно от бабушки! - подшутил он.
- Должно быть, так, - со смехом отвечала Герберга. - Конечно, в наши годы ничему не следует удивляться... Но торжества в этом году непременно будут необыкновенными! Хотя, конечно, гораздо важнее ваш портрет, что собирается написать маэстро Флориано, - поспешила она заверить, переводя взгляд со своей дочери на зятя.
В этот момент Альпаида поднялась с кушетки и изящно подошла к Карломану. Он же поднялся из-за стола и обнял жену за плечи. Альпаида положила ладонь на его согнутую в локте руку, и они стояли так, радуясь своей близости. Их радость выражали прежде всего не улыбки, а глаза обоих - светлые, сияющие, как солнечный свет. Они словно бы олицетворяли гармонию, к какой только могут стремиться все живущие, счастливые, если хоть иногда удается достигнуть ее в своей семье. Точно гладь лесного озера, точно молодая листва, пронизанная светом, блестели от радости глаза Карломана и Альпаиды.
Дагоберт первым сказал, взглянув на них:
- Если бы маэстро Флориано увидел вас сейчас, он непременно написал бы лучший портрет в своей жизни!
- Еще напишет! - вмешалась Герберга.
- Обязательно! - пообещал Карломан, а его жена молча, но счастливо улыбнулась в ответ.
-
Лисят ещё можно приструнить, хотя бы ненадолго, а вот кто будет отгонять от маэстро арвернских дам, которые, наверняка, насядут на него со своими заказами? ;D А то ведь кому-нибудь, вроде Бересвинды, попробуй откажи. Ну, или не ей самой, но есть ведь, наверняка, и другие, влиятельные и настырные. И им всем тоже понадобится к Карломанову дню.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Лисят ещё можно приструнить, хотя бы ненадолго, а вот кто будет отгонять от маэстро арвернских дам, которые, наверняка, насядут на него со своими заказами? ;D А то ведь кому-нибудь, вроде Бересвинды, попробуй откажи. Ну, или не ей самой, но есть ведь, наверняка, и другие, влиятельные и настырные. И им всем тоже понадобится к Карломанову дню.
Да, это может и вправду стать проблемой! Правда, Бересвинда - вдова, и драгоценности ей носить не очень-то полагается. О чем она наверняка сожалеет. А вот другие дамы... Разве что удастся найти для них какое-нибудь занятие для подготовки к празднику, чтобы им некогда стало мешать маэстро Флориано?..
Возможно, из этого может получиться какая-нибудь забавная история!
Кенабумский пандан (продолжение)
И вот, наконец, настал заветный день приезда маэстро Флориано. Накануне Варох прислал гонца с известием, что они приедут на следующий день.
Вечером перед долгожданным событием, в одной из комнат покоев графа Кенабумского, Альпаида разговаривала со своими сыновьями - первенцем Ангерраном и двумя самыми младшими, Аледрамом и Аделардом.
Она сразу заметила, что неугомонные Лисята стараются держаться тихо. С их чистых детских лиц так и срывались улыбки, исполненные задора. Весь их вид словно говорил: "Ах, сколько бы мы еще могли сделать, если бы нам позволили!" Однако перед матерью они старались держаться тихо, как подобало послушным сыновьям.
Альпаида с благодарностью взглянула на Ангеррана, догадываясь, что именно он обуздал младших братьев. А ведь Ангерран еще и успевал служить оруженосцем у своего царственного кузена, и усердно исполнял поручения короля и своего отца. Что и говорить, на Ангеррана скоро можно будет положиться во всем, как на взрослого мужчину!
Подумав так, Альпаида заговорила со своими сыновьями:
- Вы можете радоваться: уже завтра к нам приедет маэстро Флориано, вдохновенный Избранник Муз! Варох сообщает об этом.
Ангерран многозначительно взглянул на Лисят, а затем ответил матери, осторожно подбирая слова:
- Что ж, значит, скоро мы порадуемся, глядя на ваш с батюшкой портрет! Он в самом деле великий мастер, и прекрасно изобразит вас!
Тут же влезли и Лисята, которые не могли дальше жить, не выразив своих чувств. Благодаря предупреждениям старшего брата, они не запрыгали, размахивая руками, и не завопили, как лесные фавны. Однако долго держаться чинно им было не по силам. И маленький Аделард воскликнул первым:
- Да здравствует маэстро Флориано! Значит, он скоро начнет рисовать... нет, писать ваш с батюшкой портрет!
- Надеюсь, что мастер изобразит вас так же красиво, как он написал портрет нашей сестры Беатриче! - горячо воскликнул Аледрам.
В тот же миг их старший брат взглянул на непосредственных Лисят уничтожающим взором. Альпаида же тяжело вздохнула при этом имени. Она знала, что у ее мужа есть дочь от другой женщины, и даже готова была принять ее в своей семье, если бы Карломан не распорядился по-другому. Но ей все равно было больно думать о том, что на его любовь имеют право и другие, кроме нее и их детей. И теперь приезд художника-розалийца, прибывшего от Лукреции и Беатриче, непроизвольно станет напоминать ей о них...
Лисята же под строгим взором старшего брата поняли невольную оговорку. И, приблизившись к матери с двух сторон, ласкаясь к ней, они попытались утешить ее:
- Матушка, а вы с батюшкой знаете, что собирается делать при нашем дворе маэстро Флориано? - полюбопытствовал Аледрам.
И Аделард, любимец матери, проговорил, боднув ее руку своей черноволосой головой:
- Нам очень хочется увидеть, какие сюрпризы приготовил маэстро Флориано! Извини, что из любопытства мы не всегда слушаемся вас!
И у Альпаиды стало легче на душе. Словно солнышко согрело ее. Она погладила по волосам младших сыновей, родившихся после ее примирения с Карломаном, и тихо проговорила:
- Нет, дети мои, я покуда ничего не знаю о замыслах маэстро Флориано! Он не сообщает о них никому. Бабушка Герберга любопытствует не меньше вашего. Но нам придется подождать еще какое-то время.
- А кое-кто вообще ничего не узнает, если не станет вести себя прилично и держать язык за зубами! - Ангерран строго взглянул на пристыженных младших братьев.
Мать улыбнулась, глядя на них:
- Спасибо тебе, Ангерран, за все заботы!.. Ладно, я пойду к вашему батюшке.
Она прошла в спальные покои Карломана, закрыв за собой дверь.
***
Карломан стоял возле окна, напротив которого высился столетний дуб. Тот еще не оделся листвой, лишь на ветках, среди так и не опавших пожухлых прошлогодних листьев набухали новые почки. Но оголенные ветви дуба не могли ничего скрыть, и на одной из них, перед самым окном, были хорошо видны два черных ворона - посланцы Риваллона, деда Карломана.
Однако майордом Арвернии не глядел на птиц, которых привык видеть каждый день. Он думал о маэстро Флориано, который должен приехать завтра. Они не виделись десять лет. С чем приедет Избранник Муз? Не обижен ли он, хоть втайне, за свою госпожу, прекрасную Лукрецию Луччини? Не отразит ли он свои чувства на их с Альпаидой портрете?
Но все же, про себя граф Кенабумский надеялся, что маэстро Флориано в своем творчестве окажется выше обыкновенной человеческой розни. И ему тоже было любопытно, что тот задумал. Для чего, к примеру, ему требуется столько меди и золота?..
Затем Почти Король подумал о своем знаменитом прародителе, имя которого имел честь носить, - об императоре Карломане Великом, вспомнить которого готовилась теперь вся Арверния. Ведь и он сплачивал вокруг себя разноплеменные народы, не только военной силой, но и силой красоты. И к его двору приезжали Избранники Муз того времени, чтобы украсить древний Кенабум. Быть может, и Карломан Великий некогда тревожился: что у них получится, переживут ли века их совместные творения?..
Когда в спальню вошла Альпаида, Коронованный Бисклавре уловил ее присутствие, не оглядываясь, и даже прежде, чем услышал шаги. Но затем повернулся навстречу жене и протянул ей обе руки. Он был рад видеть ее.
- Спасибо, что пришла, моя дорогая! - сказал он.
На тонком подвижном лице Альпаиды отразилась ответная радость.
- Наши мальчики с нетерпением ждут приезда маэстро Флориано. И я - тоже, - призналась она.
Карломан тихо поцеловал жену в щеку.
- Тогда позабудь все тревоги, принарядись и прикажи служанкам украсить себя подобающим образом, чтобы быть краше всех! Насколько я знаю маэстро Флориано, он не станет терять времени, а примется за наш портрет сразу же. Благо, я распорядился подготовить для него все нужные материалы.
Альпаида поправила волосы, сколотые изумрудными шпильками, мысленно представляя себе будущую прическу.
- А ты уверен, что маэстро Флориано тут же начнет писать наш портрет? - переспросила она. - Быть может, он пожелает сперва выполнить таинственный заказ короля, к торжествам в честь Карломанова дня?
Граф Кенабумский пожал плечами.
- Кто знает!.. Быть может, он поручит королевский заказ своим подмастерьям, чтобы они исполнили его замысел, а сам возьмется за портрет, символ нашей с тобой любви?
Альпаида поправила кружевной воротник на шее своего супруга.
- Тогда я велю слугам подготовить наши самые лучшие одеяния! Не только мне, но и тебе следует быть во всей красе. Чтобы и спустя века наши потомки признавали, что их прародитель был лучшим из мужчин!
Карломан беззвучно засмеялся.
- И о своей прародительнице они непременно скажут, что она была лучшей из женщин!
Супруги встретились взглядами, и каждый почувствовал, как сильно взволнован другой. Не говоря ни слова, они одновременно подумали, что то, что было в прошлом, конечно, не вычеркнуть из жизни, как страницу с палимпеста. Но они могли вместе перевернуть страницу, где осталась Розалия и Лукреция Луччини со своей дочерью, и глядеть дальше, в будущее. Оба они надеялись, что и маэстро Флориано поймет их правильно, и сможет изобразить на портрете, как велит его гений.
***
А на следующий день Избранник Муз въезжал в Дурокортер в своей повозке, запряженной шестеркой гнедых коней, вместе с подмастерьями и инструментами своего труда. Его сопровождал сенешаль Варох и почетная стража.
Был теплый, совсем весенний день, и маэстро Флориано далеко отодвинул навес повозки, чтобы охватить взглядом как можно больше. И теперь он озирался, изучая новую столицу Арвернии.
Он знал, что Дурокортер построен всего около тридцати лет назад, на месте бывшего холма вейл. И ему был интересен этот юный город, в котором еще кипела свежая сила. Избранник Муз замечал все: и прочную кладку городских стен, и острые шпили башен, и мостовые, еще не растрескавшиеся под копытами и колесами, и величественное главное святилище, и новые здания с высокими крышами, с цветной черепицей: красной, синей, зеленой. Как архитектор, он заинтересовался постройкой зданий, совсем не похожих на венетийские и розалийские. А как художника, всегда чуткого к впечатлениям жизни, его увлекала повседневность арвернской столицы. Люди в непривычных ему одеждах, спешившие по своим делам, едва замечая их кортеж; вывески на лавках и мастерских; украшения над дверями домов; бродячие певцы, игравшие на лирах, девушки-цветочницы, продающие первоцветы и анемоны... Все было интересно маэстро Флориано, и обо всем он расспрашивал Вароха, а порой просил возницу остановить повозку, и долго разглядывал какое-нибудь здание или скопление людей, стремясь навсегда запечатлеть их в своей памяти. Иногда мастер переходил на свой родной язык, и тогда в волнении дополнял слова жестами рук, беседуя с Варохом.
- Одно могу сказать вам, арвернам, сеньор Варох, - воскликнул он, когда они подъезжали к королевскому замку. - Быть может, люди и погубили красоту, созданную Небесами, чтобы возвести этот город. Но они же создали Им в дар прекраснейшие творения рук человеческих, а за это многое простится.
Варох, армориканский оборотень, усмехнулся, собираясь сказать, что, кроме красоты, Дурокортер наводнен и неприглядными деяниями людей. Но не стал говорить, понимая, что Избранник Муз на все глядит прежде всего как художник.
На высоком крыльце замка встречал гостя сам принц Дагоберт, коннетабль Арвернии, окруженный богатой свитой из придворных, дворцовой стражи и чинно державшихся слуг. Это была величайшая часть, какую Арвернский двор мог оказать мастеру-чужеземцу.
Маэстро Флориано вскоре уловил в чертах лица неизвестного ему вельможи родственное сходство с герцогиней Химнехильдой и с графом Кенабумским. И, когда его почетные стражи помогли розалийцу вылезти из повозки, он трижды поклонился, ожидая, когда арверн начнет разговор.
Тот кивнул и дружелюбно проговорил:
- Приветствую тебя, маэстро Флориано, при королевском дворе Арвернии! Я - принц Дагоберт, коннетабль Арвернии. Мне поручено от имени короля и майордома приветствовать тебя, король всех людей искусства! Если пожелаешь, мы проводим тебя в приготовленные покои, где ты и твои спутники сможете отдохнуть и переодеться после дороги. Вам потребуется немало сил, чтобы выдержать предстоящий водоворот аудиенций и светских встреч! - Старый Лис усмехнулся, и непонятно было, над кем он подтрунивает: над приехавшим мастером или над сложным церемониалом Арвернского двора.
На лицах подмастерьев, разминавших ноги при дворе, отразилась радость от предложенного им гостеприимства. Однако сам Избранник Муз был настроен иначе. Поднявшись на крыльцо, он еще раз поклонился коннетаблю и отвечал:
- Приветствую тебя, высокочтимый принц Дагоберт! Для меня большая честь встретиться с тобой, о котором я столько слышал! Также я благодарен тебе и властителям Арвернии за проявленное гостеприимство! Однако, если ты позволишь, я хотел бы прежде всего осмотреть мастерскую, в которой мне предстоит работать.
Дагоберт вновь усмехнулся тонкими губами. Он был наслышан об эксцентричности маэстро Флориано, для которого его творчество было важнее всего, и не удивился его просьбе.
- Следуй за нами, мы охотно проводим тебя! - и он направился в замок, в сопровождении своей свиты и приехавших гостей.
Только Варох деловито кивнул коннетаблю:
- Я выполнил свое дело, а теперь должен отчитаться перед майордомом, графом Кенабумским! - и, кивнув розалийскому мастеру, добавил: - До скорой встречи, маэстро Флориано! Счастливо оставаться!
- До встречи, сеньор Варох! - отвечал маэстро Флориано.
И процессия направилась в одну сторону, а сенешаль свернул в другой коридор, ведущий к лестнице, и далее - в Западную башню, где располагались покои майордома Арвернии.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Немного позднее Карломан Кенабумский стоял возле окна в своем кабинете. Напротив него сидел в кресле Варох в дорожной одежде. Их дружеская беседа, когда они разговаривали наедине, мало походила на официальный доклад сенешаля майордому.
- Ну, как тебе маэстро Флориано? - поинтересовался Карломан, скрывая напряжение. - Ты успел узнать его за время пути?
Варох, конечно, чувствовал состояние своего друга. И, не говоря о том прямо, постарался успокоить его:
- Да, смею сказать, что немного узнал Избранника Муз! Это действительно необыкновенный человек. То есть, в нем, конечно, течет кровь и розалийских оборотней, но она проявляется, главным образом, в особом чутье на красоту и искусство, и помогает ему творить. Искусство - его жизнь и смысл жизни, его радость и божество, которому он служит, как преданный жрец. И он всегда будет благодарен тем, кто помогает ему в творчестве.
Карломан подумал, вспоминая, каким был маэстро Флориано десять лет назад, и кивнул.
- Да, ты прав! Он - счастливый человек: у него есть возможность следовать своему призванию, как рыба - потоку воды. Не диво, что всё прочее едва существует для него. Судя по твоим словам, он не изменился за эти годы.
- Он не изменит себе и в Нижнем Мире! - ответил Варох, вспомнив надежду маэстро Флориано, что и тень его станет украшать чертоги Прозерпины.
Пока друзья так беседовали, в кабинет вошел Дагоберт. К нему тут же обратились взорами оба бисклавре. Карломан жестом пригласил своего тестя садиться, и тот сел в кресло рядом с Варохом.
- Здравствуй, батюшка Дагоберт! Ну что, проводил ли ты маэстро Флориано в отведенные для него покои? - осведомился Карломан, весь во внимании.
Дагоберт усмехнулся в ответ.
- Маэстро Флориано прежде всего пожелал увидеть мастерскую, в которой ему предложено работать. Творчество для него дороже собственного покоя, а это достойно уважения. Но самое главное - его блестящие дарования, в которых мы все имели возможность убедиться, - Дагоберт тактично не упомянул портрета Беатриче. - Одаренный человек не может чувствовать, как простой обыватель; у него другие ценности, и здесь ничему не следует удивляться.
- Мы с Варохом сейчас как раз об этом говорили, - кивнул Карломан. - Ну, а как понравилась маэстро Флориано отведенная для него мастерская?
Он приказал обустроить для мастерской Избранника Муз покои в основании Западной башни, выходившие на отгороженную часть двора. Этим помещением пользовался преимущественно сам Карломан, хранивший там коллекцию диковинных вещей, древних и современных, привезенных им из дальних стран и купленных у торговцев. Там же граф Кенабумский хранил книги и разные тайны, собранные им со всего света. Он нарочно велел отвести для маэстро Флориано именно это помещение, под своими собственными покоями. При этом, он даже не стал ничего менять, так как не сомневался, что Избранник Муз оценит по достоинству его собрание редкостей.
Дагоберт ответил своему зятю:
- Маэстро Флориано сразу же принялся осматривать мастерскую и прилегающий к ней двор, прикидывал, что и куда расставить. Он со своими подмастерьями уже начали раскладывать свои инструменты, не теряя времени даром.
Карломан и Варох, слушая повествование Дагоберта, лишь переглянулись, улыбаясь про себя. Маэстро Флориано и впрямь был в своем характере! Двое оборотней признали, что Старый Лис все правильно понял в отношении него.
- Ну что ж, маэстро Флориано так и должен был поступить! - согласился Карломан. - Надеюсь, что ему понравилась мастерская, а также материалы, которые мы приготовили для него?
- Он нашел мастерскую хорошо устроенной и тщательно продуманной, и поблагодарил нас за все, что мы приготовили к его приезду, - ответил Дагоберт. - А, осмотрев хранящееся там собрание редкостей, Избранник Муз сообщил, что с удовольствием побеседует с тем, кто обычно пользуется этим помещением.
Старый Лис с улыбкой переглянулся с Карломаном.
- Как видно, маэстро Флориано проницателен, пусть даже его мало что волнует, кроме искусства! Ведь он догадался по обстановке помещения, кто им пользуется чаще всего.
Карломан усмехнулся в ответ, чувствуя, как становится легче на душе. Можно верить, что маэстро Флориано приехал не для того, чтобы напоминать ему о прошлом, о прекрасной Лукреции и их дочери Беатриче!..
- Ну что ж, я рад, что смог удовлетворить требования Избранника Муз! - произнес он, успокоиваясь. - И я, конечно же, охотно повидаюсь и побеседую с маэстро Флориано, если он того желает.
Дагоберт многозначительно поглядел на своего племянника и зятя.
- Я знаю твою любознательность, Карломан! Тебе с самого детства хотелось знать всё в Девяти Мирах, как великану Вафтрудниру, "Сильному в Запутывании". Если захочешь беседовать с маэстро Флориано обо всем, что вам обоим ведомо, так и никакой жизни не хватит! А ведь он приехал, в первую очередь, для того, чтобы написать ваш с Альпаидой портрет.
Карломан усмехнулся в ответ.
- Даже если бы я захотел беседовать с маэстро Флориано так долго, этого не получилось бы. Он сам первым напомнит мне, что для него главное - творчество, а для меня - обязанности майордома.
***
А между тем, сыновья Карломана и Альпаиды собрались в покоях оруженосцев. Ангерран привел туда Лисят, чтобы они все время были у него под рукой и на виду.
Аледрам и Аделард еще не были даже назначены в пажи, однако они недаром росли при королевском дворе, и прекрасно знали все стадии воспитания знатных отроков. А потому ничему не удивлялись в нелегких обязательствах придворного церемониала. Они были привычны ко всем здешним условиям, как сыновья землепашца с детства учатся работать с землей, а дети купца - разбираться в товарах и считать монеты различной ценности.
И вот, сейчас Лисята сидели в покоях оруженосцев. Они были наедине: Ангерран напоследок дал строгие наставления младшим братьям и ушел к королю. А Аледрам с Аделардом ожидали своей очереди, чтобы занять место в придворной церемонии. Мальчики были одеты в одинаковые камзолы из синего бархата и такие же штаны. Камзолы мальчиков были украшены кружевными стрельчатыми воротниками и манжетами, сотканными искусными соотечественниками королевы-матери Бересвинды Адуатукийской. На ногах у них были обуты изящные сафьяновые сапожки, вышитые серебром. Волосы обоих братьев были тщательно расчесаны и уложены, и лежали аккуратными локонами. При желании Лисята могли выглядеть и держаться благопристойно, хотя это давалось им нелегко.
Теперь они ожидали начала придворной церемонии, в которой обязаны были участвовать, как родственники королевской семьи. А сами пока что беседовали о маэстро Флориано, приезд которого сильно волновал их юные души.
- Времени осталось мало, - вздохнул Аледрам, глядя на песочные часы, содержимое которых постепенно пересыпалось вниз. - Но, может, мы еще успеем познакомиться с маэстро Флориано? Представляешь, он устроил мастерскую среди собрания редкостей нашего батюшки! Давай сходим к нему сейчас!
На выразительном лице младшего брата отразилась нелегкая внутренняя борьба. Но, в конце концов, он вздохнул про себя и покачал головой.
- Я останусь здесь, как Ангерран велел нам.
- Так значит, ты боишься Ангеррана, что готов слушаться его, как глупый младенец свою няньку? - попытался Аледрам подзадорить младшего брата.
Но тут же отскочил, потому что Аделард сделал угрожающее движение в его сторону. Глаза младшего из Лисят воинственно сверкнули. Однако он вовремя вспомнил об их костюмах и прическах, и опять сел на скамейку.
- Да не боюсь я, нет, - буркнул он. - Просто, если мы ослушаемся Ангеррана, нас закроют в наших покоях, и мы будем сидеть, как арестанты, пока вокруг все веселятся. И вообще ничего не увидим: ни маэстро Флориано, ни как он будет рисовать наших батюшку с матушкой, ни праздников при дворе. Лучше уж потерпеть сейчас!
Но любопытному Аледраму терпеть становилось невмоготу. Он прошелся по мозаичному полу, где было выложено цветное изображение короля на троне, посвящающего юного оруженосца в рыцари. Четвертый сын Карломана не находил себе места, расхаживал от стены до дверей и обратно, словно пытался хоть так выплеснуть кипевшие в нем силы.
- Если мы с тобой не познакомимся сами с маэстро Флориано, нас никто не познакомит с ним! - заявил старший из Лисят своему младшему брату. - А после, если и увидим, то все время на людях, когда он займется написанием портрета наших родителей и праздничными заказами. Нам будет не расспросить его ни о чем. Счастливая наша сестра Беатриче, что живет в Розалии: Избранник Муз не только рисовал ее, но и показывал ей свои работы!
- Ага! Сеньор Лоренцо рассказывал, как она помогала маэстро Флориано смешивать краски для ее портрета, - припомнил Аделард.
- Вот-вот! А мы должны сидеть тихо, как бедные родственники! - злился Аледрам, не находя себе места. - А ведь маэстро Флориано, может быть, один из самых знающих людей, после нашего батюшки, конечно. Вот бы спросить у него, какие чудеса он готовит к Карломанову дню! Ведь батюшка приказал передать в распоряжение маэстро Флориано целую груду меди и золота... А мы, сыновья майордома Арвернии, не можем даже узнать, что Избранник Муз сделает из нее! Это разве справедливо?
Братья-Лисята сегодня словно поменялись местами. Обычно невозмутимый, насмешливый Аледрам страдал от неудовлетворенного любопытства, а всегда вспыльчивый Аделард нынче успокаивал его, сделавшись неожиданно рассудительным.
- Несправедливо, конечно, - он подошел к разгневанному брату и взял его за руку, шмыгнул носом. - Но, может быть, нас еще познакомят с маэстро Флориано в дружеской обстановке, и мы сможем расспросить его о секретах мастерства?
- Ага, как же! - фыркнул Аледрам. - Если бы он хоть собирался работать только над портретом наших родителей! А то ведь, я уверен, у него наперебой примутся заказывать драгоценности все дамы Арвернского двора! Нет, сейчас был бы удобный случай проникнуть к нему!..
- Уже поздно! - Аделард указал брату на часы, песок из которых уже на три четверти пересыпался вниз. - Скоро Ангерран придет за нами, и в тронном зале начнется церемония.
И Лисята с разочарованием взглянули на песочные часы.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Но Аледраму все-таки не по силам было преодолеть свое любопытство. Ему казалось, что он погибнет или сойдет с ума, если прямо сейчас не познакомится с Избранником Муз, не узнает о нем все, и как можно скорее.
И он гневно взглянул на песочные часы, видя в них самого худшего врага.
- Ты как хочешь, Аделард, а я все же пойду! - заявил он, и направился к двери.
Младший из Лисят еще раз попытался задержать брата. Его словно разрывало надвое - одну часть тянуло идти с Аледрамом, так как они всегда были вместе, а вторая требовала повиноваться приказу Ангеррана. И он взял Аледрама за руку:
- Не ходи, прошу тебя! Скоро за нами придет Ангерран, и что я скажу ему?
- Я вернусь до начала церемонии, и он ничего не узнает! - заверил Аледрам и открыл дверь комнаты оруженосцев. Он крадучись, осторожно, как настоящий лисенок, направился по коридору.
Аделард, оставшись один, только глубоко вздохнул. Ему впервые в жизни пришлось выбирать, с кем быть; нелегкий выбор для восьмилетнего мальчика. Они с Аледрамом всю жизнь, с младенчества, были вместе, все делали вдвоем, вместе делили свои детские беды и радости, получили прозвище - одно на двоих. И вот, теперь они готовы были разойтись в разные стороны! И Аделарду казалось, что вместе с братом от него уходит и половина его самого.
Мальчик с отчаянием взглянул на песочные часы, в нижней чашечке которых собралась уже горка песка, растущая с каждой минутой. Времени, конечно, оставалось мало. Но он не мог покинуть Аледрама одного! Тем более, что ему тоже было любопытно познакомиться с розалийским мастером.
Младший из сыновей Карломана и Альпаиды почитал самого старшего из своих братьев, Ангеррана, почти так же сильно, как отца и мать, и всегда старался слушаться его. Но Аледрам, бывший всего на год старше него, был для младшего Лисенка ближе всех. Сколько веселых игр они придумывали вместе, оправдывая свое прозвище! Аделард не мог поверить, чтобы их дружба закончилась вот так!
Он выбежал из комнаты оруженосцев и последовал за Аледрамом по направлению к подножию Западной башни, туда, где, как знали оба брата, была устроена мастерская маэстро Флориано.
***
А сам Избранник Муз в это время обустраивался в своей новой мастерской. В сущности, отведенное ему помещение состояло из нескольких комнат. Меньшие из них должны были служить жильем самому маэстро Флориано и его подмастерьям. В самой главной же, той самой, где Карломан хранил собрание редкостей, предполагалось устроить собственно мастерскую знаменитого художника. И вот, сейчас Избранник Муз распоряжался своими подмастерьями и слугами-арвернами, которых приставил к нему принц Дагоберт.
Кругом царила суета и суматоха. Люди сновали повсюду, распаковывали дорожную кладь, расставляли по местам все, что требовалось для разнообразного, нелегкого, но всегда прекрасного труда людей искусства. Маэстро Флориано был непреклонен: прежде всего следовало разместить все инструменты и материалы, а уж потом - заботиться о себе и о своем личном имуществе!
Сам он успел только переодеться в простую серую тунику, не раз украшавшуюся разноцветными следами красок и прожженную огненными искрами. Сейчас Флориано стоял возле мольберта, с которого только что сняли чехол, и внимательно изучал материалы для красок, приготовленные по его просьбе. Избранник Муз разглядывал, трогал, пробовал на язык разноцветные порошки и смолы, разложенные в отдельные коробочки. Он даже обнюхивал их, и, видимо, его обоняние подсказывало нечто, недоступное обычным людям.
Маэстро Флориано шептал на своем родном языке, проверяя, какие вещества находятся перед ним:
- Кобальт... Лазурь... Охра... Киноварь... Сера, для создания золотистых оттенков! Так, хорошо, эти краски, преимущественно, я и применял для портрета сеньориты Беатриче!..
В этот миг двое из его подмастерьев внесли в мастерскую ювелирный верстак и футляр с инструментами гранильщика камней.
- Ставить сюда, в угол, сеньор Флориано? - осведомился один из них.
Избранник Муз встрепенулся, увидел, куда ему показывают, и горячо воскликнул, указав рукой совсем в другую сторону:
- Куда, куда ставите?! Бруно, Фабио! К окну, туда, где светят самые яркие светильники!.. Люциано, а ты скажи слугам каждый день заливать масло в лампы! Мне без тебя не обойтись: ты лучше всех говоришь по-арвернски!.. А Марио где? Марио!..
- Я здесь, сеньор Флориано! Несу твои чертежи! - в мастерскую вбежал молодой человек с черными буйными кудрями, прижимая к груди целый ворох чехлов с пергаментами, сделанных из непромокаемой кожи.
Избранник Муз обернулся к нему, энергично жестикулируя с чисто южным темпераментом, помноженным на нрав истинного художника.
- Сложи чертежи вон туда, на большой стол, возле полок с книгами, которые оставил нам сеньор Карломан! Я еще проверю, в каком состоянии вы доставили их!.. А теперь, Марио, осмотри металл, собранный для королевского заказа!
- Золото и медь сложены в кладовой, выходящей во двор, - заметил Марио.
- Я сказал тебе - проверь! - воскликнул маэстро Флориано. - Может быть, я тебе поручу отливку металла и сборку будущей конструкции!
- Мне, маэстро Флориано? - его подмастерье ткнул себя рукой в грудь, изумленно вытаращив глаза.
- Тебе, тебе, если будешь работать, как подобает! - Флориано тоже указал на юношу, отсылая его прочь. Затем он обратился к Фабио и Бруно: - А где рычаги и пружины, которые я начал собирать по пути? Вы не бросили их ржаветь во дворе?
- Да вон слуги несут ларь! - воскликнул Бруно, показывая рукой.
Шестеро слуг, в самом деле, пыхтя, втащили в мастерскую объемистый деревянный ларь, в котором что-то позвякивало и стучало. Проходя в узкую дверь, они нечаянно задели дверной косяк углом ларя. Маэстро Флориано гневно потряс кулаками:
- О, лукавый Сильван! Неуклюжие тупорылые арвернские медведи! - возопил он по-венетийски. - Как только ваши предки умудрились перейти Белые Горы, не обрушив их себе на головы?!
Слуги не поняли его тираду, но засуетились, слегка испуганные раздражительным нравом и непривычной им жестикуляцией розалийского мастера. Подмастерья стали усмехаться про себя: маэстро Флориано еще всем покажет!..
В этот момент в мастерскую Избранника Муз вошел Дагоберт Старый Лис. Услышав последние его слова, он усмехнулся и проговорил:
- Должно быть, прародители арвернов были все-таки ловчее своих поздних потомков!
Флориано обернулся к коннетаблю Арвернии, облаченному в церемониальные, богато украшенные доспехи.
- Прошу прощения, светлейший принц Дагоберт! - учтиво произнес он, поклонившись. - Я вовсе не думал оскорбить арвернов, а лишь тех ослов, что могут повредить ценные инструменты.
Дагоберт доброжелательно ответил:
- Я понимаю, что король всех людей искусства не может простить такого преступления!.. Но должен напомнить тебе, маэстро Флориано, что у нас при дворе вот-вот начнется церемония в честь твоего приезда! Следует заметить, что Арвернский двор соблюдает строжайший церемониал, и все обязаны своевременно являться в тронный зал к положенному времени. Как видишь, я уже готов к церемонии, и сам пришел за тобой ради большего почета. А между тем, ты еще не готов предстать перед двором. Надень же праздничный наряд, приготовленный для тебя в твоих покоях!
Флориано, беседуя с Дагобертом, все время следил боковым зрением за тем, как подмастерья и слуги выполняли его поручения, раскладывали по местам его инструменты, чертежи, эскизы. Только они по-настоящему волновали Избранника Муз, и он не очень-то мечтал о встрече с королем Арвернии и о здешних церемониях.
- Да, да, благодарю тебя, светлейший принц, за оказанную мне честь! - поклонился он Дагоберту. - Ты прав, нужно, конечно, собираться, хотя у меня голова кругом!
По венетийской привычке, Флориано, раз уж в его руках, в виде исключения, не имелось никакого инструмента, сопровождал свои слова выразительными жестами. При этом, он снова огляделся по сторонам, и воскликнул, обращаясь к своим спутникам:
- Люциано, где мой ящик с кистями?! Он лежал в одном ларе с мольбертом! Куда вы его подевали? - он потряс кулаками. - Как я могу отлучиться, когда в моей мастерской еще ничего не готово?! Может, вы думаете, глупые подмастерья, что мы приехали танцевать на балах? Мы приехали работать, и почетом, с каким нас встречают при дворе Арвернии, мы обязаны единственно своему мастерству и трудолюбию! Нам следует как можно скорее взяться за работу, чтобы и впредь оставаться достойными уважения!
Так неистово распоряжался Избранник Муз, готовый забыть обо всем на свете ради искусства.
Принц Дагоберт, коннетабль Арвернии, усмехнулся про себя, подумав, что маэстро Флориано, с его энергией и напором, следовало бы стать военным. Однако столь незаурядные художественные дарования указали ему другой путь...
Поскольку по мастерской и двору все время перемещались люди, то дверь оставалась открытой. И в нее заглядывал маленький Аледрам, прижавшись к дверному косяку, хитро, как истинный Лисенок, так что никто не замечал его. Мальчик с неослабевающим любопытством глядел, как вокруг расхаживали люди, здешние слуги и чужеземцы. Аледрам изучал язык, на котором разговаривали в Марции, Этрурии, в Венетии и в Розалии, где жила его сестра Беатриче, с которой он надеялся когда-нибудь познакомиться. И теперь мальчик понимал, о чем говорили гости.
При виде своего деда, облаченного в церемониальные доспехи, Аледрам отодвинулся подальше от двери. Однако любопытство было сильнее осторожности, и он продолжал наблюдать за коннетаблем и за маэстро Флориано. Аледрам видел, что тот горячо увлечен своим делом и не спешит ко двору. Когда Избранник Муз говорил об искусстве, глаза у него сверкали почти так же, как у отца Аледрама и у дяди Вароха. Да еще мальчика удивило его бесконечное размахивание руками, неистовая жестикуляция. Должно быть, так принято у них, в Розалии.
Поблизости от него находился и младший из Лисят, Аделард. Он притаился за одной из колонн, поддерживающих дворовый портик. Младший мальчик пришел сюда, следуя за братом, которого не мог оставить одного. И сам Аледрам не знал покуда о его присутствии здесь.
Младший сын Карломана и Альпаиды тоже наблюдал за розалийским мастером и его спутниками, почти с тем же любопытством, что и Аледрам. Однако, увидев в мастерской своего деда, Аделард притаился, стараясь стать еще меньше. Ему вовсе не хотелось, чтобы их с братом заметили: тогда бы их точно выдворили отсюда, не позволив ничего узнать.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Тем временем, граф Карломан Кенабумский уже подготовился к предстоящей церемонии. Он был одет торжественно, в одеяние, похожее на наряды его сыновей, только гораздо богаче. На его груди сверкала золотая цепь майордома Арвернии.
Сейчас Карломан, сидя за столом в своем кабинете, беседовал со старшим сыном Ангерраном. Он спросил юношу, поощрительно улыбаясь:
- Ну, что именно государь Хлодеберт велел передать мне?
- Его Величество сообщает, что слишком многие при нашем дворе страстно мечтают заказать у прославленного маэстро Флориано разные вещи, в первую очередь - драгоценности. И сам король, прежде всего, желает щедро одарить королеву Регелинду. Он также надеется порадовать государыню Бересвинду и государыню Радегунду такими драгоценностями, которые могут позволить себе вдовствующие королевы. Однако мой царственный кузен просит передать тебе, своему мудрому дяде, что он уступает тебе первое место. Государь Хлодеберт готов стать вторым, кто закажет у маэстро Флориано произведения его искусства.
Внимательно слушая своего сына, Карломан в то же время поправлял кружевные манжеты на рукавах своего камзола. Затем он поглядел на свои руки, смуглые, с длинными сильными пальцами, и протер кусочком замши перстень с волчьей головой. Следовало показаться перед двором в полном блеске.
Когда его сын закончил говорить, майордом одобрительно кивнул:
- Что ж, я приму к сведению предложение короля! Передай Его Величеству мою благодарность за то, что он позволяет маэстро Флориано сперва создать наш с твоей матушкой парный портрет!
С этими словами Карломан взглянул на своего сына. Тот, не отвечая вслух, кивнул, в знак того, что все передаст королю.
Дождавшись такого ответа, граф Кенабумский продолжал:
- Что ж, нам пора! Зайдем за твоей матушкой, она, верно, тоже уже готовится идти на церемонию встречи нашего гостя.
Отец с сыном, столь прекрасные и такие похожие, прошли в смежные покои, принадлежавшие графине Альпаиде Кенабумской.
Она и в самом деле собиралась на придворную церемонию, и готовилась выглядеть, как всегда, блистательно. Однако у знатных дам заботы о своей красоте и нарядах занимают гораздо больше времени, чем у мужчин. Вот и Альпаида сейчас еще продолжала сидеть перед зеркалом, в окружении служанок, которые заботились о ее волосах, коже, благовониях, платьях и драгоценностях. Так что Карломан с сыном увидели маленькую резную дверь, ведущую в покои Альпаиды, закрытой.
Постучавшись, они услышали голос жены и матери, исполненный тепла:
- Входите, родные мои! - Альпаида не сомневалась, кто именно стоит под дверью.
Карломан с сыном открыли дверь и вошли в покои графини.
Как раз в этот момент служанки принялись укладывать пышные черные волосы Альпаиды в модную прическу, скалывая их шпильками с изумрудами. Такая прическа побуждала даму держать голову высоко поднятой, и придавала графине Кенабумской еще более гордый вид. На фоне черных волос Альпаиды ее лицо, стройная лебединая шея и плечи, приоткрытые вырезом платья и пеной кружев, выглядели еще белее.
Графиня Кенабумская была уже облачена в платье из переливчатого сине-зеленого шелка, и служанки успели надеть на нее драгоценности. Карломан даже приостановился, любуясь своей прекрасной супругой, а Ангерран поклонился матери в знак восхищения.
Альпаида увидела своих мужа и сына в зеркальном отражении. Она не могла повернуть головы, но улыбнулась, радуясь, что видит их.
- Вижу, что вы уже готовы! - воскликнула она. - А вот мне придется еще немного подождать... Присядьте на тахту и потерпите немного, я скоро освобожусь.
Мужчины послушно присели на тахту. Сама же Альпаида присоединилась к их беседе, не поворачивая головы, пока служанки еще укладывали ее волосы.
Прежде всего Карломан переспросил сына:
- Так значит, государь Хлодеберт желает заказать у маэстро Флориано драгоценности для своей жены, матери и бабушки?
Ангерран многозначительно развел руками.
- Да, король собирается сделать всем трем королевам подарки, подобающие их званию. Не то ему не будет покоя никогда в жизни!
Карломан и Альпаида переглянулись через зеркало, причем оба усмехнулись. Супруги достаточно хорошо знали, во всяком случае, обеих старших королев, Радегунду Аллеманскую и Бересвинду Адуатукийскую, чтобы не сомневаться, как они способны усложнить жизнь юному королю.
- Должно быть, королю нелегко находиться в окружении трех царственных дам! - посочувствовала Альпаида своему царственному племяннику.
Ангерран тихо вздохнул.
- Королева Регелинда желает непременно иметь золотые незабудки с сапфирами. Государь Хлодеберт ничего не жалеет для своей жены, особенно после рождения наследника, маленького принца Хлодеберта.
- Ее можно понять, - согласился Карломан. - Но какие драгоценности пожелают для себя обе старшие королевы, чтобы те подходили к их вдовьим одеяниям? Королю потребуются все дипломатические ухищрения, чтобы угодить всем трем царственным дамам! - про себя он надеялся, что Хлодеберт справится, лучше всех зная ум своего царственного племянника.
Альпаида, пока служанки продолжали заниматься ее волосами, возвела очи ввысь, представляя злоключения юного короля.
- Должно быть, каждая из королев пожелает превзойти других в красоте драгоценностей и тонкости их отделки. А король должен заказать то, что порадует всех трех.
Ангерран, как и его отец, хорошо знал своего царственного кузена, и надеялся, что тот справится.
- Я предполагаю, что он закажет нечто схожее, по одному образцу, что будет отличаться лишь выбором камней и формой - ведь нельзя подарить зрелой даме, а тем более - стареющей королеве-вдове то же, что будет уместно для юной жены и матери. Однако драгоценности не должны ни в чем уступать друг другу, чтобы никто не обиделся.
Карломан поразмыслил и одобрительно кивнул.
- Что ж, насколько я успел узнать маэстро Флориано, его дар поможет создать прекрасные драгоценности для всех трех королев! Причем каждая будет уверена, что превзошла остальных. Так будет лучше для всех!
Альпаида покачала головой, наконец, освободившись из рук служанок.
- Надеюсь, что у маэстро Флориано все же найдется время и для других заказов, кроме драгоценностей?
- Король уже сказал, что прежде всего маэстро Флориано напишет ваш портрет, а все остальное - потом, - успокоил Ангерран свою мать.
- И, насколько я знаю маэстро Флориано, он не станет терять времени даром, - добавил Карломан.
Служанки, наконец, отошли прочь. Альпаида тут же поднялась с кресла, а ее супруг встал одновременно с ней и протянул ей руку. Они шагнули навстречу друг другу, легко, как будто в танце. И Ангерран залюбовался своими родителями, видя, с какой глубокой любовью они смотрят друг на друга.
Затем он склонил голову перед отцом:
- Благодарю тебя, батюшка, за твой совет королю! Что ж, я пойду к нему с ответом. А после зайду за нашими Лисятами, и мы вместе пойдем на церемонию.
Он вышел из покоев родителей. Служанки тоже удалились по знаку Альпаиды. А Карломан со своей женой, оставшись наедине, стали дружески беседовать.
- Ну что ж, маэстро Флориано приехал, и скоро начнет писать наш портрет, - произнес граф Кенабумский, сосредоточившись на настоящем и старательно отгоняя от себя все воспоминания.
И Альпаида в разговоре с мужем тактично избегала всех упоминаний о прошлом:
- Пусть же все начнется поскорее, раз уж король уступил первое место своему мудрому дядюшке!
- И своей прекрасной тетушке! - беззвучно засмеялся Карломан, взяв жену за руку.
Альпаида тут же невольно подумала о том, как, десять лет назад, она примирилась с мужем, вернувшимся из Розалии. Тогда у них родился Аледрам, а через год после него - и Аделард. Неугомонные Лисята были детьми их супружеского примирения, и, может быть, именно потому были особенно дороги своей матери.
И она проговорила с улыбкой:
- Нашим младшим сыновьям, пожалуй, станет скучно, пока мы будем позировать для портрета...
- Я и сам думал о них, - согласился Карломан. - Мы с тобой знаем наших Лисят: им любопытно все, что происходит вокруг! И я подумал, что, если они будут хорошо себя вести, мы сможем познакомить их с маэстро Флориано.
Альпаида оживилась, по-своему дополняя замысел своего супруга своими собственными доводами:
- А почему бы и нет! Аледрам и Аделард - дети нашей любви, появившиеся на свет после долгой разлуки, они заново скрепили наш союз и олицетворяют возрождение супружества. Наши сыновья растут в любви и ласке, меж рук отца и матери, и по ним видно, что они - любимые дети, любимые вдвойне, от обоих родителей.
- Ты права, любовь моя! - ответил Карломан, и поцеловал жене руку. - Не только внешние признаки говорят, что наши Лисята растут в любви и гармонии. Каждому, кто знает сердца людей, видно, что это - дети любви. Маэстро Флориано имеет хорошее чутье, и его произведения, особенно портреты, отражают истинную суть изображаемых. Пусть же он увидит и нашу с тобой любовь в лицах наших младших сыновей, и убедится, что она преодолела все испытания! Это очень важно, чтобы именно он, знавший меня прежде, засвидетельствовал теперь мою любовь к тебе, Альпаида!
- Пусть будет так! - ответила Альпаида, сплетая пальцы с пальцами супруга. - Пусть маэстро Флориано познакомится с нашими младшими сыновьями, чтобы убедиться, как сильно любят друг друга их родители! Не будем же терять времени, познакомим с ним наших Лисят во время церемонии!
- Так и сделаем, - энергично пообещал Карломан.
Такой подарок решили сделать для своих сыновей граф и графиня Кенабумские. Они знали, что неугомонных Лисят порадует знакомство со знаменитым мастером.
Однако они даже не могли представить, чем сейчас заняты их Лисята!
-
Надеюсь, до Карломанова дня ещё достаточно времени, чтобы маэстро Флориано всё успел. А то заданий потихоньку начинает прибывать :)
Лисята всё-таки сбежали. Не попасться они ещё могут (очень надеюсь на это), но как успеть вовремя на церемонию, когда вокруг столько интересного?!
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Надеюсь, до Карломанова дня ещё достаточно времени, чтобы маэстро Флориано всё успел. А то заданий потихоньку начинает прибывать :)
Лисята всё-таки сбежали. Не попасться они ещё могут (очень надеюсь на это), но как успеть вовремя на церемонию, когда вокруг столько интересного?!
Около месяца еще осталось. В случае чего - подмастерья помогут. Не зря же Флориано привез их с собой.
О дальнейших приключениях Лисят надеемся рассказать далее. :)
Кенабумский пандан (продолжение)
В то время, как маленькие Лисята подглядывали в открытые двери мастерской маэстро Флориано, их дед, Дагоберт Старый Лис, от которого они и унаследовали свое общее прозвище, терпеливо ожидал, когда мастер будет готов следовать за ним на церемонию. При этом он замечал краем глаза, как арвернские слуги вытаскивали из коробок все инструменты художественного мастерства Избранника Муз. Они расставляли на полках и развешивали на стенах разнообразные макеты, сделанные из дерева и глины, склеенные из пергамента и других материалов. Коннетабль Арвернии узнавал миниатюрые изображения осадных орудий, башен, кораблей и каких-то еще более замысловатых изобретений, к которым, определенно, следовало приглядеться. Он покачал головой, удивляясь, насколько разнообразны таланты маэстро Флориано. Воистину, Карломан прав, пригласив ко двору Арвернии этого необыкновенного мастера!
Тем временем, сам Избранник Муз, наконец, прекратил распекать подмастерьев и слуг и неистово жестикулировать:
- Так, расставьте все макеты правильно, чтобы все они находились на виду!.. Люциано, принеси свитки с моими последними чертежами!.. Я надеюсь, что вы здесь все устроите, как следует, и в мое отсутствие, ребята!
- Мы постараемся, маэстро Флориано! - нестройным хором отозвались его подмастерья.
- Я надеюсь! - резко произнес Избранник Муз. - Потому что точность - это вежливость королей, а мне следует привести себя в подобающий вид, чтобы предстать на церемонии при дворе короля Арвернии!
Он с извиняющимся видом поклонился Дагоберту, а затем резко повернулся и направился в отведенные для него спальные покои. Там уже были приготовлены парадные одеяния для мастера, и ему оставалось лишь переодеться.
Но, в то время, как Избранник Муз скрылся из виду, события пошли совершенно непредсказуемым образом.
Разумеется, все началось из-за Аледрама, подглядывающего под дверью. До сих пор его никто не замечал. Арвернские слуги проходили мимо, нагруженные различными, непривычными для них предметами. Но вот Люциано, посланный своим наставником за свитками, вернулся, неся целую их охапку. Кожаные футляры со свитками громоздились в его руках, так что молодой розалиец едва удерживал их перед собой. И при этом он, не глядя по сторонам, направился прямо к притаившемуся Аледраму.
Мальчик метнулся в сторону, рассчитывая скрыться за соседней колонной. Но невольно столкнулся с Люциано, и толкнул его в плечо. Футляры со свитками посыпались на вымостку двора, вся их груда раскатилась в разные стороны. Розалиец громко выругался на своем родном языке, поясняя свою речь энергичными жестами рук.
Аледрам взглянул вперед, в покои, куда удалился маэстро Флориано. Это был отличный шанс для него встретиться с Избранником Муз! Никто покуда не смотрел на него. И мальчик проскочил в дверь, как настоящий лисенок - в нору. Ему ли было не знать покоев, где он столько раз бывал вместе с отцом! Аледрам быстро юркнул в один из боковых коридоров, ведущий к спальне маэстро Флориано, и добежал туда быстрее него самого. Никто не заметил мальчика.
А Люциано продолжал ругаться по-венетийски и бешено жестикулировать, надеясь привлечь к себе внимание.
- О, Гарпии хищнокрылые! Одна суета и суматоха от этой поездки в Арвернию! И без того все валится из рук, а тут еще лезут под ноги глупые мальчишки, побери их Сильваны! - горячие венетийские проклятья так и продолжали оглашать двор королевского замка Арвернии, где, впрочем, и без них нынче было шумно.
Аделард, прятавшийся за колонной, видел все, что произошло. Он не последовал за братом, но, увидев рассыпавшиеся футляры со свитками, не мог остаться в стороне. Мальчик порывисто подбежал к розалийцу, только что закончившему свою горячую тираду, и начал быстро помогать ему собирать свитки.
- Возьми, почтенный чужеземец, вот они! - Аделард передал часть свитков в руки розалийцу, заодно таким образом отвлекая его внимание от брата, чтобы Аледрам успел скрыться.
Трудно сказать, понял ли Люциано, увидев перед собой второго мальчика, что перед ним не виновник его неприятности. Ведь он толком не разглядел Аледрама, а братья были очень похожи и одинаково одеты. Только, взглянув на мальчика, он опять принялся ругаться, хотя его руки были заняты свитками, не позволяя жестикулировать, как принято у розалийцев и их соседей.
- А-а, несносные мальчишки! Вы приходите, чтобы поиздеваться над честными гостями! - бранился молодой мастер по-венетийски.
В гневе он не заметил, что мальчик перед ним явно принадлежал к знатному роду, и обращался с ним, как с простолюдином:
- Кто здесь воспитывает слуг, хотел бы я знать? Почему эти мальчишки бегают, где им вздумается, без всякого дела? - на своем родном языке он назвал Аделарда "бамбино", но и это слово сейчас звучало совсем не ласково.
В мастерской и без того было шумно от постоянно передвигаемых предметов и громких голосов розалийцев. Никто так и не подбежал на помощь Люциано, все были заняты своими делами.
Среди общего шума и суеты, принц Дагоберт невозмутимо разглядывал макеты различных сооружений. И вдруг до его лисьего слуха донеслась со двора ругань по-венетийски, в которой упоминался некий "несносный бамбино".
Дагоберт насторожился. Он знал своих младших внуков, и не удивился бы, если бы они попытались проникнуть в мастерскую Избранника Муз.
Мигом обернувшись, он тут же получил подтверждение своих догадок. Мальчик, в котором он узнал Аделарда, принялся помогать одному из приезжих подмастерьев собирать футляры со свитками. И Дагоберт, сохраняя на лице невозмутимое выражение, направился к месту происшествия...
Тем временем, маэстро Флориано уже почти дошел по длинному коридору до своей спальни. Теперь он не замечал привычного шума, все еще доносившегося из мастерской. Когда Избранника Муз не отвлекали новые вдохновенные замыслы и он не брался осуществлять их, то мог быть сосредоточен и терпелив, и умел держаться, как подобает, при дворах властителей. Теперь ему следовало скорее собраться и подготовиться к придворной церемонии. Все же, не каждый день его принимали на родине самого императора Карломана Великого, да еще накануне столь знаменательной даты, что предстояла в этом году!
Однако, собираясь лишь переодеться, маэстро Флориано даже не заметил, что дверь в его спальные покои в прошлый раз осталась приоткрытой. И туда, не дожидаясь возвращения хозяина, вбежал старший Лисенок, Аледрам! Ему было не совладать со своим любопытством, и очередную незапертую дверь он воспринял как приглашение войти.
А войдя в покои Избранника Муз, Аледрам принялся оглядываться по сторонам. И почти сразу же заметил маленький мольберт, стоявший возле кровати художника. На нем был натянут холст, а на холсте вырисовывался набросок, или эскиз портрета. Маэстро Флориано начал работать над ним в дороге, по памяти.
И вот, Аледрам изумленно вздрогнул, узнав в этом эскизе изображение своего отца, графа Карломана Кенабумского! Это был он, без всякого сомнения, хотя лицо пока еще не прорисовано четко. Но горделивая осанка и посадка головы, уже заметная даже на этом черновом наброске, разворот сильных плеч, вся его фигура, исполненная силы и стремительной легкости, - все это могло принадлежать только отцу Аледрама, графу Карломану Кенабумскому. Мальчик и сам порой удивлялся, насколько ловок и быстр его отец, как плавно и в то же время стремительно он двигается, даже в сравнении с самыми могучими рыцарями Арвернии. Но даже когда граф Кенабумский стоял неподвижно, в нем постоянно ощущалась готовность к стремительному броску. Так порой думал о своем отце Аледрам, хотя ему, девятилетнему мальчику, было трудно вполне понять, что это значит. Но он чувствовал, что его отец не похож на обычных людей.
А теперь именно это ощущение блестяще передал эскиз маэстро Флориано! У мальчика не осталось тени сомнений, что здесь изображен его отец, передана его красота и сила. Приглядевшись, Аледрам заметил на руке нарисованного мужчины и кольцо с волчьей головой, что все время носил его отец, и даже признал его одеяние. Но эти атрибуты не были главными. Они, может статься, не были так уж нужны. Карломан Кенабумский и без них всегда остался бы собой. И этот портрет изобразил всю его суть.
Едва увидев эскиз портрета своего отца, Аледрам так и замер, разглядывая его, с волнением узнавая все новые подробности, поражаясь изумительной точности изображения. Он даже забыл, что его могут искать или преследовать здесь. До того мальчика поразил портрет отца! У маэстро Флориано даже эскизы и черновые наброски выходили подлинными произведениями искусства!
За разглядыванием эскиза его и застал сам Избранник Муз.
Конечно, маэстро Флориано никак не ожидал застать в своей спальне незнакомого, хотя и знатного, судя по его осанке и богатой одежде, мальчика. Ему даже почудилось нечто неуловимо знакомое в его тонкой, гибкой фигурке. Так что Избранник Муз не стал поднимать скандал, и вообще не спешил вмешиваться.
Стоя в стороне, маэстро Флориано стал с интересом наблюдать за мальчиком. А тот, похоже, был настолько увлечен разглядыванием эскиза, что даже не заметил, как в покои вернулся их хозяин. Стоя перед мольбертом, где был набросок портрета графа Кенабумского, мальчик разглядывал его, словно живого человека, увиденного в зеркале.
Неудивительно, что маэстро Флориано не торопился поднимать шум. Ему, как истому художнику до мозга костей, были любопытны все, кто проявил такое неподдельное любопытство к его искусству. Пусть даже его творением был всего только черновой набросок, а зрителем - мальчик, которому едва ли исполнилось десять лет!
Таким образом, Аледрам, забыв обо всем на свете, разглядывал портрет своего отца, изумляясь мастерству художника, сумевшего воплотить самую душу графа Кенабумского. А маэстро Флориано, незамеченный мальчиком, стоял в стороне и разглядывал своего неожиданного посетителя, словно опасаясь спугнуть редкую птицу.
Оба они на некоторое время позабыли о скором начале церемонии и о том, что их ожидали в тронном зале. Любопытство, равно свойственное художникам, детям и ученым, завладело ими обоими. Все остальное на какое-то время совсем забылось. Сам король Арвернии, наследник Карломана Великого, мог подождать там, где правили Красота, Искусство и Знание!
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Когда Ангерран Кенабумский пришел к королю, то застал у него в кабинете и свою подругу, Матильду де Кампани, пришедшую по поручению королевы Регелинды.
Хлодеберт VII, уже облаченный в церемониальные одежды, кивнул своему юному кузену и обратился к нему:
- Ты как раз вовремя, Ангерран! Ну, как советует мне поступить твой отец, мой мудрый дядя Карломан, по поводу драгоценностей для наших царственных дам? Вот и виконтесса де Кампани пришла ко мне по этому же поводу, не так ли? - он слегка улыбнулся девушке, поощряя ее говорить.
Матильда сделала изящный книксен и сказала:
- Это правда, государь: Ее Величество королева Регелинда велела мне узнать, может ли маэстро Флориано, прибывший ко двору, изготовить для нее новые драгоценности. Она мечтает о золотых незабудках с сапфирами, что будут выглядеть истинным произведением искусства. Королева просит тебя заказать их, в знак твоей любви.
Молодой король потер складку между бровей. Хотя он был всего несколькими годами старше Ангеррана и Матильды, но его юность проходила быстрее. И неизвестно, что было тому причиной - только ли груз государственных забот, или еще и необходимость лавировать между тремя царственными дамами: своей супругой, матерью и бабушкой...
- Все желают драгоценностей, и я обязан угодить всем, - усмехнулся Хлодеберт, размышляя вслух. - Однако, я уже сказал, и это - мое окончательное слово: прежде всего маэстро Флориано напишет семейный портрет моих дяди и тетушки, графа и графини Кенабумских, которым я с радостью уступаю первое место! Правда ведь, Ангерран? - король перевел взгляд на старшего сына упомянутой четы.
- Мои отец и матушка покорнейше благодарят тебя, государь! - отвечал Ангерран, поклонившись. - А также мой отец советует тебе заказать маэстро Флориано такие же драгоценности для королевы Радегунды и королевы Бересвинды, какими он порадует и твою царственную супругу. Пусть между ними будет разница в форме и содержании, но они будут равны красотой и тщательностью отделки. Тогда все три царственные дамы останутся довольны!
Король заметно повеселел и дружеским жестом протянул руку своему кузену.
- Благодарю тебя, Ангерран, а в первую очередь, конечно - дядю Карломана! Все-таки я счастлив: ведь у меня мудрейший и самый знающий майордом на свете! С ним я мог бы вовсе ни во что не вмешиваться, хотя я все-таки стараюсь быть достойным королем, какими были мой отец и дед! - Хлодеберт гордо выпрямился, стоя возле своего стола, и обратился к юноше и девушке, находившимся перед ним: - Что ж, все складывается как нельзя лучше! Я сделаю равные драгоценные подарки для моих жены, матери и бабушки. Точнее, маэстро Флориано изготовит их. Но прежде всего пусть он напишет портрет графа и графини Кенабумских!.. Передай королеве Регелинде, милая виконтесса де Кампани, что ей придется еще немного подождать. Пусть она не сердится на меня.
- Слушаюсь, государь! - заверила Матильда.
- А ты, кузен Ангерран, проводи виконтессу! Ведь скоро уже начнется церемония, - продолжал король.
- Да, и мы сейчас зайдем за моими братьями, которые сегодня впервые назначены в твою свиту, государь, - заметил Ангерран.
- Ах да: Лисята, мои будущие пажи, - улыбнулся Хлодеберт. - Ну что ж: ступайте тогда за ними!
Попрощавшись с королем, Ангерран и Матильда вышли из его покоев и направились к комнате оруженосцев, где старший брат оставил неугомонных Лисят.
До начала церемонии оставалось все меньше времени. По дороге им встречались придворные, направлявшиеся в тронный зал, и расторопные слуги, заканчивавшие последние приготовления.
Ангерран и Матильда шли быстро, почти не разговаривая, против своего обычая. Дойдя до комнаты оруженосцев, они увидели приоткрытую дверь. При этом все было тихо. Даже слишком тихо для места, где должны были находиться Аледрам с Аделардом...
Ни услышав ни громких голосов, ни шума оживленной возни, юноша с девушкой непроизвольно насторожились. Выразительно переглянувшись, они быстро вошли в покои. Но там никого не было. Лишь в песочных часах пересыпались из верхней чашечки вниз последние крупинки песка...
***
А в это самое время, во дворе возле мастерской маэстро Флориано, Дагоберт Старый Лис направлялся к своему младшему внуку, чтобы выручить его, а может, и проучить. Он пока еще не знал в точности, что опять натворили его Лисята, однако считал, что они заслуживают строгого урока.
С такими мыслями он подошел к Аделарду, который помогал розалийцу Люциано собирать рассыпавшиеся футляры со свитками.
- Вот еще, наш почтенный гость, возьми, - произнес мальчик, не будучи уверен, что розалиец поймет его.
Однако тот смягчился и, видя, что мальчик искренне желает помочь, взял у него свитки и поблагодарил по-арвернски:
- Спасибо тебе, мальчик, за оказанную помощь!
- Всегда пожалуйста! - Аделард продолжал собирать свитки, и так увлекся, что покуда не замечал, как к ним подошел его дед.
А Дагоберт подкрался, как обычно, тихо, по-лисьи, и остановился рядом с Люциано. Он молча подождал, когда его Лисенок поднимет последний футляр с драгоценными чертежами маэстро Флориано...
Но вот мальчик обернулся и лицом к лицу встретился со своим дедом. Он только сейчас вспомнил, что Старый Лис сам встречал Избранника Муз и помогал ему обустроиться на новом месте!
Никто не произнес ни слова. Аделард лишь сжимал в руках последний футляр со свитком и смотрел на деда, не отводя глаз.
Дагоберт жестом приказал внуку подойти ближе, и тот повиновался.
Люциано, присутствовавший при этой сцене, невольно посочувствовал тому, кого еще недавно называл "несносным бамбино". Он проговорил по-венетийски, обратившись к Дагоберту:
- Сеньор принц, не брани этого мальчика, прошу тебя! Он не хотел ничего плохого, и даже помог мне собрать эти свитки.
Однако Дагоберт ничего не ответил розалийцу. Он, как всегда, невозмутимо смотрел на приближающегося к нему внука. Никто бы не взялся сказать, о чем думает коннетабль Арвернии, злится он на мальчика или нет.
И Дагоберт обратился к внуку столь же невозмутимым тоном:
- Здравствуй, Аделард! Хотел бы я знать, что ты здесь делаешь, когда тебе следует присутствовать на церемонии! И где твой старший брат Аледрам? Вы же обычно не расстаетесь ни на миг, а тут вдруг оказались порознь!
Аделард сжимал обеими руками футляр со свитком, словно тот служил ему единственной защитой. Он не знал, чего ему ждать от своего деда. Однако мальчик сохранил выдержку, и отвечал с достоинством потомка королей-рыцарей, для которого честь превыше всего:
- Мой брат Аледрам больше всего на свете мечтал познакомиться с маэстро Флориано, и пошел к нему. А я задержался, чтобы помочь почтенному чужеземцу собрать свитки, рассыпавшиеся по моей вине, хоть и невольной.
Люциано, наблюдавший за этой встречей из-под своей груды свитков, понял, что коннетабль Арвернии хорошо знает "несносного бамбино". Видимо, мальчик также принадлежал к высшей знати здешней страны!
Дагоберт скупо улыбнулся своему младшему внуку.
- Я высоко ценю твою отвагу, мой маленький Лисенок, и твою преданность брату! Стало быть, Аледрам пожелал во что бы то ни стало повидать маэстро Флориано, а ты не мог покинуть его! Однако было бы гораздо лучше вам обоим сидеть там, где вас оставили, и слушаться старших!
Аделард тихо вздохнул и отвечал деду:
- Я сперва и не думал ослушаться Ангеррана! Но я не мог бросить Аледрама в его затее непременно встретиться с маэстро Флориано... А сейчас я отвлек на себя внимание почтенного чужеземца, чтобы мой брат смог осуществить свою мечту.
Дагоберт выслушал внука, не перебивая его. Мысленно он, конечно, радовался такой крепкой связи между братьями и их неразрывной дружбе. Впрочем, лишь будущее покажет их дальнейшую судьбу. Однако их достоинства, как и недостатки, отчетливо различались уже сейчас.
Однако коннетабль счел нужным сделать выговор своему младшему внуку, в надежде, что это послужит ему уроком.
- Вы с Аледрамом поступили неправильно! Прежде всего - ваши обязанности при дворе, которых с годами будет становиться только больше! Теперь я буду вынужден сообщить вашим родителям об этой дикой выходке!
Аделард тяжело вздохнул, но не опустил голову, будучи готов с достоинством принять все, что бы ни выпало на его долю.
А Дагоберт продолжал говорить:
- Заканчивай помогать почтенному чужеземцу собирать футляры со свитками и отнеси их в мастерскую. А затем мы вместе пойдем искать Аледрама.
***
А Аледрам, любознательный сын Карломана и Альпаиды, в это время обрел долгожданную возможность встретиться с Избранником Муз, хоть еще не видел его. Но, когда мальчик получше разглядел портрет своего отца, то произнес с неподдельным восхищением:
- Да, маэстро Флориано и впрямь видит в каждом самое главное!
Произнеся эти слова, Аледрам подошел ближе к мольберту. Он знал в точности, как должен выглядеть его отец, и хотел помочь создателю его портрета, сделать его еще более настоящим. И принялся разглядывать краски на палитре, устроенной тут же. Часть из них были уже использованы, другие загустели во время долгого пути. Но мальчик начал осторожно смешивать их, получая разные оттенки зеленого и золотистого, пока не вышел едва уловимый нужный цвет.
Сын Карломана хозяйничал с детской бесцеремонностью, не замечая, что маэстро Флориано уже давно глядел на него. Однако тот, наконец, вмешался и иронично произнес по-арвернски:
- Благодарю тебя, юный сеньор, но я и сам умею смешивать краски!
Аледрам стремительно обернулся и увидел маэстро Флориано, с которым так стремился познакомиться. Мальчик ужаснулся. Портрет отца отвел ему глаза, и он забыл обо всем!
Он глядел в глаза человеку, которым так восхищался. Избранник Муз говорил по-арвернски с акцентом, но по его голосу Аледраму послышалось, что тот не особенно разгневан. Его темные глаза ярко блестели.
Почтительно поклонившись розалийцу, мальчик горячо произнес:
- Приветствую тебя, знаменитый маэстро Флориано! Прошу тебя, прости, что я прикоснулся к твоей палитре! Я не хотел быть наглецом. Однако мне захотелось помочь тебе, и я попытался сделать именно тот оттенок зеленого цвета, что нужен для глаз моего отца, графа Карломана Кенабумского. Кроме того, он часто носит одежду под цвет глаз...
Сын Карломана! Маэстро Флориано подошел к мальчику и внимательно пригляделся, оком художника узнав знакомые черты. И даже не только черты. Избранник Муз в самом деле умел видеть души живущих. Он уловил в пришедшем мальчике ту же безудержную любознательность, что отличала Карломана Кенабумского и его дочь Беатриче.
Он перевел взгляд с мальчика на эскиз портрета. И неожиданно обратился к Аледраму, не сомневаясь, что тот все правильно поймет:
- Для полотна с изображением твоего отца, благородного сеньора Карломана Кенабумского, я использую такие же краски, как и для портрета юной сеньоры Беатриче. И ты, юный сеньор, очень точно подобрал оттенок для изображения их глаз!
-
Всё-таки, они попались! Но Аледрам, хотя бы, успел сделать, что хотел - познакомился с маэстро. А вот Аделард может пострадать ни за что. Надеюсь, их накажут не очень сильно.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Всё-таки, они попались! Но Аледрам, хотя бы, успел сделать, что хотел - познакомился с маэстро. А вот Аделард может пострадать ни за что. Надеюсь, их накажут не очень сильно.
Да, мечта Аледрама сбылась! А на Аделарда, во всяком случае, Дагоберт, вроде бы, не очень рассердился. Посмотрим, как другие родственники.
Да и Карломан с Альпаидой ведь сами собирались познакомить своих Лисят с Флориано. Так что те лишь предвосхитили их замыслы.
Кенабумский пандан (продолжение)
Во дворе мастерской Избранника Муз маленький Аделард продолжал собирать рассыпавшиеся свитки с чертежами. Над ним стоял его дед, Дагоберт Старый Лис, внимательно глядя, как его младший внук работал вместе с подмастерьем розалийского художника.
Следовало отметить, что Аделард не счел свою работу наказанием. Ведь он сам захотел помочь Люциано. Его отец поступил бы так же. И мальчика порадовало, что и дедушка тоже, вроде бы, не злился на него. Оставалось лишь надеяться, что и Аледраму тоже не очень сильно попадет.
Но вот, наконец, все свитки были собраны. Аделард поглядел на Люциано, снова едва удерживающего целую их охапку. И решил еще немного помочь ему.
- Пойдем, почтенный чужеземец, я покажу тебе, где в вашей мастерской можно разложить все чертежи, - произнес мальчик, оглядываясь на деда.
Дагоберт чуть заметно кивнул, одобряя новый порывистый, но благородный поступок младшего внука.
А Люциано, розалиец, хорошо говоривший по-арвернски, благодарно улыбнулся мальчику, поддерживая подбородком свою охапку чертежей.
- Спасибо тебе, юный сеньор! - проговорил он с придыханием.
Аделард помог розалийцу внести, наконец, многострадальные свитки в мастерскую и развесить их на стойку с железными стержнями. Так что получилось древо с листьями из пергамента.
Когда это было сделано, Люциано со своими сотоварищами продолжили обустраивать мастерскую своего наставника.
А принц Дагоберт взял внука за руку, словно опасался, чтобы тот не забрался еще куда-нибудь. И обеспокоенно проговорил:
- Ну что ж, а теперь пойдем искать твоего братца, нашего второго Лисенка! - по его голосу трудно было узнать будущие намерения.
Аделард слегка поежился, тревожась не за себя, а за брата.
- А что будет, когда Аледрам найдется? - взволнованно спросил он.
- Зависит от того, что он успеет натворить, - проворчал Старый Лис, следуя вместе с мальчиком по коридору в сторону покоев маэстро Флориано.
Аделард тихо вздохнул, беспокоясь за своего чрезмерно предприимчивого брата. И направился вместе с дедом дальше, вслед за убежавшим старшим Лисенком.
***
А в комнате оруженосцев удивленно переглянулись Ангерран и Матильда, не застав там сбежавших мальчиков.
- Да... такого даже я от них не ожидал! - присвистнул Ангерран, убедившись, что его братьев нет нигде. - Сбежать, когда вот-вот начнется церемония, в которой они должны принять участие, как им известно!
- Где же они могут быть? - спросила Матильда, тоже озираясь по сторонам.
- Не знаю, - проворчал Ангерран, разозлившись на Лисят по-настоящему. - Но, когда мы их найдем, они будут сидеть под замком в своих покоях! Желательно - порознь!
- Они что-нибудь упоминали о том, куда им хотелось бы отправиться, настолько, чтобы решиться нарушить обещание? - спросила виконтесса де Кампани.
- Право, не знаю! - мотнул головой раздраженный Ангерран. - Сегодня, да и все последние дни, весь Дурокортерский замок стоит на ушах из-за приезда маэстро Флориано и предстоящей церемонии... Ах да: Аледрам с Аделардом тоже хотели поглядеть на него, и не вместе со всеми, где он едва заметит их, а познакомиться ближе... Но неужели они все-таки ушли в мастерскую Избранника Муз?!
- По крайней мере, нам следует поискать их там, - рассудила Матильда. - Правда, мастерская еще не обустроена, там пока что разбирают вещи...
- И моих бестолковых братцев угораздило влезть туда! - фыркнул виконт Кенабумский, стремительно направляясь по коридору Дурокортерского замка вместе со своей подругой. - Скорее бы уже эти мальчишки поумнели хоть немного! Если они испортят церемонию встречи, я сам буду просить наших родителей, чтобы они выбрали для них подобающее наказание.
Матильда немного помолчала. Она, дочь канцлера и придворной статс-дамы, была младшей из детей в семье, и не привыкла к непослушным малышам.
- Давай сперва найдем их, а затем решим, чего они заслуживают, - сказала она.
- Говорят, что из шаловливых мальчишек вырастают доблестные мужи, - продолжал Ангерран, немного успокаиваясь. - Но доблесть хороша в сочетании со здравым смыслом и послушанием, а этому им надо учиться!
Так они беседовали, направляясь к мастерской маэстро Флориано.
***
А сам Избранник Муз, тем временем, неожиданно для себя стал беседовать с маленьким Аледрамом, как с человеком, способным понять его и разобраться в его творчестве.
- Ты действительно превосходно подобрал оттенок для глаз своего отца, благородного графа Кенабумского, - вдохновенно проговорил маэстро Флориано. - Однако скажи, маленький сеньор: знаешь ли ты, из каких веществ состоит краска, которую ты смешал?
Аледрам растер между пальцами немного краски, и пальцы его окрасились в зеленый цвет, как лапки лягушки.
- Кобальт... этрусская зелень... и немного серы, по-моему. А это - охра, - он подцепил пальцем крупинку золотисто-рыжей краски.
Мэтр Флориано глядел на мальчика со все возрастающим интересом.
- Верно, ты все узнал правильно, - произнес он. - Вещества, из которых делают эти краски, находят в горах Марции и Этрурии, на склонах погасших огнедышащих гор. Это духи огня некогда вынесли их из подземных недр.
Аледрам слушал Избранника Муз очень внимательно. Он чувствовал, что из знакомства с маэстро Флориано почерпнет гораздо больше, чем у своих навязчивых наставников. Даже одна сегодняшняя беседа сделалась бы для старшего из Лисят бесценным уроком. И он старался не ударить в грязь лицом перед розалийским мастером, показать, что и ему знакомы истории происхождения земных веществ.
- Говорят, что охра была открыта раньше всех красок, - не утерпел мальчик, желая поделиться собственными познаниями. - Ею рисовали на стенах пещер самые первые люди, расселившиеся на севере после затопления Погибшей Земли. У моего батюшки, среди его собрания редкостей, есть каменные наконечники копий и стрел, а также камни, на которых нарисованы охрой разные звери.
Маэстро Флориано все внимательнее продолжал приглядываться к мальчику. Он видел, что в сыне Карломана проявляется склонность к наукам. Но не спешил хвалить его, а постарался прежде всего выведать круг его интересов.
- Ты очень точно смешал краски, получил нужный оттенок, юный сеньор, - повторил он. - Не желаешь ли ты поучиться живописи?
Аледрам поглядел на эскиз портрета своего отца, и ему показалось, что граф Кенабумский щурит глаза, ожидая, какой выбор сделает его отпрыск.
- Я еще не знаю, чем бы мне хотелось заниматься, - признался он. - Сперва мне хочется узнать обо всем на свете! О прошлом и о будущем, о тайнах всех живых существ, о том, как живут людские народы и альвы! Я кое-что читал в книгах, что собирает мой батюшка. Но он сам говорит, что люди пока еще знают далеко не все, и я смогу многое выяснить...
- У тебя еще все впереди, маленький сеньор, - произнес Флориано, видя, как взволнованно блестят глаза мальчика.
А Аледрам, в безудержном детском воодушевлении, готов был поведать именитому мастеру такие мысли, которыми еще не делился даже с родителями.
- Вот, говорят, что разные вещества бывают и вредны, и полезны, в зависимости от их количества. Та же сера используется для приготовления красок, ею окуривают жилища, изгоняя заразные болезни, но она же ядовита. А змеиный яд смертельно опасен, однако им же лечат разные болезни. Вот и интересно: почему так получается?.. Любое знание интересно само по себе, и может пригодиться! - в интонациях мальчика еще слышалась наивность, свойственная его нежному возрасту, но в то же время ощущалось, что он уже выбрал себе дорогу, и не свернет с нее.
- Я вижу, что у тебя душа ученого, а не художника, юный сеньор... А, кстати, как твое имя? - спохватился Флориано, только сейчас сообразив, что не спросил имени своего необыкновенного собеседника. Это указывало, что он заинтересовался не меньше мальчика.
- Я - виконт Аледрам, четвертый сын графа и графини Кенабумских! - Лисенок с гордостью приосанился, назвав своих родителей.
Флориано старательно скрыл улыбку и проговорил:
- Мне очень приятно познакомиться с тобой, сеньор Аледрам!.. А сколько тебе лет?
- В виндмонате этого года исполнится десять, почтенный маэстро Флориано! - гордо отвечал мальчик.
Значит, девять с половиной! Юный Аледрам был почти сверстником своей единокровной сестры Беатриче, которую весьма напоминал и лицом, и нравом. Мэтр Флориано легко нашел с ним общий язык, зная, как следует держаться с сеньоритой Беатриче. Значит, граф Кенабумский тогда легко помирился с женой и зачал с ней новых детей, взамен дочери, которую никогда не видел...
- Хорошо, что у тебя столь широкий и разнообразный круг интересов, сеньор Аледрам, - продолжал розалиец беседовать с мальчиком, как со взрослым. - А твои благородные родители позволят тебе познавать тайны мироздания? Знатный юноша воспитывается ради рыцарских подвигов, а затем он обязан служить при королевском дворе и управлять своими владениями. До наук ли тебе станет тогда?
Аледрам удивленно взглянул на собеседника. Для него тут не существовало ни малейшего затруднения, и он отвечал с улыбкой:
- Но ведь мой отец не только майордом Арвернии, но и могучий рыцарь, он совершил много подвигов. Однако он много читает и знает больше всего Королевского Совета! И умом моей матушки, графини Альпаиды Кенабумской, восхищается весь королевский двор! А я - весь в своих родителей, и смогу быть не хуже них! - звонко воскликнул Аледрам, ни капли не сомневаясь в своих родителях и в себе самом.
Все это подтверждало догадки маэстро Флориано, в которых он и так уже был уверен, беседуя с Аледрамом-Лисенком. Без сомнения, этим мальчиком много занимались, его способности развивали родители и наставники. Но в то же время, он рос, не ведая страха в родной семье, а потому бесстрашно беседовал и с посторонними. Значит, он рос в любви, не сомневаясь, что и впредь его владетельные родители позволят ему заниматься тем, к чему лежит душа. Дитя законной супружеской любви Карломана Кенабумского и его жены, о которой не только ее сын говорил с неподдельным восторгом! И это следовало учитывать маэстро Флориано, чтобы правильно воплотить образы супругов на парном портрете - пандане.
Таким образом, надежды Карломана и Альпаиды, задумавших познакомить своих младших сыновей с маэстро Флориано, чтобы те стали живым свидетельством их любви, сбывались, кажется, сами по себе...
-
Кенабумский пандан (продолжение)
В разгар беседы Избранника Муз с маленьким Аледрамом, дверь покоев отворилась, и вошли принц Дагоберт со своим младшим внуком Аделардом.
Старший Лисенок немного побледнел. Он совсем забыл о времени и обо всем на свете, и не подумал, что старшие разоблачат их побег.
Аделард же крутил головой во все стороны, переводя взгляд то на своего брата, то на маэстро Флориано, то на портрет своего отца. Он, как и Аледрам, изумился поразительному сходству в изображении, хотя и не задумывался об этом настолько глубоко, как более вдумчивый старший брат.
Принц Дагоберт внимательно взглянул на Избранника Муз. А тот, в свою очередь, перевел удивленный взгляд с одного мальчика на другого.
- Прости моих внуков, этих дерзких отроков, за такое вторжение в твои покои, почтенный маэстро Флориано, - обратился к нему Старый Лис. - Они, к сожалению, забыли, что совсем скоро в тронном зале начнется церемония встречи, и что ты пришел сюда, чтобы подготовиться к ней.
Флориано кивнул, слушая Дагоберта, однако лишь отчасти. Мысли его были в это же время заняты другим, или, вернее - другими. Избранник Муз снова взглянул на мальчика, которого коннетабль Арвернии держал за руку. Тот был немного младше Аледрама, неожиданного, но столь интересного гостя мастера, но очень похож на него. Даже не назови принц Дагоберт прежде обоих мальчиков своими внуками, сразу становилось ясно, что они - родные братья. Оба хорошо сложены, высокие для своих лет, черноволосые, с ясными серо-голубыми глазами, с красиво очерченными губами и острыми носами. Только вот выражения их лиц несколько различались; маэстро Флориано сразу увидел это зорким взглядом художника. Лицо любознательного ученого Аледрама было скрытным, а его улыбка порой казалась лукавой. Младший мальчик же всегда глядел и улыбался открыто, выглядел неподдельно веселым от природы, хотя сейчас у него имелся повод для беспокойства. Значит, вот каковы они - младшие сыновья графа и графини Кенабумских, братья сеньориты Беатриче!..
Однако, поглядев на мальчиков, Избранник Муз обратился к их деду, Дагоберту Старому Лису, учтиво склонив голову:
- Благодарю тебя за заботу, сеньор принц! Но прошу тебя: не брани юного сеньора Аледрама и его брата. Мне очень приятна такая встреча и знакомство, которых не могло бы произойти среди придворной церемонности. Сам я когда-то в детстве пробрался в мастерскую своего великого учителя, Аттилио из Амарти. Мне нестерпимо захотелось разглядеть во всех подробностях произведения его искусства, и я уже не мог думать ни о чем другом! И мне посчастливилось больше всего в жизни: так же, как сейчас любознательный сеньор Аледрам, я смог завладеть вниманием маэстро, и он согласился учить меня...
При этих словах Дагоберт улыбнулся, и у его внуков отлегло от сердца, так как они вполне убедились, что наказания не будет. Однако же улыбка Старого Лиса была адресована не им. Он вспомнил детские похождения Карломана и своей дочери Альпаиды, родителей этих милых мальчиков. Они в свое время то исследовали древний Кенабумский замок, то уезжали в леса, в то время еще окружавшие строившийся Дурокортер. Нетрудно было догадаться, откуда в маленьких Лисятах такая тяга к приключениям и ко всему необычному, почему для них мало обычной жизни знатных отроков.
Дагоберт отпустил руку Аделарда и произнес, заметив, как смотрит на младшего мальчика Избранник Муз.
- Почтенный маэстро Флориано, я вижу, ты уже познакомился с нашим Аледрамом. А это - его брат Аделард, мой младший внук. Сын моей дочери Альпаиды и графа Карломана Кенабумского, - подчеркнул коннетабль, тоже неизбежно думая о семействе Луччини, от которых приехал маэстро Флориано. Затем он смягчился, поглядев на внуков: - Наши Лисята, как их называют в кругу семьи, всегда неразлучны, хотя имеют разные наклонности.
Братья подошли навстречу друг другу, переглянулись и молча встали плечом к плечу, подтверждая слова своего деда.
Маэстро Флориано одобрительно улыбнулся Аделарду:
- Мне очень приятно познакомиться и с тобой тоже, юный сеньор Аделард! Ну а чем ты предпочитаешь заниматься?
Мальчик выпрямился и ответил, гордо подняв голову:
- Я люблю ездить верхом, плавать, владеть мечом и копьем, как подобает будущему рыцарю. А еще - люблю песни и легенды о рыцарях, древние и поздние героические предания. Я хочу стать воином Циу, покровителя справедливой войны, храбрым, как Роланд!
При этих словах Аледрам слегка подтолкнул братца в бок, на что тот ответил ему тем же.
А маэстро Флориано обратился к Аделарду, сдержав улыбку:
- Что ж, я очень рад познакомиться и с тобой, юный сеньор Аделард! Да пошлют тебе Небеса мужество и благородство, необходимые истинному рыцарю!
- Благодарю тебя, почтенный сеньор Флориано! - воскликнул Аделард, зардевшись огненным румянцем.
- Наш Аделард уже сейчас достаточно смел, чтобы признаться в ослушании, и достаточно благороден, чтобы помочь человеку, даже низшему по положению, - заметил Дагоберт. И рассказал Избраннику Муз, как младший Лисенок помог одному из его подмастерьев собрать рассыпавшиеся свитки.
Маэстро Флориано поглядел на младшего мальчика с уважением.
- Что ж, я убедился, что сеньор Карломан и сеньора Альпаида растят достойных сыновей! - признал он и бросил взгляд на начатый эскиз, мысленно добавляя рядом с портретом графа Кенабумского образ прекрасной дамы...
Но как раз в этот миг Дагоберт отвлек Флориано от размышлений, и не позволил ему вернуться к своим кистям и краскам:
- Все это очень хорошо, маэстро Флориано: ведь как раз с этой целью ты и приехал в Арвернию! Однако в тронном зале вот-вот начнется церемония в твою честь, как нашего почетного гостя. Так что сейчас тебе следует переодеться и идти вместе с нами. Если ты пожелаешь, еще наговоришься с моими внуками впредь.
Мальчики обменялись сияющими улыбками, предвкушая, каждый на свой лад, продолжение знакомства с Избранником Муз, который оказался таким знающим и приветливым человеком.
Сам же маэстро Флориано встрепенулся, почти испуганно, и покачал головой.
- Прошу прощения, благородный принц Дагоберт! Я сейчас переоденусь, и скоро буду готов!
Флориано быстро ускользнул в свою спальню и через несколько минут возвратился, одетый богато, на розалийский лад. На нем была длинная, до колен, туника, темно-багряная, цвета спелой черешни, вышитая золотыми розами. На ногах мастера были надеты сапоги из мягкой кожи, с высокой шнуровкой. Его плечи покрывал плащ цвета морской волны, сколотый золотой пряжкой в виде розы. Мастер из Розалии прямо-таки обязан был демонстрировать герб своего родного города повсюду. Свои темные с проседью волосы Избранник Муз покрыл беретом из вишневого бархата, с приколотым к нему павлиньим пером, по розалийской моде, чтобы снять берет перед королем Арвернии.
И, когда он вышел к ожидавшим его Дагоберту и Лисятам, выглядел вполне достойным представлять интересы цветущей Розалии.
Коннетабль Арвернии, двоюродный дед короля, одобрительно кивнул мастеру.
- Что ж, следуй за нами, почтенный маэстро Флориано!
Избранник Муз слегка опустил глаза.
- Право, мне неловко, что ты, сеньор принц, тратишь на меня столько времени и сил! Было бы вполне достаточно прислать какого-нибудь слугу, чтобы проводить меня в тронный зал...
Но Дагоберт провел ладонью по резьбе своего парадного нагрудника, изображавшей коней, орлов, львов, грифонов и драконов. А затем поднял ладонь, успокаивая собеседника.
- Не тревожься, почтенный маэстро Флориано! Для родственника короля Арвернии не зазорно встретить короля всех людей искусства. Не все преимущества задаются рождением в определенной семье; часто дар, осеняющий человека, значит гораздо больше, чем знатность рода!
Так они беседовали, направляясь через комнаты нынешней мастерской. Мальчики быстро шагали между Дагобертом и Флориано: Аледрам - ближе к Избраннику Муз, Аделард - рядом со своим дедом.
Когда они, вчетвером, вышли во двор мастерской, навстречу им попались Ангерран и Матильда. При виде этой процессии, юная виконтесса де Кампани сделала книксен перед коннетаблем и с любопытством взглянула на розалийского мастера, догадываясь, кто перед ней.
Ангерран тоже отвесил поясной поклон своему деду и почетному гостю, на котором лишь на миг задержал взгляд. Но прежде всего он сурово взглянул на младших братьев, не суля им добра. Однако юноша учтиво молчал, предоставляя старшим начать разговор.
Дагоберт приветствовал идущих навстречу:
- Здравствуй, Ангерран! И тебя приветствую, прекрасная виконтесса де Кампани! - и, повернувшись к Избраннику Муз, он указал ему на юношу с девушкой: - Мой старший внук Ангерран, виконт Кенабумский, что приходится братом этим двум сорвиголовам, - он потрепал за плечи обоих Лисят. - А это - виконтесса Матильда де Кампани, дочь канцлера Арвернии, большой друг нашего семейства!
Маэстро Флориано поглядел на Ангеррана, про себя отметив, как сильно тот похож на своего отца, Карломана Кенабумского. Только глаза у юноши были серебристо-голубые, как и у младших братьев. Избранник Муз поклонился ему, а очаровательной Матильде учтиво поцеловал руку.
- Для меня большая честь приветствовать тебя, виконт Кенабумский! И, конечно, тебя, золотая роза Арвернии! - про себя Флориано, чуткий к любой красоте, отметил, что у этой девы почти столь же прекрасные золотые волосы, как у сеньориты Лукреции.
Девушка загадочно улыбнулась. А Ангерран обратился к своему деду, кивнув в сторону Лисят:
- Мы с Матильдой, собственно, пришли сюда, отыскивая этих двух неслухов, сбежавших из комнаты оруженосцев! Где ты перехватил их, дедушка? Что они успели натворить?
Дагоберт взглянул на мальчиков и сдержанно отвечал, позволив себе, однако, похвалить их:
- Наши Лисята достигли своей цели! Аледрам познакомился с маэстро Флориано, а Аделард проявил благородство и стремление помогать людям.
Избранник Муз тут же вставил, обратившись к Ангеррану:
- Не ругай своих братьев, прошу тебя, сеньор виконт! Они очаровательны, и к тому же, умны и прекрасно воспитаны!
Ангерран фыркнул, взглянув на Лисят:
- Вы слышали, какого мнения о вас наш почтенный гость?! Ведите же себя, как подобает прекрасно воспитанным отрокам!
Лисята бодро приподнялись на носках и подскочили, одновременно задорно улыбаясь. Они всем видом показывали, что не очень-то боятся старшего брата.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Пристально глядя на младших братьев, Ангерран произнес, старательно сохраняя строгое выражение лица:
- Сейчас вашими манерами и воспитанием станет любоваться весь королевский двор! А после церемонии наши родители узнают о вашей легкомысленной выходке!
Однако сами интонации юноши говорили, что он уже не сердится по-настоящему. Веселые Лисята смягчили его сердце, как случалось со всеми, кто имел с ними дело. Никто не мог долго сердиться на Аледрама с Аделардом, они были - само очарование.
Однако времени оставалось мало. И Дагоберт Старый Лис, как коннетабль Арвернии, поторопил своих спутников, не позволяя ничему отвлечь их от главного.
- Господа, пройдемте же в замок! Совсем скоро начнется церемония встречи, а за ней - приём!
В самом деле: едва они вошли в зал, постепенно заполнявшийся придворными, как вскоре зазвучала торжественная музыка. Стоявший на хорах оркестр играл гимн Арвернии. Сильная торжественная мелодия влекла за собой слышавших ее, поднимала вверх, как на крыльях.
В дверях тронного зала принц Дагоберт и его спутники оставили маэстро Флориано, чтобы занять подобающие места среди свиты и приближенных короля. Однако Избранник Муз не печалился о том, оглядываясь вокруг внимательным взором художника. Он видел огромный прямоугольный зал, поддерживаемый округлыми колоннами, каждая из которых как бы вырастала из исполинского каменного цветка ириса. Тронный зал был залит светом, падающим в окно и исходившим от огромных светильников из горного хрусталя, висевших на потолке. Такое яркое освещение позволяло разглядеть во всех подробностях каждую деталь в убранстве зала, а также людей, собравшихся здесь.
Маэстро Флориано видел трон королей Арвернии, выкованный из красного золота, с высокой спинкой и сидением, обитым алым бархатом. На золоте выпукло отпечатывались изображения переплетенных ветвей и листьев, поскольку трон изображал Мировое Древо, Ясень Иггдрасиль.
А позади трона, под знаменем с ирисами, высилось мраморное изваяние коронованного длиннобородого старца - самого императора Карломана Великого, основателя Арвернии. Он простирал руки над троном, выказывая покровительство над своими поздними потомками.
Но еще большее внимание Избранника Муз привлекли гобелены, украшавшие стены тронного зала. Там рассказывалась вся жизнь великого императора и рыцарей его двора: подвиги Роланда, Алигера и других паладинов, походы Карломана Великого в Белые Горы, в Аллеманию и через Одер, военные победы и соглашения с королем Арморики Гродланом Вещим и с князем Моравом. Запечатлены на гобеленах были и другие свершения времен Карломана Великого, строительство Кенабумского замка и святилища. Даже царственного зверя Ифа запечатлели на гобеленах арвернские мастерицы, долго работавшие над ними. И, поглядев на портрет императора, ехавшего на спине зверя-исполина, маэстро Флориано чуть заметно усмехнулся.
Между тем, тронный зал заполнялся людьми, и свет хрустальных люстр блестел на их украшениях и золотом и серебряном шитье их одеяний.
Однако долго оглядываться по сторонам Избраннику Муз было некогда. Едва отзвучал гимн, как музыканты ударили в литавры, и герольд торжественно провозгласил:
- Его Величество король Хлодеберт VII, государь Арвернии!
В дальнем конце зала отворились двери, инкрустированные золотом. И в тронный зал вступил высокий молодой человек, красивый и стройный. Войдя в зал, он обвел взглядом все вокруг себя. На миг король встретился глазами с Избранником Муз, и тот мысленно посочувствовал царственному юноше. Он и сам еще не успел осознать, почему, но понял, что жизнь короля Арвернии отнюдь не легка и не беззаботна.
За королем следовал его кузен Ангерран, со значком королевского оруженосца на плече, вместе с другими юношами. Позади них шли пажи, среди которых маэстро Флориано узнал и очаровательных Лисят. Они несли в руках перстень и печать короля. Аледрам, оглядевшись по сторонам, подмигнул Избраннику Муз, и тот ответил ему тем же. За королем и его свитой шли паладины - высокие, величественные рыцари в светлых, словно серебряных, доспехах. Они, единственные, явились в тронный зал вооруженными, как подобало. Даже коннетабль Арвернии, принц Дагоберт, а также маршалы Хродеберг, Магнахар и другие военачальники, следовали за королем, облачившись в церемониальные доспехи, но не опоясавшись мечами.
Герольд снова провозгласил:
- Ее Величество королева Регелинда Адуатукийская! Ее Величество королева-мать Бересвинда Адуатукийская! Ее Величество старшая королева Радегунда Аллеманская!
С этими словами в тронный зал вступили три царственные дамы в сопровождении придворных фрейлин. Маэстро Флориано внимательно разглядывал всех трех, пытаясь понять их и уловить их суть, как подобало художнику.
Три королевы - истинные три лика Гекаты, воплощения женственности в разном возрасте. Регелинда, очаровательная юная жена и мать, с которой не могла сравниться ни одна из окружавших ее фрейлин, кроме, разве что, Матильды де Кампани. Королева-мать, Бересвинда, облаченная в траурное платье, в полном расцвете женственности, высокая и статная, с еще совсем черными роскошными волосами, с огненным взором черных глаз. И, наконец, королева Радегунда, бабушка короля, тоже во вдовьем одеянии, высохшая, с плоской грудью, с бледным лицом, не менявшим выражения, на что бы она ни глядела. Видно было по всем трем, что это женщины с непростыми характерами, властные и способные на многое.
Маэстро Флориано увидел, как молодой король встретил свою жену, привел ее за руку к трону и помог ей сесть. При этом, с двух сторон на него устремились черные глаза его матери и бледно-голубые - его бабушки. И Хлодеберт поспешил взять за руки обеих царственных дам и усадил их на роскошные сидения возле трона.
Теперь Избранник Муз понял, отчего царственный юноша вызывал у него сочувствие. Видно было, что три королевы боролись за его внимание, и каждая стремилась властвовать от его имени и за его спиной. Они наверняка ревновали своего супруга, сына и внука друг к другу. И Флориано стало ясно, что ему тоже придется угождать всем трем королевам, и при этом не оскорбить ни одну из них, если он хочет успешно и благополучно работать при дворе Арвернии.
Но на такие размышления у маэстро Флориано не хватило времени. Потому что, едва король и его семья уселись на свои места, а придворные собрались вокруг них в образцовом порядке, запели трубы. И изумленный Избранник Муз услышал, как герольд громко провозгласил его имя:
- Маэстро Флориано Луччо, из Розалии, Избранник Муз, постигший все искусства, прибыл ко двору Арвернии по приглашению майордома, высокочтимого графа Карломана Кенабумского! Он приглашен, чтобы запечатлеть портрет майордома и его благородной супруги, а затем - исполнить заказы короля и самым великолепным образом украсить Дурокортерский замок к торжествам в честь Карломанова дня. О, двор Арвернии! Ты видел творение маэстро Флориано - прекрасный портрет сеньориты Беатриче Луччини! Приветствуй же теперь великого мастера, что возвеличит тебя еще более!
Придворные, заполонившие тронный зал, стали перешептываться, один за другим оборачиваясь к почетному гостю. Портрет Беатриче и впрямь помнили все, и всех еще тогда поразило искусство прославленного мастера. Имя маэстро Флориано, знаменитого художника, ювелира, архитектора, изобретателя, к тому времени славилось далеко за пределами его родной страны. Многие государи стремились пригласить его к своему двору, готовы были заплатить ему целое состояние, однако Избранник Муз до сих пор всегда был предан своей родине. Еще никто, кроме Карломана, не смог переманить его.
Кроме того, при арвернском дворе слышали, что маэстро Флориано происходит от побочной ветви герцогского дома Луччини. Собственно, он приходился герцогу Антенорио троюродным братом. Сама его фамилия являлась удобным сокращением, подобающим потомку бастарда, признанного своим знатным отцом. Стало быть, Флориано имел право представлять интересы герцогства Розалийского, что также прибавляло уважения к нему.
И придворные приветствовали его, как почетного гостя, кивая головами и восклицая:
- Да здравствует маэстро Флориано, одаренный Избранник Муз!
И он, слегка покраснев от восхвалений, которые слышал в свой адрес, прошествовал через тронный зал. Сняв с головы берет, Избранник Муз поклонился на три стороны, королю и всем трем королевам, с придворной учтивостью.
Тогда король Арвернии поднялся с трона и приветливо обратился к мастеру:
- Добро пожаловать к нам, в хранимый Небесами Дурокортер, почтенный маэстро Флориано! Я и весь мой двор будем счастливы, если ты наполнишь замок замечательными произведениями своего искусства. Но все-таки, я уступаю право на первый заказ моему дяде и майордому, графу Карломану Кенабумскому, и моей тетушке, графине Альпаиде! Ведь именно им мы обязаны счастьем заполучить к нашему двору короля всех мастеров! - Хлодеберт говорил спокойным, но твердым тоном.
Маэстро Флориано заметил, как молодая королева взглянула на своего супруга с удивлением, и в ее красивых глазах мелькнул невысказанный упрек. А взоры старших королев скрестились на юноше: глаза его матери - с укоризной, глаза бабушки - с молчаливым испытующим ожиданием.
А затем розалиец отвлекся от королевской семьи. Потому что прямо перед ним, за спиной молодого короля, возник граф Карломан Кенабумский, об руку со своей супругой. Флориано не заметил, когда они появились; просто вынырнули из ниоткуда, совершенно бесшумно, и теперь встретились взглядами со своим гостем.
Карломана он узнал сразу. Тот почти не изменился за десять лет, миновавшие после его приезда в Розалию. Разве что возмужал, сделался еще сильнее и прекраснее, словно вино, что с годами становится только лучше. Поглядев на него, Флориано мысленно уже готов был дополнить эскиз будущего портрета.
Однако еще сильнее привлекла внимание Избранника Муз графиня Кенабумская. Он до сих пор не видел этой дамы, однако сразу узнал ее черты в облике ее сыновей, гармонично смешавшиеся с отцовскими.
Столь же гармонично смотрелись вместе и сами Карломан и Альпаида, словно две страницы одной книги. Они стояли об руку, и церемонная чинность их позы смягчалась улыбками и светом их глаз.
Чем больше розалийский мастер разглядывал Альпаиду, стройную и изящную, строгую на вид, но с лукавым прищуром, намекающим, что эта дама способна быть непредсказуемой, - тем больше он убеждался, что лишь она способна была преодолеть очарование сеньориты Лукреции и вернуть своего супруга домой, простив ему увлечение. Потому что эту чету соединяла Любовь, что возрастала вместе с ними год от года, подобающе преображаясь, и лишь набирала красоту и силу. Их взаимную любовь и предстояло запечатлеть на портрете маэстро Флориано. Потому что Музы, которым он служил, любят правду, и желают, чтобы она отражалась в каждом творении мастера.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Однако Избраннику Муз пришлось отвлечься от созерцания четы графов Кенабумских, своих будущих заказчиков. Прежде всего ему следовало произнести ответное слово. И он, выступив вперед, снова поглядел на молодого короля, окруженного царственными дамами. При виде них маэстро Флориано догадался, что король прежде всего закажет подарки для своих жены, матери и бабушки. Вероятно, это будут драгоценности, и придется постараться, чтобы угодить всем.
И он произнес, негромко, но во всеуслышание, стараясь говорить по-арвернски как можно чище:
- Благодарю тебя от всего сердца, государь Хлодеберт Арвернский, за столь торжественную встречу! А также тебя, благородный майордом, граф Карломан Кенабумский, за твое приглашение ко двору Арвернии, коим ты оказываешь мне большую честь! Да хранят Небеса вас и ваших близких во веки веков! Я буду счастлив запечатлеть на холсте портрет графа и графини Кенабумских, а после выполнить заказы Его Величества! - острый взгляд мастера снова упал на молодого короля и трех королев. - А после этого я с величайшей радостью украшу двор потомков императора Карломана Великого к торжественному дню, как это некогда делали мои великие предшественники!
Одобрительные возгласы некоторых придворных были ответом маэстро Флориано. Сам король, усаживаясь на трон, кивнул ему, радуясь, что все складывалось как нельзя лучше. А Карломан и Альпаида встретили речь Избранника Муз улыбками, исполненными обаяния.
Таким образом прошла церемония встречи маэстро Флориано при Арвернском дворе. И теперь начался прием в его честь, торжественный, но и веселый. И придворные свободно разбрелись по залу. Одни ожидали, когда начнутся музыка и танцы, другие же радовались, прежде всего, возможности свободно побеседовать.
Среди последних был и сам маэстро Флориано, виновник сегодняшнего торжества. Он встретился с Карломаном и Альпаидой неподалеку от трона, где сидел король в окружении трех царственных дам. К ним тотчас присоединился и принц Дагоберт, отец графини Кенабумской.
Карломан же, приблизившись к розалийцу об руку со своей супругой, приветственно обратился к нему:
- Здравствуй, почтенный маэстро Флориано! Я рад, что ты все же приехал ко двору Арвернии! Да пошлют тебе Музы, твои покровительницы, неиссякаемого вдохновения и воплощения новых чудесных замыслов!
И Альпаида проговорила, весело улыбнувшись гостю:
- Приветствую тебя, Избранник Муз, маэстро Флориано! Сейчас я впервые вижу тебя, однако давно убедилась в твоем искусстве, и так много слышала о тебе от моего супруга, а теперь еще - от батюшки и от барона Вароха, что мне кажется, будто я давно тебя знаю!
Флориано учтиво поклонился супругам и проговорил, поцеловав руку Альпаиде:
- Увы, прекрасная сеньора, я встречаю тебя только сейчас, потому что иначе написал бы твой портрет гораздо раньше! А между тем, такая возможность предоставляется мне лишь сейчас!
А Дагоберт, обратившись к дочери, заметил:
- Ты могла бы расспросить о нашем госте еще и своих сыновей, Альпаида! Особенно младших, неугомонных Лисят, пробравшихся в его мастерскую!
Графиня Кенабумская испуганно ахнула, но маэстро Флориано, улыбнувшись женщине, дал понять, что все закончилось хорошо. А Карломан слегка усмехнулся, поглядев в глаза розалийцу:
- Они легкомысленные мальчишки, но сердце у них доброе! Я надеюсь, что они не причинили тебе неприятностей?
- Ни в коем случае, сеньор Карломан! И даже совсем наоборот, я рад узнать столь очаровательных юных сеньоров!
Флориано сразу нашел общий язык с Карломаном, которого не видел десять лет, несмотря на все, что успело произойти за эти годы.
При этом, беседуя с графом и его супругой, маэстро Флориано, как истый художник, во время разговора продолжал внимательно наблюдать за ними. Видя, как приветливы и ласковы друг с другом Карломан и Альпаида, как им неподдельно хорошо быть вместе, он все больше убеждался, что они предназначены друг другу. Вещие Сестры переплели их нити между собой при рождении, и ничто не могло разъединить их. Стало быть, все произошло так, как должно было. Но также было суждено свыше, что великолепная Лукреция отдала свое сердце арвернскому гостю...
Но, пока маэстро Флориано беседовал, таким образом, с Карломаном и его близкими, вновь зазвучала музыка. Однако уже не та, торжественная, окрыляющая, - эта музыка была веселой, она призывала не в бой, а на танец. И впрямь, в середине зала образовалось свободное пространство, и несколько молодых пар уже пошли танцевать, легкие и быстрые, в модной при арвернском дворе пляске. Среди танцующих были несколько молодых фрейлин и юноши из свиты короля.
Ангерран с Матильдой тоже пошли танцевать, во всем блеске своей юности и красоты.
А Лисята, еще слишком маленькие для танцев, скоро соскучились стоять у стенки с другими пажами. Они принялись многозначительно подталкивать друг друга локтями и перешептываться, сблизив головы.
Их дед, Дагоберт Старый Лис, участвуя в разговоре с маэстро Флориано, иногда краем глаза поглядывал на своих младших внуков, стоявших поодаль, возле трона короля. Уж он-то знал, что от его Лисят можно ожидать чего угодно!
А Карломан и Альпаида продолжали беседовать с маэстро Флориано. Главной их темой, разумеется, был будущий портрет.
Граф Кенабумский сразу сообщил Избраннику Муз:
- К сожалению, я не смогу целыми днями позировать тебе, почтенный маэстро Флориано! Мои обязанности в Совете и при дворе не дают свободного времени...
- Конечно, сеньор Карломан! Я понимаю, что у майордома Арвернии мало свободного времени! - согласно кивнул мастер.
- Однако я предполагаю, что ты уже создал эскиз будущего портрета? - проницательно спросил Карломан, хитро прищурив глаза.
Маэстро Флориано успел позабыть эту привычку графа Кенабумского ставить собеседника в тупик. И он только развел руками, подтверждая его догадку.
- Ты, как всегда, все знаешь наперед, сеньор Карломан! Я по пути сюда уже начал рисовать эскиз твоего портрета, который видели твои сыновья, особенно - юный сеньор Аледрам. Однако теперь я вижу, что портрет еще нуждается в уточнениях и улучшениях, - он внимательно оглядел Карломана, представляя, как лучше изобразить его на портрете.
- Зато моя супруга, прекрасная сеньора Альпаида, будет пребывать в твоем полном распоряжении, маэстро, - ответил Карломан по-венетийски, и все трое негромко рассмеялись.
При этом маэстро Флориано оглядел всех трех королев, одну за другой. Ему подумалось, что вряд ли они в качестве заказчиков произведений искусства будут столь же приветливы и приятны в общении, как их родственница, графиня Альпаида Кенабумская.
Тем временем, первый танец закончился, музыка стихла. Ангерран и Матильда перестали танцевать, как и другие пары. А Лисята начали действовать, направившись к своим родителям, видя, что они как раз беседовали с маэстро Флориано. Однако их дед, Дагоберт Старый Лис, заметил маневры своих внуков, и все время был начеку.
Таким образом, они все сошлись в одной точке обширного тронного зала, под гобеленом со зверем Ифа. Маэстро Флориано продолжал беседу с графом и графиней Кенабумскими. Тут же находился и Дагоберт Старый Лис. Когда к ним украдкой приблизились Аледрам с Аделардом, дед нахмурил седеющие брови, но ничего не сказал им. Завидев младших братьев, за ними, тяжело вздохнув, направился Ангерран. И Матильда де Кампани тоже скромно приблизилась вместе с ним, желая побыть в обществе великолепного графа Кенабумского и его мудрой супруги.
Это было дружное сообщество. Маэстро Флориано взглянул с радостью в душе, как Лисята смело, с улыбками на устах, приблизились к взрослым. Причем старший из них остановился рядом с отцом и внимательно поднял глаза на Избранника Муз. Младший же, маленький Аделард, встал подле матери, взяв ее за руку. Так они стояли, не обращая внимания на притворно грозные взгляды своего деда и старшего брата.
Розалийский мастер вновь убедился, что Аледрам и Аделард - дети истинной супружеской любви, соединившей их родителей еще крепче, чем в юности. Теперь графу Кенабумскому нечего было отдать сеньорите Лукреции и их дочери Беатриче, хоть он и нашел для нее будущего жениха.
Поглядев на мальчиков, Флориано неожиданно предложил их родителям:
- Прошу вас: пока сеньора Альпаида будет позировать мне для портрета, пусть и юные сеньоры приходят с ней! Сеньор Аледрам проявил изрядный художественный вкус, и вашему портрету пойдет на пользу, если он на время станет, так сказать, моим подмастерьем. А поскольку сеньору Аделарду было бы скучно расстаться с братом, я приглашаю и его в свою мастерскую.
Двое Лисят, услышав предложение мастера, с надеждой обратили горящие глазенки на старших. Только праздничная обстановка тронного зала, кажется, мешала мальчикам сразу же обратиться с просьбой.
Но просить и не потребовалось. Их родители выразительно переглянулись и, ничего не говоря вслух, единодушно решили, что их младшим сыновьям пойдет на пользу поучиться у Избранника Муз. И Карломан ответил мастеру:
- Если ты так желаешь, почтенный маэстро Флориано, то мы с Альпаидой рады поручить тебе наших младших сыновей.
Лисята тут же дружно подскочили, на мгновение все-таки забыв о придворной чинности. Ангерран укоризненно взглянул на них:
- Вот как полагаться на вас! Попробуйте только помешать маэстро Флориано писать портрет!
- Нет! Мы не помешаем! - в два голоса воскликнули Аледрам с Аделардом.
Тем временем, музыканты завели новую мелодию - не такую веселую, как в прошлый раз, а более медленную, торжественную. Под эту мелодию король Хлодеберт подал руку королеве Регелинде, своей жене, и повел ее танцевать. Молодая королева любила танцы, и быстро сменила гнев на милость, закружившись с мужем в такт музыке.
За ними последовали Карломан и Альпаида. От их танца не хотелось отводить глаз. Хотя они были старше королевской четы, но двигались свободнее и грациознее тех, кружились, рука к руке, удивительно слаженно. Разглядывая их в эти мгновения внимательным взором художника, маэстро Флориано понял, что они видят сейчас только друг друга. И танец тоже подсказывал ему манеру написания портрета.
Тем временем, Ангерран и Матильда зорко следили за Лисятами, на всякий случай крепко взяв каждого из них за руку, чтобы они не устроили еще какую-нибудь шалость.
А Дагоберт, тоже поглядев на своих дочь и зятя, произнес с горячей надеждой:
- Да помогут Небеса Карломану и Альпаиде и впредь сберечь свое счастье на долгие-долгие годы!
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Во время приема в тронном зале Дурокортерского замка у маэстро Флориано едва хватило терпения, чтобы дождаться, когда все завершится. Потому что встреча с Карломаном и Альпаидой наполнила его сердце новыми замыслами, и Избраннику Муз не терпелось сесть за мольберт.
Вернувшись, наконец, в свою мастерскую, знаменитый художник быстро переоделся в свою рабочую тунику, украшенную пятнами краски. Его подмастерья давно уже спали в своих комнатах, при закрытых дверях, поскольку устали с дороги. Но маэстро Флориано не чувствовал усталости. Его переполняла энергия, неукротимая жажда творчества.
И он зажег побольше свечей, так как уже сгущался вечер, а также запалил масло в светильниках. Когда в мастерской стало светло, как днем, Избранник Муз сел на скамейку перед мольбертом и принялся за работу. Теперь ему вполне стало ясно, как именно следует изображать Карломана и Альпаиду. И он принялся переделывать уже начатый эскиз будущего портрета графа Кенабумского.
Теперь Флориано видел изображение супругов, как наяву, и даже слегка дрожал, стремясь воплотить во всей красе их великолепные образы. Кроме того, он подумал, что, когда к нему придет позировать графиня Кенабумская со своими младшими сыновьями, он сможет дать пару советов юному Аледраму. Потому что в этом мальчике Избранник Муз безошибочно чувствовал родственную душу. Возможно, и даже наверняка, его дарования и придворные обязанности не позволят этому мальчику стать художником. Но Флориано чувствовал, что ему есть что сказать четвертому сыну Карломана.
Итак, Избранник Муз смешал краски и принялся рисовать, исправляя и дополняя портрет графа Кенабумского. Наступила ночь, и за окнами давно стемнело, окружив темнотой художника, сидящего за мольбертом. Тьма сгущалась по углам комнаты, вокруг кольца света.
По-прежнему стылая весенняя ночь тянулась долго, но, наконец, светлый день вновь озарил небо и землю. А маэстро Флориано не замечал ни дня, ни ночи, целиком уйдя в свою работу. Он был занят творчеством, и больше ничего не имело значения.
***
А в покоях Карломана после приема при дворе тоже не спешили отходить ко сну. Здесь собрались сами благородные супруги и трое их сыновей - старший, Ангерран, и двое младших, неугомонные Лисята. Те, впервые приняв участие в церемонии королевского двора, немного устали от чинных многолюдных торжеств. Однако ничто не могло полностью угомонить Аледрама с Аделардом, и они продолжали дурачиться даже теперь. Не сняв своих придворных одеяний с кружевами, мальчики водили хоровод, взявшись за руки, и подскакивали, словно козлята.
- Мы станем подмастерьями у маэстро Флориано, братец! - особенно радовался Аледрам, тормоша младшего брата. - Вот это человек! Сколько он знает и умеет! Мы сможем научиться у него всему-всему!
- Мы увидим, как Избранник Муз станет рисовать наших батюшку с матушкой! - Аделард ликующе вторил брату, приплясывая вместе с ним на дубовом полу.
Ангерран тяжело вздохнул и устало прикрикнул на братьев:
- Уймитесь, неугомонные Лисята! Я бы на месте маэстро Флориано с вами не связывался!
Но Лисята продолжали приплясывать и смеяться, радуясь, что их возьмут к маэстро Флориано.
Альпаида и Карломан, сидевшие рядом на софе, переглянулись, обсуждая выходки своих мальчиков.
- Чего доброго, они разнесут всю мастерскую, - Альпаида обеспокоенно покачала головой.
- Ну, может, мастерскую и не разнесут, - Карломан повысил голос, чтобы слышали и сыновья. - Но следует взять с них обещание, что они будут вести себя подобающе. Вы поняли меня? - обратился он к Лисятам.
Те подошли к родителям и склонили головы, но при этом переглянулись между собой.
- Да, батюшка! - отвечали они, один за другим.
Ангерран вздохнул, видимо, сомневаясь, что послушания младших братьев хватит надолго.
Альпаида только загадочно улыбнулась. По крайней мере, в мастерской художника их Лисята будут под присмотром, и даже почерпнут для себя полезные навыки.
Карломан же ласково погладил обоих мальчиков по головам, взъерошив их черные, аккуратно уложенные перед церемонией локоны.
***
А наутро Альпаида вместе с младшими сыновьями, освежившись сном, пришла в мастерскую маэстро Флориано.
Он же продолжал работать над эскизом будущего портрета, и у него сна не было ни в одном глазу. Избранник Муз как раз приказывал одному из подмастерий, Марио, смешивавшему краски в особых глиняных формах:
- Добавь побольше этрусской зелени, Марио: оттенки должны получиться более насыщенными! А, когда закончишь, долей масла в лампады. Не напрасно горели они всю ночь!.. И накрой сидение для сеньоры Альпаиды золотой парчой...
Расторопный Марио выполнял распоряжения маэстро, одно за другим.
В этот миг вошла Альпаида в одеянии из зеленого бархата, похожего цветом и на ощупь на изумрудный лесной мох. В этом платье, со свободно распущенными шелковисто-черными волосами, она выглядела еще изящнее, чем вчера при дворе. Флориано, да и его ученик, залюбовались ею. Им показалось, что она принесла с собой прохладную лесную свежесть и аромат жасмина...
Вперед матери вбежали в мастерскую Аледрам с Аделардом. Они весело беседовали, обсуждая, как станут помогать маэстро Флориано в написании портрета их родителей.
И вдруг мальчики остановились, глядя вперед. Перед ними на мольберте виднелся эскиз, изрядно украшенный и дополненный за эту ночь. Воистину, маэстро Флориано не зря жег светильники от зари до зари!..
Эскиз теперь состоял из двух картин. Со второй половины тянулась навстречу своему супругу Альпаида, гордая и изящная, как лебедь, по-девичьи стройная, несмотря на рождение пятерых сыновей. Она могла бы показаться надменной, если бы не улыбка на ее устах, с какой женщина была запечатлена, обернувшейся навстречу мужу. Это была загадочная улыбка, лишь слегка изогнувшая губы графини, прикрывая ряд белоснежных зубов. Но именно улыбка, и еще - светлый взгляд, с каким она оборачивалась к своему великолепному супругу, делали образ Альпаиды, изображенный на портрете, почти юным.
- Матушка! - ахнул маленький Аделард.
- И батюшка рядом с нею! - добавил Аледрам, заметив, что портрет Карломана тоже стал за минувшую ночь гораздо подробнее. Теперь граф Кенабумский тоже был изображен обернувшимся к своей жене, улыбаясь и протягивая руку ей навстречу. Казалось, что супруги вот-вот соединят ладони, а уж тогда непременно встанут и заговорят, как наяву.
Альпаида восхищенно взглянула на картину и кивнула Избраннику Муз.
- Здравствуй, почтенный маэстро Флориано! Я вижу, что твои небесные покровительницы последовали за тобой и в Арвернию, чтобы и здесь помогать в нелегком творческом труде!
Избранник Муз поцеловал руку графине Кенабумской и восхищенно отвечал ей:
- Кто видит перед собой прекраснейшую из женщин, тот не ищет других источников для творческого вдохновения, моя госпожа!
- Право, мне думается, что ты льстишь нам с моим мужем, король мастеров, - проговорила Альпаида, разглядывая эскиз двойного портрета.
- Вовсе нет! - энергично возразил маэстро Флориано, отмечая про себя, что портрет Карломана и Альпаиды хорошо удается ему. - Трудно изобразить нечто краше по-настоящему любящих сердец!
Пока они так беседовали, беспокойные Лисята подбежали к эскизу и восхищенно стали разглядывать его, не отводя глаз от изображения своих родителей.
- Гляди, гляди! Как они смотрят друг на друга, даже на холсте! - прошептал Аледрам, подталкивая младшего брата в бок.
- Неужели маэстро Флориано столько нарисовал со вчерашнего дня? - простодушно удивился Аделард, не преминув, впрочем, ответить брату тем же.
- Вот что значит настоящий Избранник Муз! - с гордостью добавил Аледрам. И, чувствуя свою сопричастность к этому портрету, он важно произнес: - А ведь это я подсказал ему правильный оттенок для глаз нашего батюшки!
Так маленькие Лисята продолжали разглядывать эскиз родительского портрета, не забывая, при этом, весело подталкивать друг друга.
Маэстро Флориано вместе с Альпаидой приблизились к ним, и графиня Кенабумская вновь принялась рассматривать эскиз, уже вблизи. Она с детства повидала множество произведений искусства самых прославленных мастеров, поскольку выросла при дворе своих царственных родственников. Но даже среди картинных галерей Кенабума и Дурокортера, картина маэстро Флориано, по общему мнению, была бы признана великолепной, так же как и портрет Беатриче Луччини его кисти. И не только лица и фигуры, и игра оттенков, были переданы здесь в точности, - нет, нет, Альпаида чувствовала, что маэстро Флориано сумел заглянуть в душу им с Карломаном!
- Я вижу, что тебе не требуется даже личное присутствие натуры, чтобы начать писать портрет! - восхищенно заметила она.
- О, не говори так, сеньора графиня! - возразил розалиец. - Только твое присутствие и твои очаровательные сыновья способны помочь мне полностью воплотить твою красоту! Взгляни: вон там для тебя приготовлено место, где ты сможешь позировать с удобством для себя.
Альпаида прошла к креслу, которое расторопный Марио как раз застелил золотой парчой. Затем подмастерье зажег фитили в светильниках и повернул их таким образом, чтобы они создавали мягкое золотистое освещение, не бьющее в глаза, но окружавшее фигуру графини Кенабумской ясным светом. Одновременно с тем, достаточно было света и самому маэстро Флориано, чтобы видеть все наилучшим образом.
- Так, все правильно: зелень и золото - словно луч солнца, что светит сквозь кроны деревьев, - со скупой похвалой обратился Избранник Муз к своему подмастерью.
Тот польщенно улыбнулся, не спеша уходить из мастерской, где творил его наставник.
А маэстро Флориано продолжал распоряжаться, не очень-то церемонясь с теми, с кем предстояло работать вместе:
- Сеньора Альпаида, поверни голову и гляди в четверть оборота, не в профиль, но и не анфас. Представь, что там находится дверь, и в нее входит твой благородный супруг, сеньор Карломан. Ты оборачиваешься к нему, исполненная радости. Она светится в твоих глазах, украшает твое лицо... Да, вот так и гляди, в четверть оборота!.. Сеньор Аледрам, а ты выбери для меня самую тонкую кисточку и еще одну, из бобрового меха. Он самый гладкий и устойчивый, краска с бобровой кисточки ложится одним мазком.
Альпаида послушно села, как ей было указано, и повернула голову, в самом деле представляя, что встречает Карломана. В такой позе она была изображена на эскизе, и именно так ей предстояло быть запечатленной на портрете, вечно встречаясь глазами со своим мужем.
Аделард стоял возле кресла матери, радуясь, что маэстро Флориано пишет портрет его замечательных родителей. Аледрам же быстро, но осторожно рылся в футляре с кисточками, отыскивая нужную. Наконец, он достал одну, тонкую, почти как писчее перо, остро очиненную, и вторую, из гладкого блестящего бобрового меха, и торжественно подал их художнику.
- Я нашел то, что тебе нужно, маэстро? - спросил он с надеждой.
Флориано кивнул и взял кисточки. Затем он подошел к мольберту и взялся за работу. Ему предстояло изрядно потрудиться, чтобы превратить эскиз в настоящий семейный портрет, называемый еще панданом.
И, когда он приступил к работе, все на мгновение притихли. Альпаида Кенабумская, ее беспокойные сыновья, и Марио, будущий художник, - все с невольным благоговением глядели, как создает свое творение Избранник Муз.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Сеанс написания портрета продолжался несколько часов, и Альпаида долго позировала, сидя под светом ламп в четверть оборота, как ей велел маэстро Флориано. А сам он, рисуя портрет, расспрашивал графиню Кенабумскую об их отношениях с Карломаном, о жизни, прожитой ими вместе. Не из праздного любопытства - ему нужно было знать о тех, кого он собирался увековечить на полотне, как можно больше, чтобы создать их правильные образы, не искаженные через призму собственного видения Тем более, что розалийский художник имел повод быть предвзятым...
- Так значит, сеньора Альпаида, ты с твоим будущим супругом сблизились еще в детские годы? - уточнил Флориано.
- Да, сразу же, как Карломан приехал из Арморики к королевскому двору, - Альпаида мечтательно улыбнулась, вспоминая детство. - Нам с ним тогда, пожалуй, не исполнилось и по двенадцати лет... Карломан всегда был заметен среди людей, он и в детстве был лучшим среди наших знатных сверстников. Лучшим и в рыцарской подготовке, и в учебе. А я была любопытной и гордой девочкой, и думала, что знаю больше других. И я вступила с Карломаном в состязание, изучала науки вместе с ним, старалась разобраться во всем, спорила с ним о каждой прочитанной книге. Постепенно нам становилось все интереснее друг с другом. То мы читали и беседовали, а то бродили по замку или ездили в лес - это было уже во время строительства Дурокортера, - пояснила Альпаида. - Так ни Карломан, ни я и не осознали, когда наша детская родственная дружба выросла вместе с нами в страстную любовь...
Графиня Кенабумская на мгновение качнула головой, отвлекаясь от позирования, и по мастерской поплыл аромат жасмина, смешиваясь с запахами красок и масел.
Маэстро Флориано рисовал портрет Альпаиды, и под его кисточкой из бобрового меха все отчетливее вырисовывались ее черты и горделивая поза. Слушая историю брака графов Кенабумских, он неизбежно думал о сеньорите Лукреции, и скрывал тяжесть, что легла ему на сердце. Увы, его несчастная госпожа не сознавала в своем любовном наваждении, что безнадежно опоздала занять сердце сеньора Карломана! Она могла бы стать его истинной любовью, только если бы он прежде не встретил сеньору Альпаиду. С сеньоритой Лукрецией у Карломана было, пожалуй, даже больше общего, но она не в силах была превозмочь всех историй, что произошли у него с другой. И даже она сама признала бы это, если бы услышала историю любви Карломана и Альпаиды из первых уст, как слышал сейчас он, Флориано, придворный мастер герцогов Розалийских.
А, пока Альпаида рассказывала разные случаи об их семье, маленькие Лисята пребывали тут же, под присмотром старших. Они тоже внимательно слушали рассказы своей матери. Кое-какие истории были им знакомы и прежде, но все же любопытно было послушать, потому что графиня Кенабумская была замечательной рассказчицей, да и разговаривала она с понимающим человеком совсем не так, как с собственными детьми.
Во время долгого сеанса позирования маэстро Флориано иногда позволял графине Кенабумской немного отдохнуть и изменить позу. Тогда Аделард приносил матушке кубок с напитком или легкую закуску, чтобы она могла освежиться. А то он поправлял покосившийся светильник или складки платья матери, стараясь быть полезным ей.
Пока маэстро Флориано работал над портретом, не зная ни удержу, ни усталости, его ученик, молодой Марио, охотно помогал. То он смешивал новые краски и подавал их мастеру, то снова подливал масла в светильники, чтобы держалась сложная система освещения, и в мастерской присутствовали и свет, и тень.
Сам же Флориано, создавая портрет и беседуя с Альпаидой, не упускал из виду и старшего из Лисят, Аледрама. Как и собирался, он то и дело указывал мальчику на составы разных красок. Однажды он показал сыну Карломана две глиняных чашечки с зеленой краской, едва различавшейся по цвету.
- Вот погляди, сеньор Аледрам! Чем отличаются эти краски, и почему они различны?
Аледрам воспринял его вопрос, как любопытную загадку, а все загадочное влекло четвертого сына Карломана и Альпаиды. И он прищурился, разглядывая краски, и даже понюхал их, в конце концов.
- Здесь этрусская зелень, что пахнет старой медью, - наконец, указал он на одну из чашечек. - А здесь она же, но в союзе с охрой, для придачи зелени золотистого оттенка. Но не очень сильного, а так... едва заметного...
- Правильно! - одобрительно кивнул маэстро Флориано, убедившись, что у мальчика в самом деле тонкое чутье и незаурядный дар. - Иногда для картины требуются десятки оттенков одного цвета, и они едва различимы глазу, а между тем, они-то и придают картине живой вид! Приглядись к природе, мальчик мой: в ней почти не бывает контрастных цветов, она вся состоит из оттенков, полутонов, светотеней... Тени изображаются сгущением темных оттенков, ибо все живое отбрасывает тень. А, чтобы правильно смешать краски для передачи нужного оттенка, необходимо различать краски не только по виду, но и по запаху, как ты сейчас определил примесь охры...
Аледрам с большим вниманием выслушал эту лекцию Избранника Муз. Он приплясывал возле столика с красками, радуясь, что сумел правильно различить два таких похожих цвета. Но и этого старшему из Лисят было недостаточно, поскольку его интересовали не только их художественные свойства.
- Почтенный маэстро Флориано, а ведь ты сам говорил мне, что из этих веществ и многих других делают и лекарства, и яды... - как бы невзначай намекнул он.
- Это правда, - очень серьезно заверил Избранник Муз. - И потому прошу тебя осторожно обходиться с моими красками! Я, например, когда смешиваю некоторые из них, закрываю нос и рот плотной тканью и надеваю перчатки. Взгляни: ты видишь перед собой киноварь, а ведь в ее состав входит смертельно опасное вещество - ртуть. А из соединений серы и олова добывают мышьяк, который еще опаснее. Стоит проглотить хотя бы кусочек мышьяка размером с горошину - и человека уже ничто не спасет!
Аделард и его мать поёжились, представив такую возможность. Но зато у Аледрама глаза только ярче разгорались, когда он слышал об опасных ядах. По малолетству он еще не научился скрывать свои потаенные стремления, хотя не всем они могли придтись по душе.
- Это, конечно, прискорбно! Но ведь люди научились добывать из земных недр не только яды, но и спасительные лекарства, ты сам говорил, маэстро Флориано! - горячо проговорил мальчик. - Прошу тебя, расскажи и о них, пожалуйста!.. Да и в любом случае, - добавил Аледрам уже как бы про себя, - и лекарства, и яды бывают нужны людям в некоторых случаях, и было бы полезно разбираться в них.
Флориано поднял глаза на Альпаиду, и та едва заметно кивнула, давая им позволение вести такие беседы. Тогда он сказал мальчику:
- В таком случае, немного подожди, сеньор Аледрам! Скоро я закончу сегодняшний сеанс, и тогда, если вы соблаговолите немного задержаться в моей мастерской, мы с тобой побеседуем, и я постараюсь дать ответ на некоторые интересующие тебя вопросы!
Аледрам с надеждой взглянул на их мать...
И она осталась в мастерской вместе с сыновьями. Когда за ними пришли прислужницы, Альпаида приказала им принести розового отвара, рассудив, что этот напиток понравится розалийскому мастеру больше всякого другого. И они пили горячий отвар, и маэстро Флориано рассказывал о свойствах разных веществ, о том, как они взаимодействуют между собой и превращаются одно в другое, и, разумеется - о том, чем они могут быть полезны или опасны.
Аледрам слушал Избранника Муз, и в его ясных серо-голубых глазах все больше разгорались горячие огоньки. Он азартно переспрашивал о том, что было ему непонятно, просил уточнений и дополнений по поводу действия разных веществ.
Пылкий, искренний Аделард некоторое время слушал беседу брата с розалийским мастером. Наконец, его рыцарская натура воспротивилась любопытству Аледрама к свойствам ртути и мышьяка. И он обратился к брату печально, укоризненно, как наверняка говорил бы на его месте любимый герой - храбрый Роланд:
- Для чего тебя так волнуют яды - оружие трусов? Неужели ты, сын майордома Арвернии, станешь когда-нибудь сводить счеты с врагом не честным ударом меча, как подобает рыцарю, а как ядовитая змея? Неужели тебя радовала бы такая победа?!
Аледрам взглянул на брата растерянно, не ожидая от него такого отпора. Он искал слова, чтобы возразить ему при старших как можно достойнее.
Альпаида и маэстро Флориано поглядели на Лисят, сдерживая тревогу. Сейчас было видно, что в душах Аледрама и Аделарда, таких дружных до сих пор, уже коренились различия, которые в будущем могли развести братьев в разные стороны.
Графиня Кенабумская поспешила примирить своих сыновей. Ведь главное - чтобы они всегда, всю жизнь любили и ценили друг друга такими, как есть!
- Что ж, ваш батюшка, мой дорогой супруг, наверняка порадуется, что ты интересуешься науками, Аледрам, - веско произнесла она.
Встретив радостный взгляд четвертого сына и недоумевающий - младшего, Альпаида усмехнулась и продолжала:
- Во время своего длительного путешествия по городам Венетийской Лиги, мой Карломан тоже научился хорошо разбираться в науке о земных веществах. Ведь, не будь сказано в обиду нашему именитому гостю, - она выразительно взглянула на маэстро Флориано, - на берегах Зеленого Моря слишком часто сводят счеты ядом и кинжалом. А знание ядов и противоядий не только иногда бывает необходимым ради государственных интересов, но и позволяет защититься, если тебя или близкого человека попытаются отравить!
Аледрам торжествующе взглянул на младшего брата.
- Вот видишь! Любое знание всегда лучше невежества! И наш батюшка скажет тебе то же самое! - произнес он с видом победителя.
Аделард пристыженно опустил глаза. Он не мог спорить с авторитетом отца - Карломана почитали все его сыновья, в любых обстоятельствах.
- А я все-таки надеюсь всю мою жизнь сражаться честным оружием, как подобает рыцарю, - буркнул он.
Альпаида обняла за плечи младшего сына, и тот прильнул к матери, успокаиваясь.
- Да помогут Небеса, чтобы вы оба, как и ваши братья, прожили достойные жизни и проявили, каждый - свои сильные стороны! Среди детей графа Карломана Кенабумского не было бездарностей! - Альпаида назвала не своих сыновей, а детей своего мужа, причисляя к ним и живущую в Розалии Беатриче.
Маэстро Флориано отметил это про себя, и не мог не восхититься силой духа этой женщины и ее любовью к мужу.
Спустя некоторое время он задумчиво поглядел на начатый двойной портрет. Теперь на холсте высыхали яркие краски, и намечались контуры фигур и лиц Карломана и Альпаиды, стоявших, обернувшись друг к другу. Написать дальше Избранник Муз пока что не успел.
- Прошу тебя, сеньора Альпаида: приди на завтрашний сеанс вместе с сеньором Карломаном! - проговорил он. - Пусть он среди своих многообразных обязанностей найдет время, чтобы позировать мне! Лучше всего, чтобы вы с ним позировали вместе, а не по отдельности. Ваш двойной портрет будет выглядеть гораздо живее, и я лучше смогу более точно передать своей кистью ваши чувства, видя вас вместе перед собой.
Аледрам с Аделардом вскочили на ноги и радостно завопили:
- Да будет так! Нарисуй наших родителей вместе, почтенный маэстро Флориано!
Но строгий взгляд матери тут же заставил Лисят умолкнуть.
- А вот вас, видимо, сюда больше уже не пригласят! - негромко, но выразительно пообещала она. - Имейте же совесть! В конце концов, маэстро Флориано только вчера приехал, и не отдыхал после дороги, и ему не до ваших шалостей!
Однако Избранник Муз весело взглянул на графиню и ее детей, и приветливо улыбнулся им.
- Не беспокойся, сеньора Альпаида! Итак, завтра, в девять часов утра, приходите ко мне вместе с сеньором Карломаном и с этими милыми отроками! Они вовсе не мешают мне, и даже наоборот - помогают лучше понять суть начатого творения!
После этого приглашения, высказанного самым любезным тоном, нечего было возразить, и графиня Кенабумкая с сыновьями удалились, радуясь успеху первого сеанса позирования.
А на следующий день Альпаида пришла в мастерскую маэстро Флориано уже вместе с Карломаном, и, конечно же, в сопровождении неразлучных Лисят.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
После сеанса позирования, Альпаида постаралась убедить своего супруга придти на другой день в мастерскую маэстро Флориано. Когда Карломан вернулся вечером, чтобы отдохнуть в супружеских покоях, жена обратилась к нему как можно убедительнее:
- Прошу тебя, Карломан: пойдем завтра вместе со мной и нашими сыновьями! Маэстро Флориано - замечательный человек, он необыкновенно одарен свыше. Он начал писать наши с тобой портреты даже в наше отсутствие. Однако он сам просит нас обоих позировать ему на завтрашнем сеансе. Потому что для портрета необходимо не только ремесленное искусство - тут маэстро Флориано в самом деле нет равных! - но прежде всего душа будущего творения, его суть. Потому что его портреты одухотворены, Карломан, и я клянусь тебе: если все получится, как мы с тобой желаем, наша любовь останется жить в нем и спустя века после нашей земной жизни!
Карломан, сидевший на софе рядом с женой, ласково обнял ее за плечи, с удовольствием задержал ладонь на ее волосах, пахнущих жасмином.
- Ты права, родная моя: мне самому не раз казалось, что в его картинах живет душа, - согласился он, неизбежно вспоминая портрет маленькой Беатриче.
- Потому и необходимо, чтобы он рисовал с натуры и тебя, и меня! - настойчиво убеждала Альпаида. - Он может представить по памяти и лицо, и фигуру, и даже выражение, если знает человека. Но, чтобы воплотить нашу любовь, ему необходимы мы оба, поскольку любовь живет в двоих. Избранник Муз настойчиво доказывает, что без тебя никак нельзя обойтись! Я полдня представляла сегодня, что вижу тебя, входящего в дверь, чтобы мне удалось выразить лицом то, что должно. Но мне не хватит воображения, чтобы справиться без твоей помощи, мой милый муж! - говоря так, Альпаида тоже гладила Карломана по руке и плечу, ласкала и обнимала его.
Майордом Арвернии повернул голову и взглянул на жену вполоборота - совсем как на будущем их портрете.
- Ты права, милая, и маэстро Флориано тоже прав, как всегда, - должен был согласиться он. - Так и быть, я поручу важные дела на завтра Вароху и батюшке Дагоберту, а сам буду позировать Избраннику Муз вместе с тобою, моя белая лилия. И пусть лучший мастер в Срединном Мире запечатлеет на века нашу с тобой любовь!.. Ты рассказывала ему о нашей семье, Альпаида?
- Я рассказывала, как мы с тобой встретились еще детьми, и как наше отроческое соперничество переросло в крепкую дружбу, а дружба, со временем - в любовь, - с улыбкой ответила женщина. - И маэстро Флориано внимательно слушал меня, как и наши Лисята.
- Ах, Лисята! - весело усмехнулся Карломан. - Не мешали ли они вам во время сеанса живописи?
- Вовсе нет! - энергично возразила Альпаида. - Аледрам и Аделард даже помогали нам, да и сами, по-моему, многому научились. Особенно Аледрам. Он увлеченно помогал маэстро Флориано смешивать краски, а наш гость рассказывал ему о свойствах земных веществ, и полезных, и опасных.
Как и следовало ожидать, графа Кенабумского не встревожило опасное увлечение сына. Он, как и сам Аледрам, находил любое знание полезным, и считал, что его можно направить на доброе дело.
- Что ж, я всегда чувствовал, что у нашего Аледрама душа ученого, - признал он одобрительно. - Но и для государственного мужа может оказаться полезным разбираться в земных веществах. Я рад, что моего сына учит сам маэстро Флориано, один из самых знающих людей нашего времени! Если, разумеется, он по своему желанию беседует с нашим мальчиком...
- Наши Лисята понравились Избраннику Муз, и он сам просил меня привести их завтра! - заверила Альпаида. - Маэстро Флориано умеет быть очень обаятельным человеком, хотя по-настоящему поглощен лишь своим искусством. Я видела, что ему нравится беседовать с нашими сыновьями. Он умеет ладить с детьми.
Карломан подумал, что маленькая Беатриче, должно быть, часто приходит в мастерскую Избранника Муз, разглядывает его творения, расспрашивает мастера о науках и об искусстве. Неудивительно, что маэстро Флориано легко нашел подход к ее братьям, Аледраму и Аделарду...
- Ну что ж, - проговорил он, поцеловав Альпаиду в щеку. - Стало быть, завтра поутру мы с тобой пойдем вместе позировать для портрета!
***
И в самом деле, с утра Карломан проснулся пораньше, поскольку ему, как всем оборотням, не требовалось много времени для отдыха. Он еще успел несколько часов поработать с документами вместе с Варохом и Дагобертом.
А затем, к назначенному сроку, он переоделся под стать одеянию своей жены - в тот самый костюм, о котором ему напоминала Альпаида: из зеленого бархата, украшенный изящной золотой вышивкой и золотыми пуговицами с изумрудами. Наряды супружеской пары как нельзя лучше гармонировали друг с другом. В этом богатом одеянии граф Кенабумский выглядел истинным Почти Королем Арвернии. Но он же оставался и танистом Арморики, облачившись в священный цвет своей родины, и Коронованным Бисклавре, сыном зеленых дубрав. Ну а Альпаида, одевшись в зеленый бархат, словно бы сотканный из лесного мха, выглядела сейчас, как никогда, второй половиной души своего великолепного супруга. Лишь вместе они могли быть запечатлены, как единое целое.
Когда их младшие сыновья, наскоро позавтракав с утра, выбежали их своих покоев, Аделард удивленно присвистнул, а Аледрам сделал жест крайнего восхищения.
- Батюшка! Матушка! - наперебой затараторили Лисята, подбежав к родителям. - Какие вы сегодня красивые! Королю и королеве до вас далеко!
- Не кричите, вы не в лесу, - строго приказал нам Карломан. - И не болтайте лишнего о короле и королеве в их собственном замке! Скоро вы войдете в их свиту!
Лисята, еще не вполне привыкшие к осторожности, смущенно потупили взоры. Но мрачность была не свойственна им, как и продолжительное молчание. И очень скоро Аделард спросил, подняв глаза на мать и отца:
- А вы собираетесь идти к маэстро Флориано, да?
- Да, - подтвердил Карломан, положив руку на тонкое плечо младшего сына. И, уловив его невысказанный вопрос, ответил с улыбкой: - И вы пойдете с нами, если обещаете держаться тихо! Ведь не зря же Избранник Муз просил привести и вас тоже!
- Хвала Небесам! - воскликнул Аледрам, и даже на миг подскочил, вскинув кверху обе руки. - Теперь маэстро Флориано еще что-нибудь расскажет нам! Непременно что-нибудь важное и интересное!
Альпаида возвела очи ввысь, кажется, сомневаясь, способны ли ее Лисята держаться тихо, хотя бы и в присутствии своего отца.
А Карломан лишь усмехнулся: выходки младших сыновей напоминали ему его собственное детство.
Так их семья отправилась в мастерскую маэстро Флориано.
***
Когда они пришли, Избранник Муз не терял времени даром. Он всегда, каждую свободную минуту, брался то за одно творение, то за другое, что-то начинал или продолжал, что-нибудь изготавливал или планировал, и не уставал от постоянной деятельности, не искал себе отдыха от нее.
Сейчас, при появлении семьи графа Кенабумского, маэстро Флориано рисовал эскизы будущих драгоценностей для трех царственных дам. Прежде чем воплотиться в золоте и драгоценных каменьях, они должны были во всех подробностях быть начертаны на пергаменте, чтобы их создатель с самого начала твердо знал, что именно ему предстоит делать.
Нынче в моде были украшения в виде цветов, и маэстро Флориано собирался создать их, в точности повторяя в драгоценных материалах творения куда более совершенного мастера - Природы. И перед ним стояли в вазе цветы, немного похожие, но различные между собой, которые он срисовывал теперь, уже видя, как будут располагаться листья из чистого золота, как на золотых стеблях раскроются драгоценные лепестки цветов.
Изящные синие незабудки становились прообразом драгоценностей для юной королевы Регелинды. Лиловые левкои с длинными серебристыми листьями - для Бересвинды Адуатукийской. Крупные бархатно-черные фиалки символизировали старшую из королев, Радегунду Аллеманскую. И, разглядывая цветы, которые ему принесли из королевской оранжереи, маэстро Флориано чертил на пергаменте очертания будущих ожерелий, перстней, браслетов, серег, венцов, что сплетутся из драгоценных стеблей и листьев, украсятся сапфирами, гранатами, аметистами и другими каменьями. Придворный художник высчитывал, сколько потребуется камней, записывал на пергаменте все свои расчеты.
Избранник Муз был настолько увлечен начертанием будущих драгоценностей, что не сразу заметил, как на пороге его мастерской появилось семейство графа Кенабумского. Один из его подмастерий, Бруно, только что принесший упомянутые цветы, первым увидел вошедших и учтиво поклонился:
- Доброго дня вам, сеньоры! Пусть Солнце радуется вам еще сто лет! - пожелал он по-венетийски.
- Приветствуем и мы прославленного Избранника Муз и его высокоодаренных учеников! - ответил Карломан на том же языке, устремив взгляд на Флориано, поскольку сразу понял, чем тот занят.
Однако знаменитый мастер с головой ушел в свое занятие, и сперва не услышал, что кто-то пришел.
Положение спасли неугомонные Лисята. Они выбежали вперед, не оглядываясь на родителей. И Аледрам сразу потащил Аделарда к портрету и указал ему, стоя вместе с ним перед мольбертом:
- Гляди, братец, я же говорил: лицо нашей матушки получается таким выразительным, потому что тень лишь слегка падает на ее лицо и лоб. Но только чуть-чуть, иначе получилось бы совсем темно и зловеще...
Аделард насмешливо фыркнул, и тут же оживленно заспорил с братом:
- Ой, какой ты стал важный, братец! Нахватался чужих слов и повторяешь, точно ученый скворец! Живописцем же ты все равно не станешь!
Аледрам гордо вскинул голову, памятуя, что они находятся в храме Муз.
- Я смогу стать всем, кем захочу, и маэстро Флориано поможет мне!
Лишь теперь, словно разбуженный звонкими голосами мальчиков, розалийский мастер вскинул голову, и с удивлением оглядел всех вошедших.
- Ах, благородные сеньоры, прошу прощения! - воскликнул он, хлопнув себя ладонью по лбу. - Ожидая вас, я чертил эскизы будущих драгоценностей...
Но Карломан и Альпаида, перешагнувшие порог мастерской следом за своими сыновьями, нисколько не осуждали мастера, увлеченного творчеством. Графиня Кенабумская приветливо улыбнулась, а ее супруг произнес, понимающе кивнув:
- Тебе не за что извиняться, почтенный маэстро! Вдохновение увело тебя, как желали твои высокие покровительницы. А потом, королевский заказ ведь тоже должен быть исполнен.
- Я взялся за него лишь в ожидании вас, благородные сеньоры, ведь ваша очередь - первая! - горячо заверил маэстро Флориано. - Но сейчас мы начнем работу над вашим портретом, сеньор Карломан, сеньора Альпаида...
Избранник Муз нашел взглядом своего помощника и принялся распоряжаться:
- Бруно, подвинь еще кресло для сеньора Карломана! Поверни немного светильник!.. Ну, теперь, любезные сеньоры, садитесь в кресла, вполоборота друг к другу.
Он отложил чертежи драгоценностей и приготовился писать двойной портрет четы графов Кенабумских.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Итак, маэстро Флориано продолжал писать двойной портрет Карломана и Альпаиды. Он то и дело вглядывался в лица супругов, глядевших друг на друга, как он им велел. При этом, знаменитый мастер уделял особое внимание глазам и выражению лиц обоих, рисовал тонкими мазками, накладывал тени на холст, чтобы они выражали то, что должно. Этрусская зелень с охрой, которая вообще была основным тоном всей картины, оживила глаза Карломана, зажгла их веселым лукавством, столь свойственным ему и наяву. Белила смягчили оттенок кожи Альпаиды, придали ее образу нежность белой лилии, и они же, смешавшись с кобальтово-синей краской, сделали ее глаза серебристо-голубыми, в соответствии с оригиналом. А Флориано снова и снова вглядывался в лица супругов, стремясь уловить их выражение и передать наилучшим образом. Что, как не лица и глаза их могли выразить чувства, какие они испытывали?!
Близ Избранника Муз находились его подмастерье Бруно и маленький Аледрам. Причем ученик мастера деятельно помогал ему. Он подносил наставнику краски, замешивал их с маслом и водой, чтобы Флориано не приходилось ждать ни минуты лишней. По первому знаку или экспрессивному слову знаменитого мастера, Бруно поворачивал или отворачивал светильники, доливал туда масло, поправлял фитили, чтобы становилось ярче или темнее - как требовалось мастеру в нужный момент. Но самое главное - молодой художник учился, как должно создавать настоящий шедевр.
Аледрам все это время стоял возле мольберта и внимательно наблюдал за всем, что происходило в мастерской Избранника Муз. Он не просто смотрел, как рисовал живописец, но и старался правильно понять все, что видел вокруг. Быстрый умом, четвертый сын Карломана и Альпаиды восхищался работой художника. Он видел, что маэстро Флориано сегодня занят гораздо больше, чем во время вчерашнего сеанса. Он готов был молчать рядом с ним, не смея мешать живописцу за работой. Однако Избранник Муз сам часто и с удовольствием обращался к мальчику, поясняя свои действия:
- Смотри, сеньор Аледрам: вот мы сейчас чуть-чуть добавим золота в основной фон, чтобы лик твоего батюшки сделался слегка светлее. Ведь он глядит на свою возлюбленную супругу, твою матушку, глядит с любовью!
- А матушка - на него! - прошептал Аледрам, глядя, как портрет его отца оживает под кистью художника.
Тут маэстро Флориано очертил кистью изгиб губ, словно туго натянутый лук, и запечатлел светлую улыбку графа Кенабумского, обращенную к жене.
Аделард находился рядом с родителями. То он прятался за их креслами, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания художника. А то, по знаку маэстро Флориано, мальчик порой обмахивал родителей веером, овевая их лица, или подавал им освежающий напиток, как вчера - матери, или же помогал Бруно с системой освещения.
А Карломан и Альпаида позировали, улыбаясь друг другу и сжимая руки. Они были выносливы, и могли сидеть неподвижно часами, сколько потребует от них одержимый искусством Избранник Муз. Но необходимость не сковывала их души, и супруги наслаждались даже этой возможностью побыть вместе, скрестив руки, в обществе своих младших сыновей. Граф и графиня Кенабумские с великой радостью глядели друг на друга и улыбались, и на душе у них обоих было светло. И всем, кто видел их - и детям, еще не понимавшим всей силы чувств, и приезжим розалийцам, - тоже было радостно глядеть на них, и в то же время, сердце отчего-то немного щемило...
Ну а маэстро Флориано, Избранник Муз, продолжал писать их портрет, иногда поясняя свои действия стоявшему рядом Аледраму. То он очерчивал бобровой кистью мужественный облик Карломана, а то брал другие краски и создавал тонкие и нежные черты Альпаиды. Глядя, как живописец вел кисть, Аледрам и даже Бруно порой удивлялись про себя, что и почему затеял знаменитый мастер.
Но маэстро Флориано писал портрет, как всегда, по наитию, и Музы руководили его кистью. И, может быть, именно потому его картины выходили всегда живыми, одухотворенными, воплощали душу изображенных на холсте.
И, верно, сами Музы, руководившие движениями и взором маэстро Флориано, привели сюда, вместе с Карломаном и Альпаидой, и их младшего сына Аделарда. Теперь они наблюдали за ним, сидевшим на узкой скамеечке у их ног.
Аделард же, стараясь не мешать маэстро Флориано, поднял глаза на родителей и шевелил руками, показывая в тенях от светильников фигурки людей и животных. Младший сын Карломана научился этому искусству у дяди Вароха, который рассказывал мальчику о театре теней, некогда устроенном им для семьи своего кузена и друга, когда они ожидали рождения своего первенца, Ангеррана. И родители, позируя перед Избранником Муз, украдкой поглядывали на младшего сына, а затем ласково переглядывались между собой.
Присутствие очаровательных мальчиков радовало всех присутствующих, и у них становилось светлее на душе.
Маэстро Флориано владел кистью легко и свободно, снова и снова проводил ею по холсту то в одном, то в другом месте. Время от времени поглядывая на Лисят, он вспоминал их единокровную сестру-сверстницу, Беатриче Луччини. Верно, доведись им встретиться, сыновья Альпаиды сдружились бы со своей сестрой. И, зная смелость и решительный нрав сеньориты Беатриче, Флориано подумал про себя, что она, пожалуй, предводительствовала бы в их детских играх и шалостях, от которых волосы встали бы дыбом у тех, кто взялся бы надзирать за этими детьми.
Итак, пока Избранник Муз писал портрет графа и графини Кенабумских, Аледрам и Аделард все время находились рядом и старались быть полезными - каждый на свой лад. Здесь же находился и подмастерье Бруно, заботясь, чтобы ничего ни на миг не помешало сеансу позирования. Сами же Карломан и Альпаида, сидя в своих креслах в чеканной позе, как подобало, позировали перед живописцем и украдкой наблюдали за своими сыновьями.
Маленький Аделард особенно радовался возможности побыть подольше вместе с родителями. Обязанности знатных людей, близких ко двору, оставляли им слишком мало свободного времени. Граф Кенабумский, майордом Арвернии, постоянно был занят государственными делами, а его супруга исполняла свои обязанности, находясь в числе придворных дам. Да и у их детей год от года лишь прибавлялось забот: они должны были обучаться воинскому делу и наукам, не говоря уж о сложных и утомительных придворных церемониях. Слишком редко им удавалось вот так собраться в семейном кругу, чтобы никто не мешал им. И младший из Лисят радовался волшебству этой минуты чуть ли не больше всех.
Подняв голову к родителям, мальчик рассказывал им веселым тоном:
- Матушка, я третьего дня пошел в оранжерею, потому что хотел сорвать для тебя новый пурпурный ирис, который только что расцвел там. Но я опоздал, представляешь! Всего на одну минуту. Его уже сорвал кузен Хильдеберт, чтобы подарить своей матушке, королеве Бересвинде. Он просил передать извинения своему дяде Карломану и тетушке Альпаиде, однако царственный ирис по праву принадлежит лишь одной даме в Арвернии! - Аделард усмехнулся щербатой улыбкой.
Карломан и Альпаида снова на миг переглянулись, но известие не удивило их. Они давно знали, что принц Хильдеберт, младший из сыновей королевы Бересвинды, привязан к своей матери, а та потакала ему во всех желаниях, но при этом заботилась, чтобы последнее слово всегда оставалось за ней. Хорошо, что он был только младшим братом молодого короля, куда более благоразумного юноши! Кроме того, принц Хильдеберт был ровесником Аледрама, так что о его будущем родные пока что не особенно беспокоились. К тому же, Аделард рассказал о встрече с кузеном так весело, что его чувства передались и родителям.
- Хорошо, что ты не стал мешать принцу поднести цветок королеве! - сказал Карломан. - Он прав: государыня Бересвинда заслуживает всего самого лучшего по своему званию. А мы ведь и так любим нашу матушку, правда?
- Спасибо тебе за твое желание, Аделард, - Альпаида погладила младшего сына по волосам. А про себя подумала: хорошо, что ее сын опоздал! Королева Бересвинда и так недолюбливала ее с детства, по неизвестной графине Кенабумской причине, а тут могла бы решить, что она отнимает у нее вместе с цветком ириса и часть власти над Арвернией. Но ведь все обошлось хорошо!
И Карломан с Альпаидой радовались возможности побыть вместе, в присутствии своих детей. Они сидели, держась за руки, под вещим взором Избранника Муз, и их сердце посылало устам улыбку, а их глаза сияли радостью. В эти минуты и Карломан, и Альпаида отбросили придворную сдержанность. Они сидели под освещением масляных светильников, повернув головы и соединив руки. Их глаза и улыбки веяли лаской и взаимной любовью, которой нет окончания. Это видел маэстро Флориано, Избранник Муз. Он уловил нужный миг. И осторожными движениями своей кисти запечатлел все, что следовало увековечить на будущем двойном портрете. Теперь любовь Карломана и Альпаиды, запечатленная на холсте, должна была пережить века. Хотя, разумеется, предстояло сделать еще очень многое.
Таким образом, сеанс позирования продолжался почти весь день. Лишь иногда они делали небольшие перерывы, чтобы могли отдохнуть как позирующие, так и сам мастер.
В один из таких перерывов Карломан и Альпаида подошли к мольберту и разглядывали полотно, с невольным опасением глядя на себя.
А тем временем, Аделард подошел к столу и заметил эскизы драгоценностей, отложенные в сторону розалийским мастером.
- Почтенный маэстро, а что же это получается? Ты собираешься делать какие-то травы? - удивился мальчик.
Аледрам тоже заинтересовался и подошел к брату, взглянул на экскиз.
- Эх ты, теленок! Это вовсе не "какие-то травы", а будущие драгоценности, и, верно, они будут прекрасны! - с усмешкой взглянул он на брата.
Как раз в этот миг Бруно принес для всех кубки с розовым отваром и сладости к ним. И маэстро Флориано указал ему на свободный столик, а затем обернулся к мальчикам и отвечал:
- Да, ты прав, юный сеньор Аледрам! Эти цветы и травы станут не более и не менее как прообразом для будущих драгоценностей. Его Величество король Арвернии заказал мне изготовить их, чтобы порадовать свою царственную супругу, своих матушку и бабушку.
- Они будут очень красивы, совсем как живые цветы! - порывисто воскликнул Аделард.
Аледрам же, как всегда, вник в самую суть:
- Их Величествам непременно понравятся эти драгоценности, каждая по-своему!
Слушая мальчиков, маэстро Флориано чуть заметно улыбнулся, убедившись, что не ошибся и в эскизах драгоценностей, и в самих юных собеседниках.
И он призвал всех к столу:
- Прошу вас, добрые сеньоры: отведайте вместе со мной розового отвара и лакомств с моей родины!
Они сели за стол и с удовольствием стали лакомиться угощением с далекого юга. При этом Карломан и Альпаида непринужденно беседовали, угощая друг друга и детей.
- Отведайте апельсиновые и лимонные дольки в меду, - предлагал Карломан, показывая на янтарно-золотистое лакомство в керамической вазочке.
Лисята с удовольствием стали черпать серебряными ложечками угощение, стараясь все же держаться вежливо и не толкать друг друга. А их мать, съев пару долек и запив их розовым отваром, внимательно осмотрела саму вазочку, покрытую черным лаком, и узоры на ней. По верхнему ободку были нарисованы изображения рыб, дельфинов и прочих морских обитателей, ныряющих среди водорослей. Графиня Кенабумская улыбнулась и заметила:
- Почему-то красивыми вещами приятно не только любоваться, но и пользоваться. Казалось бы, эта вазочка могла бы и неукрашенной хранить вложенное в нее, но с этим узором из морской живности ее приятнее брать в руки, и даже угощение кажется вкуснее и ароматнее.
Карломан ласково погладил жену по руке и проговорил с любовью:
- Ты права, моя белокрылая голубка! Тебе дано понимать красоту, тогда как многие люди просто чувствуют, даже не задумываясь, почему им приятно любоваться красивыми, искусно сделанными вещами. Но почти все, так или иначе, радуются красоте, потому что она возвышает всех живущих.
Альпаида поглядела на маэстро Флориано и снова обратилась взглядом к мужу:
- Нам с тобой и нашим Лисятам посчастливилось встретить Избранника Муз, который не только сам творит красоту, но и открывает другим глаза на нее!
В ответ маэстро Флориано лишь загадочно улыбнулся и ничего не сказал. Однако он внимательно слушал беседу супругов и примечал все. Теперь он видел, как они общались между собой в обыденной жизни, не во время утомительного позирования. И его восхитило, что между ними все время царил лад, словно они в самом деле были двумя половинками единого целого. От внимательных глаз розалийского мастера, от его чуткой души ничего не укрывалось...
И он продолжил сеанс позирования, и продержал в своей мастерской семейство графа Кенабумского, пока не сгустились прозрачные весенние сумерки. Только когда в окнах стемнело, и привычных средств освещения стало недостаточно, Избранник Муз, наконец, отложил свою неутомимую кисть и кивнул своим заказчикам - или, скорее, пленникам:
- Ну что ж, любезные сеньоры: уже поздний час, и вам, и мне нужно отдохнуть! Однако учтите, что написание вашего портрета займет еще немало времени! Я прошу тебя, сеньора Альпаида, приходить сюда в девять часов утра каждый день, чтобы позировать мне.
- И мы тоже придем! - воскликнул Аледрам.
- И вы приходите, юные сеньоры! - согласился маэстро Флориано, подавив улыбку, а затем перевел взгляд на графа Кенабумского: - А с твоим портретом, сеньор Карломан, мне будет легче, потому что я знаю тебя получше, и сумею изобразить твои черты на портрете. Но все же, прошу тебя и впредь хотя бы несколько раз придти ко мне, чтобы позировать вместе с твоей супругой. Ведь у нас должны получиться не два портрета, но один, который выразит все!
Карломан кивнул, взяв жену за руку.
- Я при первой возможности присоединюсь к вам, маэстро! - пообещал он, поднявшись с кресла вместе с Альпаидой.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Так прошло еще несколько дней, и все это время графиня Альпаида Кенабумская приходила в мастерскую маэстро Флориано, чтобы позировать для будущего парного портрета - пандана. И каждый день вместе с ней приходили их с Карломаном младшие сыновья - Аледрам и Аделард, неугомонные Лисята. Они оба, каждый по-своему, полюбили сеансы позирования, и даже на время позабыли свои привычные шалости. Аледрам все лучше разбирался в искусстве, приглядываясь к работе Избранника Муз и слушая его пояснения. А беззаботный Аделард просто радовался необычным впечатлениям и веселил своих матушку и брата, рассказывая разные истории. Словом, они прекрасно проводили время, несмотря на то что маэстро Флориано распоряжался Альпаидой, как настоящий тиран, заставляя ее часами сидеть неподвижно в той позе, в какой он рисовал ее. Графиня Кенабумская все время была столь же терпелива, как и сам живописец.
Но эти усилия не проходили даром. Портрет рос день ото дня, становился все живее и подробнее. Флориано рисовал Альпаиду с натуры, а ее супруга, пока он еще не мог снова придти для позирования, - по памяти. Черты Карломана запоминали все, кто хоть раз видел его, а тем более - столь одаренный мастер.
И постепенно, день ото дня, обе части пандана наполнялись жизнью. Фигуры Карломана и Альпаиды вырисовывались, как наяву, их лица очерчивались все яснее, почти совершенно прекрасные, и все же обладавшие маленькими, чуть заметными несовершенствами, которые особенно трогают душу, потому что отличают живой облик от красиво сделанной куклы. Но самое главное - Избранник Муз уловил страстную и вместе с тем преданную любовь между супругами, ощутил главное, и теперь старался передать их чувства, запечатлеть их на века. Что может быть труднее, но и прекраснее, чем выразить на холсте всю любовь счастливой пары, чтобы их взаимная любовь как бы просвечивала сквозь телесную оболочку, как это бывает и у живых людей?! Лишь Избраннику Муз по силам такая задача. И он работал день за днем, осуществляя будущий пандан. Глядя на его творение, уже сейчас всякий поразился бы изумительно переданному сходству с оригиналом. Казалось, когда портрет будет завершен, вторые Карломан и Альпаида оживут и шагнут с картины...
Однако маэстро Флориано не мог посвятить все время только написанию портрета супругов Кенабумских. Хотя король Арвернии милостиво уступил первое место своему дяде Карломану, однако Избранник Муз понимал, что не следует терять времени. До Карломанова дня оставалось меньше месяца, а между тем, еще столько предстояло сделать!
И однажды, спустя примерно седьмицу после начала работы над портретом, маэстро Флориано уделил написанию портрета только половину дня вместо целого, а потом извинился перед Альпаидой:
- Прости меня, любезная графиня, однако мне необходимо подготовить сюрприз для всего королевского двора Арвернии, ради Карломанова дня! Увы, я не могу полностью переложить самую объемную задачу на своих подмастерьев. Речь идет о чрезвычайно сложном сооружении, которое еще предстоит собирать... Я передал подмастерьям мои чертежи, они владеют всеми деталями и инструментами. Однако, если хочешь сделать дело хорошо - присмотри за ним сам!
Альпаида кивнула и любезно улыбнулась знаменитому мастеру:
- Я все понимаю, почтенный маэстро Флориано! И весь двор потомков императора Карломана Великого не простил бы мне, если бы я хоть на день задержала подготовку к празднику. Удачи тебе в твоей работе! Пойдемте, мальчики! - позвала она своих сыновей.
Между тем, Аледрам с Аделардом с любопытством переглянулись, услышав о строящемся сооружении. Им обоим захотелось увидеть его, во что бы то ни стало.
Старший из Лисят поспешно кивнул, надеясь, что матушка не догадается взять с них обещания:
- Да, матушка! Если так, то мы пойдем на конюшню, возьмем наших коней и покатаемся верхом.
- Хорошо, мои Лисята! Я надеюсь, что вас уже можно отпускать одних, как настоящих мужчин, - сказала сыновьям Альпаида. - А я, в таком случае, зайду к королеве Регелинде, она просила у меня совета.
И мать с сыновьями разошлись в разные стороны, при этом Лисята сделали вид, будто и впрямь собираются к конюшням.
На самом же деле они, как только убедились, что их мать ушла, быстро вернулись и притаились за колоннами портика, как в свой первый приход в мастерскую. И не прогадали: очень скоро маэстро Флориано вышел из мастерской и направился в глубину внутреннего двора.
Снова взволнованно переглянувшись, Аледрам и Аделард направились следом за мастером, тихо, почти бесшумно, как настоящие лисята.
Флориано пришел туда, где его подмастерья сооружали какую-то невероятную фигуру. Это был словно бы скелет некоего зверя, задуманного огромным, как десять лошадей, слитых вместе, но сооружаемый из дерева и железа. Недоумевающие мальчики видели, как четверо подмастерьев собирали его, что-то привинчивали, приколачивали гвоздями, закрепляли какие-то трубки и пазы. Все это было настолько необычно, что мальчики даже не сразу поняли, что именно те делают.
- Волшебство! - прошептал маленький Аделард.
- Наука! - возразил Аледрам, насмешливо взглянув на брата.
Тем временем, двое из подмастерьев, Фабио и Люциано, забрались по лестнице на спину огромного существа и принялись прикреплять деревянную обшивку, словно строили корабль. А внизу Марио и Бруно свинчивали железные шарниры в одной из толстых колоннообразных ног животного.
Марио шевельнул шарнир, и, к новому изумлению притаившихся Лисят, зверь легко, как живой, поднял ногу и гулко топнул.
- Отлично! А как наверху? - крикнул Марио своим товарищам.
В ответ Люциано повернул рычаги, скрытые в деревянной шее животного, и оно повернуло свою огромную, пока еще бесформенную голову, покачало ею вправо-влево.
Тут приблизился маэстро Флориано и внимательно осмотрел фигуру зверя, которую собирали по его чертежу.
- Неплохо! - скупо похвалил он на своем родном языке. - Но следует проверить сочленения задних ног, они в прошлый раз что-то плохо сгибались.
И он сам подлез под зверя и принялся лично проверять то, что вызывало у него опасения. По его знаку, подмастерья снова и снова нажимали рычаги. И вся незаконченная конструкция из дерева и железа танцевала, двигала ногами, слегка поскрипывала. Но все было прилажено так ловко, что движения исполинской фигуры выглядели естественно, как у живого зверя.
Маэстро Флориано бросил несколько замечаний своим подмастерьям на венетийском языке, так быстро, что даже Аледрам его не понял.
Затем Марио ответил своему наставнику, тоже по-венетийски, но уже более разборчиво даже для маленького лазутчика:
- Не беспокойся, маэстро: ведь самое главное уже сделано! А, когда закончим каркас, сделаем верхнюю обшивку из тонких листов золота и меди. Укрепим уши и хобот, вставим в глазницы хрусталь с серебром. Посадим золотую фигуру царственного наездника ему на спину и закрепим шарнирами...
- У нас приготовлены настоящие бивни зверя Ифа, отполированные до блеска, - поддержал приятеля и Люциано.
Их почтенный наставник усмехнулся, видя нетерпение своих учеников.
- Спешить следует медленно, мальчики мои! Дело не во внешнем блеске, не в золоте и меди, хрустале и драгоценной кости! Самое главное - чтобы зверь двигался, как живой, при своих исполинских размерах. Потребуется еще немало испытаний, прежде чем мы примемся за внешнюю отделку. А времени, не забывайте, у нас остается мало!
Однако Марио, которому Избранник Муз поручил ответственность за сооружение исполинского зверя, не разделял его тревоги. Оживленно жестикулируя, чисто на розалийский лад, он отвечал на своем родном языке:
- Не тревожься, почтенный маэстро! Ты сам убедился, что все рычаги и шарниры работают как нельзя лучше. После самой последней проверки зверь Ифа будет вполне готов, и тогда мы украсим его.
Аледрам, понимавший венетийскую речь, высоко подскочил и ухватил брата за руку.
- Зверь Ифа! Ты понял, Аделард?! Они собирают зверя Ифу к Карломанову дню!
Но его возглас и резкое движение привлекли внимание маэстро Флориано. Он стремительно обернулся, услышав посторонних. Но, как только художник узнал Лисят, к которым успел привязаться, его суровый взор потеплел, и губ коснулась улыбка.
- Вот как: очаровательные юные сеньоры не пошли кататься верхом, а вместо того решили выяснить тайну, которая должна была для всех оставаться скрытой до самого Карломанова дня! - с усмешкой проговорил он по-арвернски.
Аделард на мгновение смущенно потупился. Но зато Аледрам смело, даже дерзко взглянул на мастера. И пообещал, приложив руку к сердцу:
- Никто не узнает, что вы делаете! Клянусь короной Карломана Великого: мы никому не скажем до самого его дня! Просто интересно, как это: зверь из дерева и железа, да еще такой огромный, а двигается, как живой!
- Он будет еще и двигать хоботом, если не подведут пружины, что я вставил в его голову! - оживленно произнес маэстро Флориано, но вдруг как бы спохватился: - Однако собирать такие конструкции - нелегкое и опасное дело. Небеса послали мне превосходных помощников, и все-таки приходится трудно. Тем более, что животное такое огромное...
- Зато это - зверь Ифа! Его почитают все, кто знает историю Карломана Великого! Даже мы с братом читали о нем, - весело произнес Аделард, глядя, словно завороженный, на фигуру зверя-горы и представляя, как тот будет выглядеть целиком.
Аледрам постарался взять себя в руки рядом с безудержным восторгом брата. Но и в его глазах так и блестели шальные огоньки.
И старший из Лисят вышел вперед и, выбрав момент, когда ненадолго стихли стук и скрежет вокруг сооружения, обратился к розалийцам на их языке, стараясь тщательно подбирать слова чужой речи:
- Здравствуйте, наши любезные гости! Да помогут вам Музы создать зверя Ифа ради Карломанова дня! Об императорском звере и теперь помнят все потомки основателя Арвернии. Ведь Карломан Великий был единственным из людей, кто владел зверем, который под стать только могучим велетам. Однако зверь Ифа был умен, как человек, он признал императора своим властелином, и дружил с его подданными. А, когда он умер, Карломан Великий оплакивал его, как одного из своих верных соратников и вассалов. Это замечательно, что на празднование восьмисот лет от его рождения зверь Ифа снова вернется в Арвернию!
Аледрам спешил поделиться всем, что знал, и розалийцы прислушивались к звонкому голосу мальчика, старавшегося говорить на их языке. Если он порой сбивался и не находил слов, то Люциано, знавший арвернский язык, переводил его повествование своим товарищам. И они слушали, отложив ненадолго свои инструменты, собравшись вокруг недостроенного зверя Ифа.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Быстро рассказав все, что знал о звере Ифа, пусть и на чужом языке, Аледрам с тайным волнением взглянул на розалийцев: все ли они поняли правильно? Не ошибся ли он ни в полуслове, не смеются ли над ним?..
Но никто и не думал смеяться. Марио и Бруно внимательно слушали мальчика, прислонившись к крутому деревянному боку зверя Ифа. Фабио соскочил вниз, забыв вбить очередной гвоздь в его обшивку. Люциано внимательно прислушивался, порой что-то пояснял своим товарищам по-венетийски.
Ну а сам маэстро Флориано поглядел на Аледрама и Аделарда, тут же решительно вставшего плечом к плечу с братом. Знаменитый мастер слегка улыбнулся, глядя на мальчиков. Но Аледрам, успевший немного узнать Избранника Муз, понял, что тому весело, и что он не смеется над ним. В темных глазах розалийского мастера играли огоньки.
- Благодарю тебя за рассказ, сеньор Аледрам! - учтиво проговорил он. - А что еще ты можешь поведать о звере Ифа? Ведь у нас, южан, никогда не водилось таких животных...
- К сожалению, они и у нас не водятся с тех пор, как растаяли Великие Льды, - Аледрам печально вздохнул, глядя на деревянный остов зверя. И тут же блестяще применил все, что знал из книг и по рассказам старших. - Теперь зверей Ифа не встретишь ближе Шварцвальда. Почти все они переселились на север, в глухие дремучие леса. Наш батюшка видел их в землях велетов. Он рассказывал, как они говорят: звери Ифа держат крышу! - добавил мальчик звонким голосом. - Говорят, что, если погибнут звери Ифа, то весь мир изменится до неузнаваемости, а может быть, приблизится и Рагнарёк! Но велеты оберегают их, чтобы ничего не случилось.
Маэстро Флориано протянул руку, словно хотел погладить мальчика по волосам, но раздумал.
- Ну что ж: хоть наш зверь Ифа - всего лишь конструкция, но и мы постараемся увековечить его образ! Сперва мы соберем его, а после украсим золотом и медью. И император Карломан Великий спустя восемьсот лет вновь въедет в замок на спине королевского зверя! - мастер перешел на арвернский язык, взволнованно глядя на спину своей конструкции, где были закреплены шарниры, предназначенные держать изваяние всадника.
Тут и Аделард, молчавший до сих пор, горячо воскликнул, не в силах более сдерживаться:
- Огромный зверь, весь в золоте и меди, с настоящими бивнями! Ты представляешь, Аледрам, представляешь?! - он порывисто встряхнул брата за руку.
- Я думаю, что это будет очень красиво! - согласился старший из Лисят. И мечтательно взглянул на маэстро Флориано: - Мы обещаем молчать о том, что вы делаете! Но нам-то можно приходить и смотреть, как вы работаете?..
Сперва Избранник Муз нахмурился, впрочем, как сделали бы большинство взрослых, имея дело с парой непоседливых мальчишек.
- Без ведома ваших родителей я не имею права пускать вас на строительную площадку! Здесь бывает опасно: какой-нибудь брус или рычаг может отвалиться и зашибить вас, ведь здесь все по размеру зверю Ифе!
Но Аледраму нельзя было отказать в логическом мышлении, равно как в настойчивости и упорстве.
- Но вы же сами говорите между собой, что самое главное уже готово, и все прекрасно держится! Мы обещаем не подходить ближе, а за отливкой и отделкой мы сможем наблюдать!
И Аделард поспешил поддержать брата:
- Если ты нас допустишь, маэстро Флориано, мы ведь все время будем у тебя на глазах!
Тут и подмастерья поддержали Лисят.
- В самом деле, маэстро: пусть юные сеньоры полюбуются нашим творением, - попросил Люциано, узнавший своих давних знакомых.
Остальные подмастерья тоже принялись просить за мальчиков. Но маэстро Флориано усмехнулся, глядя на своих учеников.
- Сами вы в глубине души еще мальчишки!.. Что ж, вам и отвечать за то, чтобы с сыновьями графа Кенабумского ничего не случилось! - и он перевел взор на Аледрама с Аделардом: - Вы правы: пока вы у нас на глазах, можно будет поберечь вас! Иначе вы ведь все равно станете следить тайком за нашим сооружением, не так ли?
- Ну-у... да, - Аделард, боле честный и искренний, чем его брат, опустил глаза, сознаваясь.
- Значит, лучше допустить вас сюда, - подытожил Флориано, но тут же серьезно взглянул на мальчиков: - Но только если вы пообещаете мне вести себя осторожно и не соваться к конструкции, пока она не будет полностью готова!
- Клянусь короной Карломана Великого! - Аледрам, не задумываясь, дал бы любую клятву, лишь бы их с братом допустили на строительную площадку.
- И я клянусь! - вторил брату Аделард, глядя на Избранника Муз честным взглядом.
Флориано тихо вздохнул и попросил Лисят:
- Прошу вас, юные сеньоры, об ответной услуге! Постарайтесь убедить вашего батюшку, графа Кенабумского, почаще посещать мою мастерскую, позировать мне вместе с вашей благородной матушкой!
Лисята переглянулись и с улыбкой пожали плечами.
- Хорошо, почтенный маэстро, мы попросим батюшку. Но не ручаемся, когда он сможет позировать тебе, - рассудительно заметил Аледрам.
А Аделард искренне проговорил:
- Нам тоже хочется, чтобы портрет наших батюшки с матушкой получился как можно лучше! Но и зверь Ифа - тоже, - добавил он, глядя на конструкцию исполинского животного.
***
Таким образом, они заключили договор, и Лисятам было позволено наблюдать за сооружением зверя Ифа. Они часами проводили время на строительной площадке. Едва проснувшись пораньше и выпив по стакану молока, мальчики бежали смотреть, как возрастала колоссальная фигура, и так - до девяти часов утра, когда их мать приходила в мастерскую маэстро Флориано, чтобы позировать для портрета. Тогда ее младшие сыновья, как ни в чем не бывало, оказывались тут же, исполненные энергии, как всегда. Но о том, где они были и что видели, мальчики не обмолвились ни словом, даже перед матерью. Даже ее любимец Аделард выполнял свое обещание Избраннику Муз.
Что до разговора с отцом - то Лисята напомнили ему о позировании. Однако майордому Арвернии было не так-то просто выкроить свободный день.
Так что Лисята каждое утро бывали на строительной площадке, глядя с восторгом, как сооружали зверя Ифа. Уже все его туловище покрыли деревянной обшивкой, скрыв шарниры внутри. Сооружали голову и хобот. Зверь Ифа постепенно обретал свои неотъемлемые черты.
Бывая на строительной площадке, Аледрам с Аделардом иногда помогали розалийским мастерам по мере своих сил. А чаще они просто развлекали работающих разными историями. Понятно, что основным рассказчиков был Аледрам. Хотя и Аделард, общаясь с розалийцами, начинал все лучше понимать их язык.
Однажды маэстро Флориано, деятельно осуществлявший сборку зверя Ифа, спросил старшего из Лисят:
- Юный сеньор: ты, кажется, упоминал, что такие звери обитают и в Шварцвальде?
- Это правда, почтенный маэстро! - охотно ответил Аледрам. - Звери Ифа пасутся в лесах и на склонах гор, а глубокий снег не мешает им откапывать себе пищу. У нашего родственника, герцога Гримоальда, даже живет в его зверинце ручная зверегорица.
Избранник Муз не мог скрыть восхищенного изумления.
- Приручить зверя Ифа, и в наше время! Как жаль, что я незнаком с герцогом Шварцвальдским, родственником и моего сюзерена!.. Но получается, что император Карломан Великий был не единственным человеком, приручившим короля животных? - спросил он.
- Ну, не совсем так... - Аледрам чуть помедлил, подбирая слова, но все-таки решился сказать: - Дело в том, что некоторые жители Шварцвальда - не только люди, но и медведи. У них особые отношения с животными, они понимают друг друга...
Аделард быстро добавил в тон брату:
- Так и есть! Но Карломан Великий был все-таки хоть и могущественным властителем, но человеком. И лишь его деяния покорили ему не только людей и целые народы, но и Ифу, зверя-гору, - в голосе мальчика звучала гордость своим знаменитым прародителем.
Маэстро Флориано понимающе усмехнулся, уловив намеки мальчиков. Будучи побочным родственником герцогов Розалийских, он кое-что знал о тайных силах. Некогда старшая из Арвернских Сестер, принцесса Клотильда, вышла замуж за Медведя, а вторая, принцесса Химнехильда - за Волка, Ордолафо Луччини. Немудрено, если и их потомки обладали необычными дарованиями...
- А все же, и люди многое могут совершить в этом мире, - произнес Избранник Муз негромко, но таким торжественным тоном, что мальчики сразу прислушались к нему. - Только их путь порой бывает длиннее и каменистее, и тот, кто не знает дороги, может заблудиться. Но зато тем больше чести тому, кто достойно преодолеет путь!
И обоим мальчикам подумалось, что эта встреча и беседа посланы им не случайно...
***
Таким образом, неугомонные Лисята почти все время проводили в обществе маэстро Флориано, и видели, как он осуществлял свои творения. На рассвете они приходили во двор, где стоял сооружаемый зверь Ифа. Затем мальчики возвращались в замок, быстро завтракали вместе со своей матерью и шли с нею в мастерскую, где Альпаида позировала для портрета.
Как-то один раз графиня Кенабумская пришла на утренний сеанс раньше обычного. Маэстро Флориано едва вернулся в мастерскую, и Лисята пока что были с ним.
Альпаида не удивилась, застав в мастерской своих сыновей. Она лишь притворно нахмурилась:
- Мальчики, вы совсем замучили маэстро Флориано, не даете ему покоя, даже до начала сеанса.
Сыновья бурно запротестовали.
- Мы никому не мешаем, матушка! Мы замечательно проводим время! - заверил Аледрам.
- Мы как раз собирались идти за тобой, матушка! - добавил Аделард.
И сам маэстро Флориано на мгновение смутился, почувствовав себя таким же мальчиком, застигнутым врасплох, как и Лисята. Но тут же взял себя в руки и учтиво поклонился Альпаиде.
- Прошу прощения, любезная сеньора графиня! Но твои очаровательные сыновья не только не мешают мне, но и весьма помогают. Ведь и вы с сеньором Карломаном полагаете, что любознательность юных отроков следует поощрять? Тем более, что я, со своей стороны, обещаю вам всегда присматривать за ними!
Альпаида с сомнением поглядела на сыновей, но, наконец, согласилась.
- Что ж, самое главное - чтобы наши Лисята искали себе приключения хотя бы на глазах кого-то из старших - произнесла она, и снова взглянула на мальчиков, которые тут же бодро закивали головами, уверяя матушку, что все будет так, как она желает.
По правде говоря, как уже упоминалось, Альпаида не удивилась, узнав, что ее сыновья вертятся вокруг Избранника Муз. Она с самого начала не очень-то поверила их отговоркам о верховой езде. Видно было по блеску их глаз, что Лисят увлекло некое совсем новое дело. Альпаида была, как-никак, матерью пятерых сыновей, и умела разгадывать их "военные хитрости".
-
Кенабумский пандан (продолжение)
А время, между тем, шло, продолжало свой бег. Весна день ото дня все больше украшала землю, все зеленело и расцветало, запели птицы. Теплое дуновение весны подарило земле нежность, и ничего не замерзало даже по ночам. Ночи становились короче, а дни удлиннялись. Близился Карломанов день, один из главных праздников в Арвернии.
Маэстро Флориано и розалийские подмастерья, работающие вместе с ним, едва замечали, как убегает вперед время. У них было слишком много забот, пожирающих день за днем. Каждое утро, проснувшись на рассвете, Избранник Муз участвовал в сооружении зверя Ифа вместе со своими подмастерьями. Затем он оставлял Марио за старшего, а сам, в сопровождении вездесущих Аледрама с Аделардом, возвращался в мастерскую. Туда к нему приходила графиня Кенабумская, и начинался ежедневный сеанс позирования. Двойной портрет оживал с каждым днем все более, становился ярче и подробнее, все лучше выражал супружескую любовь Карломана и Альпаиды. А по вечерам, проводив своих гостей, маэстро Флориано чертил эскизы драгоценностей для всех трех королев. Постепенно причудливые линии цветочных листьев и изгибы стеблей вырисовывались все отчетливее. Знаменитый мастер уже готов был воплотить свой замысел в золоте и драгоценных каменьях, как только выкроит время для них.
На очередной сеанс позирования, наконец, пришел и сам Карломан Кенабумский, вместе с женой и младшими сыновьями. И снова супруги сидели в четверть оборота, обратив друг к другу глаза и руки, и улыбались, исполненные гармонии. А Избранник Муз рисовал без устали, чувствуя, как двойной портрет наполняется жизнью.
- Если и дальше все пойдет хорошо, этот пандан станет лучшим из моих произведений! - воскликнул он, очерчивая мягкие тени вокруг лиц супругов, оставленные отблесками светильников, что ложились на них. Лица Карломана и Альпаиды, выходящие из тени, выглядели теперь на портрете яснее и четче, чем если бы пребывали на свету. Их глаза на портрете, казалось, блестели, как у живых людей.
При этом, маэстро Флориано время от времени распоряжался своими натурщиками, неустанно думая о том, как украсить пандан еще более.
- Возьмитесь за руки, любезные сеньоры! Представьте встречу после долгой разлуки, исполненную радостного удивления!.. Хорошо, что я сегодня могу поработать всласть над нашим панданом! Благодарю тебя, сеньор Карломан, что нашел время для позирования! Когда я пишу твой портрет с натуры, получается гораздо живее и выразительнее!
Карломан улыбнулся, поглядев на Аледрама, сосредоточенно смешивающего краски в глиняной плошке, и на Аделарда, сидевшего у ног матери, играя кистями на ее поясе. Затем он обернулся к розалийскому мастеру:
- Я думаю, что каждое из твоих творений во время работы над ним становится для тебя главным и прекраснейшим на свете, - предположил он.
Флориано согласно кивнул.
- Это, конечно, так, сеньор Карломан; ты хорошо понимаешь душу художника, - живо проговорил он. - И все-таки, именно теперь, когда я обязан сделать как можно больше в самый короткий срок, мне просто необходимо выразить в своей работе самое главное!
В этот миг Аледрам, заглянув на мольберт, воодушевленно воскликнул:
- Да ведь большая часть пандана уже готова, почтенный маэстро! Вот они - батюшка с матушкой, столь же прекрасные, как наяву!
И Аделард тоже звонко воскликнул, в тон брату:
- Да и другой шедевр маэстро Флориано уже скоро будет завершен! - он имел в виду зверя Ифа, забыв обещание молчать. Все эти дни они с Аделардом проводили каждое утро на строительной площадке, и видели, как там кипит работа.
Аледрам окинул брата уничтожающим взором, и тот умолк, спохватившись, и сжался на скамеечке у ног родителей, стараясь стать как можно меньше и незаметнее.
А Карломан с Альпаидой украдкой обменялись веселыми взглядами и улыбками. Считалось, будто они не знали, куда бегают с утра пораньше их непоседливые Лисята...
И Альпаида мягко произнесла, обращаясь к сыновьям:
- Мальчики, не спешите раньше времени! Вот наступит Карломанов день - и маэстро Флориано предъявит всему двору свои шедевры!
А Флориано, тем временем, уловил выражение лиц Карломана и Альпаиды, когда они взглянули на своих Лисят, детей любви. Всего мгновение длился этот взгляд, но Избранник Муз вздрогнул, словно его укололо иглой. И начал быстро, почти лихорадочно очерчивать изгиб губ Карломана, чуть прищуренные от внутреннего смеха глаза Альпаиды. Лисята помогли ему вполне понять чувства их родителей.
- Благодарю вас, юные сеньоры! - выдохнул он, убедившись, что ему удалось все верно запечатлеть. - Вы помогли мне уловить момент, которого еще не хватало портрету, чтобы ваши родители и впрямь ожили на нем!
Теперь уже Аделард недоумевающе переглянулся с братом:
- А что мы такого сделали, чтобы благодарить нас?
Аледрам тоже не очень-то понял, взглянув на портрет, но скрыл свое недоумение, пожав плечами:
- Мастеру виднее, откуда приходит к нему вдохновение!
А Карломан в это время обратился к маэстро Флориано:
- Это очень хорошо, почтенный маэстро, что у тебя и твоих молодых учеников так успешно идет работа! Потому что вскоре придет очередь для королевского заказа на драгоценности в подарок царственным дамам. Его Величество как раз лично просил меня передать тебе заказ на три полных комплекта, что должны быть готовы к Карломанову дню. За каждый из них ты получишь по три тысячи золотых щитовых монет!
- И в самом деле, пора, - подтвердила Альпаида слова мужа. - Только вчера королева Регелинда спрашивала у меня, как идет работа над панданом, и скоро ли король, уступивший первое место своему дяде и майордому, получит то, что причитается ему по праву...
- Король подождал бы, сколько потребуется, но он обязан считаться с дамами своего семейства, и потому просит нас поторопиться, - уточнил Карломан.
Маэстро Флориано учтиво поклонился ему.
- Что ж, я постараюсь сделать все, что смогу, и как можно скорее, - согласился он. - Благо, я уже начертил эскизы будущих драгоценностей, а заодно составил сметы на необходимые материалы... Сеньор Аледрам, будь добр: поищи мои эскизы, - обратился он к старшему из Лисят.
Мальчик, гордый полученным поручением, разыскал на столе, среди макетов и разнообразных чертежей, эскизы будущих драгоценностей для королев Арвернии. Он передал их в руки своим родителям.
Карломан и Альпаида внимательно оглядели записи на пергаменте.
- Незабудки и сапфиры для королевы Регелинды... Левкои и гранаты для королевы Бересвинды... Фиалки и аметисты для королевы Радегунды... Ну что ж, это достойный выбор, а в твоем искусстве, маэстро, можно не сомневаться! - Карломан одобрительно кивнул. - Я сегодня же прикажу хранителю сокровищницы, чтобы он выдал драгоценные камни, подходящие по чистоте и размеру, и золото разных оттенков.
- Благодарю тебя, сеньор Карломан, трижды благодарю! - кивнул маэстро Флориано. - Я уже думал о том, что золото для обеих вдовствующих королев следует покрыть черненым узором. Ведь не подобает почтенным вдовам, матери и бабушке короля, носить такие же драгоценности, как носят молодые дамы.
- С этим старшим королевам придется смириться, - согласился Карломан. - Но скажи же, почтенный маэстро: что так сильно тревожит тебя? - он в самом деле ощущал своим чутьем оборотня тревогу Избранника Муз.
Тот тяжело вздохнул, отложил свою кисточку из бобрового меха и взял вторую, которой прорисовывал более мелкие детали. И проговорил:
- Дело в том, что я почти не знаю трех королев, для которых собираюсь изготовить драгоценности! Я видел их только во время церемонии встречи, и выбирал образы, исходя из их внешности - единственного, что знаю точно. Прошу вас: расскажите мне обо всех трех королевах Арвернии, чтобы я убедился, понравятся ли им мои творения!
Альпаида переглянулась со своим супругом. В отличие от очень многих придворных дам, она совсем не любила сплетничать и злословить. И тем не менее, без этого порой было трудно обойтись, особенно когда собираешься поведать правду...
И она начала издалека:
- Королева Регелинда как раз и хотела получить в подарок незабудки с сапфирами, как знак любви ее супруга. Уверена, что она будет рада им, ведь твои эскизы обещают прекрасные драгоценности!
Маэстро Флориано облегченно вздохнул.
- Что ж: хвала Небесам, если я смогу угодить хотя бы одной из королев!.. А что можно поведать о королеве-матери, Бересвинде Адуатукийской?
Ответил Карломан, тщательно выбирая слова:
- Королева Бересвинда рано овдовела, и еще не перестала сожалеть об утрате семейных радостей, хотя и обречена на траур, - майордом переглянулся с супругой, и у обоих на устах замерло имя брата Альпаиды, маршала Хродеберга. - Вместе с тем, королева-мать очень дорожит привилегиями, какие дает ей нынешнее положение, и ждет знаков почета от своего царственного сына. Так что темно-красные и пурпурные моравские гранаты очень пойдут ей и подтвердят любовь, какую молодой король питает к своей царственной матушке.
Избранник Муз благодарно кивнул. Он почувствовал, что королева Бересвинда - непростая дама, и что в ней присутствует нечто роковое. Как, впрочем, и в старшей королеве, Радегунде Аллеманской. Флориано не мог ясно понять своего ощущения; но, в конце концов, в нем тоже текла кровь оборотней, и порой проявлялось их сверхъестественное чутье. Он чуял на их руках чужую кровь, людей, которые, вероятно, не заслуживали жестокой участи...
- А что можно сказать о Радегунде Аллеманской? - поинтересовался розалиец.
Карломан чуть заметно шевельнулся в кресле. Рассказать о королеве Радегунде?.. О страшно изувеченном теле Хлодиона и о шепоте младшего брата, Теодеберта Малыша: "Я слышал, как моя матушка поведала королю..." О долгих годах подозрения, о том, как он сам должен был уехать с посольством в чужие края, чтобы спастись от ненависти мачехи?.. Но также и об их примирении, когда не стало сыновей Радегунды, и ледяная аллеманка, наконец, убедилась, что сын ее мужа от Гвиневеры Армориканской и не думает соперничать с ее потомками...
- Королева Радегунда посвятила всю свою жизнь Арвернии, - произнес он вслух. - Я думаю, что в ее жизни было больше одиночества и тяжких утрат, чем счастья. Но все, что она делает ныне, назначено на благо королевства. Ее разум холоден и ясен, как камень аметист, которыми ты собираешься украсить набор драгоценностей для нее. Я думаю, что королеву Радегунду хоть немного порадуют фиалки из черненого золота с аметистами.
Теперь лицо маэстро Флориано вовсе прояснилось.
- Что ж, в таком случае, мои эскизы правильны! Благодарю вас за помощь, любезные сеньоры! Теперь я смогу изготовить самые лучшие драгоценности!..
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Вечером после сеанса позирования Карломан постучался в покои к своему царственному племяннику, королю Хлодеберту VII.
- Войдите! - отвечал ему приветливый молодой голос.
В покоях короля майордом застал, кроме него самого, еще и собственного старшего сына Ангеррана. Тот помогал своему царственному кузену примерять новые наряды. Сейчас как раз сын Карломана скреплял на плечах короля алый плащ фибулой в виде скачущей лошади. К этому плащу Хлодеберт надел пурпурный камзол и такие же штаны. Его костюм был украшен жемчугом. И теперь царственный юноша оглядывал себя в зеркале, проверяя, как сидит одеяние на его стройной фигуре.
Поблизости на деревянных стойках были развешены другие наряды и плащи: синий с золотом, изумрудно-зеленый при черном плаще, багряно-алый, и, наконец, белый, вышитый золотыми и серебряными ирисами, да с пурпурным плащом. Все это были богатые и роскошные наряды, вполне достойные короля Арвернии, потомка императора Карломана Великого.
Увидев Карломана в зеркальном отражении, Хлодеберт смущенно улыбнулся.
- Добрый вечер тебе, дядя Карломан! А мы тут вместе с Ангерраном пытаемся выбрать, какой наряд мне надеть на торжества в честь Карломанова дня. Новые наряды пошили к сроку, но выбирать бывает трудно не только дамам...
Карломан внимательно оглядел развешенные наряды и многозначительно отвечал королю:
- Добрый вечер и тебе, государь! Я рад, что Ангерран помогает тебе. А из нарядов я бы посоветовал тебе надеть синий. Ведь твоя супруга, королева Регелинда, наверняка выберет синее платье, чтобы оно гармонировало с сапфировыми незабудками, которые изготовит для нее маэстро Флориано.
Хлодеберт сперва кивнул, соглашаясь по поводу одеяния. И только в следующий миг до него дошло, что имел в виду его дядя и майордом.
- Так значит, у Регелинды точно будут драгоценные незабудки, какие она просила у меня? Это хорошо: она только вчера напоминала мне о будущем заказе.
Карломан слегка улыбнулся, достав из футляра записи маэстро Флориано со сметой будущих драгоценностей.
- Лучший из мастеров берется изготовить их для молодой королевы, государь! А также гранатовые левкои для твоей царственной матушки и аметистовые фиалки - для твоей бабушки, королевы Радегунды. Вот здесь список камней и других необходимых материалов, какие просит маэстро Флориано.
Король бегло просмотрел смету и вновь кивнул:
- Теперь я верю, дядя Карломан, что твой маэстро Флориано - в самом деле великий мастер, и ты не напрасно пригласил его к моему двору! Надеюсь, что он успеет изготовить все к Карломанову дню.
Граф Кенабумский загадочно улыбнулся, так что не только король, но и сын понял, что у него на уме нечто необычное.
- О, это еще не все, что Избранник Муз готовит нам к Карломанову дню! Поверь мне, государь: самый большой сюрприз тоже пока еще находится в работе. И он будет таким, что поистине восхитит весь двор Арвернии и ее гостей!
Король усмехнулся, обрадованный и заинтригованный таким обещанием.
- Ну что ж, я рад, если все получится сделать наилучшим образом!.. Но, что касается драгоценностей для наших королев, нам ведь придется еще подождать! - спохватился он. - Ведь я сам уступил тебе, дядя, первое место, и согласился подождать, когда маэстро Флориано напишет ваш с тетушкой Альпаидой портрет! Как идет работа над ним? - поинтересовался король.
Карломан слегка развел руками.
- Наш пандан тоже продвигается день ото дня, и становится все подробнее и живее. Собственно, портрет Альпаиды уже почти готов, недаром она позирует каждый день. У меня же, увы, слишком редко находится свободное время для позирования, как сегодня...
Король задумчиво поглядел на своего верного майордома и дядю.
- Стало быть, нынче от тебя зависит, как скоро будут готовы драгоценности для королев... И, если маэстро Флориано не успеет изготовить их вовремя, меня не простят ни моя жена, ни матушка, ни бабушка...
Карломан и Ангерран учтиво поклонились, ожидая, что решит король.
- Вот что, дядя Карломан! - наконец, сказал он. - Я разрешаю тебе позировать перед маэстро Флориано, сколько потребуется, только бы ваш портрет поскорее был завершен. Пока что ты передашь часть полномочий и своих забот коннетаблю, принцу Дагоберту, и сенешалю, барону Вароху. Они разделят твои обязанности в Королевском Совете.
Карломан почтительно склонился перед своим царственным племянником.
- Благодарю тебя, государь! Надеюсь, что за оставшееся время не произойдет ничего чрезвычайного, и мы сможем благополучно подготовиться к Карломанову дню, каждый на свой лад.
- Хорошо, дядя Карломан! - король заметно повеселел. - Что ж, я сегодня же скажу королеве Регелинде, чтобы она готовила синее платье - в тон моему костюму, и наиболее подходящее к сапфировым незабудкам!
- Думаю, так будет лучше всего, - согласился Карломан.
Ангерран же поинтересовался у отца:
- Как поживает матушка и наши неугомонные Лисята? Я почти не видел их в последние дни.
- Они теперь проводят много времени в мастерской маэстро Флориано, - отвечал граф Кенабумский. - Пока он рисует Альпаиду, Аледрам с Аделардом помогают, чем могут. Приходи и ты как-нибудь, раз уж там собирается почти вся наша семья.
- Если найду свободное время, и государь отпустит меня, я охотно приду, - пообещал Ангерран, королевский оруженосец.
***
А в мастерской Избранника Муз, тем временем, в самом деле, кипела жизнь. Маэстро Флориано каждый день продолжал писать пандан - двойной портрет, и образы Карломана и Альпаиды оживали, наливались цветом и смыслом. Портрет графини Кенабумской был уже почти полностью готов, поскольку она усердно позировала каждый день. В то время как ее великолепного супруга живописцу в основном приходилось представлять по памяти, и потому работа над его портретом затягивалась. Так что маэстро Флориано обрадовался, когда беспокойный майордом Арвернии получил от короля свободные дни, чтобы позировать для портрета. Не меньше него радовалась и Альпаида возможности побыть рядом с мужем, и, конечно же, неразлучные Лисята - Аледрам и Аделард.
Им нравилось, как всем детям, находиться среди взрослых, знать все об их делах и разделять их интересы. При этом мальчики и сами казались себе взрослее и разумнее. И отчасти, действительно взрослели раньше своих лет, научились большему, чем те дети, что получают от старших только нравоучения.
Аледрам, в частности, все глубже изучал естественные науки. Маэстро Флориано научил его смешивать разные краски, и при этом многое поведал мальчику о свойствах минералов и растительных красок, применявшихся в живописи. Мальчик узнавал, как и в каких пропорциях их следует смешивать. Обычно краски готовил сам маэстро Флориано или кто-нибудь из подмастерьев, но в последнее время им помогал и Аледрам, задерживаясь в мастерской своего наставника. Заодно он узнавал, как и при каких количествах различные вещества бывают вредными или полезными, как они взаимодействуют между собой, как выделить нужное вещество из содержащей его руды. Все это было жутко увлекательно для старшего из Лисят, притягивало его, волновало, открывало ему необыкновенно интересный мир земных тайн. Узнавая опытным путем, как преобразовываются различные вещества, Аледрам готов был бы воскликнуть, как его младший брат: "Волшебство!", если бы не знал, что все эти чудеса носят более высокое и прекрасное имя: "Наука".
Что же до Аделарда, то он, напротив, всей душой наслаждался волшебством искусства, не пытаясь разобраться, откуда оно исходит. Ему нравилось проводить целые дни вместе с родителями и любимым братом, совсем как дома, без привычной суеты и многолюдства королевского замка, беседовать с ними и смеяться, никого не стесняясь. Он с восхищением глядел, как оживал, наполнялся значением портрет его родителей. Особенно мальчика радовало, что его матушка все это время выглядела такой счастливой. Ему казалось, что в ней горел внутренний свет, отражавшийся и на ее портрете. Этот же свет согревал маленького Аделарда, поскольку он, младший сын Карломана и Альпаиды, горячо любил свою прекрасную матушку и втайне дорожил ею, пожалуй, больше, чем славой своего знаменитого отца.
А во внутреннем дворе мастерской, огороженном частоколом от любопытных глаз, возводилась исполинская фигура зверя Ифы. По утрам над ней работал сам маэстро Флориано, а днем усердно трудились, не покладая рук, его подмастерья. И огромное движущееся животное все больше росло, с каждым днем обретало свои черты, становилось похоже на настоящее.
Уже был вполне готов деревянный корпус сооружения, скрывавший рычаги, заставлявшие его двигаться. Обретала свои узнаваемые черты и голова. И, когда Фабио и Люциано после целого дня работ прикрепили к ней собранную из колец медную полую трубу, снабженную пружинками, что должна была изображать хобот, зверь задвигал, зашевелил им, ко всеобщему восторгу. Аледрам с Аделардом тогда пустились в дикий пляс вокруг зверя Ифа, а подмастерьям маэстро Флориано, кажется, хотелось бы последовать их примеру.
Но вместо того, они продолжали работать. Ведь предъявить королевскому двору следовало не деревянное чучело, а действительно прекрасно сделанное изваяние. И на внутреннем дворе, подальше от самого сооружения, закипела кузнечная печь, в которой плавили медь и золото, в пропорции три к одному. Подмастерья Избранника Муз лили металл, делали из него тонкие пластинки, которыми начали уже обшивать каркас зверя. На мягком металле художники искусно прорезали борозды, чтобы зверь выглядел покрытым с ног до головы мохнатой свисающей шерстью, как полагалось его породе. В мастерской дожидались своего часа глаза из хрусталя с серебряными зрачками и настоящие полированные бивни, чтобы украсить зверя Ифа, когда придет пора. А, кроме того, изрядную часть сплава предполагалось пустить на отливку изваяния Карломана Великого, чтобы император вновь въехал в свои владения на спине великолепного зверя. Среди обширных приготовлений не была забыта и глиняная форма для отливки металла. Мэтр Флориано изготовил ее еще в Розалии, скопировав черты лица императора с изваяний и портретов, дошедших до потомков.
Время бежало быстро, и Карломанов день неотвратимо приближался. Но розалийские мастера неустанно готовились к нему.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
День проходил за днем, и все меньше оставалось времени до Карломанова дня, когда венетийским художникам предстояло предъявить двору Арвернии свои шедевры.
Теперь они строго разделили свои обязанности. Подмастерья Избранника Муз трудились во дворе, не покладая рук. Они собирали зверя Ифу, а заодно - заканчивали последние испытания, моля Небеса, чтобы сооружение действовало, как подобает. Если бы сейчас что-то пошло не так, и зверь не двигался бы как живой, все плоды их усилий пошли бы прахом, все пришлось бы начинать сначала. Но, к счастью, покуда все пружины двигались, а шарниры сгибались и разгибались, как подобало.
Сам же маэстро Флориано теперь сосредоточил все усилия на пандане для Карломана и Альпаиды. Теперь он работал вдвое быстрее, поскольку сам граф Кенабумский охотно позировал ему вместе со своей женой. Это были счастливые дни для супругов, ведь они могли сколько угодно находиться рядом, беседовать о чем угодно, наслаждаться взаимным присутствием и тем, что на их глазах и при их помощи рождалась настоящая красота. В эти дни их глаза блестели, а губ часто касались улыбки - не наигранные, ради позирования, а вполне искренние, идущие от всего сердца.
Маэстро Флориано тоже был счастлив в эти дни, осуществляя свой очередной замысел. Но не золота и не славы искал знаменитый мастер при дворе короля Арвернии. Ему был дорог сам Кенабумский пандан, его творение, и Избранник Муз шел к его полнейшему осуществлению, как к сияющей вершине, за которой, несомненно, откроются новые, еще более величественные. Но сейчас для него существовали на свете лишь Карломан и Альпаида, только их двойной портрет. Маэстро Флориано теперь работал над ним с утра до вечера, без устали, не покладая рук. Чем больше было сделано, тем горячее работал мастер, навсегда одержимый своим искусством.
Портрет Альпаиды был уже почти готов, оставалось лишь завершить последние окончательные штрихи. И маэстро Флориано воодушевленно занимался портретом графа Кенабумского. Он уже давно мечтал написать его, еще при первом знакомстве с Карломаном, десять лет назад. И сеньорита Лукреция мечтала заполучить хотя бы портрет своего возлюбленного, если уж ему самому не суждено было остаться рядом с ней. Однако и этого не получилось. А теперь Избранник Муз писал портрет Карломана, счастливого со своей женой, лицом к лицу и рука к руке с ней, словно они были двумя половинами единого целого. Но все равно, маэстро Флориано был рад написать портрет графа Кенабумского, который станет одним из его величайших творений, настоящим шедевром.
И порой знаменитый мастер говорил во время работы своим заказчикам и натурщикам:
- Ах, любезные сеньоры: ваш портрет пишется на одном дыхании! Если бы я мог, не отдыхал бы и не ел, пока не закончу его!
В ответ Карломан обычно тонко улыбался, а Альпаида заботливо говорила художнику:
- Побереги себя, пожалуйста, почтенный маэстро! Ведь тебе предстоит еще выковать драгоценности для трех королев Арвернии. Они не простили бы нам, если бы с тобой что-то случилось!
Избранник Муз глубоко вздохнул.
- Я пока еще не позволяю новым замыслам увлечь меня, в то время как я целиком заполнен вашим портретом, любезные сеньоры!.. Сеньор Аледрам, подай мне краски: этрусскую зелень вместе с медной ярью... Скажи мне, юный сеньор: для чего нужен этот медный отблеск, который я наложу на одеяния твоего батюшки, помимо их основного тона? - Флориано на миг обернулся к старшему из Лисят.
Тот в последнее время полностью заменил в мастерской подмастерий, которым досталась куда более трудная и кропотливая работа - сборка зверя Ифа. Аледрам же многому успел научиться, и теперь вполне успешно ассистировал своему наставнику в его работе над панданом.
Он быстро подал художнику требуемые краски, и, поразмыслив, проговорил:
- Наверное, медный отблеск понадобится, чтобы передать освещение, что падает на одежду моего батюшки, чтобы все выглядело, как наяву?
Флориано польщенно улыбнулся.
- Я вижу, ты в самом деле многому научился, сеньор Аледрам! Да: едва заметный медный отблеск создаст впечатление освещенности.
Старший из Лисят с гордым видом взглянул на родителей и младшего брата. Он словно хотел воскликнуть: "Вот, глядите, каков я! Сам Избранник Муз хвалит меня, еще мало сведущего отрока!"
И на мгновение Аледраму стало жаль, что он - сын графа и графини Кенабумских, кузен короля Арвернии. Он горячо любил своих родителей, но понимал, что они никогда не отпустят его в поездку вместе с маэстро Флориано. Ему придется стать пажем, затем - оруженосцем, и, наконец - рыцарем при королевском дворе, как все знатные юноши. Кто-то, как Аделард, только о такой судьбе и мечтал. Но Аледрам предпочел бы изучать науки и увидеть свет. Ради этого он без тени сожаления сделался подмастерьем у розалийского мастера, и сейчас хотел бы уехать вместе с ним, чтобы и дальше учиться наукам и искусствам. Однако мальчик понимал, что даже и говорить родителям о таком желании немыслимо. Кроме того, и ему самому было бы жаль расстаться со своим младшим братом Аделардом, с которым с младенчества все делали вместе. Так что он не смел напрашиваться в гости к маэстро Флориано. И старался хотя бы теперь почерпнуть как можно больше знаний.
В то время как Аледрам терзался такими сомнениями, его брат Аделард соскучился сидеть без дела у ног своих родителей. Кроме того, он был не менее любопытен, чем его брат, хоть и на иной лад. Мальчик не забывал о звере Ифа, строившемся во внутреннем дворе. Пообещав никому не рассказывать о нем, он держал слово, но хотел бы узнать о необыкновенных зверях побольше.
И, повернув голову к отцу, Аледрам спросил у него:
- Батюшка, а ты, когда путешествовал по земле велетов, видел там зверей Ифа?
- Видел, - кивнул Карломан. - А с чего это ты вдруг спрашиваешь о них?
- Да так просто, - мальчик отвел глаза и не заметил лукавой улыбки отца. - Захотелось узнать о них что-нибудь. Какие они, батюшка?
- Огромные, - не задумываясь, ответил Карломан. - Настоящие мохнатые скалы в красно-бурой шерсти. Однако они очень умны, и велеты видят в них друзей, а не просто домашних животных. Звери Ифа, или Индрики, как их называют моравы и сварожане, знают, кто к ним приближается. Своим они позволяют все. Я видел, как огромная самка подняла хоботом велетскую девочку и посадила себе на спину. И спокойно стояла, пока девочка вычесывала с нее шерсть.
- Ух ты! - воскликнул Аделард, представляя себе такую картину. - А на звере Ифа много шерсти?
- Очень много, - кивнул Карломан. - Если бы ты его увидел, то первым делом сказал бы ему: "Пойди постригись".
Аделард засмеялся.
- Если увижу живого Ифу, обязательно так и скажу!.. Батюшка, а для чего велеты вычесывают зверей Ифа?
- Их шерсть очень длинна и хорошо сохраняет тепло, из нее велеты шьют теплые одежды, что помогают им пережить долгую суровую зиму. Шерсти одного зверя хватает, чтобы одеть нескольких даже самых рослых и могучих велетов. А на тех к зиме отрастает еще более густая и длинная шерсть.
- Вот здорово! - воскликнул Аделард, и тут же забросал отца вопросами: - А сколько живут звери Ифа? А как они бегают? А почему их считают такими особенными?
- Сколько вопросов! - засмеялся Карломан. - Начнем с первого. Велеты уверяют, что зверь Ифа живет не меньше человека, а то и больше - до ста лет и далее. Даже они не видели по-настоящему дряхлых, умирающих зверей Ифа. Когда те чувствуют, что стареют, то уходят прочь, оставив свое стадо и своих близких, и проводят последние дни в одиночестве. Велеты иногда находят кости и бивни зверей, умерших от старости, но не их самих.
- А на Ифах ездят верхом и на войне? - не удержавшись, спросил мальчик.
- Велеты ездят на них, чтобы звери-гиганты прокладывали путь через лес или волокли тяжелые грузы, - продолжал рассказывать Карломан. - Ифа не могут скакать галопом, как лошади, но они и шагом движутся так быстро, что за ними не угонишься. Когда велеты сражаются между собой, род на род, или с другими альвами, то идут в бой на зверях Ифа. И о них поется в песнях и героических сказаниях: "Так пал рядом с вождем, превратившимся в камень навеки, зверь, стойкий в битве. Двадцать врагов растоптал он, стоя в бою за своего властелина, но и сам был пронзен сотней каменных копий", - проговорил он нараспев.
Аделард изумленно покрутил головой. Его мать и брат тоже с упоением слушали повествование Карломана.
- Вот это зверюги! - восхищенно воскликнул младший из Лисят.
- Я вижу, тебе стало ясно, почему и велеты, и люди почитают зверей Ифа - не говоря уж о том, что те держат крышу, - подытожил Карломан. - Впрочем, для войны велеты обучают в основном старых самцов Ифа. Те крупнее и сильнее других, и понятливее, чем молодые звери. А их самки - заботливые матери, мудрые вожаки стада, разумные путеводительницы...
- Так же как ты, матушка, и как наша бабушка, королева Гвиневера Армориканская! - воскликнул Аделард, и от избытка чувств обеими руками обнял мать за талию. - Матушка, ты - мудрая Ифа!
Альпаида тихо засмеялась в ответ, и Карломан вторил ей беззвучным смехом.
- До зверя Ифы мне пришлось бы расти и не вырасти, - сквозь смех проговорила графиня Кенабумская.
- Я имею в виду твою мудрость и заботу о нас, матушка! Ведь правда, батюшка? - Аделард перевел взор на отца в поисках поддержки.
- Правда! - граф Кенабумский широко улыбнулся. - Для мудрой и знающей женщины - матери, правительницы, хозяйки, - изрядная честь, если ее сравнят с самкой Ифа, ведущей стадо.
- Будь по-вашему! - шутливо согласилась Альпаида. - Лишь бы это сравнение не попало на наш портрет!
Маэстро Флориано, тоже не сдержав улыбки, покачал головой.
- Не беспокойся, сеньора Альпаида! Лишь красота и изящество отразятся в твоем изображении.
Про себя же Избранник Муз радовался, что видит теперь перед собой и графа, и графиню Кенабумских вместе с их детьми. Их общение между собой, шутки, смех помогали живописцу уловить лад, царящий в их семье, и запечатлеть супругов такими, как им надлежало быть, а не собственные представления о них.
В то же время, он прислушивался и к рассказу графа Кенабумского о зверях Ифа. И эти вести о существах, почти вовсе неизвестных южанам, вызывали в нем уважение к исполинским животным. Их ум и преданность своим сородичам и двуногим друзьям, их невероятная сила и мудрость восхитили маэстро Флориано. Теперь он понимал императора Карломана Великого, что всю жизнь мечтал иметь при себе зверя Ифа. И Избранник Муз мысленно радовался, что решил соорудить именно фигуру этого животного: никакой другой дар двору Арвернии не был бы столь символичен к Карломанову дню.
-
Если Флориано никогда не видел зверей Ифа, сможет ли он правильно передать его облик? Хотя, он, вполне, мог видеть слонов, и если вместо зверя Ифа получится огромный покрытый шерстью слон, вряд ли кто-то (кроме Карломана) заметит разницу. Но всё же жаль, что он не догадался открыть секрет Карломану и проконсультироваться с ним.
Удивилась выбору цветов для Радегунды. Нет, фиолетовый ей подходит, как никому, но фиалки мне кажутся слишком нежными. Ей бы подошло что-то гордое, на высоком стебле, кмк.
-
Благодарю Вас, долгожданная эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Если Флориано никогда не видел зверей Ифа, сможет ли он правильно передать его облик? Хотя, он, вполне, мог видеть слонов, и если вместо зверя Ифа получится огромный покрытый шерстью слон, вряд ли кто-то (кроме Карломана) заметит разницу. Но всё же жаль, что он не догадался открыть секрет Карломану и проконсультироваться с ним.
Удивилась выбору цветов для Радегунды. Нет, фиолетовый ей подходит, как никому, но фиалки мне кажутся слишком нежными. Ей бы подошло что-то гордое, на высоком стебле, кмк.
Он видел их изображения, будем надеяться, что достаточно достоверные. Имеет при себе натуральные бивни, так что знает их форму. И, если видел слонов, то что там существенно отличается, кроме шерсти, другой формы бивней и ушей поменьше (да, на севере даже мамонт может отморозить уши :D) Думаю, что даже Карломан останется доволен. Собственно, смотрите дальше. ;)
Фиалки скромны и темны, для престарелой королевы-вдовы они как раз уместнее, чем более крупные и заметные цветы.
Кенабумский пандан (продолжение)
И вот, в один прекрасный весенний день работа над зверем Ифа была полностью закончена. Огромное величественное изваяние чудесного животного стояло во внутреннем дворе, обшитое шкурой из меди и золота, изображавшей его шерсть. Зверь ярко горел в лучах Суль, все выше поднимавшейся на небо. Его хрустальные глаза со вставленными в кристаллы зрачками из серебра блестели, как молнии. А полированные бивни закручивались огромными кольцами, в каждое из которых мог бы пройти человек. Маэстро Флориано и его подмастерья в очередной раз превзошли самих себя, работая над этим сооружением. И им было трудно скрыть свою радость от посторонних глаз.
Однажды Карломан и Альпаида пришли на сеанс позирования позже обычного, как им было велено. А, придя, они застали во дворе возле мастерской самого маэстро Флориано, исполненного радости. Он разговаривал по-венетийски со своим подмастерьем Марио, оживленно жестикулируя сегодня больше обычного. До Карломана долетел его голос, полный радости:
- Хвала Небесам, и всем благим силам, нашим и здешним, и моим девяти покровительницам! Это Урания, подарившая людям треугольник, линию и отвес, помогла нам с вами соорудить чудо-зверя! Значит, получилось, и как раз вовремя!
- Я же говорил, маэстро, что все получится! - блеснул Марио белозубой улыбкой на смуглом лице.
- Да, но сперва надо проверить, как движется наше сооружение, нет ли ошибки в самом главном! - тревожно заметил маэстро, став серьезным. Но тут же хлопнул своего ученика по плечу: - Вы-то в любом случае большие молодцы, ребята!..
Другие подмастерья, тем временем, оставались возле своего детища - зверя Ифа.
Тут Флориано обернулся и заметил графа и графиню Кенабумских. Поклонился им и, широко разводя руками, воодушевленно проговорил:
- Любезные сеньоры, я приглашаю вас перед началом очередного сеанса пройти со мной и поглядеть на зверя Ифу! Да-да, именно зверя Ифу, блистающего медью и золотом, которого мы подготовили к Карломанову дню!.. Он собран, клянусь золотой розой, и готов двинуться в поход! Осталось лишь посадить изваяние императора на спину зверю и провести последнюю проверку, - и можно будет показать его всему двору Арвернии!
Карломан и Альпаида восхищенно переглянулись. Они не так уж удивились, узнав о звере Ифе, поскольку догадывались, что их младшие сыновья неспроста интересовались им. Но теперь супруги могли оценить по достоинству трудность выполненной работы.
- Для нас будет огромной честью увидеть сооружение ваших рук! - произнес Карломан с глубоким уважением к мастеру.
И они пришли туда, где возле огромного зверя собрались остальные трое подмастерьев. В центре двора возвышался зверь Ифа в натуральный рост, такой огромный и величественный, что на него можно было глядеть, лишь запрокинув голову вверх.
Карломан внимательно рассмотрел голову зверя, его медный сегментированный хобот, небольшие уши, "шерсть", покрывавшую огромное тело. Он тут же вспомнил настоящих мохнатых гигантов, виденных в земле велетов.
- Хвала тебе, Избранник Муз: ты и впрямь изобразил, как наяву, зверя, не виденного вживую! - провозгласил он.
Альпаида сперва замерла, глядя на громадину, слегка шевелившую хоботом. Но, наконец, обратилась к маэстро Флориано:
- Я никогда не видела зверя Ифу, лишь его изображения, но я восхищена творим творением, почтенный маэстро Флориано! Да подарят тебе Небеса здоровье и вдохновение на долгие годы!
Графиня Кенабумская держала мужа за руку и мягко улыбалась, а глаза Карломана светились счастьем. Они выглядели вдвоем, словно юные новобрачные. И, глядя на них, исполненных радости, Избранник Муз подумал, что совсем скоро сможет закончить и пандан с их изображением.
Тут один из подмастерий, Люциано, огляделся по сторонам и поинтересовался у супругов:
- Любезный сеньор Карломан, любезная сеньора Альпаида! А где же ваши младшие сыновья, очаровательные юные сеньоры Аледрам и Аделард? С ними так много связано в нашей работе, - он усмехнулся, вспомнив первое буквальное столкновение с Лисятами, что, впрочем, не помешало ему нынче искренне привязаться к "несносным бамбино". - Они оба сочли бы за страшное оскорбление, если бы мы не пригласили их на последние испытания нашей конструкции. Они обязательно должны увидеть, как зверь будет двигаться!
Карломан весело ответил розалийцу:
- Наши Лисята назначены сопровождать сегодня своего старшего брата, королевского оруженосца Ангеррана, в сокровищницу. Ангерран должен вместе с любимой фрейлиной молодой королевы, виконтессой де Кампани, принести маэстро Флориано часть драгоценных камней для украшений трех королев. Так что наши дети придут попозже.
Маэстро Флориано понимающе кивнул.
- Что ж, совсем скоро я освобожусь и для этого замысла!.. А сейчас пойдемте в мастерскую, любезные сеньоры, продолжать наш пандан! Да помогут нам Небеса сегодня завершить и его тоже!
Карломан и Альпаида последовали за ним. Не отстали и подмастерья, которым тоже было любопытно поглядеть, как их наставник станет заканчивать портрет.
Почти одновременно с ними пришел в мастерскую и Ангерран, неся в руках запертый ларец с драгоценными камнями. Его сопровождала Матильда, очаровательная, как всегда, и двое Лисят. На их лицах играли хитрые улыбки, словно они предвкушали получить лучший подарок в своей жизни.
- Батюшка! Матушка! - воскликнули они в два голоса, первыми бросившись навстречу старшим.
Маэстро Флориано сделал жест, приглашая всех войти в мастерскую. Карломан с Альпаидой, Лисята, Ангерран с Матильдой и розалийские подмастерья последовали за ним.
Ангерран сообщил во всеуслышание:
- Почтенный маэстро Флориано, я доставил часть драгоценных камней, необходимых тебе для работы! Это может подтвердить присутствующая здесь виконтесса де Кампани. Прими их, прошу тебя.
Но Избранник Муз уже направился к своему мольберту и подал знак ученику:
- Люциано, посчитай камни и запиши! - но, впрочем, он задержал на них взгляд, внимательно наблюдая.
Его ученик сел за стол и, когда Ангерран открыл ларец, пересчитал камни, покоившиеся там, в бархатных ячейках. Затем молодой розалиец написал расписку по-арвернски и передал ее королевскому оруженосцу. Тот спрятал ее, чтобы доставить казначею. При Арвернском дворе было необходимо точно учитывать все доходы и расходы.
А, тем временем, маэстро Флориано уже открыл свой мольберт и усадил Карломана с Альпаидой в кресла, чтобы позировать ему нынче в последний раз. Лисята разбрелись по своим местам, причем старший из них, Аледрам, не сводил горящих глаз с портрета родителей. Не менее восхищенно глядели на его и Ангерран с Матильдой, увидев пандан впервые.
- Какая красота!.. И уже почти все готово! - первенец Карломана и Альпаиды переводил взор со своих родителей на их изображение, настолько живое и точное, словно они смотрелись в зеркало.
И Матильда де Кампани замерла, словно завороженная. Портрет супружеской четы восхитил ее не только изумительной точностью черт. Но во взорах изображенных, в повороте головы, словно они видели только друг друга на всем свете, в их улыбках, исполненных любви, жило нечто гораздо большее, чем внешнее соответствие. Каждая деталь портрета, что заканчивал писать Избранник Муз, говорила о страстной взаимной любви между Карломаном и Альпаидой! И Матильда постаралась совладать с собой, мысленно сознавая, что ей самой никогда не встать рядом с великолепным графом Кенабумским, не радоваться его улыбке, не купаться в сиянии его зеленых глаз. Никогда ей не затмить графиню Альпаиду, несмотря на все благоволение, что оказывала ей семья майордома!
Но виконтесса де Кампани скрыла горечь в глубине своего сердца и сумела улыбнуться. Она была хорошей ученицей Карломана и Альпаиды.
В то время как его старшие братья разглядывали портрет, Аделард поднял глаза на свою матушку и удивился:
- Матушка, чему ты улыбаешься так загадочно? Произошло что-то необычное, да? - он глядел так, словно ждал чуда небесного.
И Альпаида не выдержала, решилась открыть своему любимцу сокровенную тайну:
- Сегодня, после сеанса позирования, вам с Аледрамом пустят поглядеть на зверя Ифа! Он уже совсем готов, и сверкает с ног до головы. Осталось только поглядеть, как будет двигаться. Устраивать его испытания без вас никак нельзя! Только будьте, пожалуйста, осторожны!
Аделард ликующе воздел руки и завопил:
- Да здравствует зверь Ифа! Да здравствует маэстро Флориано, король мастеров! Мы увидим зверя Ифа!
Графиня Кенабумская с легким смущением взглянула на Избранника Муз.
- Прости меня, почтенный маэстро, что открыла твою тайну моему сыну. Но ведь он все равно имеет право знать...
Розалийский мастер только слегка улыбнулся, оглядев всех, присутствующих сейчас в его мастерской.
- Не за что просить извинения, любезная сеньора Альпаида! Я чрезвычайно признателен твоему супругу и тебе за все, что вы сделали для меня. И сам рад пригласить вас всех первыми взглянуть на зверя Ифу, предназначенного к Карломанову дню! Пусть сеньор Ангерран и сеньорита Матильда тоже пойдут с нами. Тем более, я вижу, что они разбираются в искусстве, и могут оценить также и пандан, - от взгляда Флориано не укрылось, какими глазами Матильда глядела на Карломана и Альпаиду наяву и на их портрет.
Ангерран учтиво кивнул мастеру.
- Что ж, во время торжеств мы постараемся не выдать, что нам уже все известно!
А Матильда изящно сделала книксен и сказала:
- Благодарю тебя, маэстро Флориано, что доверяешь и мне тоже! А также благодарю вас, благородные граф и графиня Кенабумские! Я буду рада увидеть зверя Ифу, и никому о нем не скажу. А ваш портрет прекрасен уже сейчас...
Тут Аледрам, стоявший рядом с великим живописцем, прижал палец к губам и шепотом произнес:
- Тише! Маэстро Флориано заканчивает работу!
И в самом деле, Избранник Муз довершал последние штрихи на портрете. Там проводил тени поглубже, или, напротив, осветлял, здесь очерчивал складки на одежде, приподнимал ту или иную прядь волос на головах супругов. И портрет становился еще живее, зримее, объемнее, так что от него не хотелось отводить глаза.
Наконец, знаменитый мастер провел последние мазки и обвел опустевшей кисточкой солнечный круг перед панданом, словно жрец во время обряда.
- Хвала вам, девять дев небесных, дочери всевидящей Памяти, что помогли мне создать этот портрет - настоящий гимн супружеской любви, не скудеющей, как полноводная река! Любви, не подвластной ни времени, ни охлаждению, ни разочарованию! Сохраните же его, жительницы источника вдохновения, чтобы и в веках люди помнили о любви Карломана и Альпаиды Кенабумских! - так истово молился маэстро Флориано, стоя перед завершенным панданом.
- И пусть потомки помнят вовек, что этот портрет создал маэстро Флориано, Избранник Муз! - веско добавил Карломан.
Он вместе с женой подошел к портрету, не спеша разжимать руки. Супруги вместе поглядели на него, точно в зеркало, восхищенные мастерством живописца. Их глаза сияли любовью, в них горел свет жизни, не стареющий, несмотря на множившиеся годы и груз забот. Они, не сговариваясь, думали, глядя на свой портрет: как глубоко и точно Избранник Муз проник в их души, если сумел передать на холсте всю их любовь!..
А вокруг них стояли, любуясь портретом, и Ангерран с Матильдой, и подмастерья-розалийцы, и даже Лисята, непривычно притихшие в этот момент. Их тоже изумляло искусство розалийского мастера, а заодно они предвкушали еще один большой сюрприз.
Сам же маэстро Флориано вновь поглядел на счастливую супружескую пару и улыбнулся про себя. Хвала Небесам, у него, в самом деле, получилось хорошо! Не жаль будет оставить этот пандан на память будущим поколениям!
-
Кенабумский пандан (продолжение)
Вскоре все общество направилось во внутренний двор - туда, где высился зверь Ифа, сверкая медной и золотой обшивкой.
Лисята первыми увидели его издалека и бросились бежать с радостными воплями:
- Вот он - зверь Ифа! Как он блестит на солнце! Совсем как живой! А ну: кто быстрее добежит до него?
И мальчики пустились бежать наперегонки. После их радостного удивления при виде портрета родителей, младших сыновей Карломана и Альпаиды могло увлечь только новое, еще более сильное и яркое впечатление.
Взглянув на мальчиков, маэстро Флориано прибавил шаг и скомандовал своим подмастерьям:
- Запустите в ход нашу конструкцию, и смотрите, чтобы ничего не случилось! Ты, Марио, заведешь главные рычаги нашего зверя.
- Слушаюсь, маэстро! - весело отозвался молодой розалиец, направляясь к зверю вместе со своими спутниками. За ними, не так быстро, следовали Карломан и Альпаида, а также Ангерран с Матильдой.
Старшая пара шла, не торопясь: они уже видели зверя Ифа, и могли подумать о другом. Они несли свою радость, словно полную чашу, стараясь не расплескать ее. Встреча с их точным изображением на портрете обрадовала и отчасти, пожалуй, встревожила супругов. Они шли, держась за руки, и тихо беседовали между собой.
- Вот Избранник Муз и увековечил нашу с тобой любовь, моя прекрасная Альпаида! - тихо, но с глубоким чувством проговорил граф Кенабумский. - Я верил, что он это сделает, зная его выдающийся дар! Теперь могут пройти века, не останется никого, кто знал бы нас с тобой лично. Но наши потомки увидят этот портрет и восхищенно заметят: "Как же страстно и нежно любили друг друга наши предки!" И, может быть, наш пример поможет им выдержать испытания, которые выпадут на их волю. Ни одно поколение не обходится, к сожалению, вовсе без затруднений: если оно не сталкивается с ними извне, то создает их себе самостоятельно. Мы будем поддерживать их!
- Пусть будет так! - согласилась Альпаида, кутаясь в плащ. - Мне становится не по себе, когда я думаю о будущих потомках, что произойдут от наших сыновей... Жаль, если мы с тобой останемся жить только на портрете! Хотелось бы поглядеть в будущее, узнать, что тогда произойдет. Может быть, мы могли бы помочь им в тех трудностях, что, как ты говоришь, неизбежны в любом поколении?..
Карломан беззвучно засмеялся, ласково гладя руку жены.
- О, так вот от кого наши Лисята унаследовали неуёмное любопытство! Ты готова заглянуть даже в будущее, моя дорогая женушка!.. Что ж, иногда наиболее почитаемые предки-родоначальники могут приходить на помощь своим потомкам, служить примером следующим поколениям. Разве навеки ушел из памяти арвернов Карломан Великий? И другие знаменитые прародители, у каждого народа - свои? А возможно... - Карломан прервался, не решаясь поведать жене обо всем, что знал, как оборотень, о грани между мирами живых и мертвых.
Но Альпаида и так уловила самое главное:
- Чье-то присутствие живо в той мере, в какой действенно! Надеюсь, в таком случае, что мы еще пригодимся будущим поколениям, хотя бы через портрет кисти маэстро Флориано. Я не настолько слабодушна, чтобы мирно сидеть в царстве Хель, если моим родичам придется страдать! - в Альпаиде проснулась горячая кровь арвернских королей.
Карломан уважительно поцеловал жене руку.
- Да будет так, родная моя! Небеса учитывают желания живущих... А сейчас поглядим, как будет двигаться зверь Ифа! - и супруги ускорили шаг.
Их тихого разговора никто не услышал, даже идущие рядом Ангерран и Матильда. Они шли, не отводя глаз от высившейся впереди медно-золотой громады. Когда Лисята убежали вперед, старший брат хотел было остановить их. Но, увидев, что туда же направляются розалийские мастера, юноша успокоился и вернулся к своей спутнице.
Матильда протянула руку Ангеррану, а вторую приложила к глазам, глядя против ослепительного солнца:
- Сияет так, что глазам больно! Но уже сейчас видно, какое огромное существо! И как красиво оно сделано!..
Да, оно было сделано красиво, это изваяние зверя Ифа, с обшивкой из меди и золота, искусно изображающей шерсть! Огромные белоснежные бивни закручивались двумя кольцами, а между ними покачивался, слегка дребезжа на ветру, медный хобот. Зверь Ифа стоял, как корабль, на толстых ногах-колоннах, с огромной головой и выпуклым лбом под завитками медно-золотой шерсти. Солнечные лучи озаряли гиганта, и он сиял, так что порой становилось больно смотреть на это чудо.
В глаза зверя, сделанные из горного хрусталя, были вставлены зрачки из серебра. Этот секрет знали еще древние мастера земли Кемт, а те, якобы, сохранили его еще со времен Погибшей Земли. Так было или нет, но вот, маэстро Флориано сделал зверю Ифа "глаза-молнии" не хуже, чем удавалось древним мастерам.
К тому времени золотая колесница Суль успела подняться высоко, и ее лучи падали прямо на зверя Ифа. Так что кое-кто - Матильда и Лисята, например, смотревшие во все глаза, - даже зажмурились, чувствуя, как из глаз текут слезы.
- Не смотрите на него прямо, лучше искоса и встав в тень, - предупредил маэстро Флориано.
Он подал знак своим подмастерьям, и те рассредоточились вокруг фигуры зверя, а Марио вскарабкался по лестнице на его широкую, как стол, спину.
Ангерран подошел к зверю Ифа и встал рядом с ним. Юноша был высокого роста и обещал вскоре сравняться с отцом, однако его голова пришлась вровень с бедром зверя-исполина, - вот как тот был высок!
Лисята же, ничего не смущаясь, уже пару раз пробежались под брюхом Ифы, пока старший брат не перехватил их обоих буквально за шкирку.
- А ну, сидеть тихо! - приказал он. - Глядите со стороны, но не трогайте! Скоро зверь Ифа задвигается!
- Внимание! - приказал маэстро Флориано всем собравшимся. - Мы заводим зверя Ифа! Сейчас он оживет! Гостей прошу отойти подальше! Мои ребята сами все сделают!
И "ребята" сделали! Марио, сидевший на спине Ифы, повернул рычаг, скрытый в складках его шкуры, и зверь покачал своей огромной головой, замахал хоботом.
- Вот это да! Как настоящий! - Лисята даже дрожали от волнения, хоть старший брат и сдерживал их за плечи.
- Смотри, смотри! - взволнованно показывал Аделард. - Как это у него хобот движется? Он правда, что ли, живой?!
- Эх ты, суеверная деревенщина! - Аледрам подтолкнул младшего брата в бок. - Видишь же, у него хобот собран из медных колец. Когда внутри двигаются пружины, кольца поворачиваются, и он шевелится, как у живого зверя...
- Глядите! Глядите! - провозгласил Марио со своей триумфальной высоты.
Его собратья повернули другие рычаги, тоже искусно скрытые от посторонних глаз, и зверь Ифа стал... двигаться! Массивная конструкция, сделанная из дерева и металла, согнула сперва одну ногу, затем вторую, почти без скрипа. Затем зверь мерно переступил обеими задними ногами, и медленно двинулся вперед. Громадное животное шло, как настоящее, постепенно набирая скорость. Оно двигалось прямо на собравшихся зрителей, все сверкая в солнечных лучах. И, когда казалось, что медно-золотой зверь, метая молнии своими невидящими хрустальными глазами, сомнет горстку людей, хрупких в сравнении с его громадой, Марио потянул рычаг до отказа. И зверь Ифа остановился, а затем принялся неспешно поворачиваться к собравшимся то одним блестящим боком, то другим. Он, а вернее - его создатели, явно желали, чтобы присутствующие разглядели их творение и восхитились им.
А они и восхищались! Маленькие Лисята давно бросились бы вновь водить хороводы вокруг сооружения, если бы их не удерживал старший брат. Но и так они то глядели на Ифу восхищенными взорами, то переводили их на старших, как бы желая заявить: "А ведь и мы приложили руку к этой красоте!" Альпаида и Ангерран с Матильдой качали головами, недоумевая про себя, видят ли они искусно сделанное подобие живого существа или же плод богатой фантазии художников. И даже сами розалийцы то и дело с волнением оглядывались на Карломана, единственного из собравшихся, кто встречал живых зверей Ифа.
Наконец, сам маэстро Флориано, не выдержав, спросил графа Кенабумского:
- Скажи мне, сеньор Карломан: правильно ли движется наш зверь? Похож ли он на живых Ифа, королей животных севера? Я наблюдал в зверинце дожа Венетии за живыми элефантами, южными родственниками Ифа. Я взял за основу их движения, рассчитал, как должны работать рычаги, задающие ход нашему зверю. Но все же сомневался: удалось ли все сделать правильно? Можно ли показывать наше творение королевскому двору Арвернии?
Карломан весело улыбнулся, спеша успокоить Избранника Муз.
- Ты все разглядел и понял правильно, почтенный маэстро Флориано! Звери Ифа ходят широко, размашисто. При желании им ничего не стоит разметать сугроб в человеческий рост или вытоптать древесный подлесок начисто. Глядя на твою искусную работу, я сейчас вспоминал их, словно видел наяву, и любовался тяжеловесной грацией этого существа! - майордом Арвернии указал рукой на огромного зверя, который, словно устав кружиться, теперь топтался на месте. Казалось, он танцевал, перебирая по очереди всеми четырьмя колоннообразными ножищами.
И Альпаида, в свой черед, постаралась убедить розалийского мастера:
- Будь уверен, почтенный маэстро Флориано: весь двор Арвернии восхитится, как и мы все, твоими чудесными творениями! При этом, если пандан станет реликвией нашей семьи, графов Кенабумских, а драгоценности порадуют, прежде всего, трех королев, которые станут их носить, то императорский зверь принадлежит всему двору потомков Карломана Великого!
- Особенно после того, как мы водрузим на его мощную спину фигуру самого императора, которая скоро будет отлита в заранее заготовленной форме! - приободрившись, произнес знаменитый мастер. - Благодарю вас, всех, благородные сеньоры, что первыми увидели это творение! Теперь я могу не страшиться предъявить его Арвернскому двору!
Карломан дружелюбно отвечал ему:
- Сегодня у тебя счастливый день, почтенный Избранник Муз! Ты завершил и наш пандан, и зверя Ифа, и теперь ничто не помешает тебе взяться всей душой за выполнение заказа наших королев!
Маэстро Флориано с волнением обвел перед собой солнечный круг, посвящая себя нелегкой, но прекрасной творческой судьбе. И все, собравшиеся рядом, повинуясь велению души, повторили его жест.
А во дворе возвышался огромный, великолепный зверь Ифа, сияя на солнце.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
После двойного успеха маэстро Флориано, Карломан вместе со своим старшим сыном направились к королю, чтобы сообщить ему об этом.
Хлодеберт встретил их в своих покоях, где работал с документами и прошениями, принесенными ему на подпись. Когда в дверь постучали, молодой король поднял голову от пергаментов.
- Войдите! - пригласил он.
Увидев на пороге своих дядю и кузена, Хлодеберт приветливо улыбнулся.
- А, дядя Карломан, и ты, Ангерран! Скажите, с чем вы пришли? Вижу по вашим лицам, что у вас добрые новости!
Карломан с почти отцовской гордостью поглядел на своего царственного племянника. Хлодеберт радовал его своей проницательностью и умением вникать в самую суть дела. Совсем еще юный, он обещал стать достойным наследником своих отца и деда.
- Ты прав, государь! - майордом Арвернии учтиво кивнул. - Мы с Ангерраном только что вернулись из мастерской маэстро Флориано, чтобы поведать тебе, что наш с Альпаидой пандан полностью закончен! Так что я могу вернуться к своим обязанностям. А Избранник Муз теперь всецело займется драгоценностями для наших королев.
Король весело улыбнулся.
- Вот как! Это и вправду добрая весть... Но ведь маэстро Флориано собирался сделать еще что-то, в дар двору Арвернии к Карломанову дню? - припомнил он.
Ответил Ангерран, многозначительно улыбаясь.
- Его дар Арвернскому двору также готов, государь! Это будет большой и удивительный дар!
Карломан подтвердил слова сына:
- Да, государь! Маэстро Флориано и его помощники поражают своими дарованиями, и еще больше - удивительной работоспособностью. Два шедевра закончены в один день!
Король Арвернии уважительно кивнул:
- Ну, если ты, дядя Карломан, столь высоко ценишь творения знаменитого розалийца, то это чего-нибудь стоит! Ведь при Арвернском дворе, хвала Небесам, всегда было вдоволь лучших произведений искусства, древних и современных. Я рад, что именно в мое правление в Дурокортере творил столь выдающийся мастер! В самом ли деле пандан получился столь прекрасен? О другом творении я не спрашиваю, ведь оно должно оставаться сюрпризом...
Карломан ответил, пожав плечами:
- Мне трудно непредвзято оценить красоту пандана, для которого я сам позировал вместе с моей Альпаидой. Я привык видеть его каждый день. Кроме того, предмет, которому уделяешь много времени, тем самым становится мил сердцу, так что я в высшей степени пристрастен. Пусть Ангерран расскажет тебе о портрете, государь!
- Расскажи, Ангерран! - король Арвернии повернулся к кузену.
Тот припомнил, с каким восхищением любовался портретом своих родителей.
- О, государь, это необыкновенное творение! Не то чтобы только точность передачи образа так изумляла всех, кто видит картины маэстро Флориано, - нет, с этим справился бы любой умелый ремесленник. Но увидеть душу изображаемого, запечатлеть ее на холсте и в красках, - вот в чем состоит главный дар Избранника Муз! Этот пандан рассказал о любви моих родителей красноречивее всех песен. Она ощущается во всем: в повороте голов, склоненных друг к другу, во взглядах и касаниях рук. Кто бы и когда бы ни увидел этот портрет, все скажут лишь одно: "Это были настоящий мужчина и настоящая женщина, и они любили друг друга!" Портреты маэстро Флориано - словно зеркало, что польстит не каждому, государь! Счастлив тот, кто понравится себе, увидев на портрете олицетворение своей души!
Поглядев на своего дядю и майордома, король убедился, что и его портрет заставил призадуматься всерьез.
- Ну что ж: я надеюсь, что драгоценности, которые маэстро Флориано изготовит для наших королев, не будут нести в себе такого подвоха! Я сам предупрежу их и скажу, чтобы они ждали своих украшений. Ведь у Избранника Муз все готово для изготовления драгоценностей?
Карломан кивнул.
- Да, государь! Золото ты передал ему сразу по приезде, а каменья сегодня отнесли Ангерран вместе с виконтессой де Кампани.
- Вот и хорошо! - согласился король. - Значит, я надеюсь, Карломанов день у нас пройдет на славу!
***
А тем временем, графиня Кенабумская со своими младшими сыновьями, неразлучными Лисятами Аледрамом и Аделардом, вернулась в свои покои. За ними последовала и Матильда де Кампани.
Альпаиде хотелось бы еще подумать, осмыслить свои чувства при виде двойного портрета, изображавшего их с Карломаном. Однако неугомонные Лисята не давали матери посидеть спокойно. Они настолько восхитились необыкновенным зрелищем творений маэстро Флориано, что теперь никак не могли угомониться.
И вот они, взявшись за руки, водили хоровод вокруг стола и распевали тут же сложенную ими песенку:
- Мы видели портрет наших родителей! Мы видели зверя Ифа - он сделан людьми, но движется, как живой! Слава маэстро Флориано, Избраннику Муз! Хвала графу и графине Кенабумским! Хвала нам, отважным и знающим Лисятам! Мы помогали создавать величайшие шедевры! Мы стояли у истоков! Мы обо всем узнали первыми при Дурокортерском дворе!
Напевая так, мальчики высоко подскакивали, словно преодолевали невидимые препятствия. Они не могли так просто угомониться, им необходимо было полностью выплеснуть кипящие в них силы.
Кружась и подскакивая, Аледрам с Аделардом приблизились к своей матери, сидевшей в кресле, и звонко провозгласили, перебивая друг друга:
- Матушка, мы так рады, что все хорошо закончилось! И ваш с батюшкой портрет, и зверь Ифа! Ведь ты тоже рада, правда же?
- Конечно, я рада! - вкрадчиво проговорила графиня Кенабумская, дочь Дагоберта Старого Лиса. - И буду радоваться еще больше, как и ваш батюшка, если вы станете вести себя благопристойно, как подобает знатным отрокам, кузенам короля Арвернии! Не то - видит справедливая Фригг, матерь Асов, - мне придется посадить вас под замок! В разные комнаты, чтобы вы не могли веселиться вместе, и хоть немного задумались бы над своим поведением!
Вот когда Лисят проняло по-настоящему! Одно слово матери, произнесенное вот так, спокойно-насмешливым тоном, испугало их больше, чем все угрозы Ангеррана. Старший брат грозил им всякими карами, которых сам же не склонен был выполнять. Но матушка ничего не говорила зазря. Если она что-то обещала, они знали, что это будет сделано. А угроза разлуки даже на несколько дней пока что была для братьев страшнее всего на свете.
- Матушка, ты не сможешь наказать нас так жестоко! - Аделард, на правах материнского любимца, просительно протянул к ней руки.
А Аледрам заговорил о другом:
- Матушка, мы хотели и дальше ходить в мастерскую маэстро Флориано! Он обещал мне показать, как наносить на золото черные узоры, как ковать и вытягивать его, и как вправлять камни в оправу...
Внимательно глядя на сыновей, Альпаида проговорила не со злом, но с напускной отчужденностью:
- Избранник Муз пригласил вас по доброте душевной, думая, что вы умеете себя вести! Если бы он увидел вас сейчас, скачущих, как жеребята на выгоне, ни за что не пустил бы вас в мастерскую, чтобы вы ничего не опрокинули... Нет, все-таки я думаю - и ваш батюшка со мной согласится, - что вам не помешает посидеть в своих покоях, по отдельности!
Теперь уже оба мальчика глядели на мать умоляющими взорами, разом забыв, как дурачиться.
- Не надо, матушка! Дай нам еще один шанс, мы будем тихи, как мыши! - заверил Аледрам, клятвенно приложив руку к груди.
А Аделард бойко затараторил:
- Ты ведь видела, матушка: мы можем сидеть тихо, во время ваших с батюшкой сеансов! Ни разу никому не помешали, и сам маэстро Флориано хвалил нас! Мы будем послушными, только не разлучай нас!
Альпаида притворно задумалась.
- Я бы уступила вам, но с условием, что до самого Карломанова дня вы будете делать, что вам скажут старшие! И король, и ваш батюшка согласны допустить вас на празднества, но только если вы научитесь держаться, как подобает молодым придворным.
Лисята разом изумленно распахнули глаза.
- Мы увидим все празднества в честь восьмисотлетия Карломана Великого?! - воскликнули они в два голоса.
Мать снова возложила руки им на плечи, но не придавливая их к месту, как еще недавно, а ласково, заботливо.
- Ведь и вы тоже его потомки, и притом, с двух сторон, - проговорила она с гордостью. - Так что вы имеете право праздновать вместе со всем двором Арвернии. Но не разочаруйте тех, кто возлагает на вас большие надежды!
Тут Матильда, до сих пор молчаливо присутствовавшая при беседе графини Кенабумской с сыновьями, сочла, что ее поддержка может оказаться полезной.
- Если вы, любезные виконты Кенабумские, будете слушаться старших, я упрошу королеву Регелинду иногда приглашать вас в качестве будущих пажей к ее двору. При Малом Дворе очень весело проводят время: мы танцуем, устраиваем игры, читаем старинные саги и предания. А мой друг, королевский оруженосец Берхар Сладкопевец, сам сочиняет и поет песни, которые слушает весь двор, - назвав имя этого юноши, своего безнадежного поклонника, Матильда лишь тихо вздохнула, но ничего не шевельнулось в ее сердце, не отразилось на ее прекрасном лице. Ее помыслы принадлежали совсем другому...
Юные Лисята, услышав приглашение Матильды, радостно встрепенулись, но теперь уж старались сдерживаться.
- Нам можно бывать при Малом Дворе, матушка? - с надеждой спросил Аделард.
- Если будете слушаться! - назидательно ответила Альпаида, и кивнула молодой девушке: - Спасибо тебе, Матильда, что помогла мне усмирить этих юных озорников!
- Я стараюсь быть преданным другом вашей семье! - Матильда согнула колени, приседая в книксене, словно перед королевой Арвернии.
Внутренне же она восхищалась графиней Кенабумской гораздо больше, чем любой из царственных дам, которым служили ее родители и она сама. И то, как сегодня графиня укротила своих беспокойных сыновей, еще больше подтвердило чувства девушки. Матильда могла лишь надеяться, что, если у нее когда-нибудь родятся дети, она сможет направлять их так же изящно, как Альпаида, чтобы они добровольно слушались ее. Лишь графиня Кенабумская достойна была любви своего великолепного супруга! Об этом говорил и пандан с их портретом.
-
Что ж, если уж Карломан одобрил зверя Ифа и не заметил ничего неправильного, то можно не беспокоиться.
Интересно, негодует ли Бересвинда, что Альпаида опять её обошла и король допустил, что портрет майордома написали первым, а украшения для королев - только после. ;D
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Что ж, если уж Карломан одобрил зверя Ифа и не заметил ничего неправильного, то можно не беспокоиться.
Интересно, негодует ли Бересвинда, что Альпаида опять её обошла и король допустил, что портрет майордома написали первым, а украшения для королев - только после. ;D
Думаю, что в данном случае Бересвинда простит. Ведь именно благодаря Альпаиде и Карломану маэстро Флориано приехал, чтобы сделать новые драгоценности. А портрет постараются не выпячивать на первое место, об этом - далее.
Кенабумский пандан (продолжение)
Прошло еще несколько дней после окончания шедевров маэстро Флориано. Самого Избранника Муз мало кто видел в эти дни: он, вместе со своими учениками, почти не покидал мастерской, изготавливая причудливые драгоценные цветы для трех королев Арвернии.
В Дурокортерском замке заканчивались последние приготовления к Карломанову дню. И сама новая столица, и ее обитатели намеревались встретить годовщину рождения своего знаменитого родоначальника во всем блеске и славе, чтобы и сам он увидел из Вальхаллы своих арвернов и порадовался бы за них.
В один из дней Карломан и Альпаида беседовали наедине в своих покоях.
- Все готовятся к будущим празднествам, - сообщил граф Кенабумский. - Король намерен устроить рыцарский турнир, а затем - целую седьмицу ежедневных балов, пиршеств, костюмированных празднеств, где все предстанут в одеяниях времен Карломана Великого, и других развлечений. Он горд и взволнован тем, что столь важная годовщина пришлась на его правление, и надеется почтить нашего прародителя, как подобает. На празднества съедутся все потомки императора, во всяком случае, живущие в Арвернии. А, если кто-то не сможет приехать лично, то их интересы будут представлять послы и доверенные люди.
- Да, так бывает всегда, - кивнула Альпаида без удивления. - Празднества продолжают политику и являются ее частью, и, даже когда мы веселимся, при этом остаемся еще и государственными деятелями... Я давно привыкла, ведь так было всегда. И все-таки порой хотелось бы чего-то еще... Чтобы хоть ненадолго почувствовать себя только человеком, свободным существом.
Карломан взглянул своими яркими глазами в глаза Альпаиде. Ему ли было не понять, о чем думала его жена! Ведь и сам он, майордом Арвернии, всю жизнь оставался оборотнем из Арморики. Привыкший к роскоши королевских замков, он втайне всегда продолжал стремиться в прохладную зелень лесов.
- Мы не можем сейчас уехать от королевского двора, - сказал он, не столько жене, сколько самому себе. - Однако, я думаю, мы могли бы порадоваться в кругу самых близких еще до общих празднеств. Показать им наш пандан кисти маэстро Флориано из Розалии...
Альпаида радостно оживилась.
- Это будет прекрасно! Мы, конечно же, представим наш пандан всему двору, во время праздника. Но мне тоже хотелось бы, чтобы прежде на него взглянули наши ближайшие родственники. Те, кто вполне понимает, что мы с тобой значим друг для друга, муж мой...
- Сам король расспрашивал нас с Ангерраном о портрете, - заметил Карломан, тут же вспоминая, как в прошлом году объяснял своему царственному племяннику о том, кем ему приходится Беатриче Луччини, портрет которой привезли ко двору. Тогда и его самого переполняли боль и смятение, как и Альпаиду. И вот - демонстрация нового портрета кисти Флориано, а он вместе с Альпаидой стремятся лишь поделиться с окружающими своей радостью!
Графиня Кенабумская одобрительно улыбнулась.
- Я благодарю государя Хлодеберта за его внимание к нам! Хочется также, чтобы и мои родители поглядели на пандан, и мой брат Хродеберг, и Варох, и Магнахар, и Жартилин, - все, кто знает нас с тобой с детства, свидетели нашей любви! Жаль, что в Дурокортере сейчас нет матушки Гвиневеры с батюшкой Теодебертом, и наших с тобой средних сыновей, Дунстана и Йорверта. И дедушки Сигиберта, конечно.
- Они наверняка приедут к Карломанову дню и увидят наш пандан вместе со всеми, - пообещал Карломан.
- Я очень на это надеюсь! - согласилась Альпаида. - Но прежде всего, мне хочется, чтобы все наши близкие увидели пандан вместе с нами.
- Так и будет, родная моя! - пообещал граф Кенабумский, обняв жену за плечи. - Наши близкие увидят его и порадуются за нас с тобой, запечатленных на этом портрете!
- Все обитатели Дурокортерского замка уже имели возможность убедиться в необычайном искусстве маэстро Флориано, - тихо заметила Альпаида, тоже неизбежно вспоминая портрет очаровательной Беатриче. - Уж наверное, они ждут, что и наш портрет будет красив!
- Как же может быть иначе? - Карломан тихо засмеялся и поцеловал жену в щеку, не спеша выпускать ее из объятий. - Те, кто знает историю нашей любви, вполне поймут все, что показывает наш пандан. Об этом и Ангерран поведал королю, после чего Хлодеберт и захотел полюбоваться портретом...
- Да, Ангерран совсем еще молод, но рассудителен, как зрелый муж, - признала Альпаида с материнской гордостью. - Он и очаровательная Матильда первыми увидели наш пандан со стороны и оценили его по достоинству. У них обоих хороший вкус.
- Который постарались привить им и мы с тобой, любимая, - Карломан, сидевший рядом с женой на софе, подвинулся еще ближе, коснулся рукой ее волос, пахнущих жасмином. - Мы много сделали, чтобы следующее поколение росло достойной сменой. Что же до наших младших сыновей, то у них еще все впереди, но и они успели многому научиться у маэстро Флориано.
- Без них пандан получился бы не таким... И мы с тобой тоже вышли бы на нем другими, - заметила Альпаида, в свою очередь запустив пальцы правой руки в густые черные волосы Карломана. - Значит, сперва мы устроим собственный праздник для самых близких, и покажем им пандан...
- А уж после предъявим его всему двору, - со смехом закончил Карломан, а Альпаида ласково прильнула к его плечу...
***
Итак, пока маэстро Флориано всецело был поглощен созданием даров для королев Арвернии, все четверо его подмастерьев каждый день проверяли и осматривали зверя Ифу. Они заботились, чтобы на его блестящей поверхности не появилось ни царапинки, чтобы все его пружины и рычаги послушно заводились, заставляя двигаться огромное сооружение. Розалийские мастера старались, чтобы все было готово к наступлению Карломанова дня.
А граф Кенабумский, договорившись с женой, обратился к королю по поводу осмотра пандана.
Придя в покои короля, майордом тактично сообщил своему царственному племяннику:
- Государь, мы с Альпаидой очень просим тебя первым взглянуть на наш двойной портрет работы маэстро Флориано! Нам очень хочется, чтобы самые близкие для нашей семьи люди раньше всех увидели его и порадовались вместе с нами.
Хлодеберт чуть заметно улыбнулся своему дяде и майордому.
- Так вы и впрямь числите меня среди самых близких? - переспросил он, протянув руку Карломану.
Тот почтительно пожал ее и ответил:
- И мне, и Альпаиде дороже всего твое счастье и твоя дружба, государь! Прошу тебя: окажи нам честь своим визитом!
- Я буду счастлив взглянуть на знаменитый портрет, о котором мне так красиво рассказывали и ты, и Ангерран! - заверил король. - Но ты, вероятно, пожелаешь пригласить и других людей для осмотра портрета?
- Ну разумеется; но только самых близких людей для меня и Альпаиды! - заверил Карломан. - Батюшку Дагоберта с матушкой Гербергой, Хродеберга, Магнахара, Вароха, Жартилина. Все они всю жизнь были рядом с нами и содействовали нашему счастью; кому, как не им, понять, в чем состоит значение этого портрета! Ну и, конечно, наши сыновья - Ангерран и двое Лисят, тоже будут рядом с нами. И их очаровательная подруга, виконтесса де Кампани; ведь тайна и так уже открыта ей.
Король одобрительно кивнул.
- Так я и думал! Что ж, я могу, конечно, дать свободный день нескольким своим родственникам и советникам, а также попросить мою жену позволить отдохнуть одной из своих фрейлин...
Карломан радостно улыбнулся.
- Благодарю тебя, государь! Я и моя жена очень надеялись, что ты порадуешь нас...
- Но разве ты не собираешься после предъявить пандан всему Дурокортерскому двору? - удивился король.
Его майордом учтиво поклонился.
- Если ты мне позволишь, государь, я бы хотел показать двору наш с Альпаидой портрет, но позднее, в последние дни общих празднеств! Я, хоть и Карломан, но не Великий, и мне не пристало высовываться вперед.
Хлодеберт широко улыбнулся, оценив и шутку графа Кенабумского, и его скромность. Молодой король, как никто, был благодарен своему майордому, Почти Королю, что он, при своих блестящих способностях, готов быть вторым человеком в королевстве, и служит ему столь же верно, как ранее - его отцу и деду.
- Пожалуй, ты прав, дядя Карломан, - согласился он. - По крайней мере, моя матушка и бабушка Радегунда требуют, чтобы праздничные торжества в этом году прошли с еще небывалой пышностью.
- И мы последуем советам старших королев, устроим все так, чтобы они остались довольны! - заверил Карломан. - У нас есть еще праздничный дар маэстро Флориано. Уверяю тебя, государь, что такого еще не видели ни в молодом Дурокортере, ни в старом Кенабуме, со времен великого императора!
- Тогда я могу надеяться на будущий успех празднеств! - произнес король, сдерживая юношеское любопытство.
- А наши королевы обрадуются драгоценностям, над которыми сейчас работает маэстро Флориано! - пообещал Карломан. - И желательно, чтобы именно эти творения Избранника Муз поразили весь двор сильнее всего! Наш же с Альпаидой портрет должен стать для большинства обитателей Дурокортерского замка не более чем завершающим аккордом празднества. Для всех это - всего лишь наше семейное дело. Мы с Альпаидой надеемся, что пандан станет нашей собственной семейной реликвией, рода графов Кенабумских. Мы вовсе не стремимся, чтобы он затмил все чудеса предстоящего Карломанова дня!
Молодой король уже в который день уважительно поглядел на своего дядю и майордома.
- Благодарю тебя, дядя Карломан! - весело проговорил он. - Я заранее принимаю твой совет, и восхищен тактичностью, с какой ты все продумал! Таким образом, и празднества будут устроены, и никто не окажется оскорблен... Итак, завтра утром мы придем поглядеть на ваш пандан... Он уже установлен в ваших покоях?
- Да, его принесли, - подтвердил Карломан. - Взаимно благодарю тебя, государь! Завтра с утра мы ждем тебя, а также других наших близких, на свой собственный семейный праздник!
- До встречи, дядя Карломан! Передай сам мое дозволение тем, кого ты хочешь пригласить, - на прощание он снова протянул руку своему родственнику.
Король и его майордом разошлись, вполне довольные друг другом.
-
Кенабумский пандан (продолжение)
И вот, на следующее утро в покоях Карломана и Альпаиды, расположенных в Западной башне, все было готово, чтобы встретить желанных гостей.
Покои были хорошо освещены. Помимо света, падающего через окно, во всех четырех углах зажгли масляные светильники. Горели также ароматические курильницы в медных чашах, распространяя ароматы нарда и жасмина.
Посреди покоев стоял на мольберте портрет Карломана и Альпаиды. Однако никто пока что не видел его, поскольку он был закрыт полотняным чехлом.
В покоях пока находились только сами граф и графиня Кенабумские, торжественные на вид и нарядно одетые. Оба они, не сговариваясь, обменивались блестящими взглядами, взволнованно предвкушая, что скажут их родные при виде великолепного портрета. Супруги держались за руки, чувствуя биение сердец друг друга. Впрочем, они почти не сомневались, что их близкие не только оценят волшебную красоту пандана, но и поймут все его значение. На то они и близкие!
***
А в это время король Хлодеберт уже приближался к их покоям, в сопровождении Ангеррана, Матильды и обоих Лисят. Они уже поднялись по лестнице, ведущей в башню, и теперь шли по длинному, пустому, ярко освещенному коридору.
Маленькие Аледрам и Аделард чинно следовали за старшими, как подобало будущим королевским пажам. В присутствии короля они держали себя, как подобало, ведь им совсем не хотелось, чтобы их посадили в наказание в разные комнаты, отлучив от всех придворных празднеств. И потому Лисята шли с невозмутимым видом, не забегали вперед, не болтали между собой, не толкались и не смеялись. Что-что, а почтение к своему коронованному кузену они усвоили еще в раннем детстве. Кроме того, здесь же находился и их старший брат. Он шел почти рядом с королем, лишь чуть позади него, а по левую руку от короля следовала Матильда. По пути Ангерран то и дело оборачивался и глядел на младших братьев со строгостью, наполовину напускной, но наполовину и настоящей.
Так что Лисята во время пути часто переглядывались между собой и многозначительно улыбались: они-то знали, какое зрелище сейчас покажут королю! Однако мальчики помалкивали и не смели дурачиться, как обычно.
***
Тем временем, родители Альпаиды - принц Дагоберт и принцесса Герберга, и их старший сын, герцог Хродеберг, тоже направлялись в покои Карломана, но по другому коридору. В Дурокортерском замке было много ходов и ответвлений, запутанных на первый взгляд, но все же связанных между собой.
По пути они беседовали о семейных делах.
Хродеберг поинтересовался у отца:
- Где же мои племянники, милые Лисята? Их стало не видно и не слышно! В последнее время они не вылезали из мастерской маэстро Флориано, как будто собирались учиться у него художественному мастерству. Зная их беспокойный нрав, я, право, удивлен, что они стали так послушны и терпеливы!
Дагоберт Старый Лис усмехнулся, вспомнив, как его младшие внуки пробрались в мастерскую розалийского художника.
- Видимо, их в самом деле заинтересовало искусство, если они уделяли ему столько времени, и с таким постоянством. Во всяком случае, Аледрам. Аделард же просто рад был подольше побыть вместе с родителями и братом. Да и Ангерран с Матильдой благотворно влияют на мальчиков, находят для них занятия, чтобы они не скучали.
Герберга же расценила обстоятельства по-своему:
- Все-таки, мальчики взрослеют и развиваются, они учатся, как подобает вести себя потомкам Карломана Великого, даже самым юным из них!.. Для нас теперь важнее, чтобы празднества прошли благополучно, и сплотили бы королевский род, вместо того, чтобы вносить раскол, - принцесса, опытная в придворной жизни, тревожно нахмурилась.
Дагоберт, столь же опытный, понял, о чем думает его супруга, и обернулся к сыну, вздохнув про себя. Он никогда не одобрял роковой привязанности Хродеберга к Бересвинде Адуатукийской, королеве-матери. Но, раз уж так судили Норны, они с Карломаном давно научились влиять через Хродеберга на эту женщину, властную и тщеславную, а порой и беспощадную - о чем говорила хотя бы печальная судьба графа де Раун, невольного убийцы царственного супруга Бересвинды. Королевский Совет тогда оправдал графа, признав гибель короля несчастным случаем, но королева Бересвинда самовольно послала палачей убить оправданного. Такова была матушка нынешнего короля Арвернии. Хорошо, что хотя бы Хродебергу иногда удавалось убеждать царственную вдову и смягчать ее сердце!
И отец попросил сына:
- Поговори с королевой Бересвиндой, Хродеберг, убеди ее, что предстоящие торжества только усилят ее власть, как величайшей из королев Арвернии. Напомни ей о драгоценностях, которые изготавливает для нее маэстро Флориано. Скажи, что они еще больше подчеркнут ее красоту. А также убеди, что у Арвернии и короля нет более верных слуг и родственников, чем Карломан и Альпаида. Так что и сама государыня Бересвинда вправе всецело доверять им.
Хродеберг одобрительно кивнул.
- Я охотно поговорю с государыней Бересвиндой, батюшка! В конце концов, она наверняка благодарна Карломану и Альпаиде за то, что они пригласили маэстро Флориано к Арвернскому двору! - ему, как всегда, хотелось хорошо думать о своей коронованной возлюбленной.
Дагоберт насмешливо изогнул тонкие губы, но ничего не ответил сыну. Он понимал, что спорить с ним бесполезно.
И Герберга тоже сдержала тихий вздох. Она, как и ее супруг, желала бы для сына другой судьбы, но что говорить об этом!..
А потому она с благодарностью обратилась к мужу:
- Благодарю тебя, Дагоберт: ведь это ты воспитал Карломана и научил его, как правильно и тактично обращаться с королями и королевами! Теперь мы можем вполне убедиться, насколько он умен и предусмотрителен. Хорошо, что он решил предъявить их с Альпаидой портрет лишь под конец празднеств! Теперь никто не подумает о них плохо.
Дагоберт чуть заметно улыбнулся.
- Я помогал еще юному Карломану разбираться в непростой обстановке при дворе. Она всегда была непростой, и здесь постоянно приходилось держать ухо востро, учитывать все политические течения. Нынче уже нет, к несчастью, в живых обоих моих царственных братьев. Можно радоваться тому, что отстранен от власти Ги Верденнский. Зато у нас есть Радегунда и Бересвинда... Умение лавировать не менее полезно при дворе, чем на войне. Но я не уверен, что Карломан всем обязан только мне! Во всяком случае, ученик давно превзошел своего наставника, чему я могу только радоваться...
Так беседовала семья коннетабля Арвернии.
***
Вскоре они пришли в покои Карломана и Альпаиды. Постепенно там собирались и другие гости - самые близкие к семье майордома родственники, приглашенные поглядеть на пандан. То один, то другой гость бросал любопытные взгляды на холст, закрытый чехлом. Всем хотелось бы узнать, что там, на пандане, о котором в последнее время столько говорили. Однако все ждали короля и его спутников. Никто не должен был открывать пандан до прихода Его Величества. Пока что все разбрелись по углам, беседовали по-родственному, кто о чем хотел.
Карломан и Альпаида беседовали с ее родителями, присев на две софы напротив друг друга. Дагоберту и Герберге хотелось получить ответы из первых рук на тревожившие их вопросы.
- Почему же мы не видим наших внуков? - удивилась принцесса, убедившись, что неугомонные Лисята нигде не прячутся, чтобы выскочить из-за угла с громким воплем и смехом. - Понятно, они-то уже видели ваш портрет, но мы думали, они все равно придут приветствовать старших. Ну, Ангерран, вероятно, сопровождает короля, но где же маленькие?
Карломан отвечал с гордостью за своих Лисят:
- Они тоже сопровождают короля, вместе с Ангерраном и Матильдой де Кампани, дочерью канцлера! Аледрам и Аделард становятся настоящими придворными.
Дагоберт удивленно покачал головой.
- Удивительно будет увидеть в них такую перемену, если они вместе с тем сохранят свой живой нрав!
- Скоро увидишь, батюшка Дагоберт! - заверил его граф Кенабумский. - Я думаю, что король уже рядом, вместе с нашими детьми.
- И мы, наконец-то, увидим наш пандан, о котором столько говорят при дворе! - принцесса Герберга с любопытством взглянула на мольберт, затянутый холстом. - А уж тогда мы будем крайне признательным, что вы позволили нам удовлетворить любопытство раньше, чем всему двору!
Альпаида серебристо рассмеялась.
- Матушка, я уверена, что весь двор волнуют совсем другие сюрпризы, которые маэстро Флориано преподнесет в Карломанов день всему Арвернскому двору! На наш же портрет люди поглядят и забудут, кроме вас, самых близких.
Ее родители надеялись, что о Кенабумском пандане в самом деле не станут говорить при дворе чрезмерно много. Он был важен лишь для их семейства.
***
В это время Варох, стоя возле окна, глядел на могучий дуб, одевшийся, наконец, зеленой листвой, знаменуя приход весны. Но сквозь листву на толстой ветке перед самым окном зоркие глаза оборотня все же различали двух черных воронов.
Сейчас Варох беседовал с Жартилином на языке "детей богини Дану", указав ему на вещих птиц.
- Должно быть, благородный тан Риваллон прислал к Карломану своих воронов, сообщить ему, что королева Гвиневера скоро приедет в Дурокортер!
Маршал севера, племянник королевы Армориканской, согласно кивнул.
- Должно быть, вместе с ней приедут и все родные, арверны и "дети богини Дану". Императора Карломана Великого чтут не только в Арвернии, но и в Арморике.
Варох задумчиво улыбнулся.
- Арверны и "дети богини Дану" так переплелись и проросли друг в друга, что даже радость у них стала общей! И, конечно, королева Гвиневера стремится повидать Карломана и своих внуков, Дунстан и Йорверт - родителей и братьев, принц Сигиберт и его сыновья - родных. Слишком редко удается всем побыть вместе!..
***
Почти о том же беседовали сейчас и Магнахар с Хродебергом поодаль от них. Два маршала Арвернии иной раз соперничали на рыцарских турнирах, однако были надежными союзниками на полях сражений и понимали друг друга в обычной жизни.
- Хвала премудрой Фригг: вместе с королевой Гвиневерой приедет и моя жена Лоретта с детьми, - тихо, непривычным для себя тоном, произнес Магнахар. - Я уже успел соскучиться с тех пор, как они уехали гостить к моим родным в Арморику!
Хродеберг улыбнулся, хлопнув ладонью по плечу друга.
- Радуйся, что скоро обнимешь жену, поглядишь на детей! В присутствии Лоретты ты, верно, станешь биться на турнире вдвое крепче, и твоим противникам придется нелегко!
Магнахар Сломи Копье довольно усмехнулся.
- Я, конечно, буду рад преломить парочку копий ради моей Лоретты! Но пока что больше думаю о радости предстоящей встречи. Как сияют глаза у любящей жены после пары-тройки месяцев разлуки!..
Хродеберг, невенчаный муж королевы Бересвинды, промолчал. Считалось, что ему этого не понять...
-
Варох задумчиво улыбнулся.
- Арверны и "дети богини Дану" так переплелись и проросли друг в друга, что даже радость у них стала общей!
Сдаётся мне, Варох выдаёт желаемое за действительное. Не так уж сильно они проросли, если постоянно готовы сцепиться. И в дальнейшем будет только хуже :(
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Сдаётся мне, Варох выдаёт желаемое за действительное. Не так уж сильно они проросли, если постоянно готовы сцепиться. И в дальнейшем будет только хуже :(
На тот момент отношения между народами были, пожалуй, наиболее благоприятными. И, что касается семейств Гвиневеры, Карломана, Сигиберта, то они действительно перемешались. При обоих дворах много людей со смешанной кровью. И даже короли Арвернии ценят полезных им "детей богини Дану", таких, как Жартилин и сам Варох.
Но мы знаем, что такое положение неустойчиво, и впоследствии пошатнется. И среди арвернских правителей не все настолько умны, чтобы достойно обращаться со своими вассалами, да и в Арморике еще не перевелись фении с горячей кровью.
Кенабумский пандан (продолжение)
И вот, наконец, пришел король, в сопровождении своих юных спутников. Все обернулись к нему: мужчины - почтительно кланяясь, дамы - приседая в книксене.
Хлодеберт улыбнулся, найдя взглядом Карломана и Альпаиду, затем обратился ко всем собравшимся:
- Здравствуйте, мои дорогие родственники и советники! Я рад, что мы собрались по приглашению моего дяди, графа Карломана Кенабумского, и тетушки Альпаиды, чтобы поглядеть на портрет, который написал с них маэстро Флориано, Избранник Муз! Прошу вас: покажите же свой пандан, чтобы мы все могли полюбоваться!
Карломан вновь учтиво поклонился своему царственному племяннику.
- Благодарю тебя, государь, что ты нашел время и желание навестить нас! Гляди же, и вы все глядите, наши родные и близкие, каким удался наш Кенабумский пандан!
Карломан и Альпаида в четыре руки сняли полотняный чехол с мольберта. Ангерран тут же подошел, чтобы помочь родителям, если придется. И Лисята были тут как тут, и поспешили свернуть чехол самым аккуратным образом.
И вот, взору короля, а также всех собравшихся, предстал портрет с только что просохшими красками, еще не вставленный в раму. Однако, тем сильнее оказывалось впечатление от самой картины, от которой ничто не отвлекало глаз.
Портрет состоял из двух частей: слева был изображен Карломан, справа - Альпаида. Но это был единый портрет, об этом говорили взоры супругов, их улыбки, обращенные друг к другу, касания рук. Совсем как наяву, запечатлелись на портрете граф и графиня Кенабумские. Как они были хороши, и какая взаимная любовь светилась на их лицах, отражалась во взглядах, устремленных друг на друга!
Все, кто видел в прошлом году портрет маленькой Беатриче Луччини, неизбежно вспомнили его, но никто не посмел произнести этого имени. Семейный портрет не уступал тому в искусности работы, и он вполне передал через жесты Карломана и Альпаиды, через выражения их лиц, что они сумели преодолеть тени прошлого и наяву, как на портрете.
Зрители разглядывали портрет долго, не отводя глаз. Он воодушевлял всех, и у них в головах роились мысли, не сразу облекаясь в нужные слова. Но все ждали, чтобы первым высказался король.
И он проговорил, с трудом переводя взгляд с пандана на живых Карломана и Альпаиду, стоявших перед ним:
- Дядя, тетушка: это прекрасно! Мне кажется, я теперь узнал вас гораздо лучше, чем прежде. Я рад, что искусный Избранник Муз отразил на холсте вашу любовь в полной мере! - молодой король от всего сердца пожал руку Карломану и поклонился гордо улыбнувшейся Альпаиде.
И Дагоберт, приобняв свою жену за плечи, вместе с ней разглядывал портрет их дочери и зятя. Затем он обвел свободной рукой солнечный круг.
- Хвала Небесам, что берегут ваше счастье, дети! - выдохнул он, исполненный радости. - Теперь я вижу, что маэстро Флориано - в самом деле величайший художник нашего времени! Он запечатлел навеки вашу любовь!
И принцесса Герберга взволнованно проговорила:
- Вот он - настоящий портрет вашей любви, родные мои! Как это маэстро Флориано удалось так хорошо понять вас?
Альпаида и Карломан обнялись и расцеловались с родителями.
- Маэстро Флориано может все, матушка, - улыбнулась графиня Кенабумская. - А мы можем лишь радоваться, что он разглядел лучшее, что в нас есть!
- А мы ему помогали! - воскликнул Аделард, вместе с Аледрамом подскочив к старшим.
Их обоих обхватил за плечи старший брат Ангерран.
- Да уж конечно: без вас ничто на свете не обходится! - рассмеялся он.
Хродеберг тоже подошел к сестре и зятю, тепло обнялся с нами.
- Я очень рад за вас, родные мои! Какой замечательный получился портрет! От него не хочется отводить глаза! - с чувством проговорил он, думая про себя: как хорошо, что хотя бы Альпаида с Карломаном радуют родителей своим счастьем, если уж сыновьям Дагоберта и Герберги посчастливилось куда меньше...
А тем временем, Варох, Магнахар, Жартилин - ближайшие друзья и родственники Карломана, - обступили их с Альпаидой, смеялись, поздравляли их, по очереди выражая свое мнение о портрете.
Так триумфально был встречен пандан в семейном кругу.
***
А для всего королевского двора Арвернии в скором времени настал общий праздник - день рождения императора Карломана Великого. Он всегда пышно отмечался при королевском дворе, как один из величайших праздников, а уж такая знаменательная дата просто обязана была оказаться прославлена так, чтобы об арвернских торжествах рассказывали по всему Срединному Миру.
Как раз к Карломанову дню маэстро Флориано закончил изготавливать драгоценности для всех трех королев Арвернии. В последний час перед началом праздника сам король привел розалийских мастеров в гостиную, где ждали его жена, мать и бабушка. Вслед за Хлодебертом вошел сам Избранник Муз, а за ним несли ларцы с драгоценностями Фабио, Бруно и Люциано. Марио остался возле зверя Ифа, готовясь завести его в нужный час.
Три королевы сидели в креслах, а их глаза горели в предвкушении необыкновенных драгоценностей. Очаровательная юная Регелинда была одета в платье из голубой парчи с серебром, тогда как мать и бабушка короля даже в праздник были вынуждены носить траурные черные одеяния. Однако в этот день и вдовствующие королевы надеялись вернуть себе хоть немного радости...
Король поцеловал в щеку каждую из царственных дам и радостно провозгласил:
- Ваши Величества, приветствуйте короля мастеров, маэстро Флориано из Розалии! Он изготовил для вас по моему заказу драгоценности, которым нет на свете равных!
По знаку короля, трое розалийских подмастерьев открыли ларцы. Там, в бархатных гнездах, на изящных золотых стеблях, окаймленные листьями из благородного металла, вырастали сапфировые незабудки, гранатовые левкои, аметистовые фиалки. Золотые лепестки цветов были выложены сверкающими, глубоких оттенков каменьями. Они сплетались в изящные перстни и браслеты, соединялись в причудливые ряды разнообразных стеблей и листьев, составляя ожерелья, покачивались в серьгах-подвесках, поднимались высокими венцами, готовые украсить головы королев. Те замерли, восхищенные, не отводя глаз от драгоценных цветов.
Первой нарушила молчание Регелинда, младшая из королев. Вдоволь полюбовавшись драгоценностями, она тут же зазвонила в колокольчик, вызывая прислужницу, и приказала ей:
- Надень на меня сапфировые незабудки, о которых я так мечтала! Взгляни, Эмилия, какая красота! - снова полюбовавшись драгоценностями, Регелинда благосклонно кивнула своему царственному супругу: - Благодарю тебя, мой дорогой Хлодеберт! Именно такие незабудки, украшенные сапфирами, мне и хотелось иметь!
- Для меня самое большое счастье - порадовать тебя, родная моя! И, конечно, других моих самых любимых дам! - он обернулся к матери и бабушке.
Те последовали примеру юной королевы и тоже вызвали прислужниц, чтобы те помогли им надеть драгоценности. И вскоре Бересвинда Адуатукийская надменно улыбнулась и кивнула головой, увенчанной диадемой из гранатовых левкоев, в то время как ее служанка застегивала браслеты на ее округлых красивых руках. Пурпурные гранаты каплями крови мерцали в ее черных волосах и на траурном платье. А бледное лицо Радегунды Аллеманской слегка оживили фиалки из черненого золота, украшенные крупными лиловыми аметистами.
Мать короля первой проговорила:
- Благодарю тебя, государь сын мой, что помнишь обо всех дамах твоей семьи!
- За эти изумительные украшения, столь идущие каждой из вас, поблагодарите, пожалуйста, прежде всего, их создателя, маэстро Флориано! - улыбнулся король, пропустив вперед Избранника Муз.
Тот приблизился к сидевшим в креслах королевам, и все они по очереди протянули ему руки, и он почтительно поцеловал их, и кланялся, выслушивая их благодарность и похвалы его дарованиям.
- Право, я не заслуживаю столь сильной благодарности: для меня великая честь уже то, что прекраснейшие государыни на свете столь высоко ценят мои скромные изделия! Ну и, конечно же, заслуга графа и графини Кенабумских, что пригласили меня работать в Арвернии! - так говорил Флориано, видя перед собой трех женщин, три лика Гекаты: юную женщину, зрелую вдовствующую королеву и царственную старицу.
Он заметил, как вспыхнули огнем черные глаза Бересвинды Адуатукийской при упоминании Карломана и Альпаиды. Но тут как раз заговорила королева Радегунда, назидательно обратившись к младшим царственным дамам:
- Что ж, драгоценности в самом деле великолепны! Но мы собираемся почтить память Карломана Великого, а не красоваться самим! Надеюсь, маэстро Флориано, что ты приготовил к празднеству чудеса поважнее золота и каменьев?
Избранник Муз поклонился старшей из королев:
- Я и мои помощники постарались это сделать!
***
И в самом деле: празднества в честь восьмисотлетия Карломана Великого заняли десять дней и затмили все торжества, о каких когда-либо слышали в Арвернии. Все, даже отдаленные родственники королевской семьи и их вассалы, вся наиболее родовитая знать съехалась в Дурокортер. Там сменяли друг друга пиры, балы, рыцарские турниры, соколиная охота и другие всевозможные увеселения. Нынешние арверны во всем старались, так или иначе, выразить почтение своему знаменитому прародителю, и заодно - показать его душе, ликующей в Вальхалле, что Арверния и ныне сохранила силу, власть, красоту и богатство. Так, в первый день рыцари выехали на турнир в доспехах времен Карломана Великого, и на балу тоже все танцевали в старинных одеяниях, восстановленных по изображениям живописцев и отдельным сохранившимся образцам.
Но сильнее всего всех поразил зверь Ифа. Еще никому из арвернов не доводилось видеть такого величественного сооружения, а те, кто знал тайну, сумели промолчать до решающего часа. Когда весь двор Арвернии собрался на ристалище, огромное существо, сверкающее в лучах весеннего солнца, своим ходом вошло в распахнутые ворота и остановилось, шевеля хоботом. Императорский зверь возвышался, как золотая скала, а у него на спине восседал и сам император, отлитый из металла.
По рядам зрителей, собравшихся на высоких скамьях, пронесся слитный гул изумления. Никто и никогда, верно, еще не удивлял так много людей сразу! В первый миг некоторым, пожалуй, стало слегка не по себе. Лишь когда до них дошло, что зверь не настоящий, зрители вздохнули с облегчением, догадываясь, что перед ними долгожданный праздничный сюрприз.
Затем к сверкающей громадине приблизился сам король в сопровождении своего дяди Карломана Кенабумского и маэстро Флориано. И в наступившей тишине Хлодеберт проговорил ясным голосом, во всеуслышание:
- Глядите все, потомки Карломана Великого, его наследники и вассалы! Перед вами - зверь Ифа, король всех животных, могучий и мудрый! Из всех людей лишь наш знаменитый прародитель, император Арвернии, сумел стать господином и другом для царственного зверя. И вот - искусство знаменитых розалийских мастеров вновь вернуло зверя Ифа ко двору Арвернии!
С этими словами король похлопал сооружение по литому золотому боку. И тут зверь Ифа поднял свой медный хобот и затрубил, как живой, приветствуя собравшихся.
Нечего говорить, что удивительное сооружение затмило все остальные праздничные сюрпризы! Все последующие развлечения так и не смогли превзойти исполинское движущееся сооружение. Все ходили вокруг него, осматривали, старались коснуться рукой его блестящего бока. Некоторые из придворных качали головами, убежденные про себя, что маэстро Флориано - чародей, и создал зверя волшебством. Другие недоверчиво косились, думая, что у зверя внутри прячутся люди, и изобретателю пришлось показать им, что в огромном теле животного нет никакой скрытой дверцы.
До начала турнира маэстро Флориано снова завел Ифу, и тот своим ходом перешел на площадь перед главным входом в королевский замок. Там он и стоял до окончания празднеств, и весь двор каждый день любовался им и дивился на него.
***
Лишь в последний день празднеств, наконец, и Карломан с Альпаидой показали двору свой портрет работы маэстро Флориано. Как они и ожидали, к этому времени большинство придворных пресытились зрелищами и не так уж много говорили о пандане. Хотя он произвел на них впечатление, и все признали, что он написан столь же искусно, как и портрет Беатриче, виденный ими в прошлом году.
Даже королева Бересвинда при виде пандана сдержала свою неприязнь к Альпаиде, счастливой в браке. Она не произнесла ни слова, лишь поправила на себе драгоценности работы маэстро Флориано, показывая, что они значат больше, чем какая-то картина.
Но близкие родственники семейства графов Кенабумских, конечно, по-настоящему восхитились двойным портретом. Королева Гвиневера Армориканская, мать Карломана, особенно долго разглядывала пандан вместе со своим супругом, герцогом Теодебертом. И, наконец, проговорила, взглянув на сына такими же ярко-зелеными, как у него, глазами:
- Хвала Небесам: дар Избранника Муз помог ему понять, что вас с Альпаидой соединила судьба!
И принц Сигиберт, названый дед Карломана, стоя перед портретом об руку со своей супругой, принцессой Дареркой, восхищенно произнес:
- И в будущих веках этот пандан увековечит вашу любовь!
Так был создан пандан - двойной портрет, ставший реликвией рода графов Кенабумских.
-
Праздник удался на славу. И, конечно, после такого чуда, как зверь Ифа, портрет уже не особо впечатлит, разве только тонких ценителей. Но, интересно, куда зверя Ифа дели потом? К времени приезда Фредегонды о нём ни слуху, ни духу. Не то на складе где-то пылится, не то сломали.
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Праздник удался на славу. И, конечно, после такого чуда, как зверь Ифа, портрет уже не особо впечатлит, разве только тонких ценителей. Но, интересно, куда зверя Ифа дели потом? К времени приезда Фредегонды о нём ни слуху, ни духу. Не то на складе где-то пылится, не то сломали.
На то Карломан и рассчитывал, чтобы их с Альпаидой портрет никого не раздражал при дворе.
А со зверем Ифа за 14 лет, оставшихся до приезда этой самой Фредегонды, много чего могло произойти. В Арвернии ведь нет второго маэстро Флориано, чтобы чинить такое сложное сооружение, если с ним что-то случится. А может быть, его показывают только по большим праздникам, и в основном повествовании не было случая, чтобы завести его.
Кенабумский пандан (окончание)
Великолепный пандан в самом деле стал значимой реликвией для семейства графов Кенабумских. Его вставили в дубовую раму, украшенную золотом. Тут в Карломане сказалась кровь "детей богини Дану", почитавших эти деревья. Чистокровный арверн наверняка предпочел бы ясень, частицу Мирового Древа; но зато дуб мог прослужить дольше.
Портрет супружеской четы перевезли в Кенабумский замок и разместили в покоях близ библиотеки. Окна покоев выходили на берег Леджии - Быстротечной. Там рос жасмин, роскошно цветущий в начале лета. Там, в садовом лабиринте, украшенном руками искуснейших садовников, некогда впервые объяснились в любви юные Карломан и Альпаида. С тех пор это место стало у них самым любимым. И теперь они, изображенные на портрете, все время смотрели туда, где начиналась их любовь, устремляясь вперед, в вечность...
Но ничего вечного не бывает в Срединном Мире, ежедневно подверженном изменениям. Спустя много лет Карломан Кенабумский, знаменитый майордом Арвернии, погиб в поединке со свирепым безумным оборотнем. И Альпаида тоже умерла вслед за своим мужем, и их похоронили вместе. Рука об руку супруги ушли в иные миры, в которых им были открыты все дороги.
Их старший сын и наследник Ангерран свято чтил память своих родителей. Он распорядился устроить грот в парке на берегу реки, на их любимом месте. Там он приказал выложить мозаикой на стене точную копию родительского пандана. Теперь большинство посетителей Кенабумского замка видели только это изображение. Сам же пандан, написанный маэстро Флориано, граф Ангерран, ставший, как и его отец, майордомом Арвернии, берег от любых воздействий. Однако в дни больших празднеств он все же выставлял семейный пандан на общее обозрение жителям Кенабума, чтобы сообща с ними почтить память своих родителей, Карломана и Альпаиды. Ибо, чем дальше уходила в историю их жизнь и смерть, тем более их имена становились символом для молодых поколений.
Однако события при дворе Арвернии становились все более тревожными. И роду графов Кенабумских, при всей их близости ко двору, пришлось много страдать по вине арвернских королей. Впрочем, как и всем, кто оказывался под их властью, становившейся все более нечестивой.
Сам Ангерран впоследствии был отравлен королевой Фредегондой на пиру, вместе с тремя могущественными правителями. Ему наследовал младший сын Аделард, названный в честь отцовского брата, погибшего молодым на войне с Междугорьем. Аделард, третий граф Кенабумский, унаследовал фамильную проницательность, и видел, к чему идет Арверния. Ему было ясно, что власть постепенно прибирала к рукам дочь королевы Фредегонды - Розамуд Прекрасная, фаворитка короля, в скором времени ставшая королевой. И сам Аделард вынужден был служить ей, ложно обвиненный в том, что не уберег злосчастных Лесных Принцев, пасынков Розамунд, павших жертвой убийства. Граф Кенабумский невольно повиновался жестокосердной красавице, наследнице вейл. Но он не любил ее - ни в юности, ни в зрелые годы, - и не испытывал по отношению к ней иллюзий, в отличие от ее царственного супруга, короля Хильперика III.
И вот, граф Аделард приказал вышить гобелены с портретом Карломана и Альпаиды, совершенно такими, как они были изображены на пандане. Он велел почитать их, как новую семейную реликвию. Однако сам пандан надежно спрятал, сообщив тайну лишь самым близким людям. Аделард предчувствовал, что королева Розамунд Прекрасная, которую по справедливости следовало называть Кровавой, перевернет все законы, данные Арвернии Карломаном Великим. Скоро белое должно было сделаться черным, а черное - белым. И Аделард Кенабумский, внук Карломана и Альпаиды, спрятал от нее семейную реликвию. Ведь Розамунд, как и ее мать, была вейлой, они обе умели колдовать. Граф Кенабумский не мог позволить, чтобы Кровавая Королева заколдовала пандан в своих целях, и ее зловещая тень опорочила бы память его предков. Он оставался человеком чести, вопреки всему.
Таким образом, в Кенабумском замке осталась память о пандане, его изображения и знаки его присутствия. Однако сам он был скрыт от чужих глаз. Это было все, что потомки Коронованного Бисклавре могли сделать для семейной реликвии, которую они продолжали чтить.
Кенабумский пандан исчез с людских глаз надолго. На протяжении нескольких поколений никто не видел его, пока вновь не пришло время больших перемен. Лишь семейство потомков Карломана знало, что знаменитый пандан еще существовал, и передавали друг другу, где он спрятан. Все же остальные забыли о нем, как о старинном произведении искусства. Только мозаика в гроте и гобелены в замке напоминали о нем.
Но тут сбылась истина, что судьба живущих обновляется, лишь когда само их существование оказывается на грани, и лишь после того, как люди сделают все, что в их силах, чтобы спастись. Настал самый темный час ночи, что приходит перед рассветом. Арверны воображали, что находятся на пути к новому расцвету, что им предназначено восстановить империю Карломана Великого.
Уже не было в живых королевы Розамунд, однако ее наследство продолжали чтить сыновья и внуки, год от года расширявшие свои владения. Они правили деспотично, не считаясь ни с кем. И скоро войска Предводителей Запада - арвернов и их вассалов, - уже стояли на берегах Одера, пределе, который некогда не смог переступить сам император Карломан Великий. Потомки рассчитывали пойти дальше. Однако с кем на самом деле пребывали Небеса и души почитаемых прародителей?..
То было время исполнения древних пророчеств - время Героя, Что Славен Мечом. Мечеслав Великий, князь Моравский и король Лугийский, еще юношей добыл Меч Нуады в подводных чертогах Одера. В нем текла кровь людей и Других Народов, он унаследовал силу велетов и очарование вейл. Он учился у знаменитых воинов и государственных мужей, в том числе и изгнанников из Арвернии и Арморики, нашедших себе пристанище и новую родину за Одером.
Одним из наставников Мечеслава был урожденный граф Кенабумский, Тристан II. Он стал побратимом будущего героя, когда тот был еще маленьким мальчиком, а сам Тристан - юношей, нашедшим приют в Великой Моравии. Он был глубоко оскорблен королем Арвернии, Сигибертом Завоевателем, внуком Розамунд. Король, свергнувший с престола собственного родителя, подстроил убийство отца Тристана, а его мать взял себе в наложницы.
Однако могущество Сигиберта Завоевателя, самопровозглашенного императора, и его родственников и вассалов, было сломлено Мечеславом Великим, ставшим во главе могучего союза восточных народов. Это была Вторая Битва На Одере, изменившая судьбы многих народов.
И еще один подвиг суждено было совершить Мечеславу Великому спустя десять лет, и тогда его вновь сопровождал граф Тристан Кенабумский. Тогда из обширной Великой Степи надвинулись орды воинов Императора-Дракона. Древний враг поднял голову: последний из ящеров-колдунов, могущественный и бессмертный, облекся человеческой плотью, чтобы истреблять людей, отнявших мир у его племени, руками других людей. Особенно он ненавидел Мечеслава и его жену, королеву Либуше, Лебяжью Деву, так как узнал в них своих давних недругов. Но Мечеслав сразил Императора-Дракона Мечом Нуады, и восточные орды откатились назад. После этого на долгие годы воцарился мир.
Лишь тогда граф Тристан Кенабумский, обосновавшийся вместе со своей семьей в Арморике, у родственников, возвратился домой, в древний Кенабум.
Тогда Арверния медленно выздоравливала после пережитых потрясений. Великодержавные амбиции Розамунд и ее потомков дорого обошлись королевству и всем сословиям его жителей. Но теперь обескровленная Арверния постепенно приходила в себя после лихорадочного жара битв, и готова была жить по более справедливым законам, чем прежде.
И, оглядевшись вокруг себя, уцелевшие потомки Карломана Великого стали выбирать из своей среды наиболее достойного мужа, незапятнанного предательством и невинной кровью. И решили короновать старшего в роду графов Кенабумских, что всегда служили только достойным королям.
Некогда Карломан Кенабумский, Почти Король, ни при каких обстоятельствах не желал становиться королем, пока жив хоть один законный мужской потомок его братьев. Но корона все же была суждена его потомкам. Норны перевили нить, и то, что некогда считалось злом, теперь сделалось единственно возможной необходимостью.
Но еще до этого решения Тристан, вернувшись в Кенабум, извлек из тайника пандан с изображением своих предков - первого графа Карломана Кенабумского и графини Альпаиды. Он так и пролежал, никем не виденный, долгие годы. Но оказался почти полностью цел. Маэстро Флориано создавал пандан на века, да и хранился он в тайнике, где не могли повредить холст ни сырость, ни огонь, ни мыши. И, когда с пандана сняли полотнище, которым он был зашит, и осторожно пропитали лаком, с него вновь весело взглянули Карломан и Альпаида, - молодые, прекрасные, счастливые, словно только вчера позировали для этого портрета.
Сам Тристан, его супруга Верхуслава, родом из Моравии, и все их близкие, долго глядели на знаменитый пандан. Трудно было поверить, что перед ними всего лишь портрет, запечатлевший давно умерших людей! Карломан и Альпаида выглядели настолько живыми, что всем почудилось, будто они видят их, ныне живущих людей. И в то же время, они глядели друг на друга сияющими глазами и улыбались, держась за руки, как могут лишь очень счастливые люди. Сама супружеская любовь воплотилась в их портрете, - та, которую не могут разрушить никакие искушения, которая прощает все, и верит, и надеется, и растит детей в любви и ласке, и разделяет сообща горе и радость, и даже смерть, и все-таки продолжает жить вечно!
Тристан и Верхуслава долго разглядывали пандан, ничего не говоря. Наконец, графиня Кенабумская взволнованно проговорила, обернувшись к мужу:
- Они любили друг друга всей душой, это сразу видно! Я верю, что и на путях вечности они не расстались. Их мудрость, их сила, их взаимная любовь не могли уйти в никуда!
Граф Кенабумский кивнул, обняв жену:
- Я тоже почувствовал сейчас, что они и поныне что-то определяют в нашей жизни! Пока они глядят на нас с пандана, мы, их потомки, будем стараться быть достойными их.
Впоследствии Кенабумский пандан стал реликвией уже королей Арвернии.
-
Да уж, жизнь потомков Карломана будет не лёгкой. Во всяком случае, ветви Ангеррана. Чудо, что она вообще не прервалась. Но хорошо, что портрет не исчез во время всех этих передряг.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Да уж, жизнь потомков Карломана будет не лёгкой. Во всяком случае, ветви Ангеррана. Чудо, что она вообще не прервалась. Но хорошо, что портрет не исчез во время всех этих передряг.
Да, у каждого из их поколений были свои испытания! Но зато, в итоге, эта ветвь не только сохранилась, но и получила корону Арвернии.
А теперь мы перенесемся в Сварожьи Земли, в более далекое время. Расскажем предысторию "Дочери кузнеца" и "Обреченной любви".
Зимний сказ (начало)
Истории, что происходят с живущими под Солнцем, подобны рекам: они вытекают из едва заметных источников, безвестные для всех, бегут себе по лесам и горам, теряются в темных чащобах, так что никто и не знает, где начинается река. Но, выйдя на открытое пространство, реки широко разливаются под солнцем. И вот уже, по ним плывут ладьи, то купеческие, то воинские, на их берегах вырастают города и села, повсюду расселяются люди. Выйдя из безвестного истока, река становится кормилицей, она определяет путь целого народа. Но ручей, из которого она вытекает, петляя по глухим дебрям, ничего не знает о будущем величии. Он просто бежит, потому что вода есть вода.
Так же бывает и с судьбами целых народов и отдельных личностей и семейств. Неважно, обитают ли они в издавна величественных странах или среди безвестных племен, воспитаны ли они в княжеских теремах или в деревенских курных избах. Их истории становятся известны другим людям, если они потрясают их воображение силой чувств и необычностью событий. Но откуда они берутся, никому чаще всего не ведомо. Понятно, конечно, что человек, как и река, не вытекает из ниоткуда. Каждая судьба имеет свой исток, свое начало. И порой, вступая в жизнь, люди даже не подозревают, какую судьбу они прокладывают не только для себя, но и для будущих поколений.
Вот, например, деревня Черный Ключ, что лежала в Дубравнинском княжестве Сварожьих Земель, уже своим именем намекала на исток будущей реки, скрытый в лесной чаще. Некогда люди, переселяясь на новое место, обнаружили этот ключ, или родник, вытекающий из лесного сумрака. А, попробовав, породнились со здешней землей и остались здесь жить. Устраивались, как большинство сварожан: сводили леса и рубили себе избы по берегам Черной Речки, выжигали пни в земле и распахивали поля под урожай, пасли скот, ходили на ловы в лес, отступивший немного, но все еще соседствующий с новым поселением... Да разве мало найдется дел для сильных, неутомимых человеческих рук, для горячих сердец, стремящихся приспособить все вокруг к своей пользе?!
А своего поильца, Черный ключ, деревенские жители облагоустроили, чтобы там легко было брать воду. Окружили родник дубовым срубом, поставили колодезный журавль, чтобы каждый мог зачерпнуть ведром воды, сколько ему нужно. Ведь Черный ключ не замерзал даже в самые суровые морозы. По обе стороны от ручья наметало снежные сугробы - коню по уши, а вода бежала себе, став поистине черной, и над ней клубился прозрачный пар. За то и почитали жители Черного Ключа свой родник и речку, приносили ему весной дары. Угощали его человеческой едой, девушки бросали в воду ленты. А удачливые охотники и рыболовы отдавали ручью, ниже родника по течению, внутренности первой добычи. Люди старались жить в мире со своими покровителями.
Впоследствии из деревни Черный Ключ выйдут люди, которым будет суждено повлиять даже на общесварожские события. Эти истории описываются в летописях под названиями "Дочь кузнеца" и "Обреченная любовь". Но и они не были началом всему. Из каких же безвестных чащоб начинается исток будущих драм?..
Однажды зимой, когда над Черным ключом снова клубился пар, одевая белым инеем кусты ракиты вокруг него, в одной из деревенских изб текла обычная жизнь. Ее жителям некогда было представлять себе отдаленное будущее, возможные исторические события. Их вполне поглощали насущные заботы.
Хозяин избы, сильный мужчина средних лет, собирался в лес на охоту. Он надел теплые валенки, длинный кожух с волчьим воротником и такую же шапку, украшенную хвостом, свисающим на его широкое плечо. Собираясь в лес, мужик внимательно осмотрел самую длинную и крепкую рогатину. Снял с бревенчатой стены лук и стрелы, и тоже внимательно проверил, в порядке ли оружие. Все было надежно, и охотник повесил на спину лук и берестяной тул со стрелами, расписанный яркими узорами. Наконец, он снял со стены лыжи, готовясь в путь.
Вокруг охотника хлопотали его жена, мать-старуха и десятилетняя дочь. Они собирали ему дорожный мешок, укладывали туда кремень и огниво, горшок с кашей, лепешки с салом. Девочка украдкой положила пряник.
Мать сказала девочке:
- Принеси сухих трав, Умила, чтобы отец мог заварить взвар, погреться у костра!
Девочка метнулась к запасам сухих трав, хранящимся на печи, стала искать самые приятные и душистые из них, светя себе лучиной. Ее бабушка молчала, собирая сына в лес. А жена охотника подошла к мужу, застегнула покрепче все ремни и завязки на его снаряжении.
- Будь там поосторожнее, Гюрята, прошу тебя! - попросила она, проводя рукой по плечу мужа, затянутому плотным кожухом.
Мужик усмехнулся в густую русую бороду.
- Что поделать: все идут на шатуна, и я с ними! Голодный медведь, озверевший зимой - страшный зверь...
- Хотя бы не лезь сам сражаться с шатуном, пока собаки его не загонят, - тихо вздохнула женщина.
Гюрята развел руками.
- Как получится! Нас будет много, и собаки нам помогут. Но, если шатун наскочит именно на меня, что ж поделать? Но не бойтесь ничего! Скоро мы притащим вам на санях самого ломыгу!
Старуха обвела перед лицом и грудью сына солнечный круг и пожелала:
- Да пошлет вам Велес, Хранитель Лесов, победу над медведем! Шатун, поднятый из берлоги, взбесившийся от голода, лишился Его покровительства, теперь Он отдаст вам его. Только ты возвращайся живым и здоровым, сын мой!
Тут и Умила, бегавшая по избе в одной вышитой сорочке, еще не нося девичьей поневы, подбежала к отцу, забавно встряхивая русыми косичками.
- Вот, батюшка: я принесла тебе сухие травы, заваришь и попьешь в лесу их отвар!
Гюрята засмеялся, погладив дочь по голове своей широкой ладонью.
- Вы уж наготовите, как будто я иду на целый год! Мне столько и не съесть всего, ведь я вернусь сегодня вечером.
- Разделите все между собой, после охоты, - проговорила жена охотника тоном заклинания. Как и все деревенские жители, даже женщины, она знала, как опасен зимой медведь-шатун!
Гюрята обнял и поцеловал по очереди мать, жену и дочку. Затем забросил мешок за плечи и надел теплые рукавицы, собираясь идти.
Тут в сенях скрипнула дверь, затопали шаги.
- Эй, Гюрята, пора! - послышался мужской голос.
Охотник быстро взял рогатину и присоединился к односельчанам. Стал на лыжи, свистнул зверовую лайку Чару, и тут же умчался в лес с остальными охотниками, устраивать облаву на шатуна.
***
Охотники ушли в лес рано утром, едва начало светать. Зимний день короток, и нельзя было терять ни минуты лишней.
Но время проходило, а обитательницы избы охотника Гюряты ничего не знали о нем. Сперва они занимали себя домашними заботами: готовили, убирали, шили. А хозяин избы все не появлялся.
Время от времени то одна, то другая женщина выглядывала во двор. Все трое хмурились все тревожнее. Наступали вечерние сумерки, а Гюряты все не было.
Вскоре повалил густой снег, над крышами сильно завьюжило, завихрило. Поднялась такая метель, что в двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Ветер поднимал снежные вихри, заносил избы до самых крыш, скрывал все следы. А сверху все падал крупными хлопьями снег, заметая всю землю. Казалось, что земля не видит неба в этой снежной круговерти. А от Гюряты по-прежнему не было ни слуху, ни духу.
Тут уж обитательницы избы охотника встревожились всерьез! Жена Гюряты, Млава, ходила по соседям: быть может, охотники после удачной облавы завернули в гости к кому-нибудь из своих?.. Но они еще не возвращались, хотя уже стемнело, а оставшиеся дома люди ничего не знали, и так же беспокоились, как и она сама.
Теперь Млава, как-то враз погасшая, обессиленная, сидела на скамье, не скрывая тоски и страха. Ее свекровь, зачерпнув ложкой пшенной каши на молоке, положила ее в березовую плошку, поставленную в норе под печкой, и накрыла угощение краюхой хлеба. Протянув слегка дрожащие руки, старуха просительно обратилась:
- Батюшка Домовой, многочтимый пращур, Хранитель наш! Сбереги моего сына Гюряту живым и здоровым, приведи его под родимый кров! Заступись за него перед Лешими и Водяными, перед самим Велесом Всесильным! - старуха обернулась вокруг своей оси, чертя в воздухе солнечные круги на все четыре стороны. - И вы все, Хранители, хозяева мест заповедных, защитите моего сына Гюряту! Сохраните его от зверя лютого, от человека лихого, от мороза-студенца, от воды ледяной да льда ненадежного, от вьюги да метели, от дерева трескучего да от огня бегучего! Возвратите его домой живым! Живым! Живым! - старуха вспоминала все опасности, какие могли угрожать человеку в зимнем лесу, прося земных Хранителей отвести их от ее сына.
Что-то зашуршало в норке за печкой, и все три женщины замерли, затаили дыхание. Но Домовой не подавал знака, исполнит ли просьбу старой хозяйки, даже самую истовую.
А маленькой Умиле, сидевшей на скамейке возле печки тихо, как мышь, стало по-настоящему жутко и тревожно за отца. Слушая перечень опасностей, что называла бабушка, она представляла себе, что ждет ее батюшку. Ведь он ушел охотиться на огромного и страшного медведя-шатуна, а попробуй-ка одолеть его, если встретишься с ним в такой снегопад, где и помочь, может статься, некому! Даже пращур-Домовой не обещал помощи, да и в огне очага тоже не появлялось никаких знамений. Девочка все больше думала о своем отце и все сильнее тревожилась...
Но вот, наконец, на крыльце затопали тяжелые мужские шаги. Сквозь завывание вьюги послышалось поскуливание лайки Чары, с которой Гюрята ходил на охоту. Скрипнула дверь, и на пороге появился высокий мужчина, весь заснеженный. Его дыхание белым паром клубилось в воздухе.
Однако радостный возглас замер на устах женщин, не успев прозвучать. То был не хозяин избы, а староста деревни, Кудрой. Он закрыл за собой дверь и медленно поклонился хозяйкам избы.
У всех трех тревожно замерло сердце. Они молчали, ни одна из них не смела первой спросить самого главного. Только старая хозяйка отшатнулась к печке, чуя недоброе. Зато Млава вдруг резко поднялась и подскочила к вошедшему. Наконец, она обрела голос, и выдохнула свистящим шепотом:
- Говори, почтенный Кудрой: где мой муж Гюрята?! Жив ли он?!
- Никто не знает о твоем муже, - тихо ответил староста, опустив голову перед жгучей женской тревогой. - Охотники недавно вернулись, едва пробившись через буран. Говорят, что Гюрята отбился от ватаги во время облавы, когда выслеживали шатуна. А тут начался снегопад, все следы замело. Только собака вернулась к остальным, и тоже не смогла найти хозяина в метель. Дотемна наши охотники блуждали по лесу, но зря. Так разгулялись Вьюги, резвые дочери Стрибога, что в двух шагах ничего не видно, не слышно. А Гюрята пропал неведомо куда...
Ошеломленная Млава отступила назад, страшась подумать о возможной участи своего мужа. Ее свекровь бесшумно села на лавку. Маленькая Умила слушала рассказ старосты, и сердце у нее тревожно сжималось.
-
Зимний сказ (продолжение)
А между тем, Гюрята, отбившийся от охотничьей ватаги, когда началась метель, долго блуждал по лесу, не находя дороги. Вокруг него все гудело, ревело, бушевало. Быстровеющий Стрибог и его дочери - Вьюги играли на могучих стволах деревьев, точно на струнах гуслей, и те скрипели и стонали, раскачиваясь на ветру. А снежные вихри заметали лес, залепляли лицо, мешали дышать, не позволяли ничего разглядеть даже в двух шагах.
Заблудившийся охотник поворачивался во все стороны, кричал, что было сил:
- Ау! Ау! Эй, ребята! Ватажники! Это я, Гюрята! Я здесь!.. - потом, отчаявшись, звал свою собаку: - Чара! Чара, ко мне!..
Но все было бесполезно! Ветер возвращал охотнику его крики, запечатывал ему рот щедрой горстью снега. Сколько он ни кричал, никто не отзывался: ни охотники-односельчане, ни его верная собака.
Гюрята понял, что ему придется спасаться самому. Он был опытным охотником, и не пал духом. Метнулся на лыжах в одну сторону, потом в другую. Но снегопад делал его незрячим и глухим. Все следы давно замело. Снег скрыл все кусты, сравнял все пригорки и ложбинки, так что и приметных мест в лесу было не найти. Даже ради спасения своей жизни Гюрята не взялся бы сказать, в какой стороне лежит его родная деревня. А метель все продолжала бушевать, заметая все лесные тропы. И нечего было надеяться, чтобы она скоро унялась.
Наконец, заблудившийся охотник понял, что, если он останется в лесу, замерзнет насмерть, и его занесет снегом. Ведь ему даже негде было развести огонь! А кругом скрипели и мотались на ветру деревья, точно прутики.
Гюрята побежал на лыжах, сам не зная, в какой стороне ищет спасения. Все вокруг казалось одинаковым - одна лишь нескончаемая снежная круговерть в серой вечерней мгле. Заблудившийся охотник быстро бежал, почти ложась всем телом на ветер, стараясь выдержать его неистовый напор. Он бежал, отчаянно надеясь про себя, спешит именно туда, где можно найти спасение. А вокруг по-прежнему бушевала метель, и ничего нельзя было разглядеть. Гюрята еще несколько раз кричал, зовя своих спутников. Но никто не отзывался. Охотники могли быть совсем рядом, но не услышали бы его, точно также как и он их. А снег заносил следы его лыж, как и все другие лесные следы.
Итак, Гюряте ничего не оставалось, как скользить на своих лыжах по растущим сугробам, куда глаза глядят. Хотя мало что можно было разглядеть в такую метель. Он бежал, чутко прислушиваясь к подозрительным шорохам и скрипам, и не выпускал из рук рогатину. Если бы сейчас ему встретился медведь-шатун, он бы не увидел его, раньше чем столкнется нос к носу. Порой его лыжи подскакивали на снежных заносах, и Гюрята вздрагивал: только бы не сломать лыжу! Тогда ему точно будет не выбраться...
Но, видно, благие пращуры направили охотника по наитию в ту сторону, где он мог найти спасение. Может быть, ему помогли пожелания матери, жены и дочери, ожидавших его дома.
Гюрята не знал, сколько бежал таким образом, ведь снежные тучи скрыли и луну, и звезды. И он не имел никакого представления о направлении. Но вот, сквозь нескончаемую метель, он увидел впереди золотой огонек. Там были люди! Там было его спасение!
- Э-эй, люди! - радостно закричал Гюрята, пересиливая завывания вьюги. И помчался вперед, как стрела.
Добежав, заблудившийся охотник увидел одинокую лесную избушку. Когда-то, должно быть, ее поставили деревенские охотники, чтобы хранить здесь припасы и добычу. Но сейчас в одиноком окошке, затянутом бычьим пузырем, горела лучина. Значит, здесь кто-то поселился! Это было не к добру. Честным людям незачем таиться в лесу...
Но сейчас для Гюряты эта избушка была единственной надеждой на спасение! И он взлетел на лыжах по крыльцу, заметенному снегом, и потянул на себя дверь. Та была заперта изнутри. Тогда он застучал в дверь обоими кулаками, преодолевая завывания вьюги:
- Впустите меня, братья сварожане! Прошу, молю вас! Дайте мне приют только на одну ночь! У меня есть с собой съестные припасы! Прошу вас: впустите, спасите мне жизнь в метель!
Никто не отвечал. Однако сквозь завывания вьюги до Гюряты донесся стук шагов по земляному полу, а затем - приглушенный шум голосов. Однако он не мог разобрать ни слова, сколько ни прислушивался, и не мог понять, кто находится в лесной хижине.
Прошло немало времени, а здешние обитатели не спешили открывать. Гюряте показалось, что там несколько человек, и что они спорят между собой. Тогда он снова постучал, прося о помощи, потому что буран все не унимался:
- Молю вас, братья: впустите, спасите меня! Клянусь вам медвежьей лапой, что никому не скажу о вас! Кем бы вы ни были, у вас все же есть крыша над головой в зимнюю стужу! Я же заблудился, отбился от своих! Я погибну, если вы мне не откроете! Меня ждут дома старушка-мать, жена и дочь! Помогите же, прошу вас!
Наконец, охотник услышал самый желанный на свете звук - лязг отодвинутого засова. В колеблющемся свете лучины он разглядел тень сутулого мужчины. Тот неприветливо буркнул ему:
- Входи! - и тут же вновь заложил дверь.
Гюрята вошел, с наслаждением чувствуя тепло близкого очага. Но, не успел он стряхнуть с себя снег и осмотреться, как вокруг него тут же сгрудились пятеро мужиков. Все они были бородаты, косматы, неухожены. Окружив гостя, они со всех сторон направили на него оружие. Один обитатель хижины угрожал вошедшему топором, другой поднял тяжелую булаву, еще трое целились из луков.
Тут уж Гюрята не сомневался, что угодил к самым настоящим разбойникам. Вид у обитателей хижины был весьма свирепый, и чувствовалось, что они готовы без тени сомнения пустить свое оружие в ход. Охотник судорожно сглотнул и поспешил бросить свою рогатину на земляной пол хижины.
- Благодарю вас, мои спасители! - проговорил он, стараясь держаться с достоинством. - Я охотился на медведя-шатуна, но заблудился. Я уйду, когда закончится метель. Надеюсь, что мы расстанемся друзьями!
Разбойники не спешили отвечать ему, глядели по-прежнему сурово и неприветливо. Видно, им не хотелось завязывать узы с каким-то чужаком.
Гюрята осмотрелся по сторонам, пока снег с его одежды таял в тепле, впитываясь в земляной пол. Обстановка была самая простая и грубая. В печи горел огонь, у стены громоздились поленья и вязанки хвороста. На столе горели несколько лучин, лишь отчасти освещая хижину.
Пятеро мужиков, окруживших вошедшего, были одеты примерно одинаково: в изрядно потрепанные сорочки, рукава которых выглядывали из-под кожухов из лосиной кожи. Штаны на всех тоже были кожаные, да и обуты все были в похожие высокие сапоги из кабаньей кожи, в каких удобно ходить по лесу. На вбитых в стену лосиных и оленьих рогах были развешены зимние плащи, шапки, рукавицы, - все из звериных шкур и мехов. Сразу видно, что в бывшей охотничьей избушке поселились лихие люди, привыкшие к диким промыслам. Зверя ли лесного бить или человека - им казалось все равно.
Гюрята приподнял руки ладонями вверх, в знак мирных намерений, и поглядел внутрь хижины, на тех людей, что, по-видимому, собирались решить его судьбу.
За грубо сколоченным столом сидел, должно быть, атаман разбойников - рослый лысый мужик с густой бородой, плечистый, сильный с виду. На его плечах косматился мех медвежьей шкуры.
Но больше всего нечаянного гостя поразили глаза атамана. Они были разными, словно взяты у двух разных людей! Один глаз был светло-голубым, как у обычного сварожанина, а второй - темно-карим. Этот взгляд изумлял и ужасал непривычного человека, никогда не видевшего такого. На миг Гюряте показалось, что перед ним сидит какой-то дух из Нави, мрачного царства Чернобога. Он даже хотел осенить себя солнечным кругом. Но, чувствуя на себе странный, сдвоенный, и в то же время - пристальный взор разноглазого, охотник постарался успокоиться и сохранить достоинство. Атаману, верно, только и нужно, чтобы пришелец струсил перед ним, тогда его можно будет согнуть в бараний рог! Нет, он, Гюрята, не покорится ни лихому человеку, ни нечисти лесной! Хотя и ссориться ему ни с кем не хотелось. Пускай и разбойники, но эти люди приютили его и, вероятно, спасли ему жизнь этой буранной ночью. Чувствуя, как приятно разливается тепло по застывшему телу, слыша, как снаружи ярится вьюга, уже не касаясь его, охотник испытывал благодарность, кем бы ни были его странные спасители.
Рядом с разноглазым атаманом, на почетном месте, сидел за столом белобородый старик, тоже зябко кутаясь в медвежью шубу.
Приглядевшись, Гюрята заметил в хижине и других людей. Возле печи стоял рыжеволосый мальчик лет десяти-двенадцати. Он все время сумрачно наклонял голову, ни на кого не глядя. Но охотник все же заметил при свете лучины синяк под глазом у мальчика, и вздохнул.
А мальчик скользнул взглядом по мужику, которого разбойники нехотя впустили, еще не решив, что с ним делать. Он повернулся так, чтобы чужак не разглядывал его. Мальчика не интересовали посторонние, и он ни от кого не ждал добра. И вовсе не хотел вызывать сочувствие своим синяком. Что ж поделать, если он, хоть его и звали Могутой, еще слаб против взрослых мужиков! Но он вырастет, и сумеет позаботиться о себе и о своей матушке - единственной на свете, кого любил этот странный мальчик, и кто любил его.
Мать Могуты лежала на печи, и, как и ее сын, больше всего хотела, чтобы их все оставили в покое. Она затаилась, как мышь, и не смотрела, кто пришел в их лесную избушку. Лучше бы им с Могутой вовсе никому не попадаться на глаза! Однако атаман ватаги, Лют Разноокий, любил ее, и она должна была постоянно находиться при нем. За это он, насколько мог, заботился о ней и о ее сыне. Ради сына она, как любая мать, смогла поступиться своей честью и ответила на любовь атамана. Будь что будет с ней самой, лишь бы Могута благополучно возрос до того времени, как сможет сам постоять за себя и за нее! И все же, будущая судьба сына тревожила женщину, вызывала в ней неуходящее беспокойство...
Таково было общество, в котором очутился Гюрята, спасшись от метели. И теперь он, стоя с поднятыми руками в окружении пятерых вооруженных разбойников, размышлял, чего ему ждать и на что надеяться.
-
Да, попал Гюрята в переплёт. Надеюсь, ему удастся выпутаться.
Вот и Могута появился. В детстве ему пришлось тяжело.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Да, попал Гюрята в переплёт. Надеюсь, ему удастся выпутаться.
Вот и Могута появился. В детстве ему пришлось тяжело.
Смотрим далее. ;)
Да, тот самый Могута. И, вероятно, жизненные обстоятельства в детстве повлияли на его дальнейший характер и судьбу. Но в этом рассказе мы еще увидим, как он познакомится с дочерью Гюряты Умилой, своей будущей женой.
Зимний сказ (продолжение)
Каков бы ни был разбойничий атаман с разными глазами, он все же чтил законы гостеприимства. Убедившись, что неожиданный гость пришел один и вправду нуждается в помощи, он подал знак ватажникам, окружавшим Гюряту. Те молча опустили оружие и расступились перед чужаком. Кажется, в этом сообществе все были очень молчаливы...
Гюрята снова обратился к ним, с трудом выдержав невероятный взгляд атамана, темный и светлый одновременно:
- Здравствуйте, добрые люди! Благодарю вас, что пустили меня под свой кров! Я заблудился в метель, и благие пращуры привели меня к вашей избе. Прошу вас, позвольте мне переночевать у вас! Мне ничего от вас не нужно, только место для ночлега да тепло очага. Съестные припасы у меня свои, и я охотно разделю их с вами, если вы пожелаете. Позвольте мне переночевать, а, как только стихнет метель, я уйду к себе домой и забуду дорогу сюда.
Он ничем не подал виду, что узнал в них разбойников. Если бы они подумали, что он может их выдать, как пить дать, не выпустили бы его живым. А, если он будет с ними общаться по-человечески, можно надеяться, что и они ответят ему тем же. Ведь грабить у охотника, снарядившегося в лес, было нечего, а то, что у него имелось при себе, он сам рад был отдать им. Стало быть, Гюрята мог надеяться договориться с разбойниками по-хорошему.
Молчаливый разноглазый атаман многозначительно переглянулся со стариком, сидевшим рядом с ним. Старик-то и ответил пришедшему охотнику, и в его голосе не слышалось зла:
- Входи и обогрейся у нашего очага, охотник! Если уж тебе суждено было придти к нам, следует оказать помощь. Быть может, за это Небеса спустят нам часть былых провинностей?..
При словах старика пятеро разбойников, все еще стерегших Гюряту, отступили прочь. Они развесили свое оружие на стены, а сами расселись по лавкам. Двое из них о чем-то переговаривались вполголоса. Еще двое вынули игральные кости и подбросили кубик на шершавой, плохо оструганной скамье. Пятый вынул из-за пазухи копченое лосиное ребро и принялся есть. Никто больше не оглядывался на Гюряту. Им не было дела до чужака, жив тот или мертв.
Тем временем, Гюрята поклонился предводителям разбойников, а затем, обернувшись к печи, поклонился еще ниже пламени очага.
- Благодарю вас, почтенные хозяева! Вы очень добры! И тебя благодарю, ясный Огонь Сварожич! Обогрей усталого путника! - охотник говорил с достоинством, ничем не выдав своих опасений.
При этом он снял с себя шапку и кожух. Растаявший снег продолжал стекать с них ручейками. Нечаянный гость разбойничьей избушки повесил свою одежду на свободный лосиный рог, висевший на стене. И глубоко вздохнул, наслаждаясь теплом очага.
Казалось бы, огонь - самая обыкновенная вещь, умелый человек легко добудет его с помощью кремня и огнива. А вот попробуй-ка весь день скитаться по зимнему морозному лесу, заметенному вьюгой, - сразу обрадуешься жаркому очагу больше, чем всем драгоценностям на свете! Недаром сварожане чтили Огонь очага, почитали его младшим сыном Отца-Небо и Матери-Земли, братом Даждьбога и Перуна. Ведь и в самом маленьком огоньке скрыта та же жгучая неистовая сила, что живет в лучах Солнца и в молниях Грозы! Однако в нем эта сила была ручной, обращенной на помощь человеку. Огонь дарил людям и тепло, и пищу, и защиту. И сейчас, протягивая руки к пламени очага, Гюрята, как никогда, радовался, что у людей есть Огонь.
Поглядев на печь, охотник снова взглянул на мальчишку, стоявшего возле ее беленого бока. Тот, одетый почти так же, как взрослые разбойники, снова хмуро повернул голову и скрестил руки на груди.
Тут с печки послышался кашель, и оттуда выглянула голова женщины во вдовьем уборе, с огромными голубыми глазами. Мальчик тут же подошел к ней, хотел забраться.
Атаман разбойников приподнялся за столом, напрягся, тоже вскинул свои разноцветные глаза на лежавшую женщину. Но та махнула рукой и мужчине, и мальчику, и откинулась обратно на постель, устроенную в самом теплом и удобном месте любого жилища. А те остались на своих местах: атаман - за столом рядом со стариком, а юный Могута - возле печи, на которой лежала его мать.
Гюряте, понятно, не были известны драмы, разыгрывающиеся под этой крышей. Но он почувствовал, что здесь не все благополучно - если вообще могла идти речь о благополучии, когда имеешь дело с лихими людьми, объявленными вне закона. А, слушая, как кашляла женщина, охотник почувствовал сострадание. Однако он пока еще слишком мало знал о здешних обитателях, чтобы вмешиваться, да и не мог, против стольких людей.
Когда чужак немного согрелся перед очагом, старик, как видно, более приветливый и разговорчивый, чем остальные разбойники, пригласил его к столу:
- Садись с нами, почтенный гость! Сядем рядком да поговорим ладком!
Гюрята сел на лавку за столом, рядом со стариком и молчаливым разнооким атаманом.
- Благодарю вас за пристанище, почтенные хозяева! - снова проговорил он и поставил на колени свой дорожный мешок, показывая, что готов поделиться своими припасами со спасителями.
Старик одобрительно кивнул охотнику и поинтересовался:
- Скажи мне, почтенный гость: кто ты и откуда родом?
- Я - Гюрята, из деревни Черный Ключ. Заблудился в лесу во время облавы на медведя-шатуна, когда началась метель. Дома меня ждут матушка, жена и дочь. Они, верно, не находят себе места, боясь за меня, - Гюрята тяжело вздохнул.
Показалось ему, или старик тоже тихо вздохнул в тон ему? А атаман снова поднял тяжелый взгляд своих разноцветных глаз на женщину, лежащую на печи. Но та лежала молча, укутавшись в одеяло с головой. Только ее сын угрюмо взглянул на атамана.
Отвечал спасенному по-прежнему старик. Прочим обитателям хижины, должно быть, не хотелось беседовать со случайным гостем.
- Мы - тоже охотники, собрались здесь на зимний промысел зверя и мехов, - приветливо произнес старик, и указал на разноглазого мужчину, сидевшего рядом: - Вот наш ватажный атаман, Лют. Я - его дядя, Колот. А это - наши товарищи по промыслу, - старик обвел рукой прочих мужиков, сидевших по лавкам.
Атаман лишь коротко кивнул, услышав свое имя. И продолжал сидеть молча, предоставив своему дяде беседовать со спасенным гостем.
Гюрята отвечал с самым простодушным видом:
- Что ж, теперь я знаю, кого благодарить за спасение и за приют, славные добытчики!
На самом же деле он отнюдь не поверил объяснениям старика. От него не укрылось, что тот назвал только их имена, но не упомянул, откуда родом они с племянником. Это было необычно для сварожан. Сам-то Гюрята сразу назвал родную деревню. Ну точно - шайка изгоев, от которых отрекся их род!
Еще прежде, озираясь в хижине, Гюрята приметил много шкур крупного зверя: медведей, кабанов, лосей, оленей. Но драгоценных пушных шкурок почти не хранилось в хижине. А это тоже намекало, что здешние обитатели охотились в основном для своего пропитания. Понятно, охотники, живущие в лесу во время зимнего промысла, тоже кормятся тем, что подарит Велес. Но они все же в первую очередь добывают ценные меха: соболя, куницу, горностая, белку, лису, рысь, а возле реки - выдру и бобра, чтобы выгодно продать их. А вот разбойникам, изгоям, не с кем торговать. Если они придут в город на ярмарку, их тут же схватят и повесят. Вот они и не тратили времени и стрел на пушных зверей, чьи меха не нужны в лесу. Да и не главным их промыслом была охота, отнюдь не главным, - в этом Гюрята все более убеждался.
Нечто неладное, думалось ему, было и в той женщине, что лежала на печи и так надрывно кашляла. Неспроста атаман бросал на нее такие взоры, словно она готова была вспорхнуть и улететь, словно птица. И угрюмый не по возрасту подросток с синяком под глазом тоже не вписывался в благополучный образ, рассказанный стариком. Конечно, в жизни бывает всякое. И охотники ловят тех, кто ловится. И в лес на зимовку могли взять женщину, чтобы стряпать, шить, обихаживать ватажников. И мальчишка, взятый в ученики, мог не поладить со старшими. И имя родного места старик мог забыть назвать. Но когда все это сочетается вместе, и таких недомолвок становится слишком уж много, - как тут не возникнуть подозрениям? Тем более, что обитатели хижины чуть было не встретили его, одинокого гостя, в топоры. Простым охотникам, вроде бы, незачем так остерегаться посторонних...
Однако Гюрята, слегка разомлевший в теплой избе, прислушался к завываниям вьюги за ее бревенчатыми стенами. Он представил, что мог бы сейчас скитаться там, где ветер гнет вековые деревья, как прутики, пока не замерзнет насмерть... И все вопросы смолкли на его устах. Кем бы ни были его спасители, пусть хоть вправду слуги Чернобога, порожденные самой зимой, сейчас они спасли ему жизнь! И Гюрята пообещал себе, что не выдаст своих спасителей, даже если по весне княжьи люди станут искать, где шайка гуляет.
Старик Колот, между тем, тоже приглядывался к охотнику и делал какие-то свои выводы. Наконец, он убедился, что гость понимает вежество, и миролюбиво проговорил:
- Что ж: вижу, тебя хранят благие пращуры, если привели в такую метель к нашему очагу! Здесь на десять верст в округе не сыщешь другого жилья! - по интонациям старика заметно было, что он рад этому обстоятельству. - Что ж, скоротай с нами ночь. А, как метель пройдет, отправишься домой. Дома-то, ты говорил, семья ждет?
- Да! - Гюрята старался говорить как можно убедительнее, чтобы разбойники не передумали отпустить его. - У меня дома остались моя старая матушка, жена и дочка десяти лет. Я один в семье мужик. Кроме меня, некому позаботиться о них.
Показалось ему, или на изношенном, морщинистом лице старика что-то дрогнуло, и мелькнуло нечто почти позабытое? Да и кое-кто из ватажников стал прислушиваться, должно быть, вспоминая каждый о своем. А атаман, Лют Разноокий, вновь бросил свой двойной взгляд на женщину, лежавшую на печи. Мальчишка же навострил уши, принялся внимательно прислушиваться.
Старик одобрительно кивнул гостю:
- Это хорошо, почтенный Гюрята, что у тебя есть семья и тепло родного очага! Никто не должен покидать тех, кого любит... Если только у него есть выбор...
Так они беседовали в лесной избушке, под завывание вьюги, согретые пламенем очага.
-
Атамана зовут Лют? Кто додумался так назвать ребёнка? Или это он сам себя переименовал?
Очень надеюсь, что Гюряту отпустят с миром.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Атамана зовут Лют? Кто додумался так назвать ребёнка? Или это он сам себя переименовал?
Очень надеюсь, что Гюряту отпустят с миром.
Может, и переименовал. Или ему дали прозвище во взрослой жизни, на основании его поступков. В древности ведь многие имена были, по сути, прозвищами, полученными уже во взрослой жизни. Как у каких-нибудь индейцев или первобытных людей. По крайней мере, среди простолюдинов; князей и высшую знать уже не очень переименуешь.
У Гюряты есть шанс, если он сумеет оказаться для разбойников полезным.
Зимний сказ (продолжение)
В знак приязни, как подобало гостю, Гюрята развязал свой мешок из непромокаемой кожи и стал выставлять на стол съестные припасы. Тут было копченое мясо, сало и лепешки, чугунный горшок с пшенной кашей на молоке. Слегка улыбнувшись, охотник извлек пряник, обернутый тряпицей, подарок дочки Умилы. Чуть замешкавшись, чтобы достать травы предназначенные для отвара, он проговорил:
- Угощайтесь, почтенные хозяева! Разделим трапезу вместе, благо, здесь вполне хватит на троих: мои женщины наготовили на седьмицу вперед, - на обветренном лице охотника мелькнула улыбка.
Атаман и старик не заставили себя ждать. Ели жадно и молчаливо, кромсали мясо ножами, ломали лепешки на куски. Да и сам Гюрята не отставал от них. После скитаний по морозному, заметенному вьюгой лесу ему ужасно хотелось есть!
Пока они ужинали, женщина на печи снова надсадно закашлялась. Атаман перестал есть и нахмурил густые брови над своими разноцветными глазами.
Желая еще больше расположить к себе разбойников, Гюрята передал им пучок сухих трав.
- Я вижу, что вашей женщине нездоровится, - сказал он. - Зимой в каждой деревне кто-нибудь умирает от грудной лихорадки. У нас в Черном Ключе недавно умер мальчишка, ученик кузнеца, ровесник вашему, - он кивнул на Могуту, который тревожно глядел на мать, заходившуюся иссушающим кашлем.
Старый Колот кивнул и пояснил гостю:
- Эта женщина - вдова, а ныне нареченная нашего атамана Люта. Она вправду сильно простудилась, а зимой не найдешь в лесу целебных трав, - он развел руками, как бы желая сказать: что тут можно сделать?..
Гюрята снова показал на принесенные травы.
- Здесь у меня и душица, и речная мята, и зверобой, - они лечат больную грудь. Возьмите ей, пусть они спасут женщину! Ведь ей есть для кого жить, - он кивнул в сторону мальчика, с тревогой смотревшего на свою мать.
Старик ответил ему с благодарностью:
- Спасибо тебе, почтенный Гюрята! Надеюсь, что эти травы поднимут Заринку на ноги... Эй, Могута! - позвал он мальчика. - Возьми, завари их в кипятке и дай отвар твоей матушке!
Мальчик подскочил к столу и схватил травы. Затем, как бы вспомнив о чем-то, поклонился Гюряте:
- Благодарю тебя, почтенный гость, что желаешь помочь моей матушке! - его голос взволнованно сорвался, он махнул рукой и убежал к печи, на которой лежала его больная мать.
Старый Колот фыркнул в сторону мальчика и пояснил Гюряте:
- Лют взял себе Заринку вместе с довеском - этим мальчишкой. Нынче он хоть помогает ухаживать за матерью, и на том спасибо. Но он не всегда почитает старших, как подобает. Слишком уж он горяч, недаром сын кузнеца, с огнем в крепкой дружбе. Вон он какой рыжий уродился!
- Да, конечно, все бывает, - неопределенно заметил Гюрята, не выражая ни одобрения, ни осуждения.
Про себя же охотник задумался, что и здесь, вероятно, все не так просто. Он подозревал, что Заринка овдовела не без участия атамана Люта и его ватажников. Такой человек, как этот лысый мужик с разноцветными глазами, не задумается, если ему захочется взять себе чужую жену. И видно было, что мальчику здесь живется несладко.
Однако охотник по-прежнему скрывал свои догадки и подозрения. Он продолжал беседовать со стариком. Тот достал деревянные чашки и налил в них отвар и для них троих.
Тем временем, Могута заварил целебные травы в горшке с кипятком. Налил питье в такую же чашку, как у мужчин, и залез на печь.
- Матушка, выпей отвар, и тебе станет легче! Почтенный охотник, пришедший к нам в метель, принес целебные травы, и теперь ты скоро встанешь на ноги! - проговорил мальчик с отчаянной надеждой. Как видно, в этом воспитаннике разбойников жила способность глубоко чувствовать.
И Гюрята время от времени поглядывал на него, беседуя со стариком.
Тот, как видно, гораздо больше интересовался окружающей жизнью, чем его товарищи. Умному, развитому старику было скучно в обществе своих товарищей, лесных разбойников, и он рад был побеседовать с человеком из большого мира.
- Ну а как дела в Исконных Сварожьих Землях? - полюбопытствовал он как бы невзначай. - Слышал ли ты что-нибудь, кто там сейчас правит?
- Да, как сказать... До нас, в Черном Ключе, новости тоже доходят медленно, пару раз в году, - неопределенно промычал Гюрята, оглаживая рукой бороду. - Слышал, что в Дубравне нынче княжит молодой Всеслав Брячиславич, племянник великого князя. Говорят, дельный, распорядительный правитель. Он уже не раз отбивал набеги вархонитов, и приказал своим дружинникам охранять селения и купеческие обозы от лихих людей...
Атаман Лют неодобрительно покачал головой и покосился на говорившего одним, карим глазом, однако ничего не сказал. А его дядя заметил:
- Стало быть, князю Всеславу до всего есть дело?
- Так говорят его люди, - Гюрята развел руками. - Осенью, на ярмарке, купцов сопровождали витязи, и спрашивали, не досаждают ли нам разбойники. Но я успокоил их, сказал, что на моей памяти давно их не попадалось.
Старик вздрогнул всем тощим, высохшим телом, словно сотрясаемый беззвучным смехом. И закивал, подтверждая слова охотника:
- Что ж, хвала Небесам, что нынче никакие разбойники не беспокоят вас, в Черном Ключе! Стало быть, и княжьи заботы вам не очень-то нужны! Только и дела у вас княжьим людям, что собирать поборы!
Не по душе пришелся Гюряте такой оборот разговора, но он сдержался: чего, в самом деле, еще ждать от лесного разбойника?..
- Таково их дело, княжеское да воинское, - неопределенно отозвался охотник.
- Выпьем за то, чтобы они не досаждали ни вам, ни нам! - старик извлек из-под стола мех с брагой и налил в чаши атаману, гостю и себе.
Они немного выпили. Между тем, пятеро других разбойников, рассевшись на скамейке вдоль стены, занимались какими-то своими делами в полутьме хижины. Их угол освещала всего одна лучина.
Так Гюрята и коротал вечер в окружении разбойников, беседуя со старым Колотом.
Лют Разноокий, атаман шайки, время от времени поглядывал на охотника, как бы размышляя, как с ним лучше поступить: отпустить ли его живым или избавиться от него навсегда.
Однако основное внимание атамана привлекала женщина, лежавшая на печи. И он глядел на нее, предоставив своему дяде беседовать с гостем. Уж кто-кто, а Колот выведает у пришлого все, что только возможно!
Между тем, Заринка, выпив лечебное питье, улеглась на подушки. Но кашлять она стала поменьше, и у атамана, свирепого с другими людьми, отлегло от сердца. Да помогут Небеса, теперь она скоро выздоровеет!
В сердце этого мрачного, сурового человека жила любовь к одной-единственной женщине на свете. Ради Заринки Лют Разноокий легко пошел на преступление, но не пожалел бы и своей крови. Если бы только ее сын от кузнеца не вел себя так дерзко и упрямо, они с Заринкой были бы по-настоящему счастливы, даже здесь, в лесной чащобе! Если она пожелает, он добудет для нее меха соболей и горностаев, каких не носит и великая сварожская княгиня! Весь лес был их княжеством, и вся его немногочисленная, но верная дружина готова была служить его возлюбленной!
Распаляя себя такими мыслями, Лют то и дело поднимал свои разноцветные глаза на лежавшую женщину, возле которой сидел ее сын. Тот укрыл мать одеялом, а она приподняла руку и погладила его по встрепанным рыжим волосам.
- Спасибо тебе за все заботы, мальчик мой! Вот встану на ноги - надену тебе на голову горшок и постригу, как следует...
Ей, как видно, хотелось сказать сыну еще что-то ласковое. Она любила его, тем более что он видел мало добра в своей жизни.
На мать с сыном обратились сразу два взгляда. Первый - молчаливый, но внимательный взор Гюряты, продолжавшего все примечать. Второй - жутковатый взор Люта Разноокого, полный огня. Атаман хотел бы, чтобы Заринка принадлежала только ему одному, чтобы не приходилось ни с кем делить ее любовь, даже с назойливым мальчишкой, ее сыном, сыном кузнеца.
И под взглядом атамана женщина опустила руку и сказала мальчику совсем другим тоном:
- Ну, ты ступай, Могута! Займись чем-нибудь. А обо мне не беспокойся: теперь я обязательно скоро выздоровею. И поблагодари почтенного охотника, что принес мне целебные травы! Я чувствую, что становится легче дышать, может быть, и жар пройдет...
Мальчик со стуком соскочил с печи, но остался стоять возле нее, снова упрямо нагнув голову и сжав кулаки. Из-за этих людей, из-за этих мужчин матушка отстранялась от него, чтобы не рассердить проклятого атамана! Он отнимал у него матушку, как отнял и отца!
Так думал Могута, однако молчал, как давно уже стало для него привычно, под стать постоянной мрачности самого атамана. Иногда мальчику все же не удавалось сдерживаться, как в тот раз, когда он получил последний синяк, несколько дней назад. Но он все лучше умел скрывать чувства, кипевшие в его сердце. Он рос, наливался силой, учился у лесных разбойников владеть луком и топором, дубиной и рогатиной. Через несколько лет он станет взрослым мужчиной, и тогда сумеет постоять за свою матушку и за себя самого!
Атаман же увидел, как мальчишка спустился с печи, и успокоился. Он все еще поглядывал на женщину, но не с таким волнением, как прежде. Тем более, что Заринка скоро спокойно заснула, и даже почти не кашляла во сне. Что ж, быть может, Небеса в самом деле привели к ним охотника, несущего в своем мешке целебные травы, чтобы он исцелил Заринку?! Хорошо, что он, Лют, решил впустить его в хижину! Если Заринке станет лучше, он отпустит Гюряту, как друга, только бы тот их не выдал!
Но, размышляя так, атаман пока что ничего не говорил пришлому охотнику. Он предоставил старому Колоту по-прежнему вести переговоры.
А Гюрята продолжал все примечать, словно разглядывал следы в лесу, разыскивая зверя. Он помалкивал, но много думал про себя.
Больше всего его заинтересовала судьба юного Могуты. Этот мальчик заслуживал лучшей участи, чем окончательно озлобиться и стать жестоким лесным разбойником. Вот бы вывести его отсюда, вернуть к порядочной человеческой жизни! Это было бы действительно добрым делом. Тем более, что мальчишка был сыном кузнеца, быть может, и сам успел хоть немножко поучиться его ремеслу, так что мог стать очень полезным.
При этом, Гюрята вспоминал своего земляка Клыча, кузнеца из Черного Ключа. Тому как раз был нужен ученик, смышленый и крепкий, который выучится всем тонкостям ковки металла, взамен отрока, которого унесла лихорадка. Сперва подросший ученик кузнеца стал бы молотобойцем в кузнице, раздувал бы жар в горне, ну а со временем сделался бы мастером, зажег бы собственный горн! Если бы Клыч очутился здесь, ему наверняка понравился бы юный Могута. Если бы можно было забрать мальчика в деревню!
Но, конечно, Гюрята думал об этом не всерьез. Как это он заберет мальчишку, знающего тайну разбойничьего становища? Да тот, верно, и сам не захочет покинуть свою мать. Так что охотник держал свои мысли при себе, а язык - за зубами. Сам же он продолжал ужинать после долгой дороги вместе с атаманом и его дядей, прихлебывать напиток из деревянной чашки, и... приглядываться ко всему, что видел.
А в печи потрескивали бревна, жарко отдавая людям накопленное за лето тепло. Один из разбойников, сидевший на скамье возле поленницы, время от времени подбрасывал поленья в печи. Снаружи же все доносились пронзительные завывания вьюги.
-
Однако, мы знаем, что Могута таки-станет деревенским кузнецом. Только, вот, как это произойдёт? Атаман, конечно, и сам не прочь от него избавиться, но как отпустить того, кто слишком много знает? Думаю, Заринка тоже будет за, чтобы сын вернулся к нормальной жизни. Пусть даже без неё. Но как это может произойти, пока непонятно.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Однако, мы знаем, что Могута таки-станет деревенским кузнецом. Только, вот, как это произойдёт? Атаман, конечно, и сам не прочь от него избавиться, но как отпустить того, кто слишком много знает? Думаю, Заринка тоже будет за, чтобы сын вернулся к нормальной жизни. Пусть даже без неё. Но как это может произойти, пока непонятно.
Вот, мы как раз и постараемся рассказать, каким образом сложится судьба Могуты. Вы правы, что Заринка готова отпустить сына в нормальную жизнь. А вот атаману придется проявить доверие, какого он давненько ни к кому не испытывал.
Зимний сказ (продолжение)
А старый Колот, между тем, продолжал расспрашивать пришлого гостя, наполовину из любопытства, наполовину - стараясь доподлинно выяснить, что к чему:
- А что ж: если купеческие обозы ездят к вам под охраной княжеских дружинников, стало быть, у вас, в Черном Ключе, обширная да богатая ярмарка?
- Ну, не так, чтобы очень... - Гюрята скромно опустил глаза. - Деревня наша невелика, и купцы бывают у нас только проездом, по пути в Славгород, весной и осенью. Но, правда, тут уж торговля идет бойко, все продают и меняют всё, что возможно! Даже из соседних деревень к нам приезжают селяне, чтобы поторговать.
- Так, так, - проговорил старик, пригладив белую бороду. - Ну что ж, быть может, и я наведаюсь к вам на весеннюю ярмарку. Вот добудем на промысле побольше мехов...
- Что ж, удачного промысла вам! - пожелал Гюрята, не выказывая удивления. - Приезжай, почтенный Колот, милости просим!
Про себя же он отметил, что в хижине совсем не видно было распялок, на которых сушились меха. Вряд ли старику нашлось бы что предлагать на продажу, даже если бы он осмелился показаться на людях. Хотя и то правда: среди обитателей разбойничьей избушки разве что старик сумел бы выдать себя за честного человека. Не атаману же выходить в большой мир: уж его-то, с разноцветными глазами, должно быть, ни с кем не спутаешь во всех Сварожьих Землях!.. Прочие же разбойники были простыми лесными оборванцами, грубыми и дикими. Старик - другое дело, он умел держаться, как подобает, и складно говорить. И все же, скорее всего, он хотел только узнать, нельзя ли чем поживиться на ярмарке, и в то же время - не собираются ли княжеские дружинники подобраться слишком близко к их потаенному лесному убежищу.
И Гюрята отвечал ему так, словно всему поверил, что говорил старик:
- Так приезжай на ярмарку, почтенный Колот! Я с радостью встречу тебя, своего спасителя!
Старик испытующе взглянул на охотника - в самом ли деле тот так простодушен, как желает показать? - но ничего не ответил ему. И они продолжали вежливо беседовать.
Все время, пока они так разговаривали, больная Заринка спокойно спала на печи и больше не кашляла. У ее сына Могуты и у атамана Люта стало легче на душе. Оба они, не сговариваясь, горячо надеялись, что она скоро выздоровеет. Мужчина и мальчик время от времени смотрели на спящую женщину, от всего сердца желая ей здоровья. И время от времени жутковатый двойной взор атамана пересекался с угрюмым, брошенным исподлобья взглядом синих глаз мальчика. Но ни тот, ни другой ни разу не проронили ни слова.
А долгая зимняя ночь все продолжалась и тянулась, и казалось - ей не будет конца. Метель продолжала кружить, засыпая лес белым снегом, и завывания вьюги доносились сквозь стены хижины. В такие буранные ночи не воют волки и не ухают в лесу желтоглазые филины, - все живое старается укрыться в глухих лесных убежищах, поскольку мороз и вьюга сильнее всех. Счастлив тот, кому удастся найти в метель надежное укрытие и сохранить тепло, когда кругом наметает сугробы выше крыши! Тот может надеяться пережить метель и власть Зимы-Мораны. Но каждую зиму Она собирала дань людьми и животными - замерзшими насмерть, умершими от зимней бескормицы и от болезней, которые приносил с собой жестокий холод.
Но охотнику Гюряте удалось пережить метель, добраться наобум до разбойничьей хижины. Теперь его судьба была во власти людей, а это уж другое. Кроме того, травы, которые принес с собой Гюрята, должны были помочь женщине, в грудь которой холод вселил болезнь. Таким образом, Морана лишилась еще одной будущей жертвы.
Болящая Заринка спала всю ночь, и лишь несколько раз сухо отрывисто кашляла сквозь сон. Но тут же успокаивалась и продолжала спать, понемножку восстанавливая силы. Похоже было, что отвар лечебных трав начинал действовать.
Могута, сын Заринки, тоже заснул, свернувшись калачиком на ларе, застеленном шкурами.
Да и остальные лесные обитатели чувствовали усталость: ведь ночь, как-никак, перевалила на вторую половину. Вот и остальные пятеро разбойников принялись устало зевать. Наконец, они составили вместе несколько скамей, постелили на них лосиные и медвежьи шкуры и улеглись, сбросив свои потрепанные одежды. И вскоре разбойники мирно захрапели на все лады.
Разноокий атаман остался сидеть за столом и продолжал пить брагу из своей чаши. Однако хмель, казалось, совсем не брал его: лицо его осталось таким же суровым, и ни в одном глазу - ни в голубом, ни в карем, - не было ни следа расслабленности. Ему, по-видимому, совсем не хотелось спать. И уж точно, он не сделался ни веселее, ни разговорчивее.
Гюрята замечал все это, однако ему становилось все труднее соображать. Еда с выпивкой и тепло очага разморили его, и он откинулся на спинку скамьи, то и дело прикрывал рот ладонью, сдерживая зевоту. Только сейчас он вполне почувствовал, как сильно устал после блужданий по лесу, занесенному метелью. Ноги болезненно ломило, все тело ныло после пережитого напряжения, а глаза так и слипались.
Старый Колот заметил состояние охотника и коснулся его руки.
- Вижу, тебе хочется спать, почтенный Гюрята! Пойдем-ка, ляжешь на мою постель. Хорошему хозяину уместно уступить свое место гостю.
- Благодарю тебя, почтенный Колот! Я и вправду сильно устал, - проговорил Гюрята, поднявшись из-за стола и устало потягиваясь.
Старик проводил охотника к своей постели, устроенной за печкой. Узкое пространство позади нее было огорожено занавеской из некрашеного полотна, подвешенной на веревке. Получалось подобие отдельной горницы, где один человек мог, во всяком случае, спокойно выспаться, скрывшись от чужих глаз. Постель тоже представляла собой скамейку, застеленную шкурами, покрытую волчьим мехом.
- Ложись и отдыхай до утра, дорогой гость наш, - произнес старик, усаживая Гюряту на шкуры.
- Спасибо тебе, почтенный Колот! Спокойной ночи! - пожелал охотник, и присел на постель, не раздеваясь.
Укрывшись волчьим мехом, он еще сильнее почувствовал, как сильно хочется спать. Однако старик тут же оставил его и вернулся за стол, к своему племяннику, атаману Люту. И Гюрята решил быть начеку: мало ли, какое решение они примут! Он полулежал, приподнявшись на локте, пользуясь тем, что его никто не видел за занавеской. Преодолевая усталость, охотник стал слушать беседу старика с атаманом. Они беседовали совсем тихо, так что не шевельнулся никто из их спящих товарищей, ни женщина на печи, ни мальчик, спавший на ларе. Однако Гюрята все слышал, сквозь храп разбойников, благо, хижина была совсем невелика.
- Ну вот, наш непрошеный гость лег почивать, - проговорил старый Колот.
Тут послышался голос атамана, низкий и грубый, под стать его мощной фигуре. Гюрята впервые за весь вечер услышал, как тот говорит.
- Я еще думаю, как быть с этим гостем. Он может выдать нас княжьим дружинникам, так что благоразумнее было бы не выпускать его живым. Тем более, что на нас никто не подумает, все решат, что он замерз в метель... Однако я благодарен ему за то, что он принес лечебные травы для Заринки! Да поможет Матерь Жива, теперь она выздоровеет! - в хриплом голосе атамана послышалась непривычная для него самого грубоватая нежность.
- Правильно думаешь, Лют! - убеждал его дядя. - Поблагодари гостя за помощь нам и позволь ему свободно уйти домой. Не чини зла человеку, которого нам послали Небеса! Я думаю, - хмуро продолжал старик, зная, чем повлиять на атамана, - что тогда и сама Заринка будет благодарна тебе за милосердие, и полюбит тебя всем сердцем.
Атаман тяжело вздохнул, словно бык под ярмом, и задумчиво проговорил:
- Я бы рад был поступить с этим охотником, как подобает гостеприимному хозяину! Но ведь я отвечаю за нашу ватагу, а ватага, как известно, крепка атаманом. Здесь у каждого есть повод держаться подальше от поселений. Если охотник выдаст наше убежище княжьим дружинникам, они нас всех развесят на деревьях! И даже с Заринкой обойдутся как с обычной разбойничьей женкой, хотя она ни в чем не виновна, видит Отец-Небо! Могу ли я обречь ее на несчастье, пощадив случайного человека?
Тут Гюрята осторожно отодвинул край занавески и смог не только слушать, но и наблюдать за разговором атамана и его дяди.
Старый Колот мягко коснулся пальцами широкого запястья Люта, поросшего густым курчавым волосом, и продолжал убеждать его:
- Я уверен, что Гюрята не выдаст нашего убежища. Мне он видится честным человеком, и он тоже благодарен нам за спасение. В древности спасение жизни соединяло людей особыми узами, а взаимное - и подавно! Я уверен: даже если охотник догадался, кто мы такие, он никому не выдаст нас. Подумай, Лют: на наших руках и без того немало крови и грязи, и ты, увы, сделал много, чтобы заслужить свое недоброе прозвище. Пощади этого человека, и Небеса зачтут это, и нам воздастся сторицей!
Лют подумал еще, сжимая зубы. Ему было трудно сделать правильный выбор. Наконец, он провел рукой по лбу и с усилием произнес:
- Хорошо, дядя Колот! Я принимаю твой совет. Пусть охотник уходит подобру-поздорову. Я не могу забыть, что он спас мою Заринку! Слышишь, как спокойно она дышит во сне? Кажется, и жар у нее стал спадать...
- Она будет благодарна тебе за то, что ты пощадил ее спасителя! - заверил старик, надеясь укрепить атамана в его доброжелательном решении.
- Да, Заринка всегда просит меня быть добрее. Особенно - с ее сыном, этим непокорным мальчишкой. Мне же порой бывает трудно сдерживаться... - он снова поглядел на свою подругу, мирно спящую на печи.
Затем атаман перевел взгляд на Могуту, спавшего на ларе, под одеялом из лисьих шкур, сшитым матерью. Лицо подростка, освещенное тускло-красными отблесками от печи и лучин, казалось мрачным и упрямым даже во сне.
В это время Могута шевельнулся, не просыпаясь, и высвободил из-под одеяла руку, сжатую в кулак. Казалось, что он во сне сражался с кем-то, кому пока еще не смел бросить вызов наяву.
Атаман Лют Разноокий сурово нахмурился, глядя на сына своей любимой. Он терпел Могуту ради Заринки, однако недолюбливал его, сына своего соперника, пусть и побежденного. Главной же причиной для неприязни было, что и сам мальчишка ненавидел его, не скрываясь. Пока еще атаману удавалось обуздать пасынка, разве что поставит ему иногда синяк или отвесит затрещину. Но Могута рос, становился крепче. И можно было ожидать, что через несколько лет он бросит вызов атаману, и даже Заринка тогда не сможет их помирить...
-
Зимний сказ (продолжение)
Слушая беседу атамана разбойников с его дядей, охотник Гюрята понемногу успокоился. Если они решили отпустить его, значит, нечего бояться. Коль понадобится, он поклянется медвежьей лапой, что никому не выдаст здешнего убежища.
Успокоившись, Гюрята уже не в силах был бороться со сном. Он осенил себя солнечным кругом, благодаря Небеса за то, что привели его сюда и повернули его судьбу к лучшему. Затем охотник склонил голову на сложенную в изголовье шкуру косули и закрыл глаза.
Засыпая, Гюрята подумал о своей семье: о матушке, жене и о дочке Умиле. Верно, они все теперь не находили себе места, видя, какая метель бушевала вокруг. Он подумал, что они, должно быть, сейчас молят Небеса спасти его и вернуть живым. Ну что ж: как видно, их просьбы были угодны Высшим Силам, земным и небесным! То-то будет радость, когда он вернется домой! Матушка расплачется от счастья, а Млава приготовит для него настоящее праздничное угощение. А маленькая Умила прыгнет ему в объятия, обнимет и поцелует, преисполнившись радости. И спросит, хитро улыбнувшись, как спрашивала у него всегда, когда он возвращался из леса: "Батюшка, а ты съел мой пряник?.. Батюшка, а что ты принес мне из леса? Расскажи нам все-все, что ты видел интересного!"
Улыбнувшись в полусне, Гюрята почему-то вдруг перешел от мыслей о дочери к Могуте, ее ровеснику, который сейчас спал, свернувшись калачиком, на лавке, поодаль от разбойников. Было бы хорошо, в первую очередь, для самого мальчика, если бы он мог забрать его в деревню Черный Ключ и приставить в ученики к кузнецу Клычу! Хотя Гюрята и не представлял, как это можно сделать.
Однако сон окончательно смежил его веки, спутал все мысли, и охотник заснул крепко, как может только человек, истомившийся скитаниями по зимнему лесу, а после - тревожными подозрениями.
Понемногу заснули и другие обитатели хижины. Лучины постепенно погасли, их угольки с шипением утонули в корытцах с водой. И в разбойничьей хижине стало совсем темно и тихо. Только огонь продолжал гореть в печи, да кто-нибудь из разбойников то и дело мерно похрапывал.
***
Под утро вьюга, наконец, утихла. Выглянуло высокое, но бледное и холодное зимнее солнце. Небо, вчера затянутое белой пеленой туч, теперь прояснилось. И весь лес, занесенный снегом, засверкал так ярко, что слепило глаза. Деревья стояли, одетые в белоснежные шубы и шапки. Стоило ветерку или птице покачнуть какую-нибудь ветку, как снег легко осыпался, искрясь на солнце. И все лесные обитатели заново прокладывали следы по свежему снегу. А Вьюги, резвые дочери Стрибога, улетели дальше, куда глаза глядят. Тучи тоже уплыли туда, где земле нужен был снег.
В то утро разбойники, проснувшись, едва отворили дверь своей хижины, заваленную сугробами. Когда пятеро мужиков совместными усилиями все-таки справились, им пришлось взяться не за топоры да дубины, свои излюбленные орудия, а за обычные лопаты, чтобы расчистить снег. И они были вынуждены долго стараться, чтобы очистить крыльцо, ведущее к избушке, и проложить дорожку. Ведь сугробы намело высоченные, настоящие снежные горы! Мужикам пришлось работать все утро, чтобы расчистить их.
К тому времени в хижине спали только больная Заринка да утомленный минувшим днем Гюрята.
У печи возился Могута. Во время болезни его матери на мальчика возложили все женские домашние обязанности, и ему приходилось повиноваться. Сейчас он мелко строгал замерзший кусок лосятины на похлебку, варившуюся в закопченном горшке. После мяса он бросил туда сушеных белых грибов и съедобных кореньев. Иногда он помешивал похлебку, заглядывая в печь, чтобы варево не перекипало через край.
Однако женские заботы не занимали мальчика целиком. Время от времени он залезал на печь, проверяя, как чувствует себя его матушка. Утром, едва проснувшись, он еще раз дал больной выпить чашку лечебного отвара из трав, которые принес пришлый охотник. Потом его матушка снова заснула, и, хвала Матери Живе, спала сейчас крепким целительным сном. Забравшись к ней в последний раз, Могута с нежностью, от какой почти отвык, коснулся ладонью лба матери. Он убедился, что жар, сжигавший ее, стал заметно меньше, и у мальчика отлегло от сердца. Теперь он верил, что матушка выживет! От радости отрок даже не сердился, что приходится заниматься женской работой. По крайней мере, не сердился сейчас.
Только атаман Лют и его дядя, старый Колот, по-прежнему сидели за столом. Казалось, что они так и просидели здесь всю ночь, словно вовсе не нуждались во сне. Во всяком случае, нынче никто не застал их спящими.
- Вот и метель закончилась, - проговорил старик, и добавил: - А все же, что ни говори, мы прошлой ночью совершили доброе дело! Без нас нынешнего ночного гостя похоронило бы под сугробами...
Атаман набычил крупную широколобую голову.
- Да, я понимаю, дядя Колот! Но теперь ему пора уходить к себе. Он отдохнул за ночь, его лыжи в порядке, - пусть позавтракает с нами и уходит домой!
- Он далеко ушел от своего дома, и не знает этой части леса, - заметил старик. - Лучше бы проводить гостя до тракта. Я сам покажу ему путь, вместе с Могутой.
- Смотри, чтобы вам никто не встретился по дороге, - проворчал атаман, но затем махнул рукой: - Ладно, семь бед - один ответ! Если даже вы и встретите кого, ты заговоришь зубы кому угодно. Уж я-то тебя знаю, дядюшка! - атаман шутливо толкнул старика вполсилы в плечо. - Да и за Могутой приглядишь. Пусть лучше пробежится по лесу, чем путаться здесь под ногами и всем досаждать!
- Твоя правда: я присмотрю за мальчиком и разузнаю, что у него на уме, - пообещал старик. - Итак, мы проводим Гюряту до тракта, когда он будет готов.
Охотник, начиная просыпаться, слышал их разговор сквозь полудрему. И мысленно обрадовался такому повороту событий. Раз уж разбойники точно решили отпустить его, и даже проводить до тракта, значит, он, Гюрята, в самом деле скоро увидит родную деревню, свою избу, обнимет матушку, жену и дочь! Это будет очень кстати: они, бедные, верно, ужасно стосковались по нему! Что ж, он обрадует их. Лучше никому не говорить, что его спасли разбойники. Нет, он скажет, как придумал старый Колот: будто постучался в избушку к охотничьей ватаге. Вот его родные удивятся, узнав о его приключениях!
***
Гюрята был прав: его родные всю ночь не находили себе места в страхе за него. Старая хозяйка, ее невестка Млава и внучка, юная Умила, не смыкали глаз, слушая завывания метели. То они плакали вместе, обнявшись, то сообща молили Небеса сохранить жизнь Гюряте, привести его домой.
Млава несколько раз одевалась, выходила с факелом на крыльцо, звала мужа. Женщина была готова бежать в лес, искать его - но как и где? Ветер забивал ей рот снегом, возвращал обратно ее крик, выхватывал факел из ее рук. И она со стоном возвращалась в избу, к дочери и свекрови.
Так они и коротали долгую вьюжную зимнюю ночь. Только к утру утихла вьюга и взошло солнце, осветив изможденные лица трех женщин, исполненных тревоги за самого близкого человека.
Лишь тогда в избу Гюряты стали собираться соседи. Первым пришел староста Кудрой. Узнал, что пропавший охотник так и не вернулся, и сильно встревожился. А следом за старостой стали собираться и другие соседи, в том числе кузнец Клыч и охотники, вчера ходившие в лес вместе с пропавшим Гюрятой.
Присев на скамью возле печи, староста встряхнул свою овчинную шапку, так, словно она была виновата во всех несчастьях.
- Дело плохо, - мрачно промолвил он. - Да поможет Велес, чтобы Гюрята был еще жив после такой ночки в лесу! Но хуже всего, что мы понятия не имеем, где искать его!
Старуха, сидевшая на печи, коротко простонала и уткнулась лицом в плечо внучке, на глаза которой наворачивались слезы.
Млава же подскочила к усевшимся мужикам, изогнулась, как рысь, дико сверкая глазами.
- Как это может быть, чтобы человек пропал, и никто не искал бы его?! Вы - друзья Гюряты, и были рядом с ним, - она яростно оглядела охотников, одного за другим. - Скажите же, где вы видели его последний раз, до того, как началась метель! Пойдемте туда, и оттуда начнем искать! Я сама пойду в лес, вместе с собакой!
- Стой, Млава! - староста властно положил руку на плечо женщины. - Ты никуда не пойдешь, мы сами отыщем Гюряту, взяв вашу собаку. Ты - хозяйка дома, на тебе и свекровь, и дочь твоя... Где он был перед метелью? - обратился Кудрой к охотникам.
Те переглядывались с сомнением. Наконец, старший из них отвечал:
- Мы с ним разделились у кривой сосны. Там, возле вывернутого корня, он собирался встать с рогатиной, когда другие вспугнут шатуна на лежке.
Деревенский староста проговорил с надеждой на лучшее, хотя в душе сомневался, чтобы Гюрята мог спастись:
- Вот видите! Раз место известно, значит, мы прочешем весь лес, но непременно найдем его.
Млава воскликнула, оглядываясь на старуху и девочку:
- Вы уж найдите его, пожалуйста! Гюрята всю жизнь был вам добрым соседом, почти что родичем! Если можно спасти его, вы уж сделайте все, что можно!
Охотники опускали глаза под взглядом жены их пропавшего товарища.
- Если бы знать, куда он мог деться! Ведь никаких следов не осталось...
- Если он нашел укрытие, чтобы переждать снегопад, то лайка отыщет его, - сказал староста Кудрой с надеждой, которой сам не испытывал.
Он только умолчал, что куда вероятнее будет откопать из-под снега труп.
Но зато кузнец Клыч не смог сдержаться, и мрачно буркнул:
- Если жив - мы найдем его, а, если отыщет замерзшего, так хоть похороним по-сварожски! Чему быть, того не миновать! Каждую зиму Морана прибирает человека-другого, вот как забрала Она моего ученика, - смерть подмастерья не улучшила нрав деревенского кузнеца.
И будто эти слова надломили что-то в родных пропавшего Гюряты. Маленькая Умила закрыла лицо руками и прорыдала:
- Найдите батюшку, пожалуйста... Найдите его!
И из груди старой матери охотника мучительно вырвалось:
- Прошу вас, братья-односельчане: сделайте все, что можно, для моего сына, живого или мертвого! Спасите его... А если уже поздно, то хоть не дайте волкам и медведю-шатуну изуродовать его тело, сохраните для погребального костра! - при каждом слове старуха содрогалась, словно от невыносимой боли.
Та же боль отдавалась и в сердцах ее невестки и внучки, и даже деревенским мужикам становилось не по себе.
- Мы найдем его! - пообещал староста Кудрой.
Так родные и близкие тревожились о пропавшем Гюряте.
-
Зимний сказ (продолжение)
Вскоре селяне бежали на лыжах по проезжему тракту, собираясь затем свернуть в лес, к кривой сосне, возле которой от них отбился Гюрята. После вчерашней метели снег замел дорогу и, слегка подмерзший, но не утоптанный, лежал на ней сверкающим покрывалом. А уж до чего глубок был - длинноногий лось, и тот провалился бы по брюхо, проломив тонкую незамерзшую ледяную корку! Но селяне шли на лыжах и снегоступах, а потому довольно быстро продвигались сквозь снежную целину. За ними оставалась утоптанная лыжня.
Впереди бежала лайка Чара, указывая людям путь. Она почти не проваливалась в снег, стуча когтями по тонкому насту. В ней текла волчья кровь, и она была настоящей лесной жительницей, так что уверенно вела людей за собой к нужному месту.
По пути селяне почти не разговаривали. Каждый был погружен в свои мысли. Охотники, бывшие давеча вместе с Гюрятой в лесу, сожалели о сгинувшем товарище. Они сомневались, что найдут его живым после такой метели. Да поможет Велес им отыскать хотя бы тело Гюряты! Всем вспоминались случаи, как вот так же бесследно исчезали люди, и их уже никто не видел...
Кузнец Клыч с горечью вспоминал своего отрока-ученика, который недавно застудился и умер от лихорадки. Не помогли мальцу ни лечебные травы, ни вода с можжевеловой веточки, которой заливали угли из кузницы! Сурова Морана-Зима, каждый год выбирает себе жертвы... Скорее бы уж повеяло весной, чтобы радость вернулась в мир! Тогда и он, Клыч, станет искать себе нового ученика, чтобы передать ему кузнечное ремесло...
И мысли старосты Кудроя были не менее мрачны, хоть он и держал их при себе. Он, как и его односельчане, готовился к худшему. Если Гюрята погиб, его родным придется тяжко. Как ни бейся одинокая женщина вместе со старухой и девчонкой, а без мужских рук в деревне трудно! Придется ему, старосте, помогать семье пропавшего односельчанина, заменить в доме хозяина, для маленькой Умилы - отца. Хоть у Кудроя и без того полно забот, но он не забудет своего долга старосты...
***
А тем временем, сам Гюрята, живой и здоровый, собирался покинуть хижину разбойников, принявших его столь гостеприимно. Он завтракал похлебкой из лосятины с грибами за столом, вместе с разноглазым атаманом и его дядей. По сварожскому обычаю, Лют с Колотом ели из одной миски, черпая похлебку некрашенными деревянными ложками, а охотник ел из отдельной миски, как почетный гость. Завтракая, Гюрята отметил про себя, что здешние хозяева все-таки помнят вежество, несмотря на всю грубость их образа жизни.
Отрок Могута прислуживал за столом, приносил и убирал посуду. Он исполнял все молча, не глядя ни на кого, и менее всего - на атамана Люта.
Когда мальчик унес опустевшие миски, атаман сказал ему:
- Накорми теперь мать и дай ей целебного отвара.
Могута молча кивнул и направился к печи, оглянувшись на ходу, словно хотел сказать: "Без тебя знаю, что надобно моей матушке!"
Он налил для матери травяного отвара и нацедил в миску похлебки. Взял кусок лепешки, принесенной охотником, и вскарабкался на печь.
- Матушка! - тихо, ласково позвал он. - Попей, пожалуйста, еще целебный отвар! И поешь, если сможешь!
Заринка подняла голову и улыбнулась сыну. Жар у нее почти прошел, и дышать стало легче.
- Спасибо, мальчик мой! Думаю, что смогу и поесть, - тихо ответила она.
Отрок помогал больной, придерживая миску и лепешку, она же медленно стала есть. И не заметила, как съела все, что ей принес сын. Уже давно ей не хотелось есть так сильно, как сейчас.
- Спасибо тебе, мальчик мой! Ты сварил очень вкусную похлебку, - проговорила она.
Мальчик расцвел от радости, услышав похвалу, а еще больше - потому что матушка, наконец, стала выздоравливать.
- Ты ешь, пожалуйста! Да помогут Небеса, скоро встанешь на ноги! - заверил он. - Выпей вот еще отвар, прошу тебя!
Заринка улыбнулась и хотела обнять сына за плечи. Но тут же уловила взгляд атамана Люта, исполненный надежды, и в то же время - пристальный, суровый. И женщина сдержала свою нежность к сыну, опасаясь, что атаман выместит раздражение на мальчике, как уже бывало.
В это время старый Колот сообщил Гюряте:
- Ну вот: мы тебя приютили, накормили, а теперь и проводим до тракта, чтобы точно нашел дорогу домой! Я сам провожу тебя, на лыжах.
Гюрята покачал головой.
- Что ты, почтенный Колот! Я уж сам доберусь как-нибудь...
Но старик настаивал на своем:
- Нет-нет: нам всем будет спокойнее, если проводим тебя! Уж я-то знаю эту часть леса, как свои пять пальцев.
В этом Гюрята не сомневался. Ему хотелось спросить старого разбойника, как давно их ватага скрывается в здешних лесах, но вполне естественное чувство признательности взяло верх. И он согласился:
- Что ж, благодарю тебя за помощь, почтенный Колот! По правде говоря, так действительно будет лучше, мне не хотелось бы снова заблудиться...
- Да и Могута тоже будет нас сопровождать, - прибавил старик, указывая в сторону подростка. - Мало ли что может случиться! Вдруг ваш медведь-шатун забредет к нам? Вдвоем все-таки будет сподручнее, коль придется постоять за себя. Могута хоть и молод, но уже владеет луком и рогатиной.
Охотник поглядел на мальчика, спустившегося с печки, где лежала его мать. Тот был высок для своих лет, с длинными мосластыми руками. Уже заметно было, что из него вырастет сильный мужчина.
"Хорошо бы приставить его к делу, а не позволять шататься по лесам с разбойниками! - снова заметил про себя Гюрята, но вслух ничего не сказал.
Вместо того охотник поклонился атаману, сидевшему за столом, и проговорил с искренней благодарностью:
- Спасибо тебе, почтенный ватажный атаман, за пристанище и за ваши заботы обо мне! Вовек буду помнить, что обязан жизнью тебе и твоим людям! Оставлю вам на прощание весь свой запас лечебных трав и кореньев, что взяты у меня с собой. Давайте вашей Заринке пить отвар, и она выздоровеет за несколько дней.
Атаман Лют поглядел на охотника, и лицо его заметно смягчилось, в странном взгляде его разноцветных глаз появилась несвойственная ему доброта. И он проговорил, чуть понизив голос:
- Что ж, видно, Небеса нынче позаботились обо всех нас! Мы спасли тебя в метель - а ты спас ту, что для меня дороже жизни! Желаю тебе счастливого возвращения к твоей семье, почтенный Гюрята!
Охотник поклонился в ответ.
- И вам желаю счастья и доброго промысла! - он чуть замялся, но не подал виду, что догадался, чем занимаются обитатели лесной хижины.
Затем он протянул руку разбойничьему атаману, и они обменялись крепким рукопожатием, расставаясь если не друзьями, то, по крайней мере, с искренней признательностью друг к другу.
Тем временем, Могута, уже собравшись идти в лес, в кожухе и шапке, обув вытяжные длинные сапоги, стоял возле печи, на которой лежала его матушка. Он снова стоял вполоборота, скрывая синяк под глазом. Однако про себя мальчик радовался - молча, как он всегда привык. Хвала Отцу-Небо: его матушка выздоравливала благодаря травам, что принес этот охотник! А теперь он оставил им травы, и, значит, матушка скоро будет совсем здорова! Лучшей радости для мальчика и быть не могло.
Кроме того, его приятно удивило, что разбойники отпустили подобру-поздорову охотника, спасшего жизнь его матушке. Могута еще не участвовал по малолетству в их нападениях на купцов и путников на тракте. Однако он видел много раз, как атаман со своими людьми уходили куда-то, а после приносили мешки со всякой всячиной, иной раз приводили какую-нибудь скотину. А после пировали и делили добычу, и напивались, а порой ссорились, пока Лют Разноокий не цыкал на них. Из подслушанных разговоров мальчик знал, что разбойники не щадили тех, кто мешал им. Словом, его удивило и обрадовало, что охотнику позволили уйти живым! Значит, Небеса не проклянут их всех за нарушение гостеприимства!
Матушка всегда говорила Могуте, как важно соблюдать законы Неба и Земли. Она заботилась, чтобы он вырос не таким, как лесные ватажники, вопреки всем тяжким условиям их жизни. И мальчик старался следовать жизненным правилам, которым учила его матушка. Хотя иногда ему думалось, что он сможет делать то, что захочет, как поступал атаман, как только станет достаточно сильным.
Сама же Заринка, поев и выпив целебный отвар, снова задремала было. Однако она спала уже не так крепко. И, когда атаман прощался с Гюрятой, женщина приподнялась на печи и обратилась к охотнику еще слабым, но вполне осмысленным голосом:
- Я тоже благодарю тебя, почтенный гость, за все, что ты сделал для меня и моего сына!
Гюрята улыбнулся, словно не видел в своем поступке ничего особенного.
- Здоровья тебе, почтенная Заринка! Я рад помочь тебе. Если уж так, то благодари мою дочку Умилу - это она положила травы мне в мешок.
- Желаю твоей дочери счастья и долгой жизни! Если только мое пожелание может принести счастье кому-нибудь, - бледно улыбнулась женщина.
Могута, стоявший возле печи, прислушался к разговору о дочери охотника. Ему вдруг стало любопытно узнать о ней побольше, но он промолчал.
А в следующий миг Заринка обратилась к сыну нарочито строгим голосом:
- Послушай, Могута: ты сейчас проводишь нашего гостя вместе с почтенным Колотом! В лесу держись, как подобает мужчине. Не жалуйся, что устал, не убегай один, слушайся Колота. Встретятся люди - помалкивай. Встретится зверь - дерись, помогай своим спутникам. Тогда вырастешь настоящим мужчиной, и все будут довольны тобой!
Тут же мальчик уловил взгляд атамана, направленный на них с матушкой, и вздохнул про себя. Он понял, что матушка напутствует его так сурово, чтобы атаман остался доволен. И Могута коротко кивнул, нахлобучивая шапку на голову:
- Да, матушка!
Заринка тихо вздохнула, тоже заметив пристальный взгляд ее возлюбленного, атамана Люта. Уж она ли не старалась угождать ему, чтобы он не ревновал ее к сыну, живому напоминанию о том, кто был ее мужем! Трудно было дождаться от сурового атамана уступчивости и понимания! Могута для него - только ненужный довесок, он предпочел бы, чтобы у нее не было детей. Сам же Могута слишком хорошо замечал, но еще не понимал, почему она вынуждена обходиться с ним сурово. Он винил Люта, что тот отнимает у него мать. И напряжение между ними росло, как снежный ком. Вот почему Заринка с тревогой думала о будущем...
-
С Новым Годом!
Зимний сказ (продолжение)
В скором времени Гюрята уже бежал на лыжах через заснеженный лес, в сопровождении старого Колота и юного Могуты. Они торили путь между заснеженных деревьев, направляясь в сторону проезжего тракта.
По пути старик сказал охотнику, так, чтобы его слышал и мальчик:
- Нынче в лесу следует держаться осторожно! Где-то бродит медведь-шатун, которого вы не нашли вчера. Может, он и добыл какого зверя или откопал из-под снега падаль, - но может, еще ищет, чем бы поживиться. Так что глядите в оба! - предупредил он обоих своих спутников.
Гюрята внимательно прислушался и огляделся по сторонам, до самого окоема, занесенного снегом.
- По такой пороше шатун не подкрадется незаметно, - решил он. - Мы увидим его и услышим скрип снега, и приготовимся защищаться. Да и кругом на снегу только следы мелких зверюшек.
Юный Могута перехватил рогатину поудобнее, показывая, что вполне готов, если потребуется, схватиться с самим медведем-шатуном, помогая старшим. Но он ничего не сказал, привыкнув молчать.
Старый Колот усмехнулся и указал мальчику на легкие следы на снегу.
- А ну-ка скажи, Могута: кто из зверей и птиц наследил здесь после метели?
Мальчик внимательно пригляделся к следам и, наконец, отвечал:
- Вот тут белка спустилась с сосны, грызла шишку, - он поднял изгрызенный стержень шишки. - А там пробежал заяц-беляк: задние лапы на бегу впереди передних. А вот сорока прыгала: на снегу следы от крыльев, как от пальцев, а тут - след от хвоста.
Колот переглянулся с Гюрятой.
- Хорошо, Могута! - скупо похвалил он мальчика.
И Гюрята тоже одобрительно кивнул:
- Вижу, что у тебя верный глаз!
Мальчик шмыгнул носом со смущенно-независимым видом.
- Мой отец учил меня различать оттенки железа, томящегося в горне, и степени горения пламени. А в них разобраться труднее, чем в лесных следах, - заверил он.
При этих словах старик покачал головой. Хорошо, что его племянник, атаман Лют, не слышал, как мальчишка вспоминает своего отца! И без того с этим неуживчивым отроком хлопот не оберешься!
А Гюрята вновь подумал, что юный Могута пришелся бы очень кстати его односельчанину, кузнецу Клычу. Он уже немного разбирался в кузнечном деле, имел точный глаз и обещал вырасти крепким. Да и его норов и упрямство пригодились бы возле кузнечного горна!
Однако он покуда не решился ничего предлагать даже старому Колоту, наиболее доброжелательно настроенному среди всех разбойников. Решать все равно будет атаман. А тот, хоть и не любил своего пасынка, вряд ли отпустит одного из тех, кто слишком много знал об их шайке и о тайном убежище. И, во всяком случае, Гюрята не смел вмешиваться в жизнь своих странных спасителей. Ему пока что не вполне верилось, после всех пережитых злоключений, что сам-то он свободен, и скоро вернется домой, обнимет матушку, жену и дочь! Нужно было еще отдохнуть, чтобы поверить в лучшее.
А Могута, бежавший на лыжах рядом с охотником, очень широким для мальчика шагом, поглядывал на него, и снова думал спросить об его дочери, которую он называл Умилой. Интересно, какая она? Должно быть, это очень счастливая девочка, веселая и ласковая. Ведь у нее есть любящие отец и мать! Это она, Умила, спасла его матушку, положив целебные травы в мешок своему отцу!.. Может, она сейчас тревожится за отца, плачет. Но ее отец возвращается домой, и скоро обнимет свою дочь. А вот его отец уже никогда не придет, не обнимет их с матушкой, не покажет ему, Могуте, как плавить железо... Мальчик тяжело вздохнул, глядя вперед, на заснеженные сосны, расступающиеся перед путниками.
Тем временем, старый Колот, беседуя на ходу с Гюрятой, незаметно сворачивал в сторону проезжего тракта. Старик в самом деле прекрасно знал эти места: он выбирал путь среди заметенного подлеска и лесного бурелома, чтобы было быстрее и легче найти правильный путь. Они втроем шли быстро, и вскоре уже были на опушке, у самого тракта.
***
В это же время односельчане пропавшего охотника добежали на лыжах до кривой сосны, близ которой вчера потеряли Гюряту. Впереди по-прежнему бежала лайка Чара, нюхая снег и помахивая пушистым хвостом.
Вот, наконец, и вывернутый корень, возле которого стоял Гюрята во время готовящейся облавы на шатуна! Весь занесенный снегом, он походил на стоявшую белую лошадь.
- Тут? - староста Кудрой обернулся к охотникам.
Те уверенно закивали головами.
- Да-да, тут! Ищи, Чара, ищи!..
Лайка рванулась вперед, сунула острую морду под корень-выворотень, но скоро вылезла, вся в снегу. Селяне подумали, что она почуяла Гюряту - или его тело, что было вероятнее. И они разбрелись вокруг, стали разгребать снег ногами, осматривали все подозрительные кусты и пригорки.
Только Кудрой остался возле кривой сосны рядом с собакой и снова приказал ей:
- Ищи, Чара, ищи! Где твой хозяин?..
Но лайка не находила никаких следов своего хозяина, их полностью замела метель. Она заскулила и опустила хвост, словно желала сказать: "Простите, но не могу ничего для вас сделать!"
Селяне тоже ничего не нашли, хоть и перерыли всю поляну, даже сообща подняли злополучный корень-лошадь.
- Нет, здесь нет Гюряты! Верно, он ушел во время метели. Но куда? В какой стороне его искать? - переговаривались они.
Староста помолчал, затем произнес, только чтобы не хоронить разом вместе с Гюрятой и последнюю надежду:
- Сделаем еще круг в три версты от этого места! Вряд ли он мог уйти дальше во время метели.
И они направились дальше, еще более печальные, чем прежде. Почти никто уже не верил, чтобы Гюряту удалось найти, а тем более - найти живым. Они шли, потому что долг соседей обязывал их сделать для своего односельчанина все, что возможно.
Теперь смолкли все разговоры, только лыжи шуршали по скрипучему снегу. Да еще лайка Чара бежала впереди, сама не зная, куда. Никаких знаков не осталось на снегу и в чистом морозном воздухе, и ничто не указывало ей путь.
***
А Гюрята в сопровождении старика и мальчика из разбойничьей хижины уже дошел на лыжах до проезжего тракта. Вокруг широкой дороги громоздились снежные валы, но и сам тракт был весь занесен снегом. Никто еще не расчищал его этим утром после метели. Ничьи копыта, ни санные полозья не взрыхлили снежную целину.
Старый Колот спустился на лыжах вниз вслед за охотником, и Гюрята подал ему руку. А следом за ними бодро скатился вниз и Могута.
- Ну что ж: вот мы и проводили тебя, как обещали, - произнес старик. - Отсюда, я думаю, уже найдешь дорогу к себе, в Черный Ключ?
- Да; благодарю тебя, почтенный Колот! - искренне проговорил охотник, протянув руку старику. - Хвала Небесам: теперь мой путь прям! А вы тоже можете возвращаться к себе, - он не смог назвать их домом крошечную хижину в лесу.
- Прощай, почтенный Гюрята! А может, и до свидания, - старый разбойник лукаво улыбнулся. - Я же не случайно спрашивал тебя о ярмарке! Как знать: если упромыслим довольно хороших мехов, может, и вправду привезу их весной к вам на ярмарку!
Гюрята постарался не выдать сомнений и пожелал дружеским тоном:
- Ну что ж, милости просим! Приезжай, почтенный Колот! Тебе и твоим мехам найдется место на нашей ярмарке.
Затем, обернувшись к Могуте, охотник сказал ему:
- Ну а ты продолжай заваривать травы, что я оставил для твоей почтенной матушки, пока она совсем не выздоровеет! Надеюсь, что этого хватит. Желаю ей здоровья, да и тебе всего самого лучшего!
- Спасибо тебе за помощь моей матушке! - тихо отвечал Могута, исполненный признательности.
Ему вдруг страшно захотелось попросить охотника передать привет его дочери Умиле от мальчика, которого она никогда не видела и даже не слышала, что он есть на свете. Но ведь это она спасла его матушку, сама не зная того, словно берегиня-Хранительница!.. Однако мальчик почему-то застеснялся и не осмелился ничего сказать о девочке. Ему осталось лишь стоять на обочине тракта рядом со стариком, пока тот прощался с Гюрятой.
***
К тому времени селяне обыскали все окрестности леса, разыскивая Гюряту. Но, разумеется, не могли найти пропавшего охотника, ни живого, ни мертвого!
На душе у всех было мрачно. Поиски окончательно разочаровали селян. Но и возвращаться в деревню, где в избе охотника ожидали известий убитые горем женщины, прямо сейчас никому не хотелось. Все искали хоть какую-нибудь отсрочку.
- Давайте вернемся на тракт, - нехотя предложил староста Кудрой. - Быть может, Гюрята в метель добрался туда, и мы его там встретим?
Мало кому в это верилось, но все повернули к тракту, надеясь разве что на чудо. Они снова помчались на лыжах, утаптывая снег. Впереди опять бежала лайка Чара, уныло тыкаясь носом в холодный снег. Она далеко опережала людей, обегала широким кругом спешащих лыжников, и снова устремлялась вперед, по направлению к тракту.
Наконец, когда они уже почти добрались, Чара вдруг остановилась и замерла, приподняв переднюю лапу. При этом лайка оживленно принюхивалась и взволнованно дрожала всем телом. Она не лаяла, потому что в ней текла кровь волков, непривычных шуметь лишний раз. Но умная собака махала хвостом, взметая снег, словно почувствовала нечто очень важное.
- Глядите, братья селяне: а ведь собака чует запах хозяина! Где-то здесь должен быть Гюрята! - изумленно воскликнул кузнец Клыч.
Селяне оживились.
- Неужели он здесь? Живой?! Хвала Небесам! - и они горячо осеняли себя знаком солнечного круга, повинуясь горячей надежде, внезапно вспыхнувшей во всех сердцах.
- Вперед, Чара! Вперед! Ищи Гюряту, своего хозяина! - шепотом приказал ей Кудрой, деревенский староста.
Собака ринулась вперед, вся распластавшись в снежном облаке. А деревенские мужики оттолкнулись лыжами и что было сил помчались за ней, в сторону тракта. В их сердцах ожила надежда, что Гюряте удалось спастись, если уж собака так радовалась, почуяв его. И селяне спешили на встречу с пропавшим товарищем.
-
Зимний сказ (продолжение)
Дружески простившись с охотником, старый Колот повернул на лыжах обратно в лес. И Могута последовал было за стариком. Но все же обернулся напоследок и сказал Гюряте на прощание, с непривычным теплом в голосе:
- Счастья тебе, почтенный Гюрята! И твоей семье тоже! - тут перед глазами отрока вновь мелькнула девочка, веселая и светлая, словно первый весенний луч. Такой он представлял Умилу, дочку охотника. Но так и не осмелился вслух произнести ее имя.
Гюрята только удивился такому совпадению. Он как раз пристально глядел в спину мальчику и размышлял про себя. Мальчик жил среди опасных людей, тем паче опасных, что он ненавидел их, а разноокий атаман ненавидел его. Гораздо лучше было бы для самого мальчика, если бы удалось возвратить его к людям! Для него и для всех окружающих, поскольку, обитая среди разбойников, Могута рано или поздно погибнет от рук отчима. Или же, с его гордым и непокорным нравом, чего доброго, вырастет разбойником похлеще самого Люта! Гюрята думал, что и мать мальчика, Заринка, беспокоилась о судьбе сына, и, пожалуй, согласилась бы отпустить его, если люди согласятся принять и найдут для него место. Настоящая мать заботится о сыне, даже если ради этого придется расстаться с ним. Раз уж самой женщине, видимо, некуда деваться от атамана, пока они оба живы, ей было бы лучше спасти сына от суровости разбойничьей жизни. Но как это можно устроить, Гюрята не представлял себе...
Охотник хотел пожелать мальчику счастливого пути, намекнуть ему, что он может найти в деревне Черный Ключ новый дом и занятие, достойное честного человека.
Однако Гюрята не успел ничего сказать. Потому что, едва он раскрыл рот, как неподалеку послышался до боли знакомый лай.
"Чара!" - обрадовался он, и сердце у него горячо забилось. Теперь зло миновало; он был уже почти дома!
Зато старый Колот, услышав с опушки собачий лай, быстро скрылся в лесу. Он спрятался за стволом сосны, чтобы его не заметили с тракта. Старому разбойнику совсем ни к чему было встречать людей, а он догадывался, что собака прибежала сюда не одна. Он сделал знак Могуте, и мальчик неподвижно застыл на опушке. Необходимость скрываться от посторонних глаз боролась в нем с любопытством, которого он не мог пересилить.
Между тем, Гюрята по-охотничьи свистнул собаке и позвал ее:
- Чара! Чара, иди ко мне! - и он сам направился к ней.
Вскоре лайка подбежала к хозяину, вздымая снежные облака. Снег искрился вокруг, точно собака мчалась сквозь радугу, и снежинки оседали на ее темно-серой шкуре.
Увидев своего хозяина, быстро спешащего на лыжах ей навстречу, Чара прыгнула к нему, вскинулась на задние лапы, положила передние на плечи Гюряте. Норовя лизнуть в лицо своего хозяина и друга, собака радостно лаяла и мела своим пушистым хвостом, не зная, как еще выразить свою радость.
И Гюрята тоже радостно гладил лайку, трепал ее по загривку, таскал за уши, шутливо боролся с ней, словно она олицетворяла для него всех покинутых близких, которых он только чудом мог вновь обрести.
- Ах ты, бродяга, волчья морда! - ласково приговаривал Гюрята, радуясь не меньше собаки. - Как это ты меня отыскала после такой метели, а? Ну, пойдем же домой! Матушка ждет меня, и Млава тоже, и маленькая Умила... Уж не они ли тебя послали на поиски, а, Чара? Признавайся, кого привела с собой!
Он весело смеялся, а собака ласково повизгивала, приплясывая на задних лапах вместе со своим хозяином.
- Эй! Эй! Эй! - донеслись до них громкие крики, и вскоре односельчане во главе со старостой Кудроем подбежали на лыжах к Гюряте. Услышав свист, каким охотники обменивались в лесу, они поняли, что их товарищ жив, и быстро подкатили к нему по снегу.
Они обступили пропавшего и нашедшегося охотника, смеялись, говорили все вместе, старались прикоснуться к Гюряте, словно не могли поверить, что он перед ними, живой и здоровый. Они хлопали его по плечам, по груди и спине, едва не сбивая с ног. А Гюрята так же весело отвешивал односельчанам ответные тумаки, показывая, что он вполне жив.
- Нет, вы только поглядите! - взбудораженно говорили соседи, перебивая друг друга. - Наш Гюрята! Живой и здоровый!
- А мы-то тебя искали-искали! Всю поляну у кривой сосны перерыли!
- Признаться, уж и не верили, чтобы ты был жив! Думали: хорошо бы хоть тело найти! - признался кузнец Клыч.
Охотники закивали головами, подтверждая:
- Да-да! Думали - тебя взяла Морана!
- А я - вот, цел и невредим! - Гюрята с громким хохотом раскинул руки. Потом вдруг сделался серьезным: - Спасибо вам, братья односельчане, что разыскивали меня!
- Да мы что! - усмехнулся староста Кудрой. - Искали, где ты пропал, да в лесу после метели не осталось никаких следов. А тут вдруг Чара залаяла. И ты сам бежишь...
- Ах ты, Чара, собака моя! - засмеялся Гюрята, кружась по снегу вместе с лайкой.
А та кружилась вместе с ним вокруг своей оси, то сама прыгая на хозяина, то позволяя ловить ее. И все время звонко лаяла, пожалуй, больше, чем за всю предыдущую собачью жизнь.
И односельчане смеялись вместе с Гюрятой, а иные и сами радостно играли в снегу вместе с охотником и его собакой, забыв, что, вроде бы, выросли из детского возраста.
Между тем, со стороны за встречей следили наблюдатели. Старый Колот и юный Могута не спешили уходить обратно вглубь леса. Старик стоял за стволом сосны и осторожно высовывал голову, внимательно наблюдая за радостной встречей. Он говорил себе, что необходимо проверить, что именно Гюрята расскажет своим односельчанам. Но, какова бы ни была причина его любопытства, старик никуда не двигался, словно врос на своих лыжах в снег под деревом. Быть может, он в глубине души сожалел о причинах, сделавших его и его товарищей отверженными от человеческого общества? У них не было за спиной крепкого рода и другого дома, кроме хижины в лесной чаще, и их никто не ждал. Разбойник - что зверь лесной!..
И отрок Могута тоже оставался стоять, как изваяние, у кромки леса. Он наблюдал за встречей деревенского охотника с его односельчанами, и удивлялся про себя, насколько они все исполнены радости.
Значит, вот что означает настоящая община, в которой все помогают друг другу и делят вместе радость, как одна семья! Прежде Могута по малолетству не задумывался об этом, хоть матушка и рассказывала ему о деревенской жизни, когда атамана не было рядом. Но сейчас мальчик крепко призадумался. Он видел, что у разбойников не бывает таких крепких уз. Атаман Лют прислушивался к советам своего дяди, старого Колота, и стремился владеть его, Могуты, матерью. Но и это осталось от прошлой жизни, когда они еще обитали среди людей. А прочие разбойники вряд ли были сильно привязаны друг к другу. Они держались сообща только потому что поодиночке было бы вовсе не прожить в лесу. А радости их разбойничьей жизни?.. Да разве может сравниться их дикая похвальба даже самой богатой добычей с этим искренним весельем односельчан, обретших потерянного друга?!
И лицо мальчика исказилось гневом, руки в рукавицах сами собой сжимались в кулаки.
"Почему же мы с матушкой, не виновные ни в чем, должны жить в лесу, среди диких разбойников, и кормиться за счет награбленного?! - мучительно размышлял он. - Почему у нас нет ни родных, ни соседей, ни радости в жизни? Неужели так будет всегда?!" - думал мальчик, всей душой стремясь к другой жизни, не той, что стала ему, увы, привычна.
А охотник Гюрята на время позабыл о своих странных спасителях. Он продолжал смеяться и весело беседовать со своими односельчанами. Убедившись, что пропавший, в самом деле, цел и невредим, они обнимались все вместе и по очереди. А лайка Чара без устали бегала вокруг людей, махала хвостом, неистово лаяла.
Немало прошло времени, пока стихли первые восторги. Лишь тогда Гюрята подумал о самых близких, и с тревогой спросил у односельчан:
- А как же мои? Матушка, жена и дочь?.. Видели вы их?..
- Как же, как же! - закивал староста Кудрой. - Они со вчерашнего дня, как забушевали Вьюги, не находят себе места! Млава сама порывалась идти тебя искать. Насилу уговорил ее остаться дома...
На губах Гюряты мелькнула гордая улыбка.
- Как же: уж я-то знаю мою Млаву! Если понадобится, она быку рога свернет!
- Да, но все-таки она согласилась подождать тебя дома! - повторил староста. - И твоя почтенная матушка заклинала нас вернуть тебя, живого или мертвого.
- А я вот и сам возвращаюсь домой из самых владений Мораны-Зимы! - засмеялся Гюрята. - Ну а что моя доченька Умила? Помогала ли она своим бабушке и матушке в несчастье?
- О, она держалась, как настоящая маленькая женщина! - заверил Кудрой. - На прощание Умила умоляла нас найти тебя во что бы то ни стало. И, сама убитая горем, она утешала свою бабушку, разделяла с ней общую боль...
Когда Гюряте сообщили об его дочери, он улыбнулся еще радостнее.
- О, не зря мы с Млавой назвали нашу девочку Умилой! Она растет настоящей хозяюшкой, и всегда поймет и поддержит своих близких, для каждого найдет тепло души. Счастлив будет тот, чьей женой она станет, когда подрастет: у нее хватит сил смягчить и каменное сердце!
И эти слова отца Умилы услышал Могута, стоявший на опушке. И ему еще сильнее захотелось познакомиться с этой девочкой, узнать ее наяву.
А соседи принялись дружески подначивать охотника, снова похлопывая по плечам и спине:
- Ну что ж, раз ты расхваливаешь свою дочку, мы приглядимся, как она растет! У кого есть сыновья, глядишь, через несколько лет посватают твою Умилу!
- Такова судьба всякой семьи, где растет дочь: подрастет да уйдет к чужому очагу, - Гюрята покорно развел руками, и тут же шутливо добавил: - Теперь мы с Млавой тоже станем приглядываться к вашим сыновьям, и выберем среди них лучшего! Конечно, если он будет мил самой Умиле! - поспешно уточнил охотник.
Односельчане снова принялись обниматься и хлопать друг друга по плечам.
- Да помогут Небеса, чтобы так сбылось!.. Ну а теперь поспешим домой, в Черный Ключ! - говорили они, сгрудившись на дороге.
А с лесной опушки за селянами угрюмо наблюдали старый Колот и юный Могута. Им не было места в человеческом обществе...
-
Зимний сказ (продолжение)
Итак, селяне, радуясь спасению пропавшего товарища, побежали на лыжах к родному селению.
Напоследок Гюрята обернулся, заметив стоявшего на опушке Могуту и снова помахал ему рукой.
Тот ответил ему таким же жестом и хотел было что-то крикнуть.
Но вдруг из леса донесся крик совы, и мальчик поспешил скрыться из виду. Он знал, что это кричит не птица. Это старый Колот подавал ему знак уйти в лес.
А Гюрята проводил мальчика взглядом и тихо вздохнул про себя.
Староста Кудрой заметил его движение и тихо поинтересовался:
- Ты знаешь этого мальчишку? Откуда он?
- Он из охотничьей ватаги, что выручила меня в метель, - ответил Гюрята, осторожно подбирая слова. - Как вернемся домой, я вам все расскажу... Одно могу сказать: мне жаль этого мальчика, ему живется несладко...
Староста внимательно взглянул на чудом спасшегося охотника. Видно, ему хотелось как следует расспросить Гюряту о том, где он был. Но он сдержал свое любопытство. И скоро все мужики весело побежали в свою родную деревню, Черный Ключ.
***
А разбойники к вечеру собрались все вместе в своей лесной хижине. Привычный сумрак окутал их скромное жилище. На столе и на скамьях горели лучины, чтобы видеть хоть что-нибудь вокруг.
На печи полулежала больная Заринка. Ей стало легче. Ее сын Могута сидел рядом с женщиной, принеся ей лечебный отвар.
- Выпей еще, матушка, и ты скоро выздоровеешь! - проговорил мальчик.
Женщина отпила отвар и улыбнулась запекшимися от лихорадки губами.
- Мне уже легче. Жар совсем прошел. Через несколько дней я встану на ноги, - пообещала она.
И Заринка украдкой погладила сына по волосам. Благо, в ее нише на печи было темно, и она не боялась, что их услышат. Да и атаман Лют сейчас не глядел на нее, занятый беседой со своим дядей Колотом. Так что никто не замечал ее материнской ласки. Женщина с нежностью гладила жесткие рыжие вихры своего сына, а он, прильнув к ней, ласкался, как самый обычный ребенок, позабыв о враждебном окружении разбойников.
А атаман Лют вместе со старым Колотом сидели за столом вдвоем, ужинали и беседовали. А, когда они обсуждали будущие замыслы, никто из ватаги не смел садиться рядом. Остальные разбойники и сейчас сидели поодаль на лавках, пили брагу и играли в кости, сверкая глазами в полумраке.
Атаман и его дядя тоже жевали вяленое мясо, приправленное лесными орехами. Перед ними на столе стояли широкие кружки с брагой. Им было что обсудить.
- Значит, наш гость добрался домой, в деревню Черный Ключ, - и густые брови атамана сошлись над его разноцветными глазами. - Надеюсь, что Гюрята в самом деле окажется нам другом...
Колот коротко рассказал о встрече охотника с его односельчанами, об их радости и беседе при встрече.
- Мы едва ускользнули, когда его односельчане вышли навстречу, - закончил он. - Да и то, Могута остался стоять столбом на опушке, и его заметили.
Атаман со злостью щелкнул пальцами по столу.
- Дрянной мальчишка! Чего ему вечно не хватает?! Дождется, что нас выследят из-за него!.. Так ты думаешь, что деревенские уже знают о нас?..
- Ну, я не знаю, что Гюрята скажет им про нас, - старик развел руками. - Я тоже надеюсь, что он нас не выдаст... Но они могут заподозрить неладное...
Атаман покачал лысой костистой головой.
- Худо придется нам всем, если деревенские на нас ополчатся! А то и донесут княжьим людям, когда весна откроет дороги. Тогда придется нам искать другое убежище, а много ли даже в лесной чаще укромных уголков вроде нашего? Хорошо бы нам сперва проверить, чего ждать от деревенских!.. Ах, чуяло мое сердце: мы рискуем, отпуская Гюряту!.. - Лют с горечью покачал головой.
Старый Колот предложил, поразмыслив:
- Если пожелаешь, я схожу в Черный Ключ на разведку! Погляжу, к чему готовятся деревенские мужики. Заодно надо будет пополнить припасы, ведь одной дичью сыт не будешь.
Обнадеженный атаман поглядел на дядю своими разноцветными глазами.
- О, дядюшка Колот!.. Если ты разузнаешь доподлинно, чего нам ждать от деревенских, вся ватага будет обязана тебе!..
Старик невозмутимо кивнул и подтвердил:
- Да, я пойду в деревню, и возьму с собой Могуту! Старик с внуком ни у кого не вызовут подозрений. Да и для мальчишки нужно найти какое-то занятие, чтобы ему некогда было путаться под ногами да глядеть на всех волчонком. Пора уже ему приносить пользу.
Атаман Лют с сомнением покачал головой.
- Гляди, чтобы мальчишка не сбежал от тебя или не попался! Он только и думает, как бы насолить нам похлеще...
- Он не сбежит, ведь здесь у него мать, - возразил Колот. - Я подготовлю мальчишку, чтобы он знал, как себя вести. Думаю, через какое-то время мы устроим вылазку.
- Хорошо, дядя Колот, я полагаюсь на тебя! Может, хоть ты обуздаешь этого вздорного мальчишку! - Лют снова задержал свой жутковатый взгляд на мальчике, который все еще сидел на печи, возле своей матери. Она давно уже выпила лекарство, но Могута не спешил уходить от нее. Он сидел рядом и ласкался к ней, как в детстве. Потом он ласково поцеловал ее в щеку.
- Матушка, как хорошо, что ты выздоравливаешь! - с нежностью проговорил мальчик и подался вперед, чтобы ласково обнять мать.
И это движение напомнило ему о встрече охотника Гюряты с его односельчанами. Как они радовались встрече! А здесь, среди разбойников, даже радоваться приходилось украдкой, чтобы не разозлился атаман...
Заринка улыбнулась сыну.
- Спасибо за это нашему гостю, охотнику Гюряте!
"И его дочери Умиле", - мысленно добавил мальчик, вспомнив, как Гюрята говорил, что это благодаря ей, давшей ему целебные травы про запас, его матушка начала выздоравливать.
И Могуте захотелось когда-нибудь повидать девочку, познакомиться с ней и поблагодарить за себя и за матушку. Вот бы побывать у них, в Черном Ключе!.. Но это пока не представлялось ему возможным, и мальчик, сидя возле матери, стал думать о том, как Умила сейчас встречает своего отца, вернувшегося домой. Верно, в их избе сейчас царит радость, и никто не стыдится показывать свои лучшие чувства!..
***
А в деревенской избы Гюряты в тот вечер в самом деле было весело. Здесь собралась вся семья и их близкие. Сам Гюрята вместе с Млавой сидели за столом, нарядно приодевшись. Тут же устроилась и старая хозяйка, что, казалось, помолодела на десяток лет и не сводила повеселевших глаз со своего чудом спасшегося сына. Рядом с отцом сидела маленькая Умила, ласково прижимаясь к его плечу. Вокруг них собрались ближайшие соседи, друзья семьи. Тут находились и староста Кудрой, и кузнец Клыч, и прочие соседи вместе с женами, с детьми. Все поздравляли Гюряту со спасением, наперебой высказывали хозяину избы самые лучшие пожелания. А у ног Гюряты сидела на полу лайка Чара, допущенная в избу в честь праздника. Она радостно стучала хвостом по половицам, слегка повизгивала и поднимала голову, ожидая, не дадут ли ей поглодать вкусных косточек.
Конечно, дадут! Стол так и ломился от угощения. На блюдах лежало жаркое, окорока дичи и домашней скотины, к которым, главным образом, и принюхивалась лайка. Покоились на блюдах пышные пироги. Припасли и уху, и молочную кашу, и свежевыпеченные караваи ржаного хлеба. Тут же, в деревянных кадушках, ждали своего часа соленые огурцы и грибы, квашеная капуста и моченые яблоки. В середине стола золотистой горкой поднимались блины, а возле них стоял кувшин с горячим медовым сбитнем и кружки для него. И хозяйка избы постаралась на славу, окрыленная спасением своего мужа, и соседи принесли лучшее, что у кого было. Чуть ли не вся деревня собралась праздновать спасение своего односельчанина, словно одна семья!
Кругом слышались радостные, воодушевленные голоса. Все весело поздравляли Гюряту и его родных, говорили разом, так что в царившем многоголосье трудно было разобрать, кто именно говорит. Все единодушно радовались, что охотнику удалось спастись. И, конечно, всем любопытно было узнать, как он спасся.
Гюрята постарался рассказать как можно короче, тщательно подбирая слова, чтобы не предать своих спасителей:
- Когда началась метель, я пошел, сам не зная куда, ничего не видя и не слыша. Должно быть, я шел очень долго. Но благие Небеса оберегали меня и вывели прямо к человеческому жилью...
- Не зря я молила наших пращуров уберечь тебя! И Млава с Умилой молились вместе со мной! - проговорила старая хозяйка, обнимая сына за плечо.
- Должно быть, именно благодаря вашим молитвам они и спасли меня! - улыбнулся охотник, оглядывая своих самых любимых женщин.
- Но кто же там встретил тебя, Гюрята? - спросил староста.
И остальные подхватили:
- Да, да, Гюрята! Расскажи нам все!
- В лесной хижине как раз живет охотничья ватага, - продолжал охотник, пользуясь версией старого Колота. - Они удивились мне, но приютили, обогрели в метель, накормили и проводили до тракта. У них живет больная женщина, и я дал ей лечебные травы. А, когда ей стало полегче, то и хозяева смягчились ко мне.
- Что ж это за люди, и откуда они? - многозначительно поинтересовался староста Кудрой.
- Они не сказали мне, откуда родом, - признался Гюрята. - Но я верю, что им зачтется, что они поступили со мной по-доброму!
Но староста, похоже, догадался кое о чем.
- Ну смотри, Гюрята! Они тебя выручили, не меня! Да и про мальчишку ты сам говорил, что тебе его жаль!
- Это правда: ведь он растет сиротой, без отца, как чуть было не осталась и моя Умила...
Тут девочка, услышав слова отца, мгновенно прониклась любопытством и принялась расспрашивать его:
- Так значит, у них, твоих спасителей, есть и мальчик? А какой он, и что делает у них? Мне любопытны все, кто спас тебе жизнь, батюшка!
- Тут мы помогли друг другу! - усмехнулся Гюрята, погладив дочь по заплетенным косичкам. - Ты не зря положила травы мне в мешок! Они помогли исцелить матушку этого мальчика, Могуты.
Умила радостно просияла.
- Хвала Небесам! Я так рада, что ты вернулся, батюшка, и что теперь все хорошо!
И семья охотника продолжала праздновать его возвращение, вместе со всеми соседями. Они долго веселились, лакомились праздничным угощением и поздравляли спасшегося Гюряту.
***
Миновало две седьмицы. Все это время зима продолжала сковывать лес и студить человеческое жилье. По-прежнему завывал ветер, и снегопады время от времени заметали всю землю.
Но в жизни людей за это не столь уж долгое время произошли некоторые перемены.
Заринка, подруга разбойничьего атамана и мать Могуты, к счастью, полностью выздоровела. Она принялась за женские дела, стараясь хоть немного поддерживать уют в этом нищенском убежище разбойников.
При этом женщине вновь приходилось разрываться между атаманом, ее любовником, и собственным сыном. К атаману Люту она привязалась, насколько это было возможно, хоть и боялась его гнева. Лют был нынче ее единственной жизненной опорой. Что ей пришлось бы делать без него? Однако ее крайне тревожило, что он недолюбливал ее единственного сына. Да и сам сын, а вернее - его будущее все больше тревожило женщину. Могута рос не по дням, а по часам, и, к тому же, раньше времени был вынужден познакомиться с суровой жизнью. Каким он вырастет в таких условиях?..
Зимними вечерами, когда все разбойники засыпали, Заринка на своем ложе за занавеской дарила свои объятия грозному атаману, старательно ублажала его. И Лют радовался ласками той, кого любил всей душой. Сейчас ему было легко поверить в ее ответную любовь. Ублаженный ее ласками, он был счастлив, и не особенно придирался к Могуте.
Однако Могута, напротив, жестоко страдал, слыша по вечерам, когда не мог заснуть, что происходило между его матерью и атаманом. И перед глазами мальчика вновь вставал призрачный образ его отца, память о котором они попирали. Он вспоминал, как были счастливы его родители, давным-давно, в родной деревне, пока не пришел этот... разноглазый урод! А теперь матушка принадлежала ему, а сам Могута, ее единственный сын, еще не в силах был спасти матушку, отомстить за отца...
И подросток целыми днями был угрюм не по возрасту, ни с кем не разговаривал, а, когда к нему обращались, отвечал резко.
Раскол между атаманом и его пасынком все больше углублялся, и не было надежды примирить их. Заринка все больше тревожилась. Она понимала, что Могуту нужно куда-то отослать из хижины. Но не находила способа устроить жизнь своего сына.
Тем временем, в разбойничьей хижине происходили и другие события.
Лют и его ватага, выходя в лес на охоту, нашли следы медведя-шатуна - похоже, того самого, которого пытались выследить охотники из Черного Ключа. Перейдя в другую часть леса, шатун заломал кабана и, сожрав его, продолжал бродить, все ближе к избушке разбойников, видимо, чуя живое тепло.
Атаман со своими ватажниками решили сами добыть шатуна.
- Вот, наконец, и для нас найдется достойное мужчин дело, - произнес Лют. - Убьем шатуна - и нам самим будет спокойнее, не столкнемся с ним в лесу. Кроме того, за медведем могут наведаться охотники, и найти нашу хижину. А нам не нужно ничье внимание. Точите рогатины, мои вольные братья!
И разбойники принялись готовиться к облаве на шатуна. Они точили рогатины и ножи, проверяли луки и стрелы, на всякий случай, готовились перевязывать раны, если потребуется. Все понимали: охота на медведя-шатуна опасна для самых ловких охотников!
А, между тем, старый Колот готовился на следующий день совершить вылазку в деревню Черный Ключ. Он собирался пополнить запасы пропитания, а заодно - продать у верного человека, своего давнего знакомого, кое-какие меха, которые их ватага все-таки добывала в лесу. Ну и, конечно, хитрый старик рассчитывал разузнать о настроении жителей деревни, о том, можно ли опасаться преследования с их стороны.
Могуте было приказано сопровождать старика в деревню. И теперь он собирал и аккуратно складывал оба дорожных мешка и оружие, а также добытые разбойниками меха.
Собираясь туда, где жил охотник Гюрята и его дочь Умила, Могута испытывал любопытство. Ему хотелось бы увидеть их, еще раз поблагодарить за исцеление матушки. Однако старый Колот уже сообщил мальчику, что они не должны привлекать к себе внимание.
-
Здесь начинается история Могуты, Умилы и их дочери. Знал бы Гюрята, чем через многие годы обернётся исполнение его желания вернуть Могуту к нормальной жизни.
Видимо, разбойники как-то от Могуты избавятся. А может, погибнут, охотясь на шатуна. И окажется Могута в деревне Черный Ключ учеником кузнеца. Потом женится на Умиле. Что будет дальше, мы уже знаем.
И раньше ведь происходили какие-то события. Например, мы ничего не знаем об отце Могуты. Кроме того, что он был кузнецом, и что они с Зарянкой были счастливы, по воспоминаниям мальчика. Неясно даже, сколько времени Могута с матерью живут среди разбойников. Хотя ключ к будущим трагедиям может быть и в детстве Могуты, проведённом среди разбойников.
-
Благодарю Вас, эрэа Карса! :-* :-* :-*
С Новым Годом! Приходите, пожалуйста, и пишите нам почаще! :)
Здесь начинается история Могуты, Умилы и их дочери. Знал бы Гюрята, чем через многие годы обернётся исполнение его желания вернуть Могуту к нормальной жизни.
Видимо, разбойники как-то от Могуты избавятся. А может, погибнут, охотясь на шатуна. И окажется Могута в деревне Черный Ключ учеником кузнеца. Потом женится на Умиле. Что будет дальше, мы уже знаем.
И раньше ведь происходили какие-то события. Например, мы ничего не знаем об отце Могуты. Кроме того, что он был кузнецом, и что они с Зарянкой были счастливы, по воспоминаниям мальчика. Неясно даже, сколько времени Могута с матерью живут среди разбойников. Хотя ключ к будущим трагедиям может быть и в детстве Могуты, проведённом среди разбойников.
Что будет в итоге - мы знаем. Но осталось еще рассказать, как именно это произойдет, что Могута станет учеником кузнеца, а позднее - мужем Умилы.
О том, что всегда происходят события, и одно вытекает из другого, я писала в самом начале этого произведения. Нам просто нужно было взять отправную точку, от которой начинать эту историю. А так-то - конечно, и судьба родителей Могуты, и то, каким образом атаман Лют перешел им дорогу, тоже может быть очень интересной. Но, если мы расскажем об этих событиях - наверняка выяснится, что эти герои сформировались тоже благодаря кому-то, и получится очередная, не менее захватывающая история, уже о пращурах наших героев. С кого же тогда начинать? Сразу с прародителя Сварта, героя "Хроник Таморианы"? Так у него, в Погибшей Земле, тоже наверняка были свои предки, которые повлияли на его жизненный выбор, а косвенно - и на судьбу следующих поколений... Приходится все же всегда брать какую-то отправную точку, чтобы начать повествование.
Думаю, что детство Могуты, проведенное среди разбойников, все-таки повлияло на его характер. Привило ему несговорчивость, неразборчивость в средствах.
Зимний сказ (продолжение)
А в деревне Черный Ключ все эти две седьмицы жизнь шла своим чередом, тихо и мирно. Люди жили в своих курных избах, занесенных сугробами, исполняли свои житейские обязанности, радовались и печалились, - все как всегда.
Следов медведя-шатуна больше не появлялось вблизи деревни. И здешние жители постепенно успокоились. Они надеялись, что шатун либо ушел во время бури в другую часть леса, либо погиб от зимней бескормицы. И все вздохнули спокойно.
О приключениях Гюряты односельчане постепенно перестали вспоминать. Самое главное - что он вернулся живым и здоровым, а подробности мало кого волновали. Один лишь староста Кудрой сперва все-таки расспрашивал Гюряту. Нашедшийся охотник кое-что рассказал о своих спасителях, но упорно называл их охотниками из дальних мест. Умный староста догадывался, что речь шла о разбойной ватаге, но ни с кем не делился своими подозрениями, даже с Гюрятой. Раз уж они спасли жизнь его односельчанину, и тот им благодарен, пускай себе остаются охотниками-промысловиками. Самое главное - чтобы они никому не помешали жить!
***
А в лесной хижине атаман Лют вместе со своей ватагой собирался идти на охоту за медведем-шатуном. Вскоре разбойники вполне снарядились в путь. Атаман сделал знак остальным выйти за дверь, а сам с надеждой взглянул своими разноцветными глазами на Заринку.
- Я иду охотиться на шатуна, - произнес он чуть хрипловатым голосом. - Да поможет Велес, Лесной Хранитель, нам совладать с опасным зверем!
Женщина подошла к своему сожителю, на мгновение обняла за плечи, поверх холодного твердого кожуха, и поцеловала в щеку, заросшую густым косматым волосом.
- Желаю тебе удачи, Лют! Возвращайся с победой! - промолвила она, искренне беспокоясь за атамана. Если бы он погиб, что пришлось бы делать ей и ее сыну? Кому они стали бы нужны?!
За сценой их прощания молчаливо наблюдал Могута. Глядя, как его мать обнималась и целовалась с атаманом, подросток только сжал кулаки и стиснул зубы до боли.
"Хоть бы тебя заломал шатун! И тебя, и вас всех, подлые грабители, убийцы, отниматели чужих жен! Чтобы никто и никогда не смел больше досаждать моей матушке! Никто и никогда!" - твердил про себя мальчик, не задумываясь, что им с матерью пришлось бы делать в зимнем лесу, вдали от всякого жилья, если бы его пожелание сбылось.
А атаман Лют, вдохновленный прощанием с Заринкой, отворил дверь и вышел в клубах белого морозного воздуха.
Став на лыжи, охотники убежали в лес.
А Заринка, оставшись в избе с сыном, обернулась к нему. Заметив на его лице сумрачное выражение, ставшее почти постоянным, она ласково взяла мальчика за руку, а другой рукой шутливо провела по складке между его бровей.
- Перестань хмуриться, малыш! Или ты хочешь состариться раньше времени?
Когда она обращалась к нему вот так, словно к ребенку, что-то поддавалось в юной, но уже огрубевшей душе Могуты. Внимание и ласка матери, единственного близкого человека, дарили ему тепло и покой, о которых он почти забыл. В присутствии атамана Заринка редко могла приласкать сына. Но вот сейчас она была с ним рядом, и мальчик обнял мать за шею, прижался лбом к ее плечу, словно никак не мог согреться. У него, в самом деле, было ощущение, будто он долго-долго скитался на морозе, и лишь теперь наслаждался теплом домашнего очага.
- Ах, матушка! Как хорошо, когда нам никто не мешает, вот как сегодня!
Мать провела ладонью по его непокорным рыжим волосам, которые сама же недавно, выздоровев после болезни, постригла под горшок.
- Какой же ты еще ребенок, Могута! - ласково проговорила она.
Тут мальчик осторожно высвободился из материнских объятий и твердо проговорил, держа ладони на ее плечах:
- Нет, матушка, я уже большой! Скоро я смогу позаботиться и о тебе, и о себе!..
За ними наблюдал старый Колот, сидевший на скамейке возле печи. Но Заринка не боялась старика, и при нем могла открыто выражать свою любовь к сыну. В отличие от своего племянника, атамана Люта, Колот обычно бывал добр к Могуте. А иногда только он и мог успокоить неукротимого атамана, если сын Заринки раздражал того.
Наблюдая за женщиной и ее сыном, Колот произнес своим скрипучим голосом:
- Могута, не забудь, что и нам с тобой пора идти в деревню, в Черный Ключ!
Мальчик передернул плечами и бросил, не оборачиваясь к говорившему:
- Я помню!
Заринка тихо вздохнула, обеспокоенная непослушанием сына. И выразительно проговорила, взяв его за руки и внимательно глядя ему в глаза:
- Могута, мальчик мой: я прошу тебя, слушайся почтенного Колота, когда вы пойдете в деревню! Доверяйся его опытности! Он вправду желает тебе добра! Слушайся, чтобы вернуться ко мне, живым и здоровым! - напоследок она обняла сына и крепко прижала к себе.
Могута, растроганный просьбой, а еще более - полузабытой нежностью матери, горячо пообещал:
- Хорошо, матушка! Даю слово слушаться почтенного Колота!
С этими словами он снова обнял мать в ответ, радуясь, что может вот так проявлять нежность к ней, и никто им не мешает.
А старый Колот, по-прежнему сидя возле печки на скамейке, молча наблюдал за прощанием матери с сыном. Он не раз становился единственным свидетелем таких бесед и нежностей между матерью и сыном, и один лишь он вполне понимал всю силу их семейных уз. Однако он никогда не говорил своему племяннику, атаману Люту, о том, как Заринка заботилась о своем сыне, когда его, Люта, не было рядом. Он знал дикую, неистовую привязанность Люта к Заринке. Тот никогда не позволил бы, чтобы кто-то еще был мил Заринке, хотя бы и ее малолетний сын, сын его соперника. Колот не мог позволить, чтобы его племянник совершил непоправимое, - и потому молчал, в глубине души понимая и женщину с ее сыном, которым было трудно и одиноко в этом лесном убежище, среди грубых разбойников.
Старик был не только советником атамана и его старшим родственником, единственным, кто нынче остался рядом с ним после изгнания. Нет - Колот был голосом совести Люта Разноокого, к которому тот прислушивался, хоть отчасти обуздывая свою обычную вспыльчивость. Вот почему старого Колота уважала вся ватага, трепетавшая перед тяжелой рукой своего атамана.
Потому-то старику доверяли и Заринка, и даже Могута, ненавидевший всю ватагу. Только при нем они могли быть самими собой.
Теперь Колот собирался взять с собой мальчика в Черный Ключ на разведку. У него за плечами уже висел мешок с добытыми мехами, которые можно было выгодно продать.
Поднявшись со скамьи, старик сделал Могуте знак собираться. А сам обратился к женщине и проговорил:
- Что ж, нам пора! К вечеру мы надеемся вернуться, если позволят Небеса! Постараемся принести тебе хороший гостинец, Заринка!
- Самое главное - сохрани моего сына живым и здоровым, почтенный Колот, и я всю жизнь стану благодарить тебя! - ответила она дрогнувшим голосом.
Старик кивнул, размышляя о том, найдется ли для Могуты место в деревне, и что на это скажет Заринка. Однако он пока ничего не предлагал ей, да и знал, что, если сказать об этом прямо, Могута, скорее всего, откажется покинуть свою мать. Пусть уж она сама договаривается со своим буйным отпрыском, если до этого дойдет!
Вместо того старик обратился к Могуте, который как раз натягивал сапоги и надевал кожух, чтобы идти вместе с ними в деревню:
- Ты не забыл, кто ты такой?
- Нет, дедушка Колот! Я твой внук, - произнес мальчик, принимая простодушный вид деревенского паренька, не знающего о жизни ничего плохого. Такими, верно, были ребята в этой деревне, у которых имелись живые отцы, а их матери не боялись проявлять любовь к своим детям...
Старик удовлетворенно кивнул, про себя подумав, что за мальчиком нужно будет приглядывать во время вылазки. Тот еще не умел притворяться как следует, и мог выдать себя, нечаянно или даже нарочно, в очередной раз вообразив себя оскорбленным.
- Ну что ж, пора собираться, - сказал старик мальчику. - Мы выходим!
Могута повесил мешок за спину и взял лыжи, готовясь в путь. На пороге он обернулся и улыбнулся своей матери:
- До встречи, матушка! Не волнуйся, я скоро вернусь к тебе! - он помахал рукой.
- Я жду тебя, Могута, мальчик мой! - пожелала женщина своему сыну на прощание.
Затем старик с мальчиком направились на лыжах через лес, к проезжему тракту. А Заринка, оставшись в разбойничьей хижине совсем одна, принялась готовить еду. Вечером мужчины вернутся, и ей хотелось верить, что все они будут целы и невредимы. А, в таком случае, им, разумеется, захочется есть, после целого дня беготни на морозе!
Она набрала в горшок самого чистого снега и поставила его в печь, чтобы растопить воду. Затем бросила туда немного копченого мяса, сушеных грибов и овощей. После этого она взяла ручную мельницу и принялась растирать желуди и лесные орехи. Ручка мельницы поворачивалась в сильных руках женщины, и в миску сыпалась горячая коричневая мука. В лесу, где не возделывали землю и не растили зерно, часто пекли хлеб из такой муки. Получались чуть горьковатые лепешки, однако их вполне можно было есть. Заринка собиралась намолоть побольше муки из орехов и желудей, и испечь из нее хлеб не хуже, чем из ржаной или пшеничной муки.
Размалывая орехи и желуди, Заринка услышала, как кипит похлебка в печи. Она подошла, чтобы помешать варево, и заглянула в печь. Жар очага дохнул в лицо женщине. Языки пламени плясали перед ее глазами. Заринка глядела в них и пыталась разобрать хоть какие-то знаки о дальнейшей судьбе ее сына, атамана Люта, ее собственной и других людей, среди которым ей приходилось жить.
Женщина знала, что бывают люди, которым дано видеть в огне все знаки и знамения будущего. Если бы ей уловить хоть какую-нибудь подсказку о том, чего ждать впредь, как ей устроить судьбу своего единственного сына!.. Однако Заринка, к сожалению, не владела даром огнечтения. Языки пламени плясали перед ней, но упорно не складывались ни в какие определенные фигуры, ничего не сообщали ей. А между тем, ей, как никогда, нужен был добрый совет! Неужто уже и Огонь очага, сын Неба и Земли, теперь не покровительствует ей и ее несчастному одинокому сыну?!
-
Зимний сказ (продолжение)
Колот с Могутой вышли из лесной избушки, едва начало светать, а дошли до деревни Черный Ключ приблизительно к полудню. Свернув с проезжего тракта, старик с мальчиком пробрались по околице деревни, вдоль ручья, давшего ей свое имя. Над избами, занесенными снегом, клубился дым.
Могута то и дело оглядывался на деревенские избы, пытаясь угадать, в какой из них живет их знакомый, охотник Гюрята, со своей семьей. Но старый Колот молча скользил на лыжах мимо всех строений, и мальчику ничего не оставалось, как следовать за ним.
Они прошли мимо родника, окруженного резным срубом. Узкий Черный ручей бежал меж двух заснеженных берегов, не покрываясь льдом. Туда-то, на пологий берег ручья, Колот и привел своего юного спутника. Здесь стояли, на отшибе от остальных, всего два двора.
При виде кузницы, от которой исходил вкусный запах древесного угля, у Могуты сладко замерло сердце. На миг ему почудилось, что он дома, возле отцовской кузни, тоже стоявшей на речном берегу. Мальчик знал, что кузницы всегда ставят возле воды: она соседствует с огнем, и две противоположности дополняют друг друга. А запах угля на морозе почему-то всегда был слаще всего. Как давно мальчику не доводилось бывать в кузнице... Целых два года, во времена, когда еще был жив отец, а атаман Лют еще не успел разрушить судьбу их семьи!..
Мальчик сам не заметил, как ненароком свернул к калитке, за которой стояла кузница. То была мастерская Клыча, того самого кузнеца, который недавно лишился своего ученика. Именно ему Гюрята хотел бы отдать для обучения Могуту, того самого, что теперь с волнением глядел на самую обыкновенную кузницу. Однако мальчик вовсе не думал когда-нибудь по праву войти сюда, - он просто не представлял, каким образом это возможно. И все же, он в задумчивости свернул в сторону кузницы, словно там его ожидал погибший отец...
Однако старый Колот уже миновал кузницу и обернулся к мальчику.
- Не отставай, внучек! - напомнил он, скользя дальше, к крайней избе в деревне, что стояла на пригорке.
Могута передернул плечами. Слова старика разрушили упоение этой минуты. Но он последовал за тем вверх по косогору.
Они остановились возле крайней избы. Та немного перекосилась, словно снежное покрывало давило на нее больше, чем на другие строения. Или же, что более вероятно, владелец избы не заботился об ее состоянии. Надворные постройки тоже находились в запустении. В овине хлопала распахнутая дверь. Конюшня была обширной, но у коновязи ели сено из кормушки всего два коня.
Тем не менее, старый Колот направлялся именно сюда. И Могута с недоумением поинтересовался у него:
- Кто здесь живет?
- Мой старый знакомый, Зуйко, - ответил старик. - Его, правда, недолюбливают односельчане, но тем лучше: нам никто не помешает побеседовать с ним и выменять меха на съестные припасы.
- А у этого человека они есть? - удивился мальчик, еще больше удивляясь странному жилищу. - Кажется, он совсем не занимается хозяйством...
- О, внешность бывает обманчива, - Колот тонко усмехнулся. - Зуйко некогда был купцом в Дубравне, держал лавку, но все проиграл... Да, игра в кости всегда вредила ему, а то бы наверняка разбогател! Он хитер и оборотист, но никак не может подавить в себе страсть к игре. Стоит ему разжиться чем-нибудь ценным, как он тут же ставит его на кон при каждом удобном случае... Зуйко - мой давний знакомый, и я не в первый раз обмениваю у него меха на съестные припасы. Все-таки, кое-какие куны у него бывают, и я не единственный в округе, с кем Зуйко торгует помаленьку...
Могута нахмурился, но ничего не сказал, хотя то немногое, что старик поведал о хозяине этой избы, пришлось ему не по душе. Но он поспешно свернул вслед за стариком.
Тут как раз в соседнем дворе показался кузнец Клыч, собираясь колоть дрова. Он заметил старика и мальчика, постучавших в калитку к его соседу, игроку Зуйко.
Кузнец нахмурился. Он не любил своего соседа, отщепенца Зуйко, этого проигравшегося торгаша. Да и никто в Черном Ключе не любил того. К Зуйко вечно наезжали какие-то темные личности, которых никто не знал. Или сам сосед пропадал где-то, и порой пригонял невесть откуда скотину, приносил ценные вещи, а другой раз возвращался нищим, проигравшись в пух и прах.
Глядя, как к игроку стучат старик и мальчик, кузнец покачал головой. Мальчишке-то рано бы еще связываться с пропащими людьми! К тому же, Клычу показалось, что он где-то уже видел этого мальчишку, хотя тот явно был не из местных...
Когда старик постучал, ему открыл дверь мужик с пегой бородой, в засаленном кожухе, заштопанном на плече. Оглядевшись, хозяин избы приветливо воскликнул:
- А-а, Колот, старый бродяга! С чем пожаловал? Поторговать, или, может, сыграть разок-другой? - он сделал привычный жест рукой, словно подбрасывал игральные кости.
Но Колот сразу покачал головой.
- Нет-нет, и не проси меня играть, Зуйко! Я пришел, чтобы обменять у тебя кое-какие меха на съестные припасы. Лавочку-то еще держишь, старина?
- Для давних приятелей, вроде тебя, держу, - ответил мужик, посмеиваясь, и указал Колоту на пристройку к избе.
Старик отцепил лыжи и приставил их к крыльцу, а сам последовал за хозяином в его избу, неся на плечах мешок с мехами.
Но Могута не пошел за стариком. Ему не было интересно, что они будут делать там. Он остался во дворе и продолжал осматриваться по сторонам.
Заглянув в овин, где дверь была распахнута, мальчик заметил там кое-какую железную утварь, необходимую в деревенском обиходе: топоры, молотки, серпы. Но почти все эти предметы были старыми, многие износились, топоры и ножи не затачивали как следует. Мальчик даже разглядел на них красную ржавчину. Как сын кузнеца, он понял, что здесь живет бедняк, и притом нерадивый, даже не пытающийся улучшить свой быт. Поразмыслив о том, что Колот рассказал ему о Зуйко, Могута больше не удивлялся. Должно быть, здешний хозяин проигрывал все, что имел. А в свободное время страсть к азартным играм все равно отвлекала его от домашних забот.
Пока Могута приглядывался к здешнему обиходу, кузнец Клыч, живший по соседству, рубил дрова на своем дворе. И он снова заметил мальчика-подростка во дворе у игрока Зуйко.
У Могуты, когда он заглянул в овин, сбилась на голове шапка, и его рыжие волосы выглянули на свет. Кузнец задержал на нем взгляд. Ему вновь показалось, что он уже где-то мимолетно видел этого мальчишку, хоть и не мог припомнить, где.
А между тем, в избе старый Колот выложил на стол меха. Заботливо расстелил каждый из них, давая хозяину избы разглядеть шкурки, проверить густоту и блеск меха.
- Дай нам за них побольше припасов, Зуйко, и у тебя будет на что играть в кости со своими дружками до самой весны! - убеждал он. - Отыграешься еще, опять в купцы выйдешь! Новую лавку на них откроешь, не чета здешней, подпольной!
В запавших глазах Зуйко мелькнула темная страсть. Хоть он и знал, что вряд ли отыграется, так как проигрывал больше, чем выигрывал, но слова хитрого старика все же разожгли в его душе надежду. И он принялся торговаться с ним, сколько и чего ждать за каждую шкурку. Торговался Зуйко так же горячо и азартно, как играл в кости, глаза у него блестели. Колот же упрямо настаивал на своем. И торги тянулись долго, благо, у обоих язык был без костей, но постепенно удавалось договориться.
Заодно Колот принялся расспрашивать своего знакомого обо всех последних событиях, что было второй целью его прихода.
- А какие у вас тут известия, в деревне-то? Все ли живы-здоровы?
- Да вроде, все, за последнее время... - Зуйко помял в кулаке пегую бороду. - А вот пару седьмиц назад - метель-то была, - охотник Гюрята заплутал в лесу. Уж думали - все, пропал, замерз насмерть, а он сам пришел! Рассказал, что его приютили охотники в какой-то лесной избушке.
- Ага, охотники, значит! - Колот погладил бороду, чувствуя, как на душе стало легче. Стало быть, Гюрята не выдал их, и они могли жить спокойно!
Зуйко покосился на старика, и догадался, кто на самом деле спас охотника в метель.
Тем временем, Могута продолжал исследовать двор. Ему все больше вспоминалось детство, о котором мальчик думал теперь, как об источнике всех радостей. Там тоже была маленькая деревня, похожая на Черный Ключ, и тоже стояла кузница на речном берегу, так же сладко пахло дымом...
Мальчик незаметно прокрался вдоль забора еще ближе к угодьям кузнеца.
Тот, продолжая рубить дрова, в то же время с интересом следил за мальчиком. Где-то он определенно уже видел его...
Наконец, когда мальчик приблизился к нему через покосившийся забор, Клыч окликнул его:
- Эй, отрок! Кто ты, откуда родом? - спросил он, как всегда спрашивали сварожане, да и остальные народы, у которых род человека считался важнее него самого.
Могута подошел к кузнецу. От того пахло дымом и железом, как некогда пахло от отца, и это снова обрадовало мальчика. И он, не отвечая на вопрос, переспросил сам:
- Почтенный кузнец, а ты рубишь дрова для кузницы? Здесь дуб и вяз, чтобы горело дольше...
- А как же! Какое дерево, таков выйдет из него и огонь, - с готовностью отозвался Клыч. И взглянул на мальчика еще более заинтересованно: - А ты что, понимаешь в кузнечном деле?
- Ну, не так, чтобы хорошо разбирался, а маленько успел поучиться, - расплывчато отвечал мальчик.
Клыч одобрительно кивнул.
- Это хорошо, когда человек имеет в руках свое дело, а не пустым живет, как тот вон, - он кивнул на покосившуюся избу своего соседа Зуйко. - Но, между нами говоря, кузнечное ремесло - самое почтенное и значительное. Согласен со мной?
- Да! - с готовностью отозвался Могута, вспоминая с замиранием сердца, что точно так же говорил и его отец.
Кузнец Клыч задержал взгляд на мальчике, вспоминая своего умершего ученика, и снова вернулся к тому, с чего начал:
- Так откуда ты будешь родом, отрок?
- Я-то?.. Да я так... С дедушкой пришел обменять меха, - спохватился мальчик, и ответил, как условились они со старым Колотом.
Кузнец кивнул, ничего не заподозрив.
- С дедушкой, значит... - а про себя он подумал, что не помешает побеседовать с дедушкой этого паренька: не отдаст ли его в ученики?..
А старый Колот, тем временем, увлекся беседой с Зуйко. Бывший купец, а ныне заядлый игрок знал уйму новостей и умел рассказывать их. Старику, соскучившемуся среди угрюмых лесных разбойников, было любопытно узнать побольше, а заодно убедиться, что их ватаге не угрожает опасность со стороны деревенских.
И старик не думал о Могуте, хоть тот и не зашел с ним в избу. Но Колот подумал, что мальчик нашел себе занятие в сенях или в хозяйственных постройках. Благо, они находились на окраине деревни, и можно было надеяться, что мальчишку никто не заметит.
Однако события приняли неожиданный оборот, какого Колот не мог предусмотреть.
Как раз в это время охотник Гюрята направлялся к кузнецу, вместе со своей дочерью Умилой. Теперь девочка всюду, где только можно, сопровождала своего отца, еще сильнее привязавшись к нему, чем прежде. А отец заботился о ней. Потому они и пришли нынче к кузнецу.
- Вот поглядишь, какую красивую медную лунницу для тебя сделает Клыч за шкурку куницы, - весело произнес Гюрята. - Ты ведь у меня уже скоро станешь невестой, надо тебе настоящий женский оберег.
- Ой, батюшка, скажешь тоже! - воскликнула девочка, и, зардевшись, поглядела во двор кузнеца.
И увидела, как он беседовал с мальчиком - высоким и крепким для своих лет, с рыжими волосами, выбившимися из-под шапки.
- Ой, а кто это? - она даже ахнула, показав на мальчика.
Гюрята взглянул, куда указывала дочь, и сам удивился еще больше нее.
- О, да ведь это Могута! Из той ватаги... охотничьей, что спасла меня, помнишь? - ему стало не по себе: что такое задумали разбойники, если их мальчишка пришел сюда?..
Зато его дочь прямо расцвела от радости.
- Тот самый мальчик из охотничьей ватаги? Как хорошо, что я могу познакомиться с ним! Так значит, твои спасители здесь? Я буду рада поблагодарить их!
Гюрята вошел во двор к кузнецу с гораздо более противоречивыми чувствами, однако дружелюбно улыбнулся.
- Здравствуй, Клыч! - приветствовал он кузнеца, подав ему руку. - Уж не обзавелся ли ты новым помощником?
Кузнец обернулся и пожал руку охотнику.
- Здравствуй, Гюрята! И тебе привет, красна девица, - шутливо обратился он к Умиле. - Сделал для тебя оберег - медную лунницу. Заберешь у меня из кузни, и носи на здоровье!
- Ой, спасибо, почтенный Клыч! - но взгляд девочки сам собой потянулся к Могуте.
Кузнец заметил это и указал пришедшим на мальчика:
- Это Могута! Между прочим, он и вправду кое-что понимает в кузнечном деле...
Гюрята остро взглянул на мальчика:
- Мы уже немного знакомы!
Тем временем Умила подошла к мальчику и приветливо улыбнулась.
- Здравствуй, Могута! Я очень рада познакомиться с тобой! Благодарю тебя и твоих родных, что спасли моего батюшку в метель!
Мальчик во все глаза смотрел на дочку охотника, чистую и светлую, какой он и представлял ее! И он произнес, чувствуя, как стало веселее на душе:
- Я тоже рад познакомиться с тобой, Умила! Твой батюшка говорил о тебе. Благодарю тебя, что ты передала ему лечебные травы, спасшие жизнь моей матушке!
Мальчик с девочкой, краснея, одновременно протянули друг другу руки...
Между тем, этот обмен приветствиями долетел и до избы, где беседовали старый Колот с Зуйко. Выглянув в волоковое окошко, старик увидел Могуту в окружении деревенских жителей. И, нахмурившись, принялся одеваться, чтобы скорее увести мальчика.
-
Зимний сказ (продолжение)
Так познакомились Умила с Могутой. К тому времени оба были немало наслышаны друг о друге от Гюряты, и взаимно заинтересовались задолго до личной встречи. А теперь, наконец-то познакомившись, мальчик с девочкой весьма обрадовались. Каждый из них оказался еще лучше, чем другой представлял себе.
Девочка дружеским жестом протянула руку мальчику.
- Я рада познакомиться с тобой! Хорошо, что ты пришел к нам в деревню! - от радости она даже не задумалась, что он делает здесь.
Могута же смущенно опустил голову. Слово "пришел" кое о чем напомнило ему. Но он постарался ответить девочке так, будто и в самом деле всего лишь пришел в гости.
- Я даже не думал... не думал, что встречу тут тебя, Умила, - сбивчиво проговорил он.
Тем временем, старый Колот поспешно оделся и вышел из избы, на помощь "внуку". А Зуйко спустился в погреб, где была устроена его подпольная лавка.
Там стояли мешки с мукой, с пшеном и с агайским просом. На веревках висели колбасы и сало, лежали на деревянных подносах сыры и замерзшие круги масла. В кадушках плавали соленые огурцы и моченые яблоки. Все это он принялся укладывать в мешок, понемногу, чтобы два человека могли дотащить поклажу на ручных санках. Не забыл подпольный купец положить и немного бражного сусла. А, чтобы горшки и кадки не бились друг об друга, Зуйко переложил их беленым полотном, рассудив, что оно тоже пригодится лесным ватажникам.
Хоть Зуйко никогда не возделывал землю, с юности занявшись торговлей, пока не проигрался в пух и прах, но кое-какие куны у него водились. Он осторожно скупал или выигрывал у окрестных поселян излишки припасов, чтобы, в свою очередь, перепродать или поставить на кон при встрече с кем-нибудь из своих многочисленных приятелей. Зуйко выживал, как мог. Хотя, надо отдать должное: он никогда не обманывал своих покупателей, да и играл тоже честно, что бы его ни ожидало.
Пока купец-игрок собирал съестные припасы, а старый Колот одевался в сенях, на улице охотник Гюрята задумчиво озирался по сторонам. Он был рад знакомству своей дочери с юным Могутой, но его тревожило, с кем же пришел мальчик. Кто еще из разбойничьей ватаги теперь у них, в Черном Ключе?..
- Как ты здесь оказался, Могута? - удивленно спросил он вслух.
Мальчик ерзнул на лыжах взад-вперед, и не смог ни сказать правду отцу Умилы, ни соврать. Особенно когда она сама стояла рядом с ним, чистая, как лесная горлица, и в ее голубых глазах сияла сама правда... Могута мог лишь перевести на нее взгляд, не отвечая ее отцу.
Его выручил кузнец Клыч, что до сих пор молча наблюдал за всей сценой. Кузнецы вообще обычно неболтливы, особенно у себя в мастерской: их работа требует тщательного внимания, да и разговаривать под рев огня и грохот металла несподручно. Привыкнув помалкивать за работой, большинство из них не сорят словами и в другое время. Но тут Клыч пояснил охотнику:
- Дед Могуты сейчас у Зуйко.
- Вот как... - удивленно протянул Гюрята.
Тут же из избы вышел старый Колот. Став на лыжи, он быстро направился к собравшимся, мрачно хмурясь.
Умила подтолкнула нового знакомого под локоть:
- Это не твой ли дедушка?..
Могута обернулся и увидел спешившего к ним старика. Он побледнел, поняв, что привлек ненужное внимание. Ведь они пришли сюда вовсе не за тем. Но, с другой стороны, он ни за что не отдал бы знакомства с Умилой, дочкой охотника. Как этой девочке подходило ее имя! Она была сама милость. У каждого, кто видел ее, на душе становилось чище и светлее. И Могута рядом с ней чувствовал себя обычным мальчиком, у которого впереди большая и счастливая жизнь, а не угрюмым волчонком, выкормышем разбойников. Тут уж старому Колоту было трудно что-то изменить, как и любому другому...
А Колот был уже возле них. И тут он заметил Гюряту, их недавнего знакомого. А охотник узнал его, но, предупрежденный заранее, не удивился. Он первым кивнул старику.
- Здравствуй, почтенный Колот! С чем пожаловал к нам, в Черный Ключ? - спросил он, не подавая виду, что знает его тайну.
Колот, приблизившись, расплылся в ласковой улыбке.
- А-а, здравствуй, почтенный Гюрята, друг мой! - он протянул охотнику руку, которую тот не отказался пожать. - А мы вот вдвоем с внуком пришли продать добытые меха... - он решил рискнуть: ведь охотник точно знал, что Могута не приходился внуком старику.
- Меха, стало быть! Вместе с внуком. Понимаю, - сухо кивнул Гюрята, давая понять, что поддерживает ту версию событий, которую сам же поведал односельчанам.
На том старик с охотником безмолвно договорились, давая понять, что не намерены вредить друг другу.
Колот сделал знак Могуте:
- Ступай за поклажей в избу, внучек! Погрузи на санки то, что Зуйко выбрал для нас.
Мальчик, ни слова не отвечая, направился к избе. А старик пояснил сельчанам:
- Вот, мы добыли мехов, а теперь обменяем их на съестные припасы и прочее, что нам нужно!
- Что ж, дело полезное! - согласился Гюрята.
Затем он обернулся к своей дочери, глядевшей вслед уходившему мальчику, и сказал:
- Беги пока что в кузницу Клыча, Умила!
Девочка быстро убежала по узкой протоптанной тропинке меж двух высоких сугробов. Она вошла в кузницу. Там, на столе, почерневшем от кузнечной копоти, ее ждал заказ. Лунница из красной меди - оберег Макоши, в виде ладьи или месяца рогами вверх, с отпечатанными на ней знаками. Такие же священные знаки были вышиты и на рушнике, что покрывал оберег.
Девочка взяла лунницу в руки, погрела некоторое время в ладонях, полюбовалась, а потом надела на цепочке на шею. И задумчиво улыбнулась. Лунница - не простое украшение, она, как говорил Умиле отец, означала ее пробуждающуюся женскую суть, напоминала об извечной связи всех женщин с таинственным ночным светилом, о будущем материнстве. В этой медной луннице жила ее будущая женственность, ее судьба. И девочка с любопытством мечтала: какой она будет?..
А во дворе, тем временем, остались лишь старый Колот, Гюрята, да кузнец Клыч, молчаливо наблюдавший за всем происходившим.
Но именно на кузнеца Гюрята и указал старому разбойнику, как бы невзначай. На самом деле охотник воспользовался подходящим случаем, чтобы начать исполнять свой замысел относительно Могуты. Теперь, когда тот познакомился с его дочерью, и они, кажется, готовы были подружиться, Гюряте еще больше захотелось устроить будущее мальчика, вернуть его к честной жизни...
Однако он действовал осторожно, как на ловах, подкрадываясь с натянутым луком к осторожному зверю. И проговорил с нарочитым простодушием, обратившись к старому Колоту:
- Знакомься, почтенный Колот: вот мой односельчанин, искуснейший кузнец Клыч!
Тот коротко кивнул, соглашаясь: я, мол. Но больше ничего не сказал.
Зато Гюрята разливался соловьем за них обоих, расхваливая кузнеца перед стариком.
- Кузнеца лучше Клыча не найдешь в округе до самой Дубравны, а может - и до Славгорода! Даже во время ярмарки его изделия расходятся враз! Он может сделать что угодно: от бороны до тонкой иголки. Хочешь - скуёт нож, что прослужит долгие годы, а хочешь - красивый подсвечник, или защитный оберег, в котором будет обитать частица небесного огня Перуна...
Старик внимательно поглядел на немногословного плечистого кузнеца, догадываясь, что Гюрята неспроста так расхваливает его.
- Для меня честь познакомиться со столь выдающимся умельцем!
Клыч смущенно склонил голову.
- Право, сосед Гюрята преувеличивает мои навыки! Я умею работать с огнем и железом, но думаю, что так может каждый деревенский кузнец...
- Не скромничай, Клыч: твои изделия недаром хвалят даже знатоки из города! - продолжал убеждать Гюрята, речь которого предназначалась прежде всего Колоту. - Да поможет Перун, Небесный Кузнец, тебе найти хорошего ученика, чтобы передать ему все твои умения! Смерть твоего подмастерья - большая потеря для всех нас!
Кузнец глубоко вздохнул.
- И мальчишку жаль, да и трудно найти нового ученика, который будет и силен, и трудолюбив, и переимчив, - почему-то при этих словах Клычу вспомнился Могута, разбиравшийся в кузнечном деле.
Колот стал догадываться, к чему клонит охотник, и заметил, вроде бы невзначай:
- Соболезную тебе, почтенный Клыч! Но, может быть, Перун и приведет к тебе способного ученика, чтобы он перенимал твое мастерство...
Тут как раз, в окошке избы Зуйка, затянутом желтой пленкой бычьего пузыря, мелькнула фигура Могуты, собиравшего припасы. Гюрята заметил его и проговорил, якобы невзначай:
- А, кстати, почтенный Колот: почему бы тебе не пристроить в ученики к Клычу своего внука? Не вечно же ему болтаться по лесам с охотничьей ватагой! Ты сам говорил, что мальчик чувствует себя одиноким. А здесь о нем будут хорошо заботиться, и обучат полезному ремеслу...
- Поглядим, - медленно отозвался Колот, переводя взгляд с охотника на кузнеца и обратно. - Это правда, что кузнечное ремесло - одно из самых важных и почетных на свете! Мне будет нелегко отпустить своего внука, но, если он пожелает, может быть, и соглашусь...
Про себя же старик думал, что, возможно, это окажется для всех лучшим выходом. Здешние жители показались ему приличными людьми, у них мальчишке будет неплохо. Сам же Могута обучится кузнечному ремеслу, как при своем отце, и перестанет досаждать атаману Люту, о чьих интересах, в первую очередь, думал Колот, его дядя. Лют избавится от навязчивого довеска, а Заринке не придется разрываться между ним и сыном. Так было бы лучше для всех! Но, конечно, Колот понимал, что о будущем мальчишки придется поговорить по возвращении в лесную хижину. Главное - чтобы тот согласился покинуть мать, а она решилась бы отпустить сына!
Не меньше размышлял сейчас и кузнец Клыч, глядя в сторону избы, где скрылся Могута. Понятное дело, ему хотелось бы получить нового ученика. Мальчик показался ему многообещающим, тем более что он уже кое-что понимал в кузнечном деле. Знать, какими дровами топят кузницу - уже не так уж мало для начала! Но, конечно, кузнец не смел просить, чтобы мальчика отдали ему в обучение.
А Гюрята, битый час расхваливавший друг другу обе стороны, словно купец - свой товар на ярмарке, надеялся на лучшее. По крайней мере, ни Клыч, ни Колот не отвергли сразу такую возможность, и даже задумались над ней. А там уж, если поможет светлая Доля, до чего-нибудь додумаются!..
Тут как раз Могута вышел на крыльцо, нагруженный тяжелыми сумами. Он стал на лыжи, приторочил мешок к легким санкам, сплетенным из прутьев ивы, и деловито, не торопясь, как настоящий мужик, направился к "своему деду" и сельчанам.
А из кузницы выбежала Умила, исполненная радости. Она спешила показать всем свой новый оберег, а прежде всего - новому знакомому, Могуте.
-
Зимний сказ (продолжение)
Так мальчик с девочкой встретились снова, лицом к лицу. И Умила, светясь от радости, показала Могуте медную лунницу, висевшую поверх ее беличьей шубки.
- Гляди, какой оберег мне сделал почтенный Клыч! - девочка обернулась к кузнецу и поклонилась ему, и снова весело взглянула на мальчика.
- Красиво! - Могута сам не заметил, как улыбнулся. Рядом с Умилой у него вновь сделалось легко на душе. И он представил, как и сам мог бы научиться ковать такие обереги и другие, не менее красивые вещи. Если бы, конечно, он и вправду поучился у здешнего кузнеца.
А тут еще Умила звонко воскликнула, ненароком способствовав замыслу своего отца:
- Почтенный Клыч - настоящий умелец, он может сделать все, что хочешь!
Гюрята ласково взял дочь под руку, и Могуте вдруг стало жаль, что он не может пойти вместе с ними, видеть их каждый день, беседовать с Умилой, обедать за одним столом с ее семьей...
Но тут же старый Колот требовательно произнес:
- Нам пора, чтобы до ночи вернуться! Прощай, Гюрята! Прощайте, почтенные селяне!
Могута с Умилой растерянно переглянулись. Они как-то не ожидали, что придется так скоро попрощаться...
- До встречи, Могута! Приходи к нам еще, пожалуйста! - проговорила девочка с нарочитой бодростью, надеясь на лучшее.
- Я бы хотел... Если меня отпустят, - уточнил мальчик, оглянувшись на старого Колота. И ухватился за ременную ручку санок.
Гюрята пришел на помощь желаниям детей, обратившись к старому разбойнику:
- Прошу тебя, почтенный Колот: подумай, может, тебе в самом деле отпустить твоего внука в ученики к Клычу?
- Я подумаю! - пообещал Колот, но не отвечал ни "да", ни "нет". - Захочет ли еще сам почтенный Клыч принять моего Могуту к себе в ученики?
- Я буду только рад принять его и обучить кузнечному ремеслу! - заверил тот с непривычной горячностью.
- Значит, с этой стороны препятствий нет, - старик с достоинством поклонился сельчанам. - Однако нам пора! - он продел руку во вторую петлю от тяжело нагруженных санок.
Могута снова поглядел на Умилу и тихо вздохнул. Девочка же проговорила, сразу повеселев, как только старшие подали ей надежду:
- Могута, приезжай к нам в Черный Ключ, прошу тебя! Станешь учиться у почтенного Клыча, и мы с тобой будем видеться часто!
- Посмотрим, - Могута шмыгнул носом. - Я бы этого очень хотел... - он и сам не знал, чего хочет больше: учиться у кузнеца или дружить с девочкой, похожей на цветок синеглазки, омытый утренней росой...
Но им было пора идти. Старик и мальчик потянули санки, и сами легко заскользили на лыжах обратно, в сторону леса.
А Умила провожала Могуту взглядом, пока он со своим спутником не скрылся за поворотом. Ей было жаль так скоро расстаться с новым другом, но она все равно была счастлива, надеясь, что он скоро поселится здесь, в Черном Ключе, рядом с ними.
- Батюшка, я буду просить Небеса, чтобы Могута стал учеником Клыча! - пообещала девочка, следуя за отцом домой.
Гюрята провел рукой по заячьей шапке, которую носила его дочь.
- Проси, проси! - весело произнес он. - Ты ведь мастерица просить: вместе с матушкой и бабушкой вымолила мое спасение в метель!
- Не смейся, батюшка! - укоризненно протянула Умила. - Я все же надеюсь, что Могута придет к нам в деревню!
- Да и я тоже надеюсь на лучшее! - согласился Гюрята, возвращаясь домой вместе с дочерью.
Кузнец Клыч же, оставшись один на своем дворе, продолжал рубить дрова, как начал еще до прихода Могуты. Про себя же он думал о мальчике. Тот казался сильным и смышленым, - будет хорошей заменой у него в кузнице! Кузнец надеялся, что мальчика отпустят его родные, потому что мысленно он уже видел Могуту своим учеником. Уже само имя этого мальчика говорило, что ему будет под силу совершить что угодно. И видно было, что, когда тот вырастет, будет достоин его. А рыжие волосы мальчика говорили, что его поцеловал огонь, а что может быть лучше для кузнеца, покорителя и друга огня?.. Ах, если бы мальчик пришел к нему, с какой радостью Клыч передал бы ему все тайны своего ремесла, научил бы его плавить руду, ковать металл, делать из него все, что нужно людям!..
***
Однако пока что Могута вместе со старым Колотом должен был вернуться в лесную хижину разбойников, которую, за неимением лучшего слова, ему приходилось называть своим домом. Там мальчика ожидала его мать, приготовившая ужин - мясную похлебку и хлеб из орехово-желудевой муки. Мальчик был рад увидеть мать, и сперва даже устыдился, что думал покинуть ее.
Но, к несчастью для Могуты с Заринкой, в хижину вернулся и атаман Лют Разноокий вместе со своей ватагой. Все были мрачны и злы. Им не удалось выследить шатуна, и они зря весь день мотались по лесу, сильно устали и замерзли.
Лют был раздосадован больше всех. Сорвав с себя кожух, он швырнул его на скамью и окинул остальную ватагу таким жутким взглядом своих разных глаз, что разбойники притихли, как мыши, на другом краю хижины.
Присев за стол, атаман проговорил голосом, исполненным горькой досады:
- Мы видели следы шатуна возле павшего оленя, которого он ел. Зверюга вправду здоровенный: следы, как две моих пятерни, когти, что кривые ножи. Я поставил капкан под недоеденной тушей оленя; шатун наверняка вернется к ней. Этот капкан нынче наша единственная надежда добыть его! Будь лето, можно было бы устроить лабаз на дереве и всадить в него сколько надо стрел, но сейчас шатун заметит засаду среди голых ветвей. А куда он ушел, мы не нашли. Матерый медведь, дошлый, и укрылся в такой чащобе, что Леший ногу сломит, - угрюмо закончил атаман.
Заринка, видя печаль своего сожителя, старалась успокоить его, чтобы он не сорвал сгоряча злость на ее сыне. Она принесла атаману полную миску похлебки, разломила хлеб, затем подала ему в чашке горячий травяной отвар. И ласково убеждала, по извечной женской привычке:
- Не тревожься, пожалуйста, Лютушко! - говорила она, разминая твердые закаменевшие плечи атамана под плотной кожаной рубахой. - Да поможет Велес, шатун сам придет в капкан, и вы его убьете, или он замерзнет на морозе. Так будет даже лучше! А то я тревожилась за тебя: не ранит ли тебя шатун, не придется ли мне лечить тебя? Ведь у нас мало лечебных трав и оберегов, а тебе следует всегда быть сильным. Будет лучше, если шатун попадется в капкан! - Заринка старалась говорить как можно убедительнее.
Атаман хмурился, приняв из рук женщины чашу с травяным отваром.
- Может быть, и лучше... Но мне хотелось бы одолеть шатуна самому!..
Рядом с атаманом, как обычно, сидел за столом старый Колот. Он тоже постарался отвлечь своего племянника от неудачной охоты, и произнес:
- Ну что ж, такова судьба! Шатун этот, по всему видать, хитер: и от деревенских охотников скрылся, и от вас... А вот послушай, как мы с Могутой ходили в Черный Ключ...
Старик принялся рассказывать, а заодно - показывать припасы, что они привезли с собой.
- Вот: у нас теперь есть и мука, и крупа, и мясо, и сало, и огурцы! А еще - полотно, из которого Заринка сошьет нам новые сорочки.
- Обязательно сошью! Тебе, Лютушко - первому, - проворковала женщина, положив руки на плечи атаману, словно снимала мерку.
Атаман кивнул в ответ и сказал своему дяде:
- Ну а что вы повидали в деревне?
- Гюряту с его дочкой повидали, - усмехнулся старик. - К счастью, он, вроде как, продолжает верить нам, что мы - честные охотники, и пришли обменять меха.
- Честный человек Гюрята, - буркнул атаман. - Но лучше бы вам все-таки быть поосторожнее.
- А наш Могута вот встретил деревенского кузнеца, и тот позвал его в ученики, - добавил старик.
Атаман выпрямился за столом, недобро взглянул своим двойным взглядом на Могуту, разбиравшего на полатях сумки с припасами.
- Что случилось? - произнес он с интонациями, не предвещавшими ничего хорошего.
Колот рассказал обо всем и прибавил:
- Кузнец Клыч готов взять парня на обучение. И, по-моему, это неплохо. Кузнец - первый человек в деревне, у него будут и куны, и почет. И крыша над головой, понадежнее, чем у нас, что уж там! - старик попытался убедить сразу и атамана, и Заринку отпустить ее сына в деревню.
Заринка принялась подавать на стол мужчинам новые припасы. Принесла колбасу, сыр, мазала маслом желудевый хлеб, поставила в кадушке соленые огурцы. А заодно, расхаживая по избе, женщина знаками попросила своего сына не попадаться под горячую руку грозному атаману, когда тот был раздосадован вдвойне - неудачей в охоте на шатуна и выходкой самого Могуты, не сумевшего держаться незаметно.
Подросток и без того сидел на скамейке возле печи тише воды ниже травы. Вынув из сумки полотно, он принялся скатывать его. Он старался сдерживать свои чувства, видя свою мать возле атамана. Перед мысленным взором мальчика вновь появилась Умила, такая милая и светлая, что от нее не хотелось отводить глаза. Казалось бы, что такого в этой домашней девчонке, привыкшей жить за пазухой у родителей, как за каменной стеной? Однако же она продолжала видеться мальчику весь день! Ему хотелось видеть ее и впредь, хотелось, чтобы она улыбалась ему, как сегодня, слышать ее напевный голос...
И все же, даже его новые мечты об Умиле не могли вполне успокоить и отвлечь мальчика. Время от времени он бросал злые взгляды на атамана Люта, как бы хотел сказать: "Если бы у меня хватило сил, я бы рассчитался с тобой за все!" Но пока он был еще подростком, и ему приходилось помалкивать.
Атаман Лют Разноокий больше не поднимал глаз на мальчишку. Он молча слушал своего дядю, а сам хмурился, не отвечая ему. Его тревожило, что Могута чуть было не попался в деревне. Конечно, хорошо, что в Черном Ключе их считают мирными охотниками! Однако там живут неглупые люди, могут и догадаться, как почти наверняка догадался охотник, заночевавший у них в хижине.
С другой стороны, избавиться от мальчишки, отдав его в ученики кузнецу, было бы совсем неплохо, - размышлял Лют. Там ему найдется дело, и парень перестанет путаться у него под ногами. Но, если бы точно знать, что мальчишка сумеет молчать, не выдаст никому ни нарочно, ни нечаянно, среди каких людей жил прежде!.. Про себя атаман подумал, что, если отпустить мальчика из ватаги, то следует взять с него строгую клятву, чтобы и днем, и ночью держал язык за зубами!
Думая о Могуте, Лют пристально, неотступно глядел на его мать - Заринку, которую он так сильно любил. Согласится ли еще она отпустить от себя единственного сына?.. Атаману не хотелось причинить ей боль, даже ненароком.
-
Зимний сказ (продолжение)
Прошло несколько дней, а в маленькой, занесенной снегом избушке, где жили разбойники, ничего не изменилось.
Однако атаман Лют все это время напряженно размышлял, как ему поступить. Он еще несколько раз ходил со своей ватагой в лес, выслеживать шатуна, но, увы, безуспешно. Но при этом он не забывал думать о сыне Заринки. Несколько раз атаман советовался со своим дядей, старым Колотом, о том, как обойтись с мальчишкой. По его совету, Лют старался сдерживаться и не спешил с окончательным решением.
Наконец, он решил поговорить с Заринкой. Атаман понимал, что, если ее сын останется здесь, то через несколько лет бросит ему вызов, как только его силы сравняются с его ненавистью. И тогда для Люта, в любом случае, все будет кончено: либо он будет убит мальчишкой, либо сам убьет его, и навсегда потеряет Заринку, которая не сможет оставаться с ним.
Этот человек, жестокий, грубый и вспыльчивый, не стыдившийся жить разбоем и убивать тех, кто вставал у него на пути, все же был способен чувствовать. Он, со своим жутким взглядом разных глаз, любил Заринку не меньше, чем мог любить женщину какой-нибудь знатный муж или великий певец. И при мысли о ней атамана покидала привычная решительность. Он страшился причинить ей боль.
Наконец, атаман послал свою ватагу в лес, проверить, не попал ли шатун в поставленные капканы. А старый Колот, переглянувшись с племянником, позвал Могуту рубить дрова. Мальчик вышел вслед за стариком, нехотя оставив свою матушку вдвоем с атаманом.
Так Лют, наконец, остался в избе наедине с Заринкой. Та, как обычно днем, хозяйничала возле печи, замешивала тесто, собираясь печь хлеб, и сперва не оборачивалась к своему сожителю.
Тогда Лют подошел к ней и встал так, что его черная тень закрывала свет от очага. Женщина подняла голову и удивленно взглянула на атамана, но ни о чем не спросила его.
Он сам заговорил, с трудом, неохотно, будто собственные уста плохо повиновались ему. Этот разговор должен был решить их судьбу.
- Заринка, - начал он, понизив голос. - Заринка, мне нужно поговорить с тобой...
Женщина подняла голову, тревожно взглянула на своего сожителя, чувствуя, что вот сейчас что-то должно произойти. Отряхнув руки от муки, она тихо проговорила:
- Я слушаю тебя, Лют! Что ты хочешь сказать?
- Это касается твоего сына...
- Могуты? - в глазах женщины плеснулась тревога. - Он прогневал тебя? Что случилось? Скажи мне, Лютушко, а я сама с ним управлюсь, вразумлю материнским словом...
Атаман сердито откашлялся, разозлился на самого себя за несвойственную ему нерешительность. И отвечал Заринке враз погрубевшим голосом, даже слишком сурово:
- Я решил отдать Могуту в ученики к кузнецу в Черном Ключе! Я слишком долго терпел этого мальчишку ради тебя. Однако уживаться с ним становится все труднее. И мне не хочется, чтобы тебе пришлось оплакивать его, ни самому подставляться под удар! А кузнец даст ему и ремесло, и крышу над головой. Благо, и отец у парня был кузнецом, так что и ему это занятие по душе... - атаман с трудом сглотнул, словно у него в горле поворачивался тяжелый камень. Трудно было атаману напоминать самому об отце Могуты, своем сопернике, побежденном, но не ушедшем навсегда! Тот оставался жить в памяти Заринки, а также в образе Могуты, своего сына. Атаман стремился, но не мог пересилить его.
А Заринка покачнулась, бледнея, и опустила руки, не замечая, как с них сыплется на земляной пол мучная пыль.
- Как же я отпущу от себя сына? - прошептала она севшим голосом. - Он ведь один у меня... Вдруг его там станут бить, не кормить?..
- Кто его обидит, дня не проживет! - криво усмехнулся атаман. И шагнул вперед, нахмурив брови над разноцветными глазами.
Заринка протяжно всхлипнула.
- Тяжело мне будет проститься с ним, Лютушко, - проговорила она. - Я люблю его, как только мать может любить свое единственное дитя! Прошу тебя, пойми меня, пожалуйста! Но я вижу, тебя не зря прозвали Лютом... Сердце твое жестоко, как топор, с которым ты выходишь на большую дорогу...
Женщина с болью в душе вспоминала своего мужа, отца Могуты. Сын рос живым напоминанием о нем, о первой любви, о семейной жизни в родной деревне. Увы, ее покойный супруг был слишком горяч и вспыльчив, и не сумел сдержаться, поссорившись с лесным атаманом! Да и полагался только на себя, ни у кого не просил помощи. Самонадеянный молодой кузнец думал со всем совладать один, вообразив себя заговоренным, повелителем огня. Однако Заринка любила своего мужа именно таким. Но он погиб, опрометчиво приняв вызов атамана разбойников, Люта Разноокого.
С тех пор вся жизнь молодой женщины изменилась навсегда. Чтобы спасти своего сына, она ушла с атаманом в лес, отрезала себя от родных и близких, от всего человеческого общества. Она стала "разбойничьей женкой", зная, что, если ватагу изловят княжеские витязи или деревенские мужики, ее повесят вместе со всеми. Жить среди разбойников, в глухом лесу, было трудно. Однако женщина находила радость, видя, как подрастает ее сын. Могута был таким же горячим, вспыльчивым, как его отец. Немудрено, что ему было трудно терпеть общество разбойников, и особенно - атамана Люта! А лесное воспитание, со своей стороны, сделало мальчика суровым, угрюмым не по возрасту, а порой и безжалостным, - это начала замечать даже его мать. Могута слишком рано усвоил, что человек может делать все, что угодно, не считаясь с другими. Такие качества сына тревожили женщину, и она с болью в душе задумывалась об его будущем. Но ей не приходило в голову, что придется отпустить сына, еще не достигшего зрелости, чтобы спасти его...
Из груди женщины вырвался стон:
- Оставь мне сына, Лют!.. Ведь он один у меня!
При этих словах женщины лицо атамана исказилось, стало страшным. Его глаза, голубой и карий, сверкнули, как у дикой кошки. Он злобно взглянул на женщину, неосознанно сжимая кулаки. Вот как, она сама признается, что ей дорог только ее сын, этот выкормленный волчонок, а не он, атаман Лют, так заботившийся о ней!..
И он прохрипел, уже не владея собой:
- Твой сын буен и непокорен, он не скрывает ненависти ко мне! Рано или поздно я сам пришибу его, не выдержу!..
Заринка отшатнулась, едва не упала. Прижав руки к груди и горлу, она издала безмолвный, но отчаянный крик. Попятилась назад, пока не уперлась спиной в печку.
- Не смей, слышишь! - наконец, воскликнула она срывающимся голосом. - Я тогда сама тебе горло перегрызу, или избушку сожгу с вами всеми! Ты не знаешь, на что мать способна ради своего сына!
Атаман остановился, уперся кулаком в лоб, и покачал костистой головой. Взглянул своими разными глазами на Заринку, и криво усмехнулся:
- Вот и поговорили! Так что: тебе хочется довести дело до такой крайности? Или, может, ты предпочла бы, чтобы твой пащенок вспорол мне брюхо? Да ты знаешь, кем он вырастет тогда?! Я по сравнению с ним буду невинным барашком! Он прикончит любого, кто помешает ему, если даст ход своей мести! Разве такой судьбы ты желаешь своему сыночку?!
- Н-нет, - выдохнула Заринка, все еще прижимая ладони к груди. - Но Могута... мой сын... Я не верю, чтобы он мог стать жестоким...
- Не веришь, потому что все еще видишь в нем милого мальчика, - ответил атаман, постепенно успокаиваясь и прилагая все возможные усилия, чтобы убедить женщину. - А он через несколько лет станет мужчиной, и растет даже быстрее своих лет. Погляди, как он учится владеть ножом и топором! На днях схватился с Серко, так что чуть не отрубил ему руку. А ведь тот и сам далеко не промах! Ты что, хочешь, чтобы он и дальше шел по той же дорожке? Жил в лесах, разбойничал с нами вместе? У нас-то выбора нет, мы все изгнаны из своих родов, живем, как волки, вне закона. А у мальчишки руки еще чисты. Выучится у кузнеца, останется в деревне, проживет честную жизнь. Здесь же его рано или поздно вздернут на какой-нибудь сосне. Выбирай же, Заринка, чего ты желаешь для своего ненаглядного сыночка!
Женщина осела по стенке и опустилась на скамейку, словно ноги отказывались держать ее. Из ее груди вырвался тяжкий вздох. Она и сама неустанно думала, как устроить будущее своего единственного сына. И все же ответ пришел неожиданно и потряс ее до глубины души!
- Я страшусь отпустить его к незнакомым людям! Если бы я могла быть с ним... - женщина подняла умоляющий взор на атамана.
- Нет! Я не могу отпустить тебя, об этом не может быть и речи! - атаман, уже готовый снова вскипеть, подошел к женщине. Взяв ее руку, он стал ее гладить своими шершавыми ладонями, продолжая говорить: - Нет, Заринка, я не могу позволить, чтобы ты ушла, чтобы кто-то отнимал тебя у меня, даже твой сын! Я тогда снова убью кого-нибудь, ты меня знаешь, или сойду с ума... Нет-нет, если ты хочешь счастья Могуте, то отпусти его!
Заринка молчала, подавленная. Ей стало ясно, что раскол между ее сыном и атаманом зашел гораздо дальше, чем ей думалось, и неизбежно приведет к кровопролитию, если его не пресечь тотчас же. Чтобы спасти своего единственного сына, она была вынуждена отправить его в люди, оторвать его от себя, быть может - навсегда...
- Что хоть за человек этот кузнец, который согласен взять моего мальчика в ученики? - прошептала женщина изможденным голосом.
- Колот говорит - дельный человек, в деревне его знают как настоящего умельца. Гюрята его расхваливал на все лады. Да, и кстати, он со своей семьей будет там же и поможет парню, в случае чего. Колот сказал, что Могута сразу подружился с дочерью нашего гостя. Гюряте-то ты сможешь доверить своего сына?
Это решило дело. Заринка вспомнила, как спасенный охотник, едва увидел ее, больную, отдал ей лечебные травы, которые, возможно, спасли ей жизнь. Разве не чудо, что от них стих жар, иссушавший ее тело, постепенно унялась боль в груди и надрывный кашель? Видно, эти травы были собраны и отданы с любовью, на благо людям!.. Хоть Заринка и лежала тогда полуживая, но запомнила, как Гюрята говорил о своей дочери, что подарила ему эти травы. А теперь она стала другом Могуты! Что ж, своему спасителю и его близким Заринка, пожалуй, могла доверить единственного сына, если уж приходилось расстаться с ним...
Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду, а потом поглядела в глаза атаману: один - светлый, как степное озеро, другой - темный, точно еловая смола.
- Еще неизвестно, согласится ли Могута покинуть меня, - робко промолвила Заринка, давая понять, что сама она смирилась.
Атаман пожал широкими плечами.
- Ну, это уж твое дело, как убедить мальчишку! Но он должен уйти - для него же и для всех нас так будет лучше!
Заринка кивнула, думая, как убедить сына уйти от нее.
-
Зимний сказ (продолжение)
Женщине ничего не оставалось, как поговорить с сыном, не теряя времени.
Сев на скамейку, она тихо вздохнула, взглянув в глаза своему сожителю:
- Позови Могуту, Лют. Я должна поговорить со своим сыном с глазу на глаз.
Атаман кивнул и вышел во двор, где мальчик вместе со старым Колотом рубил дрова. Они работали молча, решительно. Могута при каждом взмахе топора скалил зубы, разбивая чурбаки так яростно, словно это были головы врагов. У его ног громоздились поленья, едва ли меньше, чем успел нарубить старик.
Атаман подошел к мальчику и молча перехватил у него топор. Могута потянул его в себе, но руки разжались сами собой. Рано ему было тягаться с Лютом Разнооким! Подросток опустил руки и исподлобья взглянул на атамана, не скрывая враждебности.
- Ступай в избу! Мать зовет! - буркнул ему Лют, устанавливая на колоду бревно и примеряясь, как лучше расколоть его.
Могута полоснул атамана ненавидящим взором и ничего не сказал. Повернувшись, он пошел к избе, не оглядываясь, хотя в душе у подростка все кипело от ярости. Да, атаман - взрослый, он много сильнее! А, если бы не это, с какой радостью он расколол бы ему голову, как полено!..
Колот поглядел на них, но ничего не сказал, оставшись наедине с племянником.
Атаман принялся рубить дрова, вымещая на них кипевшее в его душе раздражение. И поленья с треском разлетались в разные стороны, словно на поле брани.
Могута же вошел в хижину, где его ждала матушка. Он закрыл за собой дверь, с радостью замечая, что они с матушкой одни в избе. Ватажники еще не вернулись из леса. Мальчик очень любил такие моменты, когда они с матушкой оставались наедине, могли вдоволь наговориться, когда матушка высказывала свою любовь к нему, и никто им не мешал. Как жаль, что им редко выдавалась такая возможность!..
- Матушка, ты звала меня? - спросил Могута совсем другим голосом, враз помягчев. Наедине с матерью он вновь становился мальчиком своего возраста, а не угрюмым ощетиненным волчонком, каким, увы, все чаще бывал в последнее время.
Заринка бледно улыбнулась сыну, сидя на скамье, как осталась после беседы с атаманом. Она пыталась собраться с силами, чувствуя, что говорить с родным сыном будет еще труднее.
- Садись рядом со мной, сыночек! - она подвинулась, позволяя ему сесть рядом.
Могута быстро сбросил свой кожух и шапку на лосиный рог, торчавший в стене, и стремительно подбежал к матери.
- Ах, матушка! Как хорошо, когда ты со мной... Вот так, как сейчас... - проговорил он. Ну совсем как обычный мальчишка...
Мать улыбнулась ему, ласково и слегка печально, как ему показалось.
- Понравилась ли тебе деревня Черный Ключ? - спросила она как бы невзначай, на самом же деле начиная разговор издалека.
Мальчик подумал с минуту, вспоминая деревню, где побывал недавно, и людей, с которыми познакомился там.
- Да! - признался он. - Мне даже показалось, что она немножко похожа на нашу родную деревню... Ну, где мы жили раньше...
- Вот как! - женщина положила руку на плечо сыну.
- Ага! Кузница Клыча так же стоит на берегу ручья, как у батюшки было, - мальчик с трудом сглотнул и перевел речь на другое: - И сам Клыч - настоящий умелец! Гюрята, что гостил у нас, очень хвалил его. И сам он дружески встретил меня... А его дочь Умила приглашала меня приходить к ним еще, в гости...
- Она тебе понравилась? - спросила Заринка, вздохнув. В деревнях родители нередко уже сговаривали детей такого возраста, заранее выбирали будущих женихов и невест подрастающим сынам и дочерям. А здесь, в лесу, где же найти для Могуты невесту?..
Мальчик пока еще не задумывался о таких вещах, но что-то почувствовал своим пробуждающимся сердцем. И ответил, повеселев:
- Да, матушка! Она такая ласковая, приветливая... Мне было с ней так легко и радостно, как... как с тобой!..
Заринка ласково погладила сына по волосам. Он уже не так уж мал. Пока еще для него на первом месте мать, но скоро потребуются и другие близкие люди. Например, отец или наставник. Не с атамана Люта же, в самом деле, брать пример подрастающему парню! Если деревенский кузнец в самом деле готов принять его в ученики - чего ж еще желать? А там, глядишь, найдется и девушка, которая запишет для Могуты новый огонь. А может быть, она уже нашлась?..
И Заринка постаралась улыбнуться, в самом деле начиная верить, что, может быть, ее сыну будет хорошо в деревне Черный Ключ. В таком случае, ей, как матери, следовало решиться отпустить от себя сына, чтобы он мог проложить свой собственный путь в жизни. Но как же трудно, должно быть, окажется сейчас убедить и его, и саму себя!..
- Ну что ж, я рада, что ты подружился с Умилой, дочерью Гюряты, моего спасителя, - проговорила она, обняв сына за плечи. - Я и сама думала: скучно, поди, тебе здесь одному, без друзей, без товарищей-сверстников...
- Нет, я без них не скучаю, - возразил Могута смущенно-независимым тоном, шмыгнув носом. - А вот Умила... Без нее и вправду будет тоскливо. Хотелось бы еще повидаться с ней.
Заринка усмехнулась, но пока не стала пояснять сыну, чего от него желает атаман Лют. Только провела пальцем по раскрасневшейся на морозе щеке мальчика.
- Да помогут Небеса, еще свидитесь, - уклончиво ответила она.
А Могута вновь припомнил знакомство с нежной, светлой дочерью охотника, и мечтательно улыбнулся.
- Когда мы встретили Умилу с ее отцом, они как раз направлялись в кузницу к Клычу. Он сделал ей медную лунницу, и она показала ее мне.
Заринка кивнула в знак согласия.
- Видно, этот Клыч в самом деле настоящий умелец, - уважительно заметила она.
- Ага! Лунница - как настоящий месяц, отмечена знаками Макоши.
- Твой батюшка тоже делал такие обереги. И другие тоже: железные Перуновы секиры, солнечные круги в честь Хорса-Даждьбога, медвежьи лапы Велеса. И еще он ковал для новобрачных серебряных или белых лебедей, птиц пресветлой Лады.
- Я не помню, - нахмурился Могута, словно досадуя на себя за то, что не запомнил всех вещей, какие ковал его отец.
- Где тебе, мал тогда еще был! - отвечала ему мать. - Отец говорил, что ножи, да бороны, да наконечники, да подковы легко делать, а вот попробуй выковать красивый оберег, чтобы душа радовалась при виде него...
Могута нагнул голову, словно бычок.
- А я почти не успел ничему научиться у батюшки! И я знаю, кто тому причиной! - мрачно произнес он, сжимая кулаки.
И такой суровой непримиримостью повеяло от мальчика, что у матери тревожно сжалось сердце. Она по-новому взглянула на своего сына и увидела в нем те черты, о которых говорил Лют. Могута, совсем еще юный, уже умел ненавидеть, и не смирялся даже перед превосходящей силой. Как только он подрастет, непременно решит отомстить атаману за своего отца и за нее. И тогда...
Заринка попыталась отвлечь сына от воспоминаний об его отце, мучительных и для нее самой.
- Однако и кузнец из Черного Ключа, видимо, тоже знает свое дело, если у него получаются не только полезные вещи, но и красивые обереги.
- Ну да, так про него говорят, - подтвердил мальчик, еще не подозревая, к чему клонит его матушка. - Он даже приглашал меня учиться у него. Говорит, у него умер ученик, а я, по крайней мере, знаю, какими дровами разводить огонь в кузнице...
Заринка положила ладонь на руки сына, почти уже такие же крупные, как у нее самой.
- Так... Ну а ты что - хочешь пойти в ученики к деревенскому кузнецу?
Мальчик припомнил искушения, овладевшие им в деревне, как он чуть было не пожалел, что приходится возвращаться сюда, в лес, к матушке. И он опять нахмурился, сердясь, на сей раз, на самого себя:
- Мне сперва захотелось остаться, поучиться ремеслу у кузнеца Клыча. Показалось даже на миг, будто он чуть-чуть на батюшку похож, и сделает меня кузнецом, как батюшка хотел... Но как же я могу оставить тебя, матушка? - обратился к ней подросток вдруг совсем детским голосом.
Женщина обняла сына за плечи, обхватила его, в самом деле, будто маленького, и покачала, ласково, как давно не позволяла себе.
- Какой же ты у меня еще маленький, мальчик мой!.. Но ты вырастешь взрослым, сильным мужчиной, и скорее, чем кажется. И твои сердце и душа повзрослеют вместе с тобой, для тебя обретут значение совсем другие вещи...
Могута пока что не задумывался, что имеет в виду его матушка. Ему было хорошо вот так сидеть с ней вдвоем, прижиматься к ней, в то время как она гладила и обнимала его. Если бы им никогда никто не мешал, то большей радости для себя Могута не пожелал бы на всю жизнь!
Он прильнул к матери, соглашаясь в эту минуту побыть и маленьким, только бы насладиться материнской любовью и лаской, чего ему не хватало в последние годы, - в годы атамана Люта.
И мальчик поцеловал матушку в щеку, отвечая на ее ласку. Она же снова погладила его по рыжим встрепанным волосам, не выпуская из объятий. Женщина-мать старалась передать своему сыну как можно больше материнского тепла, прежде чем им придется расстаться, и быть может - навсегда. Она надеялась, что ее любовь поддержит сына и впредь.
При этом Заринка, как могла, продолжала настраивать сына в правильном направлении.
- Ну что ж, значит, деревня Черный Ключ тебе понравилась? Кузнец Клыч готов взять тебя в ученики, Гюрята тоже приветливо встретил. И Умила была бы тебе прекрасной подругой...
Могута поднял на мать изумленные глаза.
- К чему ты это говоришь, матушка? Разве атаман отпустит нас в деревню?
Заринка на миг отвела глаза, пока еще не находя слов, чтобы объяснить сыну, что они должны расстаться.
- Я думаю, что тебе не годится всю жизнь оставаться в лесу, - сказала она, подчеркнув слово "тебе". - Надо идти к людям, привыкать жить среди них, чтобы приносить им пользу, сыночек мой! Я думаю, что жить у деревенского кузнеца тебе будет совсем неплохо. Переймешь у него ремесло, станешь у горна, как твой батюшка. Сможешь часто видеться с Умилой. Хвала Небесам, что они послали тебе хорошего друга! Я думаю, Доля ведет тебя туда, в Черный Ключ!
Мальчик слушал, не перебивая, пока не мог поверить, что матушка говорит все это наяву...
-
Тяжело было Заринке решиться на расставание с сыном. В её жизни и так мало радости - и вот последняя уходит. Но так у сына появится шанс на нормальную жизнь.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Тяжело было Заринке решиться на расставание с сыном. В её жизни и так мало радости - и вот последняя уходит. Но так у сына появится шанс на нормальную жизнь.
Да, Заринке приходится принести самую тяжкую материнскую жертву. А ведь надо еще убедить сына в ее необходимости.
Нормальная жизнь у Могуты будет. Хотя мы уже знаем, что он сведет ее на нет. Все-таки в нем окажется не так уж мало от ненавистного ему Люта.
Зимний сказ (продолжение)
Могута с надеждой поднял на мать глаза, засветившиеся еще неясной, но горячей надеждой.
- Матушка, так мы можем покинуть лес?! Да?! Мы поселимся в Черном Ключе, будем жить возле кузницы! Я стану зарабатывать, буду заботиться о тебе, родная моя матушка...
Заринка гладила голову сына, уткнувшегося лицом ей в грудь, и печально усмехнулась, благо, он сейчас не видел выражения ее лица. Она все продолжала гладить его, как будто собирала запас воспоминаний о нем, чтобы было чем жить, когда ее единственного сына не будет рядом. Женщина собиралась с силами, чтобы сказать мальчику, что не сможет уйти вместе с ним. Но сама она теперь ясно сознавала, что у нее нет другого выхода, что атаман никогда не отпустит ее. Ей придется пожертвовать своей материнской любовью, чтобы ее сын вернулся к людям и прожил счастливую жизнь. Настоящая любовь матери к сыну безусловна, она не требует вознаграждения. Не всегда она равносильна жертве, но для Заринки, видно, Доля с Недолей распорядились так. И она была готова отпустить от себя сына, чтобы он вырос достойным человеком.
Наконец, Заринка взяла себя в руки. Лют прав: ее сын сможет обрести счастье только среди людей!
И она пристально взглянула в глаза мальчику, ладонями крепко обхватив его руки, и тихо проговорила, глядя ему в глаза с любовью и нежностью:
- Если бы твой отец сейчас видел тебя, Могута, он непременно гордился бы тобой! Он бы хотел, чтобы ты, в свой черед, перенял кузнечное ремесло. Вот и я хочу, чтобы ты поступил в ученики к кузнецу в Черном Ключе.
Могута встрепенулся и пристально взглянул на мать, недоумевая. Он бы обрадовался, если бы решил, что она согласилась уйти с ним, покинуть атамана... Но тогда отчего же голос матушки так печален? Мальчик почувствовал: это не только от упоминания его покойного батюшки...
А Заринка продолжала, глядя в глаза сыну, говорить с ним, как со взрослым. Лишь бы он смог все правильно понять!..
- Ты - мой единственный сын, самый любимый человек на свете! Ради тебя я пожертвовала своим родом, своим добрым именем. Если бы потребовалось, готова была бы отдать и жизнь! Однако Доля с Недолей требуют от меня иной жертвы. И я готова отпустить тебя в деревню Черный Ключ, чтобы ты жил там добропорядочной жизнью. Но я должна остаться здесь, мой мальчик! Атаман Лют не отпустит меня.
Могута яростно вскинул голову, его глаза зажглись гневом.
- Не отпустит мать быть вместе с сыном? Какое право он имеет не отпустить?! Он и так искалечил нашу жизнь, а теперь хочет навек привязать тебя к себе?! Ах, если бы Перун дал мне силы расправиться с ним!..
Заринка с любовью и грустью взглянула на сына. Да, он весь в отца, и так же горяч!.. Но тем паче, ему следовало уйти отсюда!
- Садись и выслушай как следует! - произнесла она непривычно строго. - Я думала, что ты готов понять меня, как взрослый человек, а не как мальчишка!
Могута глубоко вздохнул, но снова сел рядом с матерью. И она снова и снова продолжала убеждать его, сколько хватало сил:
- Так вот: я хочу, чтобы ты вернулся к людям, освоил отцовское ремесло, жил бы среди них счастливым человеком, уважаемым всеми! Ты достоин большего, чем жить среди зверей, как ватажники Люта! И твой покойный батюшка был бы рад видеть тебя достойным человеком! Так что твой путь ведет в Черный Ключ - к кузнецу Клычу, к Гюряте, к Умиле, - Заринка особенно подчеркнула имя девочки, зная, чем повлиять на сына.
- А как же ты, матушка? - вздохнул Могута, внезапно почти успокоившись.
- А я должна остаться здесь, - повторила мать сухим, как пепел, голосом.
И от этого ее голоса мальчик окончательно осознал, что у них обоих нет выбора, что они расстанутся совсем скоро. Он качнулся вперед и прильнул к матери, обнял ее обеими руками.
- Я сделаю, как ты велишь, матушка! Покину тебя, уйду в Черный Ключ, - сумрачно пообещал он.
Про себя же он истово пообещал, что через пару лет, когда он подрастет и окрепнет, и заработает куны, вернется за матушкой и заберет ее к себе. А заодно - спросит за все с атамана Люта...
Но об этом Могута ни словом не обмолвился матери. Он научился помалкивать. К тому же, это было мужское дело, в котором женщине не зачем разбираться...
***
Прошло некоторое время. И Могута с матерью прощались в скудно обставленной горнице разбойничьей хижины. Они стояли возле печи, лицом к лицу, держась за руки.
Заринка сняла со своей груди оберег, что носила на гайтане. То была маленькая стальная секира - оружие Перуна, Истребителя Нечисти.
- Этот оберег сделал для тебя твой отец, мальчик мой! - тихо проговорила она, надевая его на шею Могуте. - Он ждал, когда ты станешь мужчиной! Носи его с честью, будь достоин этой Громовой Секиры, мой Могута!.. А теперь ступай! У тебя впереди большая жизнь!
Могута продолжал с нежностью глядеть на мать. В горле у него пощипывало, к глазам подступали слезы. Он бы заплакал, наверное, если бы матушка не назвала его мужчиной. Теперь ему следовало быть достойным ее похвалы и оберега, что оставил ему отец.
- Матушка... Матушка!.. - повторял он, снова крепко обняв ее за плечи.
Но больше они ничего не могли сказать друг другу. Потому что они уже не вдвоем находились в хижине. Правда, разбойничья ватага еще не возвращалась с охоты: они выслеживали медведя-шатуна. Но зато в хижину зашли атаман Лют и его дядя, старый Колот. Они решили, что Могуту следует проводить в деревню тотчас же, не теряя времени.
Пока мать прощалась с сыном, атаман давал последние указания старику.
- Значит, отведешь "своего внука" к кузнецу, да попросишь его заботиться о мальчишке, как следует! И потребуй, чтобы сам мальчишка никому не обмолвился, кто мы такие и откуда будем! - он нарочно не обращался к самому Могуте, как будто его уже не было среди них. - Проводи его, пристрой к кузнецу, и тут же домой!
- Все сделаю, как ты говоришь! - пообещал старик, соглашаясь, что отдать Могуту в ученики кузнецу будет лучшим выходом для всех.
Тогда атаман немного помедлил, а затем, выдвинув под печью большой камень, достал из захоронки тугой кошель из лосиной кожи. Передал его Колоту.
- Возьми: здесь двести кун, моя доля добычи от влесославльского купца, которого мы пощипали этой осенью! Отдашь их кузнецу, чтобы заботился о мальчишке, как следует. Пусть он ни в чем не нуждается!
При этом Лют взглянул на Заринку, мысленно желая сказать ей: "Гляди, любимая: ради тебя мне ничего не жаль! Я готов заботиться о твоем сыне, хоть и терпеть его не могу, как и он меня!"
Любовь к Заринке сделала атамана непривычно чутким. Он понимал, что для матери самое главное - чтобы ее дитя было здоровым и не нуждалось ни в чем. И он не пожалел для Могуты кун, чтобы хоть чем-то утешить Заринку, сокрушенную разлукой с сыном.
Женщина поглядела на своего спасителя пепельным, словно выгоревшим взглядом.
- Спасибо тебе, Лют, за твою щедрость! - промолвила она.
А Могута, стоявший об руку с матерью, даже не взглянул на атамана и не поблагодарил его. По мнению мальчика, отдать награбленные куны - вовсе не заслуга. Что легко пришло, легко и уйдет. Да и вообще, он сейчас не хотел ни думать о разбойничьем атамане, ни глядеть на него. Ведь наступала минута прощания с матушкой!
Старый Колот попытался ободрить женщину и мальчика:
- Ну, улыбнитесь на прощание! Запомните друг друга бодрыми и веселыми! Будем живы, так повидаетесь еще! Только гора с горой не сходится...
Могута в последний раз бросился на шею матери, уткнулся лицом ей в грудь. А Заринка напоследок обняла сына за плечи, не страшась уже проявить нежность при грозном атамане.
- Слушайся своего наставника! Ладь с людьми! Заботься о своем благополучии. Будь счастлив, Могута, мальчик мой! - пожелала ему мать, глядя в глаза. - Да хранят тебя Небеса!
- Да пребудут Небеса с тобой, матушка! - ответил он срывающимся голосом.
Нехотя расцепив объятия и оглянувшись, Могута молча и тяжело взглянул на атамана. Это он отнял у него отца, а теперь отнимал и матушку, не позволил ей уйти вместе с сыном!
И Лют Разноокий поднял на мальчика тяжелый взгляд своих разных глаз. Он радовался про себя, что скоро избавится от мальчишки, причем так, что Заринка останется благодарна ему! Теперь ей ничего не останется, как привязаться к нему еще крепче. Они будут вдвоем, как единое целое, в своих лесных угодьях! А о мальчишке можно будет позабыть!
***
В скором времени Могута, нагруженный своим немудреным скарбом, стоял на лыжах вместе со старым Колотом. Тот собирался до конца исполнить свою роль заботливого дедушки, отдающего внука в ученики к опытному мастеру.
Прощальный долгий обмен взглядами между матерью и сыном - и Могута, чувствуя, как на ресницах у него отчего-то быстро намерзает иней, тяжело оттолкнулся лыжами, заскользил по затвердевшему снежному насту. Старик побежал на лыжах рядом с ним.
Там, где поворачивала лесная тропинка, уводя в сторону тракта, Могута на мгновение задержался на пригорке, откуда еще видна была хижина и люди возле нее. Он разглядел мать, и тут же увидел, как она зашла обратно в хижину. А за ней последовал и атаман, плотно затворив за собой дверь.
Подросток представил, как атаман, разлучивший его с матушкой, теперь примется утешать ее, как умеет, пока в хижине больше никого нет... И у него потемнело в глазах от ненависти. Он сжал кулаки, готовый ринуться назад, не сознавая даже, что стал бы делать. Он словно позабыл, как, всего несколько часов назад, Лют Разноокий легко отобрал у него топор. И неизвестно, что могло бы выйти, но старый Колот вовремя напомнил мальчику:
- Пойдем, Могута! Нам надо поспеть дотемна. Зимний день короток!
И Могута нехотя последовал за стариком, прокладывающим лыжню сквозь заметенный снегом лес.
Еловые лапы, стронутые их движением, выпрямлялись, с них мягко осыпался снег. С дерева на дерево перелетали, посвистывая, синицы. Пролетела, мелькнув голубым крылом, сойка. Все это были привычные для Могуты картины и звуки зимнего леса. Но теперь он провожал их глазами равнодушно, лишь вяло отмечая про себя, что, если все пойдет как следует, он видит их в последний раз. И мальчик попытался представить себе, как будет учиться у Клыча кузнечному ремеслу, как снова встретится с Умилой... Однако мысли его снова неотступно обращались к матушке, оставшейся позади, в хижине, во власти атамана Люта. Трудно было Могуте, еще не повзрослевшему, разорвать незримые узы, связывающие его с матерью!
-
Зимний сказ (продолжение)
Миновало некоторое время. Доходили последние седьмицы зимы. Небо все чаще прояснялось, стало высоким. Солнце прорвало полог туч и все чаще весело сияло над головами. И под его яркими лучами снег оседал, становился пористым и ноздреватым. С сосулек, намерзших на крышах, начинала бежать капель. И все звонче и веселее пели синицы.
В кузнице, стоявшей на берегу Черного Ручья, Клыч работал над бороной, - пора было налаживать орудия к весне, чтобы селяне могли взяться за пахоту, как только земля будет готова.
Ему помогал ладный рыжеволосый подросток. Он качал мехи с горячим воздухом, нагревавшие горн, а заодно слушал объяснения своего наставника.
- Железо нужно начинать ковать не прежде, чем достигнет накала вишневого цвета. Тогда начинай бить молотком, - сухо ронял кузнец, пересиливая рев пламени в горне.
Могута смотрел и слушал, качая ногой мехи, и втягивал носом памятные с детства запахи огня, дыма и железа. Он с восхищением смотрел, как раскаленный металл плющился и растягивался, менял форму, как под точными ударами молота рождалась новая полезная людям вещь.
В кузнице было так жарко, что хозяин приоткрыл дверь. И снаружи в кузницу влетал еще стылый, но уже не такой морозный, как прежде, воздух.
Оглянувшись, Могута вдруг заметил, как по берегу Черного Ручья шли Гюрята и его жена Млава. А впереди них по утоптанной дорожке в снегу весело бежала Умила вместе с другими деревенскими ребятишками. Могута уже хорошо знал их: своего сверстника, круглолицего мельникова сына Томилу и его сестренку Вешняну, на четыре года младше. А рядом с Томилой шла его будущая нареченная невеста Светлёна, дочь гончара. Родители прошлой осенью помолвили детей, видя их взаимную дружбу. Сами же мальчик с девочкой гордились своим новым званием, хотя пока не очень задумывались, что должно измениться в их отношениях.
И взрослые, и дети были воодушевлены, весело беседовали.
- Вот мы и пережили, считай, еще одну зиму! И она многое принесла нам, - задумчиво произнес Гюрята.
- Да, уже скоро Масленица. Будем печь блины и зазывать Весну, - вторила мужу Млава.
Дети по-своему откликнулись на упоминание Масленицы. Томила шмыгнул носом и проговорил с гордостью:
- Ага! Мой батюшка намолол много муки, чтобы всем хватило печь масленичные блины!
- Как будет весело на Масленичных гуляньях! Зажгут костер, вся деревня станет водить хороводы, кататься на санях, строить снежные горки! И мы тоже! - весело поддержала Светлёна.
Умила же огляделась по сторонам и махнула рукой ребятам:
- А ну, кто первым добежит до кузницы? - весело закричала она.
Томила со Светлёной побежали вслед за ней, а маленькая Вешняна отстала, не поспевая за старшими. Однако вскоре и толстенький сын мельника отстал от стремительно бегущей Умилы. Рядом с ним осталась и его невеста.
Умила же, быстрая и легкая, как ласточка, первой подбежала к кузнице и звонко воскликнула:
- Могута! Мы пришли!
Ученик кузнеца улыбнулся, услышав этот голос, но не тронулся с места, лишь поднял глаза на своего наставника.
Клыч, увидев приближающихся гостей, поднял клещами железную часть бороны, еще рдеющую алым цветом, и бросил в ведро с ледяной водой.
Поднялось страшное шипение, над ведром взметнулось облако пара. Но вскоре огонь утих, побежденный водой, и кузнец извлек из ведра только что откованную часть бороны. Затем он вытер руки тряпкой и вышел навстречу охотнику и его жене.
- Здравствуйте, Гюрята, Млава! - и, обернувшись к своему ученику, кузнец махнул рукой: - Ну, ступай и ты, поиграй со своими приятелями!
Могута выскочил из кузницы, на бегу надевая шапку, попадая руками в рукава кожуха.
- Привет, ребята! - воскликнул он, глядя в сияющие глаза Умилы.
Та скатала снежок руками в рукавицах из шкуры ягненка, и бросила в сторону Могуты. А ее глаза и улыбка сияли ярче предвесеннего солнышка.
- Получи подарок! - в ответ ученик кузнеца сам скатал снежок и бросил его подруге.
- Пусть приходит Весна! - крикнул Могута, представляя нежную Лелю-Весну, дочь пресветлой Лады, с чертами Умилы.
- Да здравствует Весна! - восклицали дети, бросая снежки.
***
Так наступила для Могуты совсем новая жизнь. Он стал учеником кузнеца Клыча в деревне Черный Ключ.
Когда старый Колот привел "внука" к кузнецу, заодно передал ему и куны, отданные Лютом на содержание мальчика. Однако проницательный кузнец, хоть и не подал виду, догадался, что эти куны нечисты. Верно, на них лежали проклятья ограбленных людей, а может быть, и кровь. И кузнец передал золото жрецу, чтобы тот совершил над ним обряд очищения. Затем жрец вернул куны кузнецу и произнес:
- Возьми и сохрани их до времени! Когда твой ученик соберется жениться, вернешь их ему.
Но до свадьбы было еще далеко, а пока Могута жил у кузнеца, обучаясь его мастерству. Постепенно Клыч привязался к своему ученику, как к сыну. Да и сам Могута проникся уважением к своему наставнику. Со временем они и вправду стали напоминать отца и сына. Общее ремесло сблизило их. Хотя Клыч продолжал помнить своего умершего ученика, да и Могута не забывал, что начал учиться кузнечному ремеслу у своего родного отца. Но все же, они смогли многое дать друг другу, эти два одиноких, сумрачных человека.
Однако самым близким для Могуты человеком в Черном Ключе стала Умила. Она с самого начала сделалась для ученика кузнеца светом в окошке. Они сдружились с первого дня, и каждый вечер гуляли вместе по деревне. Даже в обществе других детей Могута с Умилой держались наособицу.
В первые месяцы Могута тосковал по матери, так что порой готов был бежать из деревни обратно в лес, только бы повидать ее. Но Умила поддерживала его, утешала и дарила надежду на лучшее, и у мальчика становилось легче на душе.
Когда среди мальчишками, бывало, закипали ссоры, Могута легко впадал в гнев и давал волю кулакам. Прошлое давало себя знать: дрался он ожесточенно, не щадя противника, колотил в кровь тех, кто попадался ему под горячую руку. И от него стали бы шарахаться другие дети, если бы не Умила. Обладая врожденной женской мудростью, она научилась смягчать гнев Могуты, и, таким образом, ввела его в круг сверстников. А он платил ей неизменной преданностью, молчаливой, но оттого еще более глубокой и непреходящей. В свою очередь, Могута защищал свою подругу от злых собак и от драчливых мальчишек, которые отныне не смели задевать дочку охотника Гюряты. А по вечерам, сколько бы они ни гуляли по деревне и за околицей, мальчик всегда провожал девочку до родной избы.
А время, между тем, летело, принося всем свои плоды. Через несколько лет Могута, продолжавший перенимать у своего наставника кузнечное ремесло, превратился в высоченного парня, широкогрудого, сильного, с длинными ухватистыми руками. Взгляд его глубоко посаженных синих глаз порой становился страшен, но неизменно смягчался, встретив Умилу, тоже повзрослевшую. Она стала еще краше, стройная и ладная, с длинными светлыми косами, пахнущими речной мятой.
И как-то само собой получилось, что они с Могутой полюбили друг друга и осознали, что нашли свою судьбу. Впрочем, вся деревня загодя считала их будущей парой. Во время вечеринок и ярмарок ни один парень не смел подступаться к Умиле, чтобы не нарваться на тяжелый кулак молодого кузнеца, постоянно сопровождавшего девушку.
И вот, кузнец Клыч, на правах приемного отца Могуты, посватал за него Умилу, дочь охотника.
Млава сразу же согласилась соединить любящую пару. А вот Гюрята сперва засомневался, соглашаться ли. Он-то знал, откуда пришел Могута, и видел, что тот и сам непрост нравом. Однако он видел, как молодые смотрят друг на друга с любовью. К тому же, Умила уверяла родителей, что хочет быть только женой Могуты - или ничьей. И отец, в конце концов, тоже согласился на брак, надеясь, что его дочь поможет мужу одолеть тьму в его душе.
Был уже назначен день свадьбы, когда деревенский жрец соединит Могуту с Умилой перед алтарем Лады. И молодой кузнец был счастлив, как никогда в жизни. Однако ему хотелось, чтобы его матушка узнала об их с Умилой любви и порадовалась вместе с ними. После разлуки он ни разу не видел свою мать, и уже давно ничего не знал о ней.
Только в первую весну и лето, как он поселился у Клыча, старый Колот несколько раз приходил в деревню, навещал "внука" и передавал ему гостинцы от матери. Но постепенно, видя, что мальчик вполне обжился на новом месте, старик появлялся все реже и беседовал с ним все меньше. А в последнюю встречу Колот сообщил Могуте:
- Мы собираемся уйти поглубже в лес, чтобы нас на нашли княжеские дружинники! Да и ты вовеки не сыщешь. Лучше не думай о том, живи, где живется. А мы и так надолго задержались на одном месте.
Это была последняя весточка, полученная Могутой. Правда, в последующие годы он и другие сельчане время от времени слышали о лихих людях, занимавшихся татьбой то там, то здесь. Те грабили проезжих путников и ловко скрывались в лесных чащах и болотах от княжеских витязей. Те из жертв татей, кому посчастливилось выжить, пусть и обобранными до нитки, клялись, что у их атамана были разные глаза: один голубой, другой карий. Таким образом, Могута знал, что Лют Разноокий со своей ватагой живы и продолжают разбойничать. Но вот о матери ему неоткуда было узнать.
И молодой кузнец за седьмицу до свадьбы поехал к лесной избушке, в надежде найти мать. С собой он позвал сына мельника Томилу, ставшего его ближайшим приятелем среди деревенской молодежи. Томила тоже собирался жениться на своей Светлёне, в один день с Могутой и Умилой. Однако он охотно откликнулся на приглашение своего друга и поехал вместе с ним в лес.
Могута решил начать поиски все-таки с той хижины, в которой сам жил в детстве. Он помнил, конечно, что разбойники сменили место, видно, опасаясь, что Гюрята или он сам все-таки выдадут ненароком княжеским дружинникам, где их искать. Да и с тех пор, судя по слухам об их беззаконных "подвигах", ватага не раз переселялась. Могута знал, что у них немало разбросано таких избушек по всему лесу, от Дубравны до Славгорода. Деревню же Черный Ключ они давно обходили за десять верст, не проявляли внимания к ней, словно волки, что охотятся вдали от своего логова, а дома живут незаметно, не оставляя следов. Вот юноша и подумал: может, ватага вернулась на старое место, и матушка тоже здесь, вместе с атаманом? Если бы даже здесь ничего не оказалось, Могута надеялся, что матушка оставила ему хоть какой-то знак, чтобы он понял, где искать ее. Однако сердце подсказывало юноше, что он найдет матушку именно здесь, где они расстались на столько лет. И он ехал сквозь лес, веселый, воодушевленный, представляя себя, как обнимет матушку, как расскажет ей обо всем, что пережил в разлуке с ней. А самое главное - он порадует ее, что они с Умилой любят друг друга и скоро поженятся!
-
Зимний сказ (окончание)
Подъехав на лыжах по памятной ему тропинке к охотничьей хижине, Могута заметил, что она вся перекосилась еще больше. А в следующий миг радость обожгла юношу: он почувствовал запах дыма, исходящий из хижины!
Сердце у Могуты горячо забилось: он надеялся, что встретит здесь матушку! Но сперва следовало узнать, кто живет тут теперь.
Приблизившись к хижине, он сделал знак Томиле и прошептал:
- Подожди здесь! Я скоро приду.
Томила остался стоять возле черных елей, окружавших хижину. Могута же на своих лыжах осторожно подкрался к ней вплотную.
Прислушиваясь, он не уловил никаких звуков. Следов на снегу вокруг хижины тоже не видно было. Он убедился, что разбойников сейчас нет здесь. И, подобравшись к крошечному волоковому окошку, Могута заглянул туда: кто же обитал в хижине? Кто, кто? - выстукивало его сердце.
Сквозь мутную пленку, затягивающую окошко, юноша увидел силуэт женщины, стоявшей к нему спиной. Лица он не видел, но и так по фигуре, по повороту головы узнал свою матушку! Не помня себя, он бросился к двери, рванул ее на себя...
Там действительно находилась Заринка. Она как раз подавала теплое питье старику, лежавшему на шкурах там, где ему постелили постель, - на скамье возле стены. Он был укрыт покрывалом из теплого меха росомахи.
Это был Колот, нынче доживавший свой век. Он был страшно худ, бледен и изможден, разбитый губительной болезнью, и даже забраться на печь у него уже не было сил.
Старик слабо прошелестел хриплым голосом:
- Спасибо тебе за все заботы, дочка! Я уж недолго буду обременять вас...
Женщина усадила старика, чтобы он мог выпить горячее питье, и проговорила:
- Что ты, что ты, почтенный Колот! Вот тебе питье, от него станет легче.
Старик усмехнулся, но ничего не сказал, допивая питье.
Тут скрипнула дверь, и в хижину вошел Могута, сильно пригнувшись под притолокой.
Женщина резко обернулась к вошедшему, и ахнула. Ей показалось, что в дверях стоит ее погибший муж. Такой же высокий и сильный, из-под шапки выбивался буйный рыжий чуб... И Заринка пошатнулась, выронила чашу, из которой только что пил старый Колот.
- Матушка! - вырвалось у юноши, который не в силах был поверить своему счастью.
Только теперь Заринка осознала, кто такой этот молодой рослый мужчина, нашедший дорогу в лесную хижину. Она бросилась к нему, обхватила обеими руками за плечи, потом обняла пригнувшегося юношу за шею.
- Сыночек мой, Могута! О, какой ты стал рослый и красивый! - воскликнула она, не унимая слез радости, бежавших из ее глаз.
Мать и сын долго стояли посреди хижины, обнимали друг друга, то отстранялись слегка, чтобы разглядеть получше, то снова обнимались крепче крепкого. Они по очереди говорили бессвязные ласковые слова, еще не зная, как выразить свою радость. Глаза и у матери, и у сына горячо блестели. Они не могли поверить своему счастью.
Так Могута вновь встретился со своей матерью. Он взволнованно спросил у нее:
- Как ты жила все эти годы, матушка?
Заринка улыбнулась, вновь любуясь своим повзрослевшим сыном:
- Что я-то?.. Жила, как живется! Расскажи о себе, прошу тебя, мальчик! Как ты? Выучился ли у кузнеца?
- Все хорошо, матушка! Я работаю в кузнице вместе с Клычем. И уже все могу сделать, от подковы до оберега... Но это не самое главное! Я собираюсь жениться на Умиле, дочери охотника Гюряты, - помнишь его? Через седьмицу моя свадьба!
Мать с улыбкой обвела солнечный круг над головой сына.
- Хвала Небесам! Я вижу, ты счастлив, и нашел себя! Благословляю вас с Умилой жить долго и счастливо! Пусть пресветлая Лада оберегает вас всю жизнь! - проговорила она горячо, дрожащим от радости голосом.
Затем мать с сыном почти весь день просидели в хижине, стараясь наговориться за все годы разлуки. Могута рассказывал матери о своей невесте, об обучении у кузнеца и обо всем, что пережил за эти годы. А то принимался расспрашивать мать об ее жизни. И Заринка рассказывала, что могла, осторожно стараясь не упоминать имени атамана Люта.
Пока мать с сыном беседовали так, Томила, пришедший вместе с Могутой, подсел к старому Колоту, принимая его за деда своего друга. Старик разговорился с юношей, рассказывал ему разные случаи из охотничьей жизни, лишь бы тот не заметил ничего подозрительного. Даже теперь, больной и слабый, Колот еще мог заговорить кого угодно...
Однако день приближался к концу. И Заринка обратилась к сыну, спокойно, с достоинством:
- Спасибо тебе, сыночек, что навестил меня, предстал передо мной таким ладным и красивым! Но тебе вместе с твоим другом пора возвращаться домой, в деревню!
Могута тяжело вздохнул. Ему не верилось, что теперь, когда они с матушкой обрели друг друга вновь, опять вынуждены расстаться. И он горячо ухватил женщину за руки:
- Матушка, уйдем вместе с нами! Я на руках отнесу тебя в Черный Ключ! Будешь жить со мной и с Умилой...
Но Заринка покачала головой, указав глазами на старого Колота, лежавшего на скамье.
- Я не могу уйти, бросив старца, нуждающегося в помощи! Мне довольно, что повидалась с тобой, сыночек!
Могута разочарованно вздохнул, но тут же воскликнул, горячо, решительно:
- Хорошо, матушка, я уйду! Но позже обязательно вернусь и заберу тебя, и тогда уж никто нам не помешает! - он особенно подчеркнул слово "никто".
Заринка печально улыбнулась и обняла сына, а он снова прижал ее к груди, не зная, как еще выразить свою любовь.
***
Так, простившись с матерью, Могута вместе с Томилой пустился в обратный путь через заснеженный лес. Вновь настала зима, и с ветки на ветку перелетали, осыпая снег, синицы и лесные вороны - кукши. Круг замкнулся.
Могута шел впереди, думая о матушке. И вдруг заметил впереди, на свежевыпавшем снегу, следы огромного медведя.
Томила подкатил к нему, остановился и почесал вспотевший лоб под беличьей шапкой.
- Похоже, опять тот самый шатун объявился! - прошептал он враз охрипшим голосом.
Медведь-шатун, объявившийся в памятную Могуте зиму, в самом деле, как говорили тогда, избежал и охотничьих облав, и зимней бескормицы, питаясь животными и падалью. С тех пор его естество настолько изменилось, что он перестал ложиться в берлогу, а каждую зиму рыскал по лесам, сделавшись свирепее всех хищников. В некоторых деревнях шатун забирался в хлевы, давил скот и собак, убивал и людей. Все попытки выследить его ни к чему не приводили, и в округе распространялись слухи, что это нечистый дух в облике медведя.
И вот, теперь следы знаменитого шатуна появились здесь, вблизи избушки, где жила Заринка!.. Томила ухватился за Велесов оберег, прося защиты у Хозяина Лесов. А у Могуты мороз пробежал по коже, оледенил кровь. И это не был страх за собственную жизнь, скорее - некое мрачное предвестие.
- Суждено ли мне еще увидеть мою матушку? - тихо произнес он с болью в душе.
И заспешил вслед за Томилой, чутко озираясь среди заснеженных елей.
***
Однако тревожное предчувствие, увы, не обмануло Могуту. Вскоре после своей свадьбы с Умилой, насладившись счастьем с молодой женой, он отправился в лес, надеясь выручить мать. Молодой кузнец был готов спасти ее любой ценой, даже если придется сразиться насмерть с Лютом Разнооким, а может - и со всей его ватагой. Он взял с собой лучший топор собственного изготовления.
Но, приблизившись к хижине, юноша остановился, как вкопанный. Он увидел на опушке, где совсем еще недавно росли черные ели, пепелище погребального костра. Нет, скорее нескольких костров - судя по положению запорошенного снегом пепелища, здесь были сожжены три тела.
Могута завертелся во все стороны, чувствуя недоброе и надеясь увидеть хоть кого-то, кто объяснит ему, что произошло. И вдруг услышал возле хижины стук топора, который давно привлек бы его внимание, если бы его не поглотило целиком страшное зрелище пепелища погребальных костров.
Возле хижины рубил дрова какой-то мужик в залатанном кожухе. Он поднял голову, и Могута узнал одного из разбойников, Серко, который некогда учил его драться. Тот, сильно постаревший, взглянул на молодого кузнеца настороженно, но без удивления.
- Ты ведь Могута? За матерью пришел? - и, не дожидаясь ответа, горько произнес, будто выплюнул: - А ее нету! И атамана Люта тоже нет! Обоих их медведь-шатун задрал! И старый Колот помер. Осиротела наша ватага...
Могута согнулся, как от раны в живот, и закрыл лицо руками, хотя уже предчувствовал, что именно услышит. Он хрипло прошептал:
- Как это случилось?..
- А как в лесу несчастье случается? - разбойник вонзил топор в пень и пожал плечами. - Мы пятеро были в хижине, а Заринка пошла поискать целебные травы для старика, в овражек, где затишье, и снега поменьше. Старому Колоту совсем уже пришла пора подняться в Ирий, но она все заботилась о нем. И атаман пошел с ней, срубить сосну для колоды старику. Он остался поодаль, в лесу, а твоя матушка спустилась в самый овражек. А там как раз шатун залег! Ну, он и схватил Заринку. Она закричала, и атаман сразу поспешил к ней... Я знаю, Могута, ты терпеть не мог атамана. Но он вправду любил твою мать больше жизни. И погиб ради нее.
По лицу Могуты прокатились желваки, но он ничего не сказал. А Серко продолжал:
- Атаман бросился ей на помощь, хотя какая там могла быть помощь?.. Шатун облапил и его, разорвал лицо, грудь. Но атаман все-таки успел всадить топор ему в голову, и медведь лежал тут же, рядом с ними. Когда мы подоспели на крики, кругом зияла черная яма, кровь растопила весь снег. Тела атамана и твоей матушки мы сожгли вместе на погребальном костре, накрыв шкурой того медведя, их убийцы. И старого Колота, который умер в тот же день, предали огню вместе с ними. Как весной оттает земля, насыплем курган над пепелищем...
Могута молчал, и его молодое лицо, опушенное первой бородкой, менялось на глазах, чернело, становилось угловатым, коробилось, словно береста на огне...
Потом он долго стоял над заснеженным пепелищем, ничего не говоря вслух. И никому позднее он не признавался, что поразило его сильнее: что атаман Лют все-таки отнял у него матушку навсегда, или то, что сам он погиб вместе с той, кого любил всей душой...
Но сам Могута с тех пор сильно изменился. Он вновь стал скрытным и угрюмым, как в детстве. Не мог простить себе, что потерял мать, не спас ее вовремя. И тем сильнее он привязался к немногим людям, которых еще любил в этой жизни по-настоящему: к своей жене Умиле и их детям - девочке Калине и двум сыновьям. Только с ними кузнец еще чувствовал радость жизни.
***
Однажды поздним зимним вечером, когда над деревней Черный Ключ бушевали Вьюги, резвые дочери Стрибога, кузнец Могута рассказывал историю своей жене Умиле и троим детям. Они слушали его, и лица их были веселы. Он же завершил свое повествование под жаркий гул Огня в очаге:
- У нас в деревне даже поют Зимний сказ: о том, как охотник, заблудившись в лесу такой же снежной ночью, набрел на охотничью избушку. Он помог вылечить больную женщину, живущую там. И люди, и Небеса воздали ему сторицей за его доброту. Благодаря этому деревенский кузнец обрел ученика и преемника. Ваша матушка - мужа...
- А мы родились на свет, потому что наш дедушка тогда заблудился в лесу! - договорила старшая из детей, двенадцатилетняя Калина, с такими же рыжеватыми, как у отца, кудрями.
Умила засмеялась, склонившись к сыновьям, лежащим на лавке, и укрыла их одеялом.
- Помните, дети, с чего началась история нашей семьи!
И они засмеялись, как вполне счастливые люди.
***
Однако их счастью не суждено было длиться долго. Всего через несколько седьмиц после того, как Могута рассказал своим детям Зимний Сказ, жестокой зимой, Морана взяла сперва обоих его сыновей, а после и саму Умилу. Тогда Хозяйка Зимних Чертогов широко ходила по земле, выбирая себе жертвы. Умирали и другие люди в Черном Ключе и окрестностях. Мельник Томила, бывший другом Могуты, тоже овдовел: его Светлёна умерла еще раньше, оставив ему троих детей. Тогда же пришел конец и ватаге разбойников, атаманом которых после гибели Люта Разноокого был Серко. Буря сорвала крышу с их ветхой хижины, погасила огонь в печи, и ватажники замерзли насмерть на морозе и в темноте, не сумев найти нового укрытия.
Но именно Могута пережил смерть жены и сыновей, как новый тяжкий удар, второй после гибели матери. Он остался один с дочерью Калиной, своей "горькой ягодкой", пообещав умирающей жене устроить ее счастье. Но как это сделать, Могута понял по-своему, и решил любой ценой проложить для дочери путь к богатству и почету. И тут оказалось, что он в свое время куда больше перенял от ненавистного ему самому атамана Люта, чем от родного отца или своего наставника Клыча. Он действовал, не гнушаясь никаких путей, готовый смести со своего пути кого угодно. И достиг своей цели, искалечив юношу, первую любовь Калины, чтобы она вышла замуж за княжеского витязя.
Тем самым Могута создал еще худшее чудовище, поскольку Калина удалась нравом в отца, и впоследствии тоже возомнила, что ей все дозволено ради достижения ее целей.
Однако и сам Могута расплатился за свое преступление. Односельчане, установив его вину, готовились изгнать кузнеца из общины. В этом случае, Могута вполне мог бы уйти в лес и закончить тем, с чего начал, как ученик разбойников. Но Небеса остановили его раньше. Спасаясь от медведя, попавшего в капкан по его вине, он заживо сгорел в собственной кузнице. И все же, кровь, огонь и вода преследовали и потомков Могуты, и лишь немногим из них удалось достичь счастья.
Жизнь поколений - как Черный Ручей: студит его Зима-Морана, наметает снежные сугробы по берегам, роняет в стылую воду мерзлый снег. Вьюги поют над ним свой Зимний Сказ. А течение упорно продолжает бежать. Ничто его не остановит...
-
Последняя песнь (начало)
Небеса даровали герцогу Брокилиенскому, Морврану Храброму, и его жене, урожденной нибелунгской принцессе Амаласвинте, силу и мужество, и преданную взаимную любовь. Однако не подарили их семье долгого счастья.
С самого начала судьба Морврана и Амаласвинты вела через горе и тяжкие утраты. Они оба были детьми и еще не знали друг друга, когда нибелунгская принцесса лишилась своего отца, а Морвран разом потерял отца, двоих старших братьев и бабушку, Иду Моравскую. Они были отравлены на пиру королевой Арвернии, Фредегондой Чаровницей. И то, что Морвран сделался нынче вледигом не только своего родного Брокилиена, но и всей Арморики, по праву наследства и по воле сюзерена, короля Арвернии, не утешало юношу. Ведь он оставался подвластен королевской воле, а Арвернией фактически правила погубительница его близких - Фредегонда, королева-мать. А рядом с ней еще большую силу набирала ее дочь, принцесса Розамунд, фаворитка молодого короля Хильперика III.
Тем не менее, первые годы были благополучны для всех сторон. Подросший Морвран, сумрачный рыжеволосый юноша, тяжело перенес утрату близких. Даже его родные тревожились, видя, как он изменился. Однако молодой вледиг научился править своей землей и воевать, а значит, мог вполне успешно предводительствовать "детьми богини Дану". А, когда он подрос, мать женила его на золотоволосой красавице, Амаласвинте Нибелунгской. Ей удалось отогреть его сердце, застывшее и растерзанное болью. Вместе с ней к Морврану вернулась радость жизни. А Амаласвинта увидела в этом сильном юноше и мужество, и чистое сердце.
К тому времени, старшая сестра Амаласвинты, Кримхильда, стала женой короля Хильперика Арвернского, хоть тот и предпочитал ей Розамунд. Породнившись, король и герцог Брокилиенский договорились и впредь действовать сообща, по-братски. Так им велела клятва их знаменитых предков, императора Карломана Великого и армориканского короля Гродлана Вещего. На случай же, если между арвернами и беспокойными "детьми богини Дану" возникнут неодолимые противоречия, Хильперик и Морвран избрали третейским судьей между ними короля Нибелунгии, Теодориха Рыжебородого, брата Кримхильды и Амаласвинты. Оба правителя рассчитывали, что он, равно близкий им обоим, беспристрастно поможет им решить любой спор. Это было роковое решение, но тогда еще никто не мог предвидеть, чем оно обернется в будущем. Даже мать Морврана, вдовствующая герцогиня Груох, наделенная пророческим даром, не увидела так ясно, что должно статься. Некогда она убеждала своего мужа и старших сыновей не ездить в Дурокортер, к королевскому двору. Но они не послушались и поехали, и их привезли домой одетыми в погребальные саваны... Однако во время свадьбы Морврана и Амаласвинты Груох только радовалась за них, как и ее свекровь Шамара Любимица Ши, и младший сын, слепой бард Квиндал, и приемный сын, друид Мирддин.
Что ж, порадоваться было чему! Морвран с Амаласвинтой сделались красивой и дружной парой. Любовь всегда жила в их семье. У них родились четверо детей. Старший сын и наследник Бринэйнн радовал родителей, обещая вырасти настоящим отважным воином Арморики. Второй сын, Моран, напротив, не имел воинских наклонностей. Куда чаще он вертелся возле своих дядей, Квиндала и Мирддина, сам с удовольствием играл на лире и научился слагать песни. Да еще интересовался кораблями и мореходством. Что ж, родители поощряли выбор второго сына. А еще у них подрастали золотоволосая Боудикка, любимица отца, и самый младший сын, Квинлан. Они все родились почти подряд, с небольшой разницей в возрасте, и были дружны между собой.
Эти годы проходили благополучно и для всей Арморики. Урожаи на полях были неплохи, рыбаки на Леджии и морском побережье вытягивали сети, полные морского серебра. Налоги, что приходилось платить сюзерену в Арвернии, были умерены, и "дети богини Дану" не роптали. Вледиг Морвран при необходимости водил войска вместе с королем, сражался против общих противников. Хильперик III настолько ценил герцога Брокилиенского за его воинские дарования, что расширил его владения и окончательно передал ему Землю Всадников, откуда была родом герцогиня Груох. И Морвран в это время был весел. Вернувшись из похода, он со смехом пообещал своим родным, что теперь сможет завещать хорошие уделы всем своим детям. А его брат, слепой Квиндал, сообщил Морврану о знамении: трех черных воронах. Морвран Храбрый не усомнился, что те означают новые владения для его семейства.
Но, в то время, как в Брокилиене наслаждались семейным счастьем, в Дурокортере произошли новые трагические события. Король Хильперик Сварливый не мог вечно разрываться между двумя женщинами: законной королевой Кримхильдой и своей возлюбленной Розамунд. У них обеих были от него дети. И вскоре короля избавили от трудного выбора. Королева Кримхильда погибла, якобы от несчастного случая, упав зимой на охоте с обледеневшей скалы.
Однако же Амаласвинта, герцогиня Брокилиенская, энергичная дочь нибелунгов, не усомнилась, что ее сестру погубила Розамунд. Она потребовала мести, принялась убеждать в этом мужа и своего брата, Теодориха Нибелунгского. Но тот не спешил действовать. Морвран же ожидал, чем ответит его сюзерен. Он не имел права первым нарушить клятву, и пока что старался образумить жену, смягчить ее боль и гнев. Но Амаласвинта переживала за своих племянников, сыновей короля и ее сестры. Для Розамунд, что женила на себе короля без траура, сыновья мужа от первого брака стали опасными соперниками. Жена Морврана не могла смириться с утратой, и требовала отмщения.
И тогда Розамунд нанесла по их семье первый удар. Убийцы закололи юного Бринэйнна на глазах у его матери Амаласвинты. Так в правящую семью Арморики вновь пришло несчастье.
Но сломить Морврана и Амаласвинту было не так-то просто! Их родительское горе не отняло у них решимости. Морвран собрал войско кланов и объявил восстание против недостойного короля Арвернии, нарушившего клятву Карломана Великого. Полки "детей богини Дану" готовы были отвоевать свободу для родимой Арморики.
Герцогиня Амаласвинта тоже не сидела, сложив руки. Она посылала письма своему брату-королю, матери и всем родичам и союзникам, призывала их поддержать наследного принца Хильперика, законного наследника престола Арвернии, что нынче нашел пристанище в Нибелунгии. Она готова была поднять весь Срединный Мир против бесчестной Розамунд и ее слабовольного мужа.
Однако вскоре и саму Амаласвинту отравили. Она умерла на руках у мужа, который обещал ей продолжать борьбу.
С тех пор в семье герцога Брокилиенского больше не было радости. Не звучал больше звонкий смех детей. Лиры бардов призывали уже не к любовным беседам, но к войне, к победам или смерти.
После страшной гибели жены и старшего сына, улыбка ни разу не появлялась на лице Морврана Храброго. Он вновь стал суровым, печальным, как был до встречи с Амаласвинтой. Герцог Брокилиенский превратился в яростного фения, готового сражаться до последнего вздоха ради мести за своих близких и ради свободы Арморики. И лишь для самых близких в сердце Морврана еще оставалось тепло. Особенно для его любимицы, дочери Боудикки. Она стала так похожа на покойную мать, что Морврану даже было больно глядеть на нее, и в то же время он радовался, когда она была рядом, не отпускал ее от себя надолго. Боудикка была истинной наследницей воинственных "детей богини Дану", вместе с братьями училась военному делу, владела оружием, отлично ездила верхом и на колеснице. И Морвран, любуясь своей воинственной девой, порой ласково гладил ее золотистые волосы, вспоминая Амаласвинту, какой увидел ее впервые...
Но все же, наследником герцога Брокилиенского нынче сделался Моран, старший из уцелевших сыновей. Ему исполнилось шестнадцать лет, когда его отец собрал войска на восстание.
Юноша пошел в отца огненно-рыжими волосами и белой, как молоко, кожей. Однако нрав у него был совсем другой, о чем свидетельствовали и его ярко-голубые, как у матери, глаза. Как уже упоминалось, Моран больше всего любил музыку и море. Его имя означало "Морской воин", однако он не был воинственен. Он любил морское побережье Бро-Виромандуи и Бро-Нимуэиена. Бывая там, юноша часто выходил на корабле вдоль берегов Арморики. Любовался ее белыми скалами, поднимавшимися высоко над Морем Туманов. Там же он приметливо изучал морские волны и ветра, звезды, указывающие мореходам путь, течения и пути морских жителей. Моран мечтал побывать на родине предков, на берегах теплых морей, откуда в древности привел свой народ Эохайд Техтмар. Быть может, там до сих пор жили их родственники, и ему, Морану, сыну герцога Брокилиенского, суждено вновь соединить давно разделившиеся ветви единого древнего рода?..
Неудивительно, что юноше, мечтавшему о морских походах, вовсе не хотелось наследовать отцовские владения. После гибели старшего брата он чувствовал себя связанным новыми многочисленными обязанностями. Однако Моран все же надеялся, что они быстро победят арвернов, а Арморика, наконец, станет свободной. И тогда он сможет отправиться в плавание. А отцу хватит на первых порах рядом и Боудикки с Квинланом...
Но то покуда были мечты. А нынче юный Моран, если не ходил на корабле в море, то сам гулял по морскому берегу или вдоль быстротечной Леджии со своей лирой в руках. Он любил петь старинные песни именно близ воды. Тогда мелодичный голос юноши далеко разносился по водной глади. И на сердце у него становилось необыкновенно легко и светло...
Однако к тому времени жизнь изменилась до неузнаваемости, и никто, в том числе Моран, уже не мог жить, как ему хотелось. Его отец, Морвран Храбрый, готовился вести войска кланов Арморики. С ним же поехала в поход вся его семья, в том числе женщины и дети. А его бывший сюзерен, король Хильперик Сварливый, двинул войска им навстречу, собираясь покарать восставших "детей богини Дану". Вместе с супругом ехала и королева Розамунд, во всеоружии своей победительной красоты и чар, каким она выучилась у своей матери, вейлы Фредегонды. Также королева Розамунд изрядно поинтриговала, чтобы обернуть все события в свою пользу. Имелись у нее и другие средства, чтобы одержать победу...
Два войска сошлись на границе Арвернии и Арморики, где их разделяла река Леджия, Быстротечная. Сюда же, в качестве третейского судьи, приехал и король Теодорих Нибелунгский, брат погубленных Кримхильды и Амаласвинты. Однако он не стремился мстить за своих сестер. Будучи ленивым и нерешительным, но самолюбивым человеком, он выслушивал обе стороны и вяло пытался примирить Хильперика с Морвраном. К тому же, на короля Нибелунгии произвела необыкновенное впечатление красота Розамунд, и он не захотел верить в ее преступления.
Однако все переговоры ни к чему не приводили. Оба войска не расходились, но и не вступали в бой. Морвран предложил королю решить дело поединком между ними двумя. То был древний обычай "детей богини Дану", отчасти перенятый и арвернами. Ордалия, Небесный Суд, помогала разрешить самые трудные споры. Люди истово верили, что Высшие Силы непременно пошлют победу правому.
Король Хильперик настолько верил своей обожаемой Розамунд, что, не задумываясь, согласился сам выйти против Морврана, хоть тот и был одним из лучших воинов того времени. Теперь от исхода будущей ордалии зависела не только судьба Кровавой Королевы, но и множества людей.
-
Последняя песнь (продолжение)
Даже во время военного похода юный Моран, наследник Брокилиена, а фактически - всей Арморики, не мог отказать себе в удовольствии прогуляться по берегу Леджии. Ведь пока еще царило перемирие, и до предстоящей ордалии запрещалось начинать сражения.
И юноша, взяв с собой лиру, вышел из своего лагеря, никому не сообщив. Он не взял с собой никакой охраны, которая только мешала бы ему. Он сам, его песня и водная гладь, такая широкая, что другой берег смутно угадывается вдали, - больше ему ничего не было нужно.
Однако сегодня Моран выглядел сосредоточенным. Его обычно мягкие глаза сейчас блистали сталью, совсем как у его матери, когда она узнала о гибели своей царственной сестры. Юноша носил плед цветов Брокилиена, черный с зеленым. У него на поясе висел меч в богатых ножнах. Сейчас назревала война, и он, хоть и не любил сражаться, был готов к ней, как все жители Арморики.
До слуха Морана доносились звуки боевых труб из арвернского лагеря. Они стояли близко от пока еще нейтральной полосы. Нет, не столь уж близко, но, напрягая глаза, юноша видел флаги и знамена Арвернии. Вот, на вершине холма плескалось в небе королевское знамя с ирисом. Прислушавшись, Моран уловил чутким слухом барда и шум войска. Ржали кони, топали люди, издалека доносился стук молотов. Походные кузнецы чинили оружие и доспехи, чтобы все войско было в полной боевой готовности, если все же дойдет до сражения.
Точно такие же звуки можно было услышать в эту пору и в лагере "детей богини Дану". Моран привык к ним. Но сейчас он тревожно хмурился. Получится ли решить все дело на ордалии? Юноша не сомневался, что его отец защищает правое дело, он непременно победит! Но не передумают ли арверны, согласятся ли на условия его отца? Если король не выйдет на поединок против его отца, тогда начнется большое сражение, и погибнет много людей! Вот этот берег, поросший свежей зеленой травой, покроется грудами изрубленных, исстрелянных тел, как поют в песнях о былых сражениях. Кровь убитых потечет в реку, замутит ее светлую гладь. Леджия потащит трупы своих и врагов... Нет, не должно быть войны! - думал наследник герцога Брокилиенского. Пусть все решит поединок между его отцом и королем Хильпериком!
***
А в стане арвернов, как и слышал Моран, в самом деле кипела привычная жизнь. Военачальники муштровали кнехтов. Оружейники заботились о вооружении, конюшии обихаживали рыцарских коней. Кашевары готовили пищу. Лекари в своих шатрах готовились исцелять раны, если дойдет до битвы. Каждый исполнял свое дело. Хотя никто толком не знал, состоится ли решающее сражение...
На холме, где развевалось знамя с королевским ирисом, примеченное Мораном издалека, возвышался роскошный шатер короля Арвернии. Вокруг шатра выстроились паладины в серебристых доспехах. Телохранители короля находились здесь - значит, в шатре был сам король, Хильперик III, прозванный Сварливым.
Так оно и было. Король Арвернии вместе со своим нибелунгским собратом и родственником, Теодорихом Рыжебородым, сидели в креслах за походным столиком. Они играли в причудливую игру, вывезенную купцами с далекого востока и постепенно вытеснявшую привычные на севере тавлеи, - в шахматы, игру мудрецов и полководцев.
По правде говоря, оба короля не принадлежали ни к тем, ни к другим, а потому игра затягивалась. Хильперик, игравший белыми, проигрывал. Уже больше половины его фигур вышли из игры, его король не раз подвергался угрозам. И государь Арвернии, занеся руку над доской, медлил с очередным ходом, думая, какой фигурой сделать ход, чтобы выправить положение.
Теодорих Нибелунгский же все шире улыбался в свою рыжую бороду. Ему тоже не приходилось гордиться выдающимися успехами на государственном и воинском поприще, а потому он радовался хотя бы победе на игровой доске.
- Ну что же, мой дорогой брат, - весело обратился он к Хильперику. - Какой необыкновенный ход ты сделаешь, чтобы спастись от полного разгрома? Гляди не гляди, а тебе не выиграть!
Хильперик и сам видел, что у него почти не осталось сильных фигур, чтобы защитить своего короля. И он тянул время, стараясь просчитать все ходы противника, чтобы не проиграть окончательно.
- Сейчас, мой дорогой брат, - проговорил Хильперик медленно, растягивая слова. И, наконец, взял в руки белого коня, собираясь сделать ход.
***
Тем временем, супруга Хильперика, великолепная королева Розамунд, находилась в собственном шатре, рядом с королевским. Он был обустроен, как настоящий дворец, украшен коврами и мозаичными картинами, искусно сделанными подсвечниками и драгоценной посудой. К одной из стенок шатра было приставлено высокое зеркало из венетийского стекла, украшенное живыми розами, алыми, как кровь. Королева Розамунд предпочитала алые розы всем другим цветам.
Она стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением. Да, она была прекрасна, и в свои тридцать девять лет не утратила еще ничего из даров, данных ей природой! Ее талия оставалась тонкой, как у молодой девушки, а грудь и бедра пышны. Темно-красное шелковое платье очень шло ей и подчеркивало красоту ее тела. Розамунд подарила Хильперику многих сыновей, но и это лишь пошло ей на пользу, сделало ее настоящим воплощением женственности. Ее кожа все еще была бела и гладка, а в пышных черных волосах не виделось ни одного седого. Королева увидела в отражении огненный взор своих черных глаз и вскинула голову, гордясь собой.
Вокруг королевы теснились ее служанки, только что закончившие одевать ее. Они наперебой восхищались красотой своей госпожи.
- Государыня, ты прекрасна, как новобрачная у алтаря Фрейи! Как юная дева, идущая на свой первый праздник! - щебетали они.
Розамунд снисходительно кивнула и безмолвно сделала жест. Ей тут же подали флакон с благовониями. Она пролила несколько капель на волосы и на руки, на изящную ложбинку между округлых белых грудей, где вырез платья оставлял их приоткрытыми. Сладкий, пьянящий аромат роз окутал ее, словно облако.
Чувствуя себя теперь во всеоружии, королева Розамунд, дочь Фредегонды Чаровницы, улыбнулась своему отражению. Ничего не изменилось. Она по-прежнему прекрасна. И у нее есть все средства, чтобы добиться всего, что она пожелает! Если уж она, с помощью своей матушки, смогла стать королевой Арвернии, значит, сможет и сохранить свою власть, и даже преумножить ее! Хотя мятежник, ее кузен Морвран, отнял у нее Землю Всадников, на которую она имела больше прав по отцу, Гарбориану ап Гворемору; но ему ни за что и никогда не добиться суда над нею! Она примет все необходимые меры, чтобы никто не угрожал ей, Розамунд Прекрасной!
***
А в шатре, где два короля играли в шахматы, удача окончательно склонилась в пользу Теодориха Нибелунгского. Хильперик с трудом спас белого короля от очередной угрозы, но все еще пытался продолжать игру.
Как раз в это время полог шатра отодвинулся, и величественно вплыла королева Розамунд.
Оба короля поспешно поднялись на ноги перед дамой. Причем Теодорих, хоть и старательно опускал глаза, любовался ею почти с таким же восхищением, как и Хильперик.
Розамунд подала знак паладинам, стоявшим перед входом в шатер, и полотнище упало за ее спиной. Она осталась наедине с двумя королями.
Хильперик и Теодорих поспешили приветствовать ее.
- Благодарю тебя, моя возлюбленная супруга, что навестила нас!- проговорил Хильперик, целуя руку жене.
Следом за ним приблизился и Теодорих Нибелунгский.
- Счастлив тот, кто любуется твоей красотой, великолепная Розамунд! - выдохнул он.
Королева пленительно улыбнулась обоим мужчинам. Едва уловимый аромат ее розовой воды заполнял шатер.
Заметив игральную доску и фигуры на столике, Розамунд любезно осведомилась:
- Как проходит игра, ваши величества?
Хильперик отвел глаза, не смея признаться в неминуемом проигрыше. Его выручил Теодорих, гордясь своим успехом, но в то же время проявив благородство:
- Его Арвернское Величество сегодня играет не очень внимательно, так что победа склоняется на мою сторону. Но, разумеется, лишь потому, что его ум непрерывно занят быстрым и надежным подавлением восстания своего неблагодарного вассала, герцога Брокилиенского!
Хильперик благодарно кивнул, предлагая руку жене и помогая ей сесть в кресло. Розамунд величаво села меж двух королей. И обратилась к своему супругу, вложив в свою речь весь дар убеждения, весь соблазн, доставшийся ей от прародительниц-вейл:
- Я понимаю тебя, мой дорогой супруг: мятежная Арморика - куда более трудная задача! Впрочем, мятежник Морвран Брокилиенский сам дает нам возможность решить проблему разом. Если ты, государь супруг мой, согласишься на поединок с ним, то мятежники сложат оружие после твоей победы. Небеса да пошлют победу правой стороне!
Хмурое чело Хильперика несколько разгладилось, он нагнулся к сидевшей рядом жене и поцеловал ей руку.
- Ради тебя я приму любой вызов, моя королева!.. Если, конечно, это будет разумным выходом. Как ты полагаешь, мой брат, король Теодорих?
Рыжебородый властитель Нибелунгии задумчиво проговорил:
- С одной стороны, нежелательно подвергать свою жизнь опасности в поединке, - он помедлил, вспомнив, как его отец, король Мундеррих, сразил в поединке короля Хильдеберта Воинственного, дядю Хильперика. - Но, с другой стороны, когда речь идет о столь рыцарском поединке, за честь прекрасной дамы, нет - прекраснейшей на свете, - я могу лишь приветствовать такое решение! - он остановил восхищенный взор на королеве Розамунд, затем нехотя обернулся к Хильперику. - Я убежден, мой арвернский брат, что ты образумишь Морврана своим мечом! Он всегда был странным, а пережитые утраты, о которых и я тоже скорблю, сделали его безумным!
Теодорих, приехавший, чтобы рассудить Хильперика с Морвраном, всецело принял сторону арвернского короля, а вернее - королевы. Любуясь ее красотой, он вполне понимал выбор Хильперика. Тем более, что сам был вдовцом; его жена, Гизела Арвернская, сестра его царственного собеседника, умерла несколько лет назад. Красота королевы Розамунд не оставляла у Теодориха, как и у Хильперика, сомнений в ее правоте. Кроме того, он был ленив, и не стремился определять, кто на самом деле прав, а кто виноват. Для него было бы лучше, если бы Небеса сами рассудили короля Арвернии и его мятежного вассала.
Сама же Прекрасная и Кровавая Королева одобрительно кивнула. Ей ордалия определенно играла на руку, и позволяла достичь большего, нежели общее сражение. Ей мешал Морвран, а не войско "детей богини Дану", устранить его было первоочередной задачей. Когда его не станет, уже никто не посмеет бросить ей обвинения. А, чтобы ее царственный супруг наверняка победил опасного противника, она, Розамунд, примет свои меры...
И она добавила, выразительно глядя на мужа:
- Когда ты, мой государь, своими руками покараешь дерзкого мятежника, тем самым заново завоюешь сердца всех своих подданных! Все увидят в тебе героя, защищающего правое дело!
Все было так; и все-таки Хильперик Сварливый долго ничего не отвечал. Глядя на игральную доску, он размышлял над очередным ходом, что поможет ему переломить игру в свою пользу. Так же получалось и на войне. Он не сомневался в правоте своей супруги, и был уверен, что Небеса пребудут с ним, а не с Морвраном. Но зато он сомневался в обещании своего мятежного вассала не начинать сражения до ордалии. Королю были нужны гарантии, что войско "детей богини Дану" не нападет внезапно. И он сосредоточенно размышлял, где их взять...
-
Последняя песнь (продолжение)
Наконец, король Хильперик сделал ход на доске, заслонив белого короля рыцарем, последним, что еще оставался в игре. Затем он поднял голову и озвучил свое последнее решение:
- Я выйду на ордалию и своими руками покараю мятежника Морврана, ибо Небеса пребудут со мной!.. Но прежде нам следует обезопаситься от вероломного нападения противника. Я пришел к выводу, что нам следует взять в заложники наследника герцога Брокилиенского, - король, воспитанный своей мачехой, Фредегондой Чаровницей, обучен был ходить не только по прямым путям. - Да, я так и сделаю! Я пошлю лазутчиков захватить мальчишку в плен и отвезти подальше, в какой-нибудь замок, до окончания ордалии! Если Морвран задумал вероломно напасть на нас, ему придется играть по нашим правилам! - Хильперик повертел в пальцах фигурку белого короля, вырезанную из бивня зверя Ифа. - Я уверен, что Морвран не решится пожертвовать своим сыном! "Дети богини Дану" ценят свои семьи, то есть кланы, как они их зовут. И они не дойдут до такого бесчестья, чтобы пойти в бой по трупу наследника своего герцога. Да и сам Морвран уже потерял одного сына, и не захочет похоронить второго. Словом, я уверен, что он не посмеет двинуть на нас свои войска, если его наследник будет в наших руках! Ну а после ордалии я отпущу мальчишку, и он, надеюсь, будет помнить могущество Арвернии, не чета своему отцу!
Король Теодорих погладил свою рыжую бороду, затем сделал ход черной королевой и взглянул на Хильперика, не скрывая удивления.
- Теперь я вижу, мой царственный брат, где носились твои мысли! Что ж, это может оказаться полезным. Дети Морврана и Амаласвинты - мои племянники, но ведь ты обещаешь, что ему не причинят вреда, если его отец поступит благоразумно...
- Не причинят, если Морвран сдержит свое слово! - подтвердил Хильперик.
- Тогда твое решение, что может спасти жизни множеству людей, достойно императора Карломана Великого! - горячо произнес король Нибелунгии, осторожно переведя взор на прекрасную королеву Розамунд.
Она же внимательно наблюдала за игрой и слушала беседу двух королей. И на ее красивых губах, алых, как лепестки розы, мелькала хищная улыбка.
***
А юный Моран, не подозревая, какие замыслы в отношении него сложились у короля Арвернии, все стоял на заливном лугу, покрывающем берег Леджии. Он держал в руках лиру, но пока не собирался петь. Звуки арвернского лагеря, разносившиеся повсюду, тревожили юного барда, казались ему чужеродными здесь, среди красоты, возле главной реки Арморики.
Размышляя так, юноша уловил чутким ухом чье-то присутствие и обернулся. Он увидел свою сестру Боудикку. Она глядела в сторону арвернского лагеря, и ее взор горел праведным гневом, тонкое загорелое лицо разрумянилось. Остановившись в нескольких шагах от своего брата, девушка мысленно желала арвернам всяческих бед. Видно было по ней, что, будь на то ее воля, она дала бы открытый бой и сама повела бы в битву яростных фениев Арморики! Потеряв от рук арвернов сперва старшего брата Бринэйнна, а теперь и матушку, Боудикка жаждала мести, как и ее отец. И по молодости еще не понимала, чего выжидал вледиг Морвран, для чего он готовился принять весь удар на себя, оберегая жизни своих воинов.
Некоторое время брат с сестрой стояли поодаль друг от друга, ничего не говоря, хотя каждый из них прекрасно понимал, о чем думает другой.
Моран разделял чувства сестры, и сам не меньше нее ненавидел Розамунд, кровавую королеву. Однако он был осторожнее и благоразумнее Боудикки, и вполне доверял решению своего отца, как и подобало наследнику. Ведь его отец был нынче не только вождем Брокилиенского клана, но вледигом всей Арморики, после того как танист Дунстан отказался стать королем и передал власть их роду, как ближайшим родственникам. И теперь герцог Морвран должен был отвечать не только за свое семейство, даже не только за свой родной клан Брокилиена, но за весь народ Арморики! Шутка ли? И, хотя Моран нынче был наследником отца, но никогда не пытался представить себе, как однажды заступит на его место. Однако юноша глубоко сочувствовал ему.
Сейчас Моран нарушил молчание, приглядевшись к сестре:
- Верно, сегодня утром наш отец снова тренировался с клинком вместе с отрядом фениев? Ты так воодушевлена, словно горишь, как неугасимый факел!
Боудикка кивнула. Солнечный луч упал сверху, осветил ее лицо и озарил золотой короной голову девушки.
- Это правда! И я тренировалась с ними, и прикрывала спину нашему отцу, - воинственная дева была одета так же, как ее брат, и тоже опоясана мечом, весьма опасным оружием в ее ловких руках.
Моран понимающе улыбнулся, а его сестра горячо продолжала:
- Наши фении сражаются, как герои Маг-Туиред! Я уверена: если бы мы атаковали лагерь короля Арвернии, тут же смяли бы самых искусных в сражениях паладинов, что уж говорить об остальных войсках!..
Моран лишь тихо вздохнул. И, вспоминая все, что обсуждал отец со своими военачальниками на военных советах, он постарался объяснить сестре, как мог:
- Пойми, Боудикка: выиграть битву - еще не значит победить в войне! Одна отчаянная атака фениев может принести победу, но что дальше? Арверны неминуемо соберут новые войска и двинутся походом на Арморику. Они истребят множество людей, правых и виноватых, вытопчут поля Арморики, пожгут ее селения, потопят в крови наше восстание. Это не мои слова, сестричка Боудикка, поверь! Так говорят самые опытные военачальники на совещании у нашего отца. Ордалия принесет гораздо больше пользы! Наш отец победит, ведь правда на его стороне! И все поймут, что он прав, и кровь наших близких на руках Розамунд Кровавой! Не только "детям богини Дану", но и арвернам придется поверить в ее вину!
Так беседовали брат и сестра, близкие и любящие, но различные нравом и склонностями. Боудикка и обликом, и душой пошла в мать, Амаласвинту Нибелунгскую. Золотоволосая наследница Победителя Дракона яростно восставала против всякой несправедливости, и стремилась лично покарать врага, а заодно призвать на него все громы, небесные и земные. Моран же был более задумчивым и чутким. В нем преобладала кровь "детей богини Дану", но не воинственных фениев, какими был славен этот народ, а певцов-чародеев, обладающих даром с помощью музыки изменять тела и души живущих, успокаивать и волновать их чарующими звуками лиры. Моран был еще юн, и к тому же, его судьба указывала другой путь. Но ему было известно, какую силу имеет песня в устах одаренного барда.
И сейчас, хотя юноша отнюдь не пел, ему удалось убедить сестру. И она порывисто вздохнула, подошла к брату и протянула ему руку, натруженную рукоятью меча и тетивой лука не меньше, чем у него самого.
- Ладно, я понимаю умом, что ты прав, - согласилась она, остывая. - В любом случае, если наш отец желает сразиться с королем перед ликом Небес, его решение священно для меня.
- И для меня тоже, - серьезно подтвердил Моран, не меньше сестры почитавший своего отца, Морврана Храброго. - Наш отец говорит, что будет справедливо, если, как в древности, рисковать жизнью будут только два вождя.
- Если удастся победить и сберечь войско, то другие семьи не потеряют своих близких, как пришлось нам. Я всю жизнь буду помнить, как погиб наш брат Бринэйнн, и как плакала матушка над его телом, - проговорила Боудикка сурово, сразу став гораздо старше своих лет. - Остальных людей ведь тоже любят их родные! Лучше, если мы вернем их живыми домой!
- Только бы ордалия прошла, как подобает, и наш отец сумел доказать перед Небесами, что справедливо обвиняет Розамунд Кровавую! - при этих словах по лицу Морана прошла внезапная тень.
Но его сестра только изумленно распахнула глаза и откинула за спину золотистую косу, свитую в тугой жгут.
- А что может пойти не так? - удивилась она. - Ведь наш отец справедливо обвиняет Розамунд Кровавую в убийстве наших матушки и брата, в гибели королевы Кримхильды, нашей тетушки, и несчастьях ее сыновей! Право, я удивляюсь, как король Хильперик может быть так глуп, чтобы самому встать на ее защиту!
- Он любил ее, и потому верит, - мягко пояснил Моран.
- Так любит, что позволил ей изгнать его же сыновей, законных принцев! - Боудикка презрительно фыркнула. - Ну что ж, наш отец обязательно победит его, и докажет правду! Ведь ты, братец, не сомневаешься в этом?
- Нет, конечно! - в голосе юноши прозвучала та же стальная убежденность, что и у его сестры. - Все знамения обещают, что наш отец повергнет короля Хильперика! Все Высшие Силы, наши и арвернские, будут наблюдать за ордалией, и пошлют победу правому! Небеса знают все, их никто не обманет и не задобрит, даже там, где люди могут подвести. Вот, например, наш дядя, король Теодорих, обещал беспристрастно рассудить нашего отца с королем Хильпериком, но позабыл о справедливости...
При этих словах Боудикка гневно вскинула голову, совсем как ее мать. Ее глаза сурово блеснули, ноздри затрепетали.
- Теодорих Нибелунгский - больше не родственник нам! Он предал память обеих своих сестер! Его слово будет значить для "детей богини Дану" не больше, чем кваканье лягушек в болоте! Что ж, однажды Небеса распорядятся и его судьбой по справедливости!.. А Розамунд Кровавая и ее муж получат по заслугам совсем скоро, когда меч нашего отца докажет ее виновность... И тогда уж ничто не сможет спасти ее от заслуженной кары, ведь правда, Моран? - в голосе воинственной девы звучало торжество.
Юноша немного повеселел, или, во всяком случае, старался выглядеть веселым.
- Ничего, решительно ничего! Даже если на Небесном Суде слабый сразится с сильным, высшая справедливость поможет ему одержать победу. А наш доблестный отец - лучший из ныне живущих воинов! У короля было бы мало надежды против него и в обычном поединке...
Боудикка одобрительно кивнула, вновь вспоминая недавний учебный бой.
- Поверь мне, братец: наш отец сейчас готов к сражению больше, чем когда-либо! Он быстр и ловок, как барс! И он настолько исполнен решимости, что сумел бы победить и безоружным. Вледиг Морвран Храбрый легко расправится с этим откормленным кабаном, королем Хильпериком, можешь мне поверить!
Моран усмехнулся, тронув сестру за плечо.
- Ну у тебя и сравнения, Боудикка! Наслушалась в лагере, у костров фениев?
- О, наши воины еще не так называют короля, можешь мне поверить! - с усмешкой ответила дочь герцога Брокилиенского. - Мы уважали королей Арвернии, покуда было за что! А ныне на престоле Карломана Великого сидит ничтожество, раб бесчестной колдуньи, предавший в угоду ей свою жену и сыновей, и нас, вассалов, что были ему верны! И чем скорее будет покончено с таким правлением, тем лучше не только для Арморики, но и для самой Арвернии!
Моран кивнул с надеждой, не уступающей чаяниям его сестры:
- Да помогут Небеса, чтобы тем и завершилась предстоящая ордалия!
Однако неясное печальное предчувствие, шевельнувшееся в душе молодого барда, уже не желало уходить. Он понимал, что сама-то Розамунд знает про себя: ей не следует ждать добра от Небесного Суда! И, значит, она наверняка постарается, чтобы до него не дошло. Либо устроит нечто иное, чтобы избежать суда, небесного и земного. От Розамунд Кровавой было возможно ожидать любого коварства. И трудно защититься, когда не знаешь, откуда ожидать удара...
-
Последняя песнь (продолжение)
В это время Морвран Храбрый, герцог Брокилиенский, находился в своем лагере. Он в самом деле только что тренировался вместе со своими фениями. Ему следовало быть готовым ко всему - и к предстоящей ордалии, и к возможному продолжению войны.
После учебного боя Морвран омылся в прохладных водах Леджии. Он не возил с собой в походе ванну, да и вообще не стремился к удобствам, как иные вельможи. Он был прежде всего воином, и разделял все превратности походной жизни со своими храбрыми фениями. А уж после гибели жены и старшего сына он вовсе мог думать только о том, как отомстить за них.
После омовения вледиг Морвран надел чистое одеяние. Оно тоже напоминало костюм простого воина: дублет и штаны для верховой езды, из бычьей кожи, окрашенной в черный цвет. Герцог Брокилиенский носил траур по любимым людям, погибшим насильственной смертью, и не собирался менять его ни на что другое. Убийство старшего сына растерзало ему сердце, а смерть жены отняла половину его души. И Морвран слишком хорошо знал, что есть раны, которые никогда не заживают.
Единственным, что немного смягчало траурную мрачность одеяния Морврана, был плед в черно-зеленую клетку, принятую в клане Брокилиена. Плед, скрепленный кожаными ремнями, обвивал плечи и торс вождя восставших "детей богини Дану".
Освежившись после купания, Морвран чувствовал себя сильным и решительным, как подобало. Он пригладил гребнем свои рыжие волосы, и те, высыхая, легли гладко, точно старинный бронзовый шлем воина.
Он направился к шатру своей матери, вдовствующей герцогини Груох. Матушка поддерживала его во всем. Она сама сшила саван для погребального костра Амаласвинты, которую любила, словно родную дочь. И сама благословила его, Морврана, поднять Арморику на восстание, потребовать кары над ее племянницей, Розамунд Кровавой. И сейчас, вледиг твердо знал, матушка поможет ему, воодушевит, поведает о знамениях, что часто являлись ей или ее другу, друиду Брану. Сам Морвран не был наделен даром ясновидения, вообще-то весьма распространенном у "детей богини Дану", но ему было достаточно ясновидцев в своем окружении. Однако больше всего суровый герцог Брокилиенский искал у своей матери любви, поддержки, заботы. Только матушка и младшие дети еще остались у него в этой жизни...
***
Тем временем, герцогиня Груох тоже не сидела в своем шатре сложа руки. Как подобало матери вождя восстания, она осматривала войско. Пожилая женщина расхаживала среди воинских шатров и походных костров. Вдовствующую герцогиню сопровождали ее служанки и телохранители, однако не свита определяла в ней государыню. Ее сухощавую фигуру, рыжие с проседью волосы, скрытые траурным покрывалом, хорошо знали все "дети богини Дану". Нынче она сделалась для Арморики образом всеобщей матери, как два поколения назад - королева Гвиневера.
Все вожди и воины поднимались на ноги, приветствуя вдовствующую герцогиню не менее почтительно, чем самого вледига Морврана. Ведь Груох была еще и провидицей, а "дети богини Дану" высоко чтили всех одаренных свыше людей. Также, все знали преданность герцогини Груох своему отечеству и тяжкие утраты, что довелось пережить ей и ее семейству. Вот почему весь народ почитал ее столь же сильно, как и собственная семья.
- Славься, благородная герцогиня Груох, Матерь Арморики! Благослови наше оружие! - наперебой обращались к ней воины.
Груох улыбалась им уголками губ, но глаза ее оставались печальны. Но все-таки она подбадривала приблизившихся вождей кланов:
- Да благословит вас Таранис, доблестные фении! Исполняйте свой долг, как вам велит мой сын, вледиг Морвран!
Проходя по лагерю, Груох встретилась с Морвраном на площади, размещавшейся в середине, под знаменем Арморики. Герцог поклонился своей матери и обратился к ней первым, ласково выражая почтение:
- Здравствуй, матушка! А я как раз шел к тебе. Видно, ты почувствовала и вышла навстречу?
Груох протянула сыну руку и слегка улыбнулась:
- Да пошлют тебе Небеса победу, сыночек!
И они направились дальше. Морвран вел матушку под руку, в сторону своего шатра. А вокруг них доносились со всех сторон приветственные возгласы воинов.
Груох одобрительно проговорила:
- Я вижу, что воины Арморики готовы сражаться за нашу свободу! Они исполнены решимости.
Морвран кивнул, с гордостью оглядывая доблестных фениев:
- Иначе и быть не может! Ведь ты, матушка, вдохновляешь их, как и меня!
- Ну, не отнимай у себя заслуг, вледиг Морвран! - мягко проговорила Груох, гладя мускулистую руку сына. - Я стараюсь быть полезной тебе, но ведешь войско ты... Кстати, прибыл ли посол от короля Хильперика? Согласился ли король на ордалию, чтобы Небеса рассудили вас с ним?
Морвран покачал головой, мигом становясь таким, как привык быть всегда в последнее время - суровым, сдержанным, деловитым.
- Пока еще нет. Король не спешит принять окончательное решение.
Груох тихо вздохнула.
- Мне явились видения в огне, мой милый сын! Я видела, что ордалия состоится, и ты повергнешь короля Хильперика. Небеса пошлют тебе победу по справедливости! - тут ее голос померк, и она добавила совсем тихо: - Но, к сожалению, я покуда не видела, что замыслила королева Розамунд, которой ты бросил вызов!
Морвран взглянул на мать твердым взглядом стальных серых глаз.
- Это не имеет значения, матушка! Лишь бы мне одержать победу, а я уж добьюсь, чтобы ее казнили, как должно, за все ее преступления!
На лице Груох отразилось сомнение, но она ничего не возразила сыну, решимостью которого гордилась про себя еще больше, чем выражала вслух. Хотя она и тревожилась за него вещим материнским сердцем, но прекрасно знала, что Морврана не удержишь.
Наконец, мать и сын пришли в шатер герцога, обширный и хорошо освещенный, но обустроенный просто, без лишней роскоши.
Сопровождавшие их воины и служанки вдовствующей герцогини остались снаружи, так что им никто не мешал беседовать наедине. Только на одном из стропил, поддерживающих шатер, сидел черный ворон, воспитанный самим Морвраном. Но сейчас и он помалкивал, словно понимал, что хозяева говорят о важных делах.
Морвран хотел усадить мать в кресло, сплетенное из ивовых прутьев, но она отвергла его жест и осталась стоять, держа сына за руку.
- Я прошу тебя, Морвран: берегись Розамунд, даже когда и Небеса, и люди засвидетельствуют твою правоту! Может быть - именно тогда! В этом случае она станет опаснее загнанного в угол зверя!
По лицу герцога Брокилиенского прошла темная тень.
- Лишь бы мне дожить до того часа, как она получит по заслугам, а там будь что будет!.. Впрочем, я все же надеюсь, матушка, что ты преувеличиваешь исходящую от нее опасность, - поспешил он добавить, видя, как жестоко взволнована вдовствующая герцогиня. - Ведь Розамунд - твоя родная племянница, хоть она и выросла арвернкой. Неужто она осмелится переступить через кровное родство, запятнать себя вовсе уж несмываемым преступлением? И воспитание ее матери Фредегонды никак не повлияет на нее?..
Беседуя так, мать и сын предполагали, что Розамунд захочет себя обезопасить, но все же не подозревали, чего им ждать от кровавой королевы и от ее мужа. Только сегодня Морвран позволил сперва старшему из ныне живущих сыновей, Морану, а затем и любимице-дочери Боудикке покинуть лагерь одним, не страшась за них. Да и никто пока еще не мог предположить, что главная опасность сейчас угрожала именно Морану, его наследнику.
При имени Фредегонды Чаровницы лица и матери, и сына исказились гневом и скорбью. Ведь никто иной, как она, в то время королева Арвернии, погубила на своем пиру их близких вместе с другими владетельными особами, чтобы обезопасить для своей дочери место рядом с молодым королем!
- Я всегда буду ненавидеть Фредегонду! Надеюсь, что и она получит заслуженную кару вместе со своей дочерью! - но в голосе Груох не звучала ярость, одна лишь усталость и многолетняя горечь. - Я еще в юности видела, что она принесет несчастье моим братьям, Гарбориану и Мундерриху. Но в то время она была невиновна в случившемся братоубийстве. Однако впоследствии она много страдала и ожесточилась против тех, кто использовал ее в своих целях...
- Ты хочешь сказать, матушка, что могла бы стать такой, как Фредегонда? - Морвран недоверчиво покачал головой.
Груох задумчиво вздохнула.
- Моя жизнь сложилась совсем иначе... Я видела в вещих знамениях, что довелось ей пережить. У нее были отняты и настоящее супружество, и настоящее материнство. Розамунд же с самого начала заботится только о себе, и готова идти по трупам... Верно, мой брат Гарбориан нынче печалится на светлом Авалоне о том, какую жизнь ведут его жена и дочь!.. Но, будь жив Карломан Почти Король, все пошло бы совсем иначе!..
Морвран тяжело вздохнул, невольно задумавшись, как судьбы разных людей пересекаются и влияют друг на друга.
- Ладно, что теперь вспоминать прошлое... Самое главное - решить, что нам делать теперь! И конечно, - что сделает Розамунд...
- Она способна на все! - с отвращением произнесла Груох.
- Лишь бы дело дошло до ордалии, а уж тогда я решу все дело по-мужски, своим мечом! - сурово пообещал Морвран.
***
А в королевском шатре посреди арвернского лагеря два короля все продолжали играть в шахматы. Игра складывалась не в пользу Хильперика, но затем он сумел провести одного из кнехтов через всю доску в ферзи. Новоявленная фигура быстро загнала черного короля в угол, и Теодориху Нибелунгскому ничего не оставалось, как свести игру к ничьей. Оба короля не могли больше сделать ни одного хода, поскольку немедленно проиграли бы.
Теодорих первым поздравил короля Арвернии:
- Ты настоящий мудрый полководец, брат мой: так выкрутиться, когда партия была уже почти проиграна!.. Да поможет тебе Всеотец Вотан так разобраться и с мятежной Арморикой!
Хильперик хозяйским жестом отодвинул игральную доску, расчищая место на столе, и придвинул к себе лист пергамента и тяжелую бронзовую чернильницу.
- Я сейчас же напишу письмо мятежному герцогу Брокилиенскому, и сообщу ему, что согласен на ордалию!
Королева Розамунд улыбнулась мужу, собираясь на свой лад помочь ему выиграть поединок, - но так, чтобы ни он, и никто другой не узнал об этом.
- Хвала тебе, мой дорогой супруг и защитник!.. Дозволь мне выйти, чтобы не мешать тебе составлять письмо... Быть может, государь Теодорих любезно согласится проводить меня? - она обернулась к королю Нибелунгии.
У того лицо вспыхнуло в один цвет с его рыжей бородой. Давно очарованный необыкновенной красотой Розамунд, он поспешно протянул ей руку.
- Я счастлив проводить тебя, государыня! - воскликнул он пылко, словно юноша.
Хильперик кивнул им, начиная составлять ответ Морврану. А Теодорих об руку с Розамунд покинули шатер. За ними следовали нибелунгские рыцари и фрейлины свиты королевы.
По пути Теодорих проговорил, стараясь угодить своей прекрасной спутнице:
- Я надеюсь, что мой царственный брат Хильперик скоро накажет Морврана, как заслуживает всякий мятежный вассал!
- Мой царственный супруг собирается оказать ему огромную и незаслуженную честь, выйдя против него на поединок! Да сохранят Небеса моего супруга живым и здоровым! - в голосе Розамунд явственно зазвенела тревога.
- Король Хильперик готов рисковать собой ради твоей красоты, государыня! - воскликнул Теодорих так же горячо, как и перед тем. - И я на его месте поступил бы так же, поверь!
Розамунд скользнула по нибелунгу чарующим взором черных глаз, и тут же отвела их.
- Что ты, государь, я ведь замужем!
- Твой супруг - счастливейший из смертных! Он сумеет защитить твое доброе имя! - заверил властитель Нибелунгии, все более очаровываясь прекрасной вейлой.
Розамунд намеренно околдовывала короля Нибелунгии: ведь ему предстояло судить будущую ордалию. Ее старания уже сейчас приносили результат: Теодорих оказался всецело на их, арвернской стороне, хотя должен был судить беспристрастно.
-
Я почему-то думала, что судьба юного Могуты определится несколько иначе. Но что случилось, то случилось.
Судьба Морврана и его противника тоже известна. Как много бед принесла разным людям Розамунд! И её потомки оказались не лучше. Интересно, а если бы арвернский король не поссорился с вейлами, всё было бы иначе, и Розамунд вообще бы не было?
Здесь тоже цепочка событий, одно цепляется за другое. И стоит какому-то событию пойти иначе, перед нами будет новая картина.
-
Благодарю Вас, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Я почему-то думала, что судьба юного Могуты определится несколько иначе. Но что случилось, то случилось.
Теперь мы точно узнали, как все было. К сожалению, оказалось легче вывести мальчика из разбойничьей шайки, чем вывести разбойничью шайку из мальчика. :'(
Судьба Морврана и его противника тоже известна. Как много бед принесла разным людям Розамунд! И её потомки оказались не лучше. Интересно, а если бы арвернский король не поссорился с вейлами, всё было бы иначе, и Розамунд вообще бы не было?
Здесь тоже цепочка событий, одно цепляется за другое. И стоит какому-то событию пойти иначе, перед нами будет новая картина.
Да, мы знаем, как пройдет Королевский Поединок, но будет интересно узнать некоторые подробности о семье Морврана.
Породниться с вейлами королевскому роду Арвернии было суждено, так или иначе. Ведь их кровь в будущем должна передаться и Герою, Что Славен Мечом.
Если что-то оправдывает Хильдеберта Строителя, то это - боль из-за потери жены, в которой он (ошибочно) винил вейл. Если бы он позвал их вовремя, они смогли бы спасти королеву. И сын короля встретил бы свою вейлу при более счастливых обстоятельствах, отрекся бы от престола, чтобы жить с ней. Король бы смирился в этом случае, и Ги Верденнский не получил бы власти истреблять альвов.
Да и позднее случались точки изменения, когда все могло пойти иначе, и, вероятно, лучше, чем в сложившемся итоге. Если бы был жив Карломан, и следующие поколения жили бы под его защитой... Если бы Розамунд выдали замуж за моравского князя Святополка, Герой, Что Славен Мечом, родился бы у них, а так его пришлось ждать еще два поколения. Но в итоге, все вышло, как вышло.
Последняя песнь (продолжение)
Спустя некоторое время король Хильперик закончил письмо своему противнику, герцогу Брокилиенскому. Он подождал, пока на пергаменте высохнут чернила, а затем поставил печать с королевским ирисом Арвернии. Свернув пергамент в свиток, король положил его в футляр, лежавший на столе нарочно для этой цели.
Затем, позвонив в золотой колокольчик, он вызвал герольда. Тот вошел и поклонился королю, ожидая распоряжений. Хильперик сообщил ему:
- Ты поедешь к мятежникам в качестве моего посланца, в сопровождении достойной свиты! Передашь герцогу Брокилиенскому мое послание, в коем я сообщаю, на каких условиях готов оказать ему честь, выйдя с ним на ордалию!
Герольд вновь поклонился, взяв письмо из рук короля:
- Да, государь!.. - и он вышел из шатра.
Проводив взглядом своего посланца, король Хильперик почувствовал себя умиротворенным. Дело сделано; он собирался принять необходимые меры, чтобы выиграть войну. А в исходе будущей ордалии он не сомневался, так как верил, что Розамунд не могла быть преступницей.
***
А тем временем, прекрасная королева Розамунд дошла до своего шатра, в сопровождении короля Теодориха. Тот остановился с ней у порога, словно непосвященный перед входом в святилище, и поцеловал ей обе руки. Как истый нибелунг, он готов был служить даме сердца, и ценил рыцарское благородство, хотя вряд ли сознавал, что в нем самом оно спало, как вода в стоячем пруду, где замерло течение. Необыкновенная красота Розамунд пробудила в нем желание рыцарски служить ей, любоваться ею. Но к чему это могло привести?..
На прощание он обратился к красавице:
- Будь спокойна, прекрасная государыня! Я убежден в будущей победе моего венценосного брата Хильперика. И надеюсь вскоре поздравить с победой его - и тебя, восхитительная Розамунд! А безумный Морвран поплатится за то, что возводит на тебя ложные обвинения перед ликом Небес!
Розамунд была рада слышать эти слова, но не выдала своего воодушевления; она умела владеть собой.
- Жду новой встречи с тобой, наш царственный брат! Благодарю тебя за поддержку! - проговорила она, на мгновение задержав свои изящные пальцы в ладони Теодориха. - А сейчас я хочу попросить Небеса, чтобы они помогли моему супругу во время ордалии!
Поклонившись ей напоследок, король Нибелунгии ушел к себе в лагерь. А Розамунд вошла в свой шатер, повторявший почти в точности убранство ее покоев в королевском дворце Дурокортера.
За королевой вошли ее служанки, ожидая приказаний. Но она отослала их, сделав знак:
- Ступайте к себе! Пусть никто не беспокоит меня! Я буду молить Владык Асгарда поддержать короля в правом деле! - она указала на нишу в углублении шатра, где стояли мраморные изваяния Вотана и Фригг.
Однако, оставшись одна, Розамунд и не думала утешать себя благочестивой молитвой. Сперва она вновь покружилась перед зеркалом, увитым розами. Видимо, королева осталась довольна, словно черпала силы из созерцания своей красоты и того впечатления, что она производила на окружающих.
Затем она подошла к столу в глубине шатра. На нем стоял ларь из черного дерева, со множеством дверец и отделений. Это была уменьшенная походная копия знаменитого комода бывшей королевы Бересвинды Паучихи, которая нынче доживала свою чрезмерно долгую жизнь в отдаленном замке, никому не нужная, похоронив всех близких. Но Розамунд Прекрасная была уверена, что не повторит ее ошибок. Вот и об этом ларе, ключи от которого она всегда носила при себе, мало кто знал. А между тем, она хранила здесь средства на все случаи жизни. Наследница вейл хорошо знала все свойства растений, животных и минералов, в том числе чужеземных, каких в Арвернии было непросто достать. А колдовство, коим Розамунд владела в совершенстве, дополнительно усиливало их действие. Она могла с помощью зелий очаровать нужного ей человека, лишить его воли на время или навсегда, а могла и уничтожить того, кто ей мешал. Кровавая королева знала, какой яд следует добавлять в пищу, какой действует через запах, через кожу или попадая в кровь. Она знала все!
И теперь пришло время для ее заветного ларя. Розамунд сознавала про себя, что Морвран обвиняет ее справедливо, а значит, Небеса пошлют ему победу на ордалии. Стало быть, ей следовало вмешаться в Небесный Суд, чтобы не допустить над собой суда земного! Она намеревалась обеспечить победу своему супругу, слабовольному королю Хильперику. Розамунд не могла ни любить, ни уважать своего мужа, но он был нужен ей, и нужна его победа в поединке.
Здесь же, перед домашним алтарем, стояли на деревянной подставке доспехи короля, светлые, как у паладинов. В них Хильперик собирался выйти на ордалию. Здесь же были сложены и щит его, и меч для пешего поединка.
Розамунд тихо извлекла меч из ножен. И, достав из своего ларя бледное, как воск, смолистое вещество, принялась втирать его кусочком замши в светлую сталь клинка. Это был яд, который, попав в кровь, неминуемо делал даже легкую рану смертельной, не поддающейся исцелению. Если Хильперик хотя бы раз заденет Морврана отравленным клинком, тот будет обречен на гибель - а она, Розамунд, восторжествует над своими врагами! Хотя ее муж никогда не узнает, что она сделала, чтобы помочь ему...
Заодно королева подумала, что вместе с посланцем короля ей следует и самой отправить своих воинов в лагерь мятежников. Пусть они захватят в плен наследника герцога Брокилиенского и приведут к ней! В отличие от Хильперика, Розамунд вполне допускала, что Морвран не согласится отдать своего сына в заложники. А между тем, юный Моран очень пригодился бы, чтобы гарантировать повиновение его отца. Королева подготовилась на свой лад к предстоящей ордалии, но ей не нужно было, чтобы дошло до сражения.
***
А сам Моран, как и его сестра Боудикка, и все их родные, пока еще не подозревал, какие тучи сгущались над его головой. Брат с сестрой стояли на полюбившемся им месте на берегу Леджии. Отсюда было хорошо видно, как колыхались на ветру стяги Арморики. Черно-зеленое, с тремя воронами, знамя Брокилиена, и зеленое с белым конем - из Земли Всадников, и синее с зеленым - из Бро-Нимуэиена, а также знамена более мелких кланов. А над ними всеми реяло зеленое полотнице с золотым трилистником, знаком всей Арморики.
Морану вдруг стало так легко, что он, казалось, мог бы сейчас взлететь. Он почувствовал, что выразить такое сильное вдохновение сможет только в песне. И, легко пробежав пальцами по струнам на лире, юноша запел:
- Эй! Глядите, все дети Матери Богов, все жители Арморики! Вот мы стоим на своей родной земле, и никому не устрашить нас! Зеленеют сочные луга на холмах и в долинах Арморики. Высоко к небесам вздымаются могучие дубравы Арморики. Мимо нас течет светлая Леджия, главная река Арморики. Она бежит к синему шумному морю, что омывает берега Арморики. Светлый Луг сияет нам с неба, озаряя роскошную землю нашей Арморики. Они все вместе взрастили народ, что готов биться за свой родной край, за честь и свободу! Храбрые воины Арморики слышат мою песнь, и доблесть возрастает в их сердцах!
Боудикка восхищенно взглянула на брата.
- Это прекрасно, Моран! Я думаю, ветер принес твою песню не только в наш лагерь, но и к арвернам!
Это было правдой: ветер далеко разносил молодой, но уже полнозвучный голос юного барда, а водная гладь Леджии еще больше усиливала его. И в лагере арвернов поднимался угрожающий ропот, когда там услышали песню мятежных "детей богини Дану".
Зато из их лагеря донеслись приветственные возгласы:
- Слава наследнику нашего вледига, одаренному барду Морану!
Тут же из своего шатра вышел и сам герцог Морвран об руку со своей матерью, герцогиней Груох. Та тихо улыбалась, слушая, как воины хвалят ее внука.
- Наш Моран - настоящий одаренный бард, какими были Гвион Рифмоплет и Киан Песнь Пшеницы, которых я слышала в детстве! Он наделен даром воодушевлять людей!
Морвран кивнул, гордясь своим сыном, но тут же тревожно нахмурился.
- Хоть бы они поскорее возвращались, чтобы не дразнить противника прежде времени!..
Но тут как раз в лагерь вернулись юноша с девушкой. Моран на ходу еще слегка перебирал струны лиры. А Боудикка, увидев отца и бабушку, свернула к ним и взволнованно спросила:
- Как у вас дела? Король Хильперик еще не ответил, согласен ли он на поединок с тобой, батюшка?
Морвран покачал головой, глядя на своего стройного рыжеволосого сына и на дочь, так сильно похожую на свою мать, погибшую Амаласвинту. Даже интонации ее голоса до боли напоминали материнские...
- Пока еще нет, - отвечал он, сосредоточиваясь. - Король не спешит с ответом...
Но как раз в это время со стороны арвернского лагеря донеслись звуки труб, и в расположение войск Арморики въехал посланец короля Хильперика, в сопровождении вооруженных рыцарей, под знаменем Арвернии.
Остановившись у входа в лагерь, герольд трижды протрубил, а затем громко провозгласил:
- Герцог Брокилиенский, предводитель мятежников! Твой законный сюзерен, король Хильперик Арвернский, шлет тебе ответ на твои требования!
Морвран ответил так же громко, не двигаясь с места:
- Проезжайте и передайте мне послание короля!
Весь лагерь "детей богини Дану" зашумел, как дубрава Брокилиена во время бури. Многие из фениев готовы были прямо сейчас схватиться за оружие, возмущенные наглыми словами герольда. Однако среди общего волнения вледиг Морвран и его родные оставались спокойны, как морские скалы, хотя под этим спокойствием кипело напряжение. И воины Арморики нехотя расступились, глядя на арвернов исподлобья. Посланец короля Арвернии подъехал к герцогу Брокилиенскому, спешился, не говоря больше ни слова, и передал ему футляр с королевским гербом. Вслед за ним спешились и остальные арверны, глядя на мятежного герцога мрачно, с осуждением. Их тут же окружили "дети богини Дану". В их глазах сверкал гнев и непокорность. Однако обе стороны пока что держались тихо, ожидая, что написано в письме короля.
Морвран с нарочито невозмутимым видом открыл футляр и распечатал письмо, собираясь прочесть его.
При этом Груох опахнуло ледяным крылом недоброе предчувствие. Она знала, как это бывает, и поспешно обняла за плечи внука и внучку, словно предстоящая угроза касалась прежде всего них. При этом Моран стоял с задумчивым видом. Боудикка же глядела на арвернов, пылая праведным гневом, думая обо всех близких, кого погубили с дозволения человека, называвшего себя их сюзереном. Но и она, как и столпившиеся вокруг фении, глядела на своего отца, ожидая, что он узнает из письма своего противника.
Сам же Морвран стал читать вслух письмо короля, понимая, что весь лагерь "детей богини Дану" ждет королевского ответа с не меньшим беспокойством, чем он. Арвернская грамота была для вледига второй родной, как и для всех знатных "детей богини Дану". Но требования короля Хильперика были таковы, что Морврану потребовалось прочесть их несколько раз, чтобы осознать, что тот пишет ему.
"Ты предлагаешь мне встретиться в рыцарском поединке, чтобы Небесный Суд решил вопрос о правоте моей возлюбленной супруги, королевы Розамунд! - так гласило письмо после обязательных приветствий. - Я согласен оказать тебе честь, мой мятежный вассал, ибо я всецело убежден, что королева Розамунд чиста перед Небом и Землей, как утренняя радуга! Пусть ордалия состоится в названный тобой день и час, на огороженном лугу между нашими лагерями. Однако я требую, чтобы прежде того ты, герцог Брокилиенский, отдал нам в заложники твоего сына Морана, наследника твоих владений, во избежание вероломного нападения твоих мятежных войск. Если ты и твои воины исполните данные условия, твоего сына отпустят живым и здоровым, чем бы ни завершилась ордалия. Если же вы осмелитесь напасть без предупреждения, голова твоего сына скатится с плеч. На таких условиях я принимаю твой вызов, ради блага моего королевства и моих подданных. А Владыки Асгарда пусть рассудят нас обоих!"
Морвран страшно побледнел, наконец, осознав, что король требует от него отдать второго сына, после гибели старшего, отважного Бринэйнна. Но лишь так он мог добиться ордалии, получить возможность обвинить Розамунд Кровавую и добиться ее казни. Вся кровь отхлынула от его судорожно сжавшегося сердца. Но он даже не пошатнулся, несокрушимо стоя перед своими и врагами.
-
Последняя песнь (продолжение)
Дочитав письмо короля, Морвран сжал его обеими руками и опустил их, продолжая комкать измятый пергамент. Он не находил ни слов, ни мыслей, чтобы выразить все, что сейчас переполняло его душу.
Рядом с сыном замерла Груох, продолжая обнимать внука и внучку за плечи. Они тоже молчали, но вдовствующая герцогиня чувствовала, как судорожно напряжены их мышцы. И она сама, в свою очередь, поглядела на посланца арвернского короля с гневом, с печалью, с укоризной...
Над лагерем повстанцев повисла звенящая тишина, как перед грозой. "Дети богини Дану", так же как и семья их вледига, были разгневаны наглым требованием короля. Они были готовы тотчас выместить на арвернах свой гнев, но ждали, что прикажет им верховный вождь, Морвран Храбрый.
Он же чувствовал устремленные на него жаркие взоры своих воинов. И в какой-то момент ему захотелось дозволить им отомстить по-своему, и самому повести их в бой. Но его цель состояла вовсе не в этом, и Морвран совладал с собой. Обратившись к королевскому герольду, он произнес ледяным тоном:
- Ступай покуда, почтенный посланец короля Арвернии, вместе со своими спутниками! Погуляйте по берегу Леджии, попасите своих коней. А мне нужно обдумать ответ моему противнику.
Арвернский герольд нехотя кивнул, стоя в тесном окружении "детей богини Дану".
- Я подожду, пока не получу ответ для моего государя! - сухо произнес он.
Королевскому посланнику нашлось бы что сказать предводителю мятежников. Он охотно высмеял бы его решение. Но в кольце мятежных воинов, и без того глядевших на арвернов, как голодные волки на козу в клетке, герольд не осмелился вызвать гнев врага и пожертвовать собой, хотя бы тем самым его государь получил верный повод к войне. Он предпочел подождать на берегу, как указал ему Морвран, вне лагеря, полного гневных "детей богини Дану".
Итак, арверны сели на коней и отъехали подальше, в пойму Леджии. А вледиг Морвран вместе со своей матерью и детьми удалились в шатер.
Едва они ушли, как "дети богини Дану", сдерживаемые лишь присутствием семейства своего вождя, зашумели, зароптали все разом, словно штормовое море.
- Как он смеет требовать наследника нашего вледига в заложники, грозить ему казнью?! Да вся их прогнившая шайка не стоит волоска ни одного из вождей Арморики!
- Какая наглость - мол, если хочешь ордалию, давай сына в заложники! - слышалось в другой кучке говоривших. - По себе людей не судят, король Хильперик! Это, может, ты мог бы напасть вероломно, а не мы!
- Не отдадим наследника Морана! Мы все готовы сражаться! - загремели голоса по всему лагерю. Однако они все же сдерживались, глядя на шатер своего вледига, где сейчас решалось главное.
А посланец короля Арвернии прогуливался в пойме Леджии, топча сапогами сочные травы. Он не удивлялся приказу короля; для него воля потомка Карломана Великого была вполне достаточной причиной повиноваться, и он не вникал в доводы мятежников.
Между тем, в свите герольда находились не только королевские рыцари, но и те, кому королева Розамунд велела выкрасть Морана в случае неудачи переговоров. Они успели оглядеться в лагере мятежников, просчитывали путь отступления. Эти люди не разговаривали между собой, но многозначительно переглядывались. Они готовились похитить юношу, если его отец откажется отдать сына в заложники.
А герцог Брокилиенский вместе со своей семьей вошел в шатер. Их встретил тревожным карканьем ручной ворон. Он слетел на плечо хозяину, чувствуя смятение, обуревавшее его. Морвран гладил ворона по глянцевито-черным жестким перьям, стараясь обуздать обуревавшие его чувства.
Груох села в кресло и молча смотрела то на сына, то на внука, испытывая глубокое молчаливое сочувствие. Моран и Боудикка стояли тут же, рядом с отцом.
Юный Моран сжимал свою лиру побелевшими пальцами. Он чувствовал себя так, словно повзрослел в одночасье на много лет. Сын герцога Брокилиенского вернулся в лагерь вместе со своей сестрой еще юношей, а теперь стал мужчиной. На его еще не окрепшие плечи упали обязанности наследника вледига Арморики и ответственность за свой народ. И теперь юноша выглядел мрачным и холодным, под стать своему отцу, предчувствуя, что ему придется заплатить за свободу Арморики дорогой ценой.
Боудикка, напротив, кипела от ярости. Она то и дело порывалась высказать все, что было у нее на душе, но сдерживалась, глядя на отца и бабушку.
Наконец, герцог Морвран очнулся от первого потрясения и перестал гладить ворона, обхватившего его плечо крепкими кривыми когтями. И он поднял на сына взгляд, исполненный боли и тоски. Он так стремился добиться ордалии, чтобы обвинить Розамунд Кровавую перед Небесным Судом! Отказался от общего сражения, потому что ему нужна была не кровь ни в чем не повинных воинов, своих и вражеских, а казнь погубительницы его жены и сына. И вот, ради ордалии ему приходилось пожертвовать жизнью второго сына, сладкозвучного барда Морана! Потому что мятежный герцог не сомневался, что юношу не отпустят живым, что бы ни обещал король.
Это был тяжкий выбор, один из тех, что на целые годы укорачивают жизнь человека. Для отца, похоронившего уже одного сына, сама мысль отдать второго была невыносимой. В сто раз легче было бы умереть самому. Но он был вледигом Арморики и предводителем войска повстанцев. И понимал, что, если сейчас пожалеет своего сына, то начнется большая война. И тогда многие отцы не дождутся своих сыновей. А виновница всего, Розамунд Кровавая, восторжествует!
Груох с тревогой наблюдала за своим владетельным сыном, и читала в его сердце, как в открытой книге. Видя, что ему нужен сейчас совет старшего, прожившего дольше, чем он, мать прервала тягостное молчание.
- Такая предусмотрительность не очень-то похожа на короля Хильперика! Я думаю, это вновь проклятая Розамунд надоумила его потребовать Морана в заложники. Предатели всегда подозрительны, и от других ждут того же... Но я думаю, королю можно верить, если он обещает сохранить жизнь заложнику. Для него обеты и клятвы еще должны что-то значить. Да и Теодорих Нибелунгский нынче гостит в лагере арвернов. Он приютил старшего племянника от Кримхильды, принца Хильперика Обездоленного. Да помогут Небеса, он защитит и сына второй своей сестры!
Все внимательно слушали герцогиню Груох. Лицо Морврана Храброго было таким же бледным, застывшим, как и в тот миг, когда он читал письмо короля. Моран стоял рядом с отцом, подражая его твердости и силе духа.
Боудикка, самая юная и порывистая из присутствующих, не выдержала первой. Она вышла вперед и горячо обратилась к отцу:
- Батюшка, прошу тебя: отпусти меня к арвернам вместо брата! По законам "детей богини Дану" моя жизнь значит не меньше, чем жизни моих братьев. А я уж постараюсь держаться достойно, чтобы Розамунд не очень-то веселилась! Кроме того, как бабушка уже сказала, с ними мой дядя, король Теодорих Нибелунгский. Мой облик напомнит ему матушку, его сестру, и он, хоть и слаб душой, не позволит арвернам причинить мне зло!..
И отец, и брат молча выслушали деву, которой предстояло впоследствии именоваться Воительницей Арморики. В гневе и воодушевлении Боудикка была еще краше и еще более походила на мать.
Ее брат Моран сжал пальцами свою лиру. Его впечатлило мужество сестры, и он собирал всю решимость, чтобы выдержать предстоящие испытания не хуже нее. Потому что вещий дар певца подсказывал юноше, что отправиться в стан врага суждено все-таки ему. И он чувствовал, как тяжкая ответственность сжимала ему грудь, точно железный обруч. Значит, так нужно, чтобы его отец добился кары над Розамунд, и она больше никого не смогла бы погубить!
А вледиг Морвран глядел на своих детей, мрачный и бледный, сразу осунувшийся. Только когда его дочь упомянула о своем сходстве с матерью, он шевельнулся, словно готов был остановить ее, свою последнюю радость и боль, не дать ей уйти. Но тут же опомнился. Его решение должно быть продиктовано государственной необходимостью, а не тревогой за дочь.
И он, наконец, проговорил с большим трудом, понизив голос и пристально глядя на сына:
- Как отец, уже лишившийся одного сына, я мог бы поставить твою жизнь, мой дорогой Моран, гораздо выше жизней простых воинов. Я мог бы отвергнуть наглые требования короля и повести наше войско на лагерь арвернов, лишь бы не отдавать тебя в лапы Розамунд! В этом сражении погибли бы сотни воинов с обеих сторон, быть может - тысячи, но зато ты был бы спасен. Однако, как вледиг Арморики, я обязан думать обо всех воинах, что собрались под мои знамена, и об их семьях, что ждут своих кормильцев и защитников домой. А кроме того, я сознаю, что открытое противостояние не спасло бы ни Арморику, ни наш род! Арверны гораздо сильнее и многочисленнее нас, "детей богини Дану", иначе мы не были бы подвластны им так долго. Они соберут новые силы и потопят в крови наше восстание, как не раз бывало раньше в прошлом. Я не хочу дать им повод погубить Арморику!
Боудикка задумчиво кивнула, принимая к сведению урок отца.
А Морвран продолжал говорить все так же трудно, глядя на сына немигающим взглядом серых глаз, в которых теперь плескалась боль:
- Кроме того, общее сражение не позволило бы нам покарать Розамунд Кровавую, убийцу ваших матушки и брата! За ее преступления расплатились бы жизнями другие люди, она же ускользнула бы, чтобы продолжать сеять зло. Увы, она стоит так высоко, что человеческие законы не в силах дотянуться до нее! Лишь Небеса вправе свидетельствовать против нее, так, чтобы даже ее влюбленный супруг был вынужден казнить ее. И только я могу выйти на ордалию, чтобы обвинить Кровавую Королеву! Другого случая остановить ее уже не будет. И, чтобы король, ее раб, согласился выйти против меня, я должен... должен рискнуть твоей жизнью, сын мой, отослав тебя к арвернам в качестве заложника! - при этих словах Морвран прислонился спиной к опорному столбу шатра и замер, чувствуя, что больнее, чем сейчас, ему не будет, даже если король Хильперик во время поединка пронзит его своим мечом.
Тем самым он отверг предложение дочери послать ее заложницей вместо сына, хоть и не упомянул об этом ни слова. Боудикка поняла это и не стала возражать. Лишь молча прижалась плечом к плечу брата, - они были почти одного роста, да и силой она мало уступала ему. Но король Арвернии потребовал в заложники именно Морана...
Не говоря ни слова, Боудикка быстро обернулась к брату и коснулась его руки, желая сказать: "Все будет хорошо! Ты скоро вернешься, и мы победим!"
Юноша чуть заметно кивнул, понимая без слов. Казалось, он готов был сам утешать своих родных, а не принимать сочувствие от них. Однако про себя молодой бард чувствовал другое, как и его бабушка, вещая Груох. Но ни звука, ни ропота возражения не сорвалось с уст юноши, едва начинавшего жить. Как был, держа в руках свою неразлучную лиру, Моран шагнул навстречу отцу, как подходит к алтарю жертвенный белый конь Луга. Всего один шаг - но он сказал близким всё.
-
Последняя песнь (продолжение)
И снова семья вледига Арморики напряженно молчала, и никто не в силах был вымолвить ни слова. Наконец, молчание нарушил не человеческий голос, но протяжное карканье ворона, сидевшего на плече у Морврана.
И, будто разбуженный голосом птицы Морриган, герцог Брокилиенский сделал жест, обращаясь к сыну. Не в состоянии найти нужных слов, но показал знаком: да будет так!..
А герцогиня Груох растроганно проговорила, хотя печальное предчувствие не отпускало ее:
- Я рада, что дожила до таких достойных потомков! Ты, о, мой Морвран, и вы, Моран и Боудикка - настоящие "дети богини Дану", равные древним героям в мужестве и любви к родной земле!
Боудикка, сверкая глазами, приблизилась к отцу и коснулась его руки:
- Батюшка, ты сейчас победил самого себя - что же может этому противопоставить король Хильперик, жалкий раб недостойной страсти к злодейке? Теперь ты будешь сражаться еще сильнее и решительнее, а твои воины пойдут за тобой в огонь и в воду! А там и Моран вернется, на радость нам!
Морвран обернулся к дочери и с минуту пристально глядел на нее. Только она одна сейчас могла успокоить его и укрепить в принятом страшном решении. И он взял ее руку и горячо поцеловал.
- Как же ты похожа на свою матушку! - прошептал он с горечью и в то же время - с радостью. - Ее лицо, ее глаза, ее золотые волосы, ее голос, ее губы говорят мне то же, что сказала бы она!..
Девушка кивнула, готовая и впредь быть для отца живым образом покойной матери.
Один лишь Моран продолжал молчать после того, как все было решено. Сжимая свою лиру обеими руками, он уже знал, о чем споет народу Арморики на прощание, прежде чем предстанет перед коварной королевой Розамунд. Хотя сын герцога Брокилиенского и не носил титула таниста Арморики, но он готов был поступать, как подобало наследнику древних правителей. Он любил жизнь - улыбки людей и свет солнца над родными холмами, соленый ветер и безбрежность моря, и песнь, свободно льющуюся над водной гладью. И сейчас он любил все это еще сильнее, чем прежде. Но все-таки готов был пойти в заложники, и, как понимали все, пожертвовать собой. Своей жизнью он выкупит жизни многих людей, пока его отец, вледиг Морвран, будет сражаться в поединке с недостойным королем Арвернии.
Ворон вновь каркнул, словно подтверждая: мол, такова судьба!
Наконец, Моран поклонился своему отцу, правителю Арморики:
- Да будет так, мой отец, вледиг Морвран! Прошу тебя: благослови меня по обычаю "детей богини Дану", прежде чем я покину наш лагерь!
Голос сына ударил в сердце Морврану, и он внутренне весь содрогнулся, у него в груди все оборвалось. Но он совладал с собой и трижды осенил сына солнечным кругом.
- Пусть хранят тебя все благие силы, все небесные защитники Арморики, мой дорогой сын! - негромко произнес он. - Следуй своим путем, Моран! И знай: я и весь наш клан гордимся тобой!
Затем он шагнул вперед и обнял сына обеими руками. Ворон слетел с плеча Морврана и уселся обратно на стропило.
Тогда герцогиня Груох поднялась с кресла и поглядела на внука, сдерживая тревогу за него. Она предвидела новые козни ненавистной Розамунд. И, повернувшись к сыну, просительно проговорила:
- Прошу тебя, Морвран: действуй предусмотрительно! Потребуй от короля взамен заложников, равных Морану родом, чтобы и нам обезопаситься от вероломства арвернов. Пусть он выдаст своих сыновей, рожденных Розамунд, хотя бы старших из них, родившихся до брака... Если осмелится!..
Морвран кивнул, поразмыслив.
- Я передам послу такое требование! Но не поручусь, что король Хильперик согласится. Слишком чванлив, да и Розамунд может ему не позволить. Но мы должны сделать все возможное, чтобы вернуть Морана живым. Благодарю тебя за совет, матушка!..
Пока они беседовали так, Боудикка подошла к брату и обняла его за плечи. У нее в душе тоже саднило от боли, вызванной предстоящей разлукой.
- Держись, брат!.. - проговорила она. - Ты - настоящий герой! Если бы можно было, я бы поменялась с тобой местами, пошла бы к арвернам вместо тебя. Быть может, ко мне король Хильперик и наш дядя, король Теодорих, были бы милостивее, чем к тебе...
Моран обнял сестру в ответ.
- Нет, Боудикка! Так будет лучше для всех... А у меня есть новая песня, какой еще никто не слышал! Я спою ее, чтобы поднять дух нашим "детям богини Дану" и устрашить арвернов...
И вновь всех близких поразило мужество юноши.
***
Прошло некоторое время. И вновь послы короля собрались перед шатром вледига Арморики. А вокруг них тесным кольцом выстроились "дети богини Дану", ожидая, что будет дальше. А перед ними, возле шатра, стоял сам герцог Морвран вместе со своей семьей.
К нему гордо обратился арвернский посол, стараясь выразить уверенность, какой на самом деле не испытывал, стоя в окружении мятежников:
- Итак, государь Хильперик Арвернский требует у тебя, герцог Морвран Брокилиенский, предводитель мятежников, выдать в заложники твоего сына Морана на время предстоящей ордалии!
Морвран не помедлил с ответом. Он сразу решительно произнес звучным сильным голосом:
- Я готов отдать в заложники моего сына Морана. И да состоится королевский поединок! Пусть Небеса рассудят всех по справедливости!
Арверн улыбнулся, не сомневаясь, что мятежник, в конце концов, должен будет покориться. А воины, прибывшие с ним, удовлетворенно потирали руки, довольные, что все удалось так легко.
Зато "дети богини Дану" удивленно зашептались, услышав о таком повороте событий.
- Неужели вледиг отдаст сына в волчью пасть? - перешептывались воины.
- Видно, по-другому не получится загнать Розамунд в угол! - рассудительно качали головами другие.
А самые мудрые сочувственно вздыхали:
- Кто мог ожидать, что у вледига хватит сил отдать в заложники второго сына после гибели старшего!..
Но герцогиня Груох шагнула навстречу королевскому послу и проговорила во всеуслышание:
- Если у твоего повелителя, короля Хильперика, осталась честь государя и рыцаря, пусть он тоже предоставит гарантии, что не нападет на нас вероломно! Пусть он отдаст нам заложников, не уступающих родом моему внуку Морану!
Улыбка сползла с лица королевского посла. Он сурово нахмурился, но сдержал гнев и отвечал:
- Я не уполномочен решать столь важные вопросы. Лишь Его Величество король Арвернии может дать ответ на ваше наглое требование! Я сообщу государю, чего вы желаете. Но прежде всего следует убедиться, что и ты, мятежный герцог Брокилиенский, не забыл, что значит честь!
Собравшиеся "дети богини Дану" угрожающе зароптали, приближаясь к арвернам. Обе стороны были упрямы, и никто не желал уступать.
Услышав, как посол оскорбляет ее отца, Боудикка шагнула вперед, положив руку на рукоять меча за поясом. Лицо девушки раскраснелось, ноздри гневно затрепетали. Она уже готова была вмешаться, ощущая за собой поддержку воинов, словно взмыла на гребне волны гнева.
Однако Моран шагнул вперед первым, и остановил сестру повелительным жестом. Оглядев окружающих, своих и врагов, он провозгласил во всеуслышание:
- Я, Моран, сын и наследник вледига Арморики, Морврана Брокилиенского, готов сознательно и добровольно пойти заложником к арвернам! Пусть король Хильперик убедится, что "дети богини Дану" знают, что такое честь, лучше арвернских рыцарей! Пусть моя жизнь будет обменена на жизни знатных арвернских заложников, и все вместе послужат подтверждением, что поединок между моим благородным отцом и королем Хильпериком произойдет согласно обычаю!.. Отец мой, я знаю: ты станешь сражаться еще отважнее и решительнее, думая обо мне! А Небеса да пошлют победу правому!
И, едва юноша произнес эти слова, как воины Арморики разом вскинули мечи и единодушно провозгласили:
- Да здравствует наследник Моран, вдохновенный бард! Да здравствует вледиг Морвран Храбрый! Пусть укрепит Таранис его оружие!
Посланник арвернского короля побледнел, изумленно переглядываясь со своей свитой. Даже их изумило мужество и жертвенность юноши, которому едва исполнилось шестнадцать лет, и которому, к тому же, как говорили, лира была ближе меча. Но все-таки посол совладал с собой и отвечал, положив руки на свой золоченый пояс:
- Ну что ж, если заложник готов исполнить требование короля, то здесь не может быть возражений. Однако, что касается ваших условий, придется еще подождать. Я сейчас вернусь в наш лагерь и передам государю Хильперику ваши условия!
- Мы подождем! - мрачно пообещал Морвран.
Арвернский посол сел на коня, собираясь ехать назад. А сопровождавшие его рыцари обменялись многозначительными взорами, глядя на Морана, который, стоя в окружении мятежных воинов, вновь взялся за свою лиру. Конечно, так намного проще, если сын герцога Брокилиенского сам идет в заложники! Однако похоже, что этот мальчишка и сам уже кое-что представляет из себя, а значит, государыня Розамунд возьмет на себя решение его судьбы...
А Моран, проводив взглядом уехавших арвернов, глубоко вздохнул. Затем провел пальцами по струнам лиры и начал петь, так вдохновенно, как не пел еще ни разу в жизни. С самого начала, как только юноша понял, что ему предстоит сделать, к нему стали приходить слова, и он знал, что они воодушевят его близких и всех воинов Арморики. И он пел, чувствуя, как за спиной вырастают крылья:
- Мы с вами, "дети богини Дану", пришли защищать родную землю, нашу прекрасную Арморику! Каждому дорог его дом, край, где прошло детство, мирный труд наших рук, тепло очага, смех детей и слезы матерей! В нас живет и радость, и боль за нашу родную землю. Чтобы ей жить спокойно, и враг не топтал нив Арморики, мы поднялись на тяжкую борьбу, и нам не жаль отдать свою жизнь!
Мы готовы сражаться за зеленые холмы Арморики, и за ее шумные дубравы, за поля, на которых наливаются золотом колосья! За светлые реки Арморики и за могучее море, за крики чаек над волнами и за паруса кораблей! За солнце, что восходит над дубравами Брокилиена и тонет на закате, в Море Туманов! За лунные зимние ночи и за радость летнего полдня! За вкус спелых яблок у нас на губах! За горячие костры Белтайна и за кольцо священных камней! За могилы славных предков и за младенца в колыбели! В каждом из нас живет доблесть, ибо мы - живой щит наших близких! Ведь за улыбку ребенка и за ласку рук женских, за смех и за радость домашних утех, за стариков, что ждут дома сына-кормильца, мы не жалеем сразиться! Так будет всегда и вовек!
Я еще молод, и жизнь дорога мне, поверьте, не меньше! Море влечет меня, чтобы изведать весь мир, и звонкая лира поет. И я, как и каждый из вас, тоже мечтаю дожить до победы! Но мне, как и всем вам, дороже всего, жизнь родимой земли. Вот почему я иду в стан захватчиков, гордых арвернов, во власть убийцы родных, зовущейся Розамунд. Вижу я нынче вас всех, и все, чем богат край родимый. И, если нужно - готов за него голову скоро сложить!
Ты ж, мой отец, одержи над спесивым арверном победу! Перед Землею и Небом всю правду открой! Вы же, о, "дети богини Дану", повинуйтесь достойным вождям своим, и по их воле будьте готовы и впредь защищать все, чем жив наш народ! Счастливы будут навеки те, чье сердце за родину бьется, хотя бы и гибель ждала их на пути!
Так пел юный Моран, прощаясь со своей семьей и с воинами Арморики.
-
Последняя песнь (продолжение)
Как только смолкла песнь Морана и отзвучали последние аккорды его лиры, "дети богини Дану" разразились неистовым боевым кличем:
- Да здравствует Арморика! Пусть настанет свобода! Хвала тебе, Моран, певец родной земли!
Юноша побледнел от волнения, видя, как воодушевились воины Арморики. Он повернулся к родным и встретил крепкие объятия отца.
- Только теперь я вижу, как богато ты одарен Небесами! - тихо, отрывисто произнес вледиг Морвран, сжимая руками плечи сына. - Мы все гордимся тобой, мальчик! Если мы получим взамен заложников из королевской семьи, проклятые арверны не посмеют тронуть тебя. Жди, надейся на лучшее!
- Не тревожься за меня, батюшка! Самое главное тебе - победить короля на ордалии!
Тут же навстречу юноше бросилась его сестра Боудикка, поцеловала в щеку, так что ее золотые волосы закрыли Морану лицо.
- Это потрясающе! - быстро воскликнула она. - Теперь наши храбрые воины пойдут в бой, как на праздник!
Моран же серьезно попросил сестру:
- Поддержи батюшку, ему и так будет трудно: надо готовиться к ордалии. Ты одна сможешь помогать ему, - попросил Моран сестру.
Девушка пожала руку брату.
- Мог бы и не просить, - тихо ответила она.
Чуть повернувшись, юноша встретился глазами со взглядом бабушки Груох, на которых выступили слезы.
- Мы все гордимся тобой, Моран! Ты - настоящий мужчина, достойный наследник герцога Брокилиенского.
А со стороны святилища как раз выбежал четырнадцатилетний Квинлан, самый младший из детей вледига Морврана. За ним медленно шла его прабабушка, Шамара Любимица Ши. Старейшая в роду герцогов Брокилиенских, наделенная древней мудростью старица пристально взглянула на своего правнука Морана.
- Я буду просить Хранителей Арморики помогать тебе в плену у арвернов, мой мальчик! - она подошла к юноше и коснулась темными морщинистыми руками его молочно-белого лба.
Моран поцеловал старую герцогиню в сморщенную щеку.
- Пусть благие Хранители защищают Арморику и вас... - начал было он.
Но ему не дал договорить младший брат. Он коршуном налетел на Морана, обхватил его руками за плечи, испуганно взглянул ему в глаза.
- Ах, братец Моран! Неужели это правда, что тебе надо идти заложником к арвернам?!
- Да, если король пришлет заложников в ответ! - произнес Моран невозмутимо, как зрелый мужчина.
Глядя на своих детей, герцог Брокилиенский с гордостью проговорил:
- Наш Моран только что спел песню, которую непременно запомнит вся Арморика!
Тут к нему подошли еще двое мужчин: брат Морврана, слепорожденный бард Квиндал, и их названый брат, друид Мирддин, сын Фредегонды Чаровницы от ее второго мужа, Мундерриха Хромоножки. Он вместе со своими спутниками только что вернулся из походного святилища, и еще не снял с себя жреческого облачения, его черноволосую голову покрывал дубовый венок. Мирддин с Квиндалом были особенно дружны с самого детства, когда они оба называли Груох матушкой. Для нее же они оба равно были родными сыновьями, как продолжалось и по сей день.
И сейчас, вступив в круг семьи, Квиндал уверенно, точно зрячий, коснулся руками головы своего племянника Морана.
- Мы все слышали твою песнь! - с восхищением произнес слепой филид. - У тебя великий дар, Моран!
Юноша зарделся алым румянцем.
- Я ведь учился у тебя, дядя, играть на лире и слагать песни, - просто ответил он.
- Ты сложил великую песнь для всей Арморики, - произнес Мирддин.
- Но не самую великую, - Квиндал, глядя незрячими глазами поверх головы Морана, казалось, улавливал тайные веяния, еще неясные для людей, наделенных телесным зрением, но лишенных духовного. - Ступай туда, куда ведет тебя судьба, Моран! Твоя величайшая и последняя песнь еще впереди.
- Через многие, многие годы впереди! - с надеждой воскликнул юный Квинлан, держась за руку старшего брата, как будто тот мог исчезнуть прямо сейчас.
Герцогиня Груох улыбнулась уголками губ, глядя на своего старшего внука с гордостью и с печалью. Но ничего не сказала.
Моран оглядел их всех: отца, брата и сестру, бабушку с прабабушкой, обоих дядей... Только сейчас он вполне осознал, как сильно любит их всех, и понял, насколько сильно они любят его.
- Спасибо вам всем, родные мои! Что бы ни случилось далее, я буду достоин нашего клана Брокилиен, потому что вы все есть у меня!
Родственники сплотились вокруг него еще теснее, старались дотянуться до юноши, передать тепло своих рук и сердец. А он наслаждался этим кратким мигом своей славы и семейной любовью. Еще ничего не было решено, пока король не пошлет им ответ. Но Моран чувствовал, что скоро настанет разлука. Родным придется жить без него. Что ж, значит, так суждено для победы над коварной Розамунд, для счастья Арморики!
Стоя в кругу своих родных, Моран отвечал на их объятия и пожатия рук, старался сказать каждому хоть несколько ласковых слов.
А вокруг них воины Арморики повторяли сильным многоголосым хором песню Морана: "В каждом из нас живет доблесть, ибо мы - живой щит наших близких!"
***
Вечером того же дня в арвернском лагере посол короля Хильперика рассказывал ему обо всем, что видел и слышал в лагере мятежных "детей богини Дану".
- Стало быть, государь, герцог Брокилиенский требует взамен своего сына заложников, не уступающих ему родом. Мол, если у тебя есть честь - прости меня, государь, ради Владык Асгарда! - ты выдашь их, и ордалия состоится, - закончив говорить, герольд опустил глаза, словно боялся, что на него возложат вину за неслыханные требования мятежников.
Но король Хильперик Сварливый даже не глядел на своего посла. Он смотрел на шахматную доску с двумя расставленными на ней войсками, словно пытался по ним угадать ход будущего противостояния. Сидя в кресле, король внимательно слушал, что ему говорят, но упорно не отводил глаза от шахматной доски. Ближе к нему стояли белые фигуры. Король предпочитал играть белыми. Этот цвет недаром означал правду и чистоту намерений, свет лучей светозарной Суль. И на поединок с мятежником Морвраном он был намерен выйти в сверкающе-белых доспехах, глубоко убежденный, что защитит честь своей супруги, прекрасной королевы Розамунд. Король не сомневался, что одного вида его ослепительных доспехов будет достаточно, чтобы устрашить врага. Лишь бы Морвран, в самом деле, не задумал никакого подвоха...
Впрочем, король Хильперик не особенно боялся мятежников, хоть и знал, что Морвран Храбрый - опасный противник. Король был убежден, что защищает правое дело, и Небеса пошлют ему победу, и что его жена Розамунд - лучшая из женщин. Наконец, он был государем Арвернии, а значит - уверен, что его войско непобедимо. И потому, думая о предстоящей ордалии, он одновременно представлял будущую шахматную партию с королем Теодорихом Нибелунгским. Надо будет постараться, чтобы впредь одержать над своим царственным братом настоящую победу! И Хильперик мысленно продумывал будущие шахматные ходы наряду с боевыми, надеясь, что у него все получится.
Однако, когда посол передал ему условия Морврана, Хильперик нахмурил свои густые брови. Его возмутила не только наглость мятежного герцога. Морвран посмел сомневаться, есть ли честь у него, короля Арвернии! Стало быть, ему, могущественного государя, не почитают собственные вассалы?! А ведь Морвран был ему родственником, его Амаласвинта приходилась родной сестрой Кримхильде, первой супруге короля. Не вина Хильперика, что их обеих нынче уже не было в живых. Он утешился в своем вдовстве любовью лучшей из женщин, тогда как Морврану некого любить, - разумеется, в этом все дело!
И все-таки, король ощущал неловкость и даже стыд. Ведь они с Морвраном прежде воевали вместе, отражали набеги викингов и союзных им аллеманов. В то время Хильперик был многим обязан Морврану, и даже расширил его владения, отдал ему Землю Всадников, впервые нарушив волю своей обожаемой Розамунд... Как же могло получиться, что его бывший верный вассал теперь собрал против него войска и готов поднять меч против него, своего короля?!
Но в следующий миг ярость нахлынула на него удушливой волной, и все сожаления покинули короля. Морвран - подлый мятежник, он, будучи облагодетельствован им, кусает кормящую его руку! Однако если бы речь шла лишь об этом, Хильперик еще мог бы простить его. Но только не порочащие слухи, какие тот распускал о прекрасной Розамунд! Ни один человек на свете не смел порочить честь его прекрасной королевы! Ведь Хильперик любил ее всей душой, с самой юности, хоть и вынужден был сперва ради государственных целей жениться на Кримхильде Нибелунгской! Ради Розамунд, своей фаворитки, а теперь и супруги, Хильперик много раз сражался на рыцарских турнирах. А теперь готов был решительно сразиться и в настоящем поединке, не на жизнь, а на смерть!
О, нынче ему доставит настоящее удовлетворение расколоть безумную рыжую голову Морврана, заставить навеки замолчать уста, порочащие Розамунд! Нынче Хильперик хотел сразиться с Морвраном не меньше, чем тот.
Но какова же наглость подлого мятежника! Как он смеет требовать у него в заложники его сыновей от Розамунд?! Подумать только - какой-то вассал, потомок покоренного племени, даже не королевского рода, вообразил, что сыновья короля Арвернии, потомки императора Карломана Великого, равны его рыжему пащенку! Прежде такого не бывало, вассалы знали свое место. Что ж, Морвран определенно заслуживал кары! Но неужели, чтобы решить с ним дело на ордалии, ему, Хильперику, все-таки придется отдать в заложники своих сыновей?!
Из семерых сыновей Хильперика Сварливого и Розамунд, четверо родились в законном браке, и старший из них, принц Ангерран, нынче был наследником престола Арвернии. Но у них были еще трое старших сыновей, рожденных при жизни королевы Кримхильды Лебединой Шеи. Родившись до брака, они не вправе были наследовать престол, однако уже служили при дворе. Двое из них, Хлодомер и Хродеберг, приехали сюда в числе свиты отца. Неужели ему, королю Арвернии, придется теперь отдать их, или хотя бы одного из них, в заложники "детям богини Дану"?! И смириться, что им, быть может, отрубят головы, если дойдет до войны?! А как же Розамунд, которую обожали оба юноши, как и все ее сыновья? Согласится ли она выдать их, даже если речь идет об ее собственной жизни и чести? И как он сам сообщит жене о наглых требованиях мятежников?!
Словом, чем дальше размышлял Хильперик, тем больше запутывался, не зная, как лучше будет поступить. Он все заметнее хмурился, и его лицо принимало неприятное выражение, за какое короля и прозвали Сварливым.
-
Последняя песнь (продолжение)
Пока Хильперик размышлял так, в шатер вошел его гость, король Теодорих Нибелунгский. Услышав его шаги, властитель Арвернии обернулся к нему и сумрачно кивнул.
- Здравствуй, мой царственный брат! - произнес Хильперик и вновь перевел взгляд на шахматную доску, фигуры на которой были уже расставлены в ожидании новой партии.
- Здравствуй, брат мой, король Хильперик! - Теодорих улыбнулся пухлыми губами. - А я к тебе пришел как раз сыграть в шахматы, если пожелаешь.
- Да, садись со мной, сыграем, - согласился король Арвернии, подвинув доску навстречу собеседнику.
Нибелунг сел в кресло напротив него, и они принялись играть.
Однако Хильперик не мог отделаться от терзавших его сомнений. И, делая ходы на доске, он решил посоветоваться с Теодорихом.
- Морвран посмел требовать у меня в заложники одного из наших с Розамунд старших сыновей, - раздраженно произнес он. - Присутствие моего сына в лагере мятежников они, видишь ли, сочтут достойным доказательством моей чести!.. Что ты посоветуешь, Теодорих? Ты же, как-никак, родственник нам обоим, и приехал сюда рассудить меня с герцогом Брокилиенским!
Теодорих Нибелунгский изумленно вытаращил глаза, потом гневно нахмурился.
- Какая наглость с его стороны! Он сам с горя по жене позабыл честь вассала, принялся порочить королеву, которую обязан почитать! И этот безумный мятежник смеет указывать своему сюзерену?! Мой царственный брат, проучи как следует этого Морврана! Иначе все наши вассалы примутся своевольничать, по его примеру!
- Я и так собираюсь своими руками наказать его, как подобает! - мрачно пообещал Хильперик. - Но скажи мне, как ответить на его требования относительно заложников? Неужели я должен отдать мятежникам своего сына?!
Теодорих Нибелунгский с сомнением погладил свою холеную рыжую бороду. Он не был героем и не стремился сам совершать подвиги, и не любил решать судьбы других людей, так как это было очень трудно. Однако он ценил благородство и справедливость, только бы от него не ждали слишком многого.
- Я полагаю, что ты можешь отдать в заложники одного из своих первородных сыновей от Розамунд, - Теодорих тактично избежал слова "бастард". - Ведь и Морвран тотчас согласился отдать в твой лагерь своего сына Морана. - Хочешь ты того или нет, но в нынешних обстоятельствах это равный обмен. А самое главное - сейчас взятие заложников гарантирует обеим сторонам, что все действительно решит поединок между тобой и Морвраном, и войска не столкнутся в сражении. Так что я советую тебе отослать к мятежникам одного из твоих побочных сыновей. Они не посмеют причинить ему вред, ведь в твоих руках будет Моран.
Хильперик тяжело вздохнул и поднял глаза на своего посланца, все еще стоявшего у входа в шатер. Лицо короля стало мрачным и каким-то растерянным.
- Приведи сюда младшего из моих побочных сыновей, Хродеберга! - велел он посланцу. И продолжал, размышляя вслух: - Конечно, приравнять сына короля Арвернии к щенку герцога Брокилиенского - большая и незаслуженная честь! Но сейчас у нас нет выбора... Мой Хродеберг на год старше Морана, так что обмен будет почти равноценен хотя бы в этом.
Распорядившись так, Хильперик Сварливый обернулся к шахматной доске, сделал первый ход белым кнехтом, и они с Теодорихом начали новую игру.
Однако и эта партия пришла к новому пату. Ни один из соперников не мог сделать хода, так как каждый немедля проиграл бы. На сей раз Хильперик, приняв решение насчет сына, старался сосредоточиться на игре. Самолюбие побуждало его отыграться, но сделать это было отнюдь не просто. Быть может, его соперник, Теодорих Нибелунгский, не стремился ни к рыцарским подвигам, ни к мудрости знающего судьи, но в игре на доске не имел себе равных. И Хильперик, при всех своих стараниях, едва смог свести очередную партию к ничьей.
Довольный результатом игры, Теодорих усмехнулся в свою рыжую бороду.
- Будь доволен, мой царственный брат! Я каждый день играю в шахматы с самыми знающими из своих советников и с моей матушкой, королевой Святославой Черногорской, весьма мудрой женщиной. Так что я согласен счесть новую ничью твоей заслуженной победой, любезный брат Хильперик!
Король Арвернии усмехнулся.
- Я надеюсь все-таки в другой раз одержать над тобой настоящую победу! - пообещал он, расставляя на доске фигуры для новой партии.
Но как раз в это время вернулся посланец короля в сопровождении младшего из королевских бастардов, семнадцатилетнего Хродеберга. Тот был высокого роста, длинноног и жилист, как борзая собака. Черные волосы, как у большей части королевского рода Арвернии, мрачно обрамляли бледное лицо юноши, который редко улыбался. Одет Хродеберг был строго и изысканно, в черное с серебром, и выглядел старше своих лет.
Как и его старшие братья, Хлодеберт и Хлодомер, юноша был жесток и суров со всеми, кроме своей матери, королевы Розамунд Прекрасной. Ее, хоть она и уделяла заметно больше внимания младшим сыновьям, законным принцам, Хродеберг почитал гораздо сильнее, чем своего царственного отца, короля Хильперика. Королева Розамунд умела внушить своим сыновьям горячую, почти неистовую привязанность. Чтобы удостоиться ее редкой материнской ласки, доброго слова из самых родных на свете уст, эти сильные юноши были готовы, не задумываясь, убить кого угодно. Таким был и Хродеберг, вошедший нынче в шатер к своему царственному отцу. С ним сын-бастард обычно вел себя сдержанно, хотя с виду почитал короля и не перечил ему.
Увидев их, король прежде всего передал своему послу футляр с новым письмом.
- Отвезешь мое послание мятежному герцогу Морврану Брокилиенскому, - распорядился он.
Посол взял из рук короля футляр с письмом, поклонился и отступил к выходу. И король Арвернии оказался лицом к лицу со своим сыном-бастардом, которого собирался отослать заложником к "детям богини Дану".
И он обратился к юноше медленно, задумчивым тоном:
- Здравствуй, Хродеберг, мой дорогой сын!
- Здравствуй, государь! - как и все королевские бастарды, юноша обращался к своему отцу, прежде всего как к королю Арвернии.
- Я призвал тебя по важному делу, - продолжал Хильперик, внимательно глядя на сына.
Тот почтительно кивнул.
- Приказывай, государь! - Хродеберг выглядел олицетворением чувства долга.
- Ты знаешь, сын мой, - продолжал король с величавой медлительностью, - что мятежный герцог Брокилиенский готов решить дело на ордалии между ним и мною.
- Знаю, и безмерно благодарен тебе, государь, за то, что ты готов защищать перед Небесным Судом честь моей матушки! - в голосе юноши впервые прозвучало пылкое чувство. - Если бы ты позволил, государь, и я, и мой брат Хлодомер сами охотно сразились бы за доброе имя нашей матушки! Хотя мятежный герцог вряд ли сочтет нас достойными соперниками, ввиду нашей юности и обстоятельств нашего рождения...
- Этого и не требуется, - король сделал знак, приказывая сыну умолкнуть. - Я сам готов сразиться с ним на ордалии, это решено! Тебя же, мой Хродеберг, я прошу совсем о другом. Перед сражением обе стороны должны обменяться заложниками, в доказательство честности наших намерений. Морвран Брокилиенский пришлет к нам своего сына-наследника Морана. Я же поручаю тебе, Хродеберг, поехать заложником к мятежным "детям богини Дану".
Он внимательно глядел в лицо сыну, надеясь - как отец и как король, - уловить сокровенные движения души юноши. Но Хродеберг умел владеть собой, и не выдал своих чувств. Молча поклонившись, он бесстрастно проговорил:
- Я готов исполнять свой долг, государь! Этому меня учили всю жизнь.
Это было не то, что ожидал Хильперик услышать от своего сына перед разлукой. Слегка растерянный, он поднялся из-за стола, положил руку на плечо юноше. Тот уже сравнялся ростом с отцом, хотя был еще тонок телом и узковат в плечах.
Король постарался объяснить сыну свое решение, надеясь, что тот смягчится и поймет, что вынуждает его так поступать:
- Обмен заложниками необходим, как гарантия, что все действительно решится между Морвраном и мной! Таким образом, никто не посмеет нарушить договор, и мы усмирим мятежную Арморику, не проливая крови. Честь твоей матушки будет спасена, а наши войска вернутся домой, не потеряв ни одного человека. Я думаю, что ради этого можно провести несколько дней в почетном плену у "детей богини Дану". Ничего худшего тебе не грозит, я уверен, так как Морвран и его наследники дорожат жизнью этого мальчишки Морана. Я верю в тебя, мальчик мой, у тебя хватит и сил, и мужества!
Будь здесь самый старший из королевских бастардов, буйный и яростный Хлодеберт, он бы заявил своему царственному отцу, что усмирить Арморику следует как раз военной силой, не жалея крови, ни своих воинов, ни мятежников. Он сыпал бы проклятьями, упрекал бы короля в излишней мягкости. Но Хродеберг был совсем не таков, хотя отец порой неуютно чувствовал себя и рядом с ним. Вот и сейчас лицо юноши на мгновение потеплело, но тут же вновь стало бесстрастным, и он ответил, как о том, что подразумевалось само собой:
- Государь, пусть Всеотец Вотан и доблестный Циу пошлют тебе победу в ордалии! Пусть моя матушка выйдет из этого испытания незапятнанно чистой, как лилия! А я приму с честью любую судьбу, какая выпадет мне!
Король привлек сына к себе и обнял за плечи. Хродеберг на миг уткнулся лицом в грудь отцу. Так они постояли всего несколько мгновений.
Выпустив сына из объятий, Хильперик проговорил с уважением:
- Ты - настоящий мужчина, мой Хродеберг! Когда ты вернешься к нам, я посвящу тебя в рыцари.
Юноша вполне совладал с собой и поклонился отцу, не меняя выражения лица:
- Государь, ты волен поступить, как считаешь должным! Но дозволь мне перед отъездом к мятежникам повидаться с матушкой, прошу тебя!
- Ступай! - разрешил Хильперик, и добавил: - Собирайся, потому что сегодня вечером состоится обмен заложниками.
- Повинуюсь твоей воле, государь! - кивнул Хродеберг, и вышел в сопровождении королевского посла.
Хильперик Сварливый некоторое время глядел вслед своему побочному сыну. Затем, совладав с собой, он обернулся к шахматной доске и к своему партнеру по игре, королю Теодориху Нибелунгскому. Тот все это время просидел молча: ведь не он отсылал своего сына заложником к восставшим против него вассалам.
- Теперь я сделал все, что мог, - с усилием произнес король Арвернии. - Займемся же игровыми ходами, мой царственный брат, поскольку других ходов сейчас все равно не сделать!
- Восхищаюсь твоей мудростью и выдержкой, брат мой! - важно отвечал ему Теодорих.
И два короля вновь принялись играть в шахматы.
-
Последняя песнь (продолжение)
Из шатра короля бастард Хродеберг сразу направился к матери, в ее походный чертог, сладко пахнущий розой. Этот аромат всегда сопровождал королеву Розамунд, а для ее сыновей воплощал материнскую любовь и ласку, свет и красоту, - все самое лучшее, что было в мире.
Над входом в шатер висели серебряные колокольчики. Они мелодично зазвенели, когда юноша перешагнул через порог и ступил на мозаичный пол шатра королевы.
К тому времени королева Розамунд закончила обрабатывать ядом меч своего царственного супруга, с которым тот собирался выйти на ордалию против Морврана. Она закрыла свой комод, полный скрытых веществ, сожгла дотла в переносной жаровне замшу, с помощью которой втирала яд, и тщательно вымыла руки розовым мылом. И, когда пришел ее сын, она сидела в кресле, прекрасная и величественная, как всегда.
Услышав звон колокольчиков, Розамунд повернула голову и осталась сидеть. При виде своего третьего сына она улыбнулась. И у Хродеберга, как обычно, стало легче на душе. Нет, все правильно! Ради своей матушки, прекраснейшей и лучшей среди живущих, ему было не жаль рисковать собой, не жаль и пожертвовать жизнью!
Он поклонился матери, гораздо почтительнее, чем незадолго до того - королю, своему отцу.
Розамунд сдержанно обратилась к сыну:
- Здравствуй, мой дорогой Хродеберг! Что ты желаешь сообщить мне?
Юноша не удивился: мать всегда знала обо всем наперед. И он тихо вздохнул и постарался ответить ей так же бесстрастно, как разговаривал прежде с королем:
- Матушка, дело в том, что государь Хильперик посылает меня заложником к мятежным "детям богини Дану". С их стороны заложником будет Моран, сын герцога Морврана. Каждый из нас будет гарантировать, что ордалия пройдет честно.
Розамунд выпрямилась в кресле, словно атакующая змея. Ярость обожгла ее, словно свирепое дыхание дракона. Вот как: король, раб ее любви, осмелился распоряжаться рожденным ею сыном без ее ведома, даже не спросил ее ни о чем?! Уже второй раз Хильперик ослушался ее! Первый раз - когда отдал Землю Всадников Морврану в обход ее и ее сыновей. И вот - облагодетельствованный им Морвран поднял против него мятеж! А теперь отдал в заложники ее сына! А она-то, Розамунд, способствует его победе, чтобы ему было легче одолеть Морврана...
Пока мысли роем огненных ос метались в голове королевы, лицо ее раскраснелось от ярости. Ее прекрасные черные глаза метали молнии, в них появилось что-то страшное, звериное. Алые губы раздвинулись в оскале. Но Розамунд даже сейчас оставалась великолепной, и сын не сводил с нее глаз.
Наконец, она промолвила, не сдерживая ярости:
- Как может король ставить под удар твою жизнь, ничего не сказав мне?! Я пойду к нему, попрошу, чтобы он не бросал моих сыновей в зубы армориканским волкам!
Но Хродеберг сделал шаг навстречу матери и поднял руку, останавливая ее:
- Не надо, матушка, не нужно! Так должно быть, чтобы государь Хильперик победил на ордалии мятежного герцога! Король указал мне мой долг, и я рад его доверию. И ты, матушка, и я обязаны чтить волю короля.
Розамунд нахмурила свои черные, красивой формы брови, похожие на две полоски драгоценной ткани.
- Волю короля... Волю короля!.. - дважды рассерженно проговорила она.
Юноша продолжал, как мог, успокаивать мать:
- Матушка, и ты, и я обязаны считаться с королевской властью! Я иду в заложники, чтобы защитить тебя от клеветы и подозрений! Мятежники будут приведены к покорности благодаря нашему обмену заложниками, и государь Хильперик докажет всем твою правоту! Так должно быть, матушка, поверь! Если бы можно было, я сам со всей моей охотой сразился бы ради тебя, даю слово, матушка!
- Нет-нет! - испуганно воскликнула Розамунд. - Еще не хватало, чтобы мои сыновья рисковали жизнями! Ты еще слишком молод, мальчик мой, чтобы сражаться с таким сильным воином, как Морвран! Мне и так придется тревожиться за тебя, хотя я верю, что мятежники не посмеют причинить тебе вред, ведь в наших руках будет Моран!..
Королева поднялась на ноги и обвела солнечный круг над головой сына. Хродеберг упал перед ней на колени, и она возложила ладони ему на голову, и проговорила горячо, ласково:
- Пусть Владыки Асгарда благословят тебя, как и я благословляю на всю жизнь, Хродеберг, мой дорогой сын! Не тревожься о своем плене: я не видела на твоем пути знамений угрозы, тем паче - худших. Значит, все будет хорошо!
При этих словах матери коленопреклоненный Хродеберг склонил голову. Он преклонялся перед таинственными дарованиями своей матушки и бабушки Фредегонды. Более того, он гордился родством с могущественными вейлами, хоть и не мог понять их, будучи мужчиной. В отличие от многих сынов Ясеня, Хродеберг совсем не боялся того, что было скрыто от него. Напротив - он восхищался еще сильнее, думая об источниках материнских дарований и непреходящей женственности, видел в своей матери бессмертную и вечно юную Асиню - Владычицу Фригг или Фрейю, Хозяйку Ожерелья, или Идунн, хранительницу яблок молодости. И теперь он не усомнился ни на миг: раз матушка говорит, что все будет хорошо - значит, вещие Норны обещают это ее устами.
Хродеберг поднялся на ноги и горячо поцеловал руки матери.
- Благодарю тебя, матушка! - воскликнул он с непривычной горячностью. - Теперь я ничего не боюсь, коль твое благословение со мной!
Розамунд положила свою красивую руку на плечо сыну и тихо проговорила:
- Не тревожься ни о чем! Тебя будут сопровождать рыцари из свиты посланника короля. Им надлежит быть настороже. Если потребуется, они помогут тебе сбежать из лагеря мятежников.
Хродеберг поклонился, не удивляясь.
- Благодарю тебя, матушка! - только и смог он сказать. И тихо вздохнул: - Мне пора идти! Сегодня меня обменяют на Морана.
Тогда королева Розамунд крепко обняла сына, на миг оставив свое привычное невозмутимое величие. Она была коварной королевой, но и матерью, любящей всех своих детей, даже бастардов. И у Хродеберга непривычно потеплело на душе.
Обняв сына, Розамунд прошептала ему на ухо еще нечто важное, о чем пока никто не должен был знать...
***
Вскоре Хродеберг, королевский бастард, уехал вместе с тем же послом и отрядом рыцарей в лагерь мятежных "детей богини Дану". Но почти никто не заметил этого отъезда: в лагере то и дело кто-нибудь приезжал или уезжал по служебной необходимости. Лишь старший брат Хродеберга, девятнадцатилетний Хлодомер, проводил брата долгим взглядом, да еще некоторые воины, служившие королеве Розамунд.
Сама же королева вскоре направилась в шатер к королю, в сопровождении Хлодомера, второго из ее старших сыновей по счету. Тот, как и его братья-бастарды, был горячо привязан к матери, но никого, кроме нее, не любил по-настоящему.
И вот, в сопровождении сына, следовавшего за ней, словно тень, Розамунд Прекрасная пришла в шатер к своему царственному супругу. Тот продолжал играть в шахматы со своим собратом, королем Теодорихом Нибелунгским. Однако, как ни старался король Арвернии, ему удалось свести партию лишь к очередной ничьей. Обыграть Теодориха он не сумел ни разу.
И в этот-то момент перед ними появилась Розамунд. Она была воплощенное очарование, на губах играла немного печальная, но оттого еще более обворожительная улыбка. Никто бы не догадался, какая ярость обуревала ее совсем недавно, когда она услышала, что Хильперик без ее ведома распорядился судьбой ее сына. Лишь ее прекрасные черные глаза и теперь блестели сухо, зло, словно пронизывали короля насквозь. Однако ни ее муж, ни Теодорих Нибелунгский не заметили выражения глаз красавицы, зачарованные ее улыбкой. Оба короля стремительно поднялись на ноги и поклонились ей.
Розамунд, исполненная очарования, приблизилась к ним. За ней следовал сын, в темном камзоле, с коротко остриженными черными волосами. На тонких губах юноши порой мелькала недобрая усмешка. На поясе он обычно носил кинжал, и не расстался с ним, даже войдя в шатер короля. Стоя позади матери, Хлодомер не привлекал к себе внимания.
А его мать проговорила ласковым тоном, нараспев:
- Здравствуй, мой возлюбленный супруг! И тебе добрый вечер, наш дорогой гость, король Теодорих!
Хильперик подошел к жене и поцеловал ей руку, приглашая сесть. Она послушно села в кресло меж двух королей, восхищенно любовавшихся ею.
- Моя прекрасная королева, ты исполнила мое самое горячее желание, навестив нас вновь! - горячо проговорил Хильперик, задержав руку жены в своих ладонях.
- Я вижу, вы продолжаете игру, - многозначительно заметила Розамунд.
Ее муж смущенно улыбнулся.
- Мне вновь удалось добиться ничьей, не более того. Мой царственный брат Теодорих - непобедимый противник.
Тот поклонился, не отводя глаз от Розамунд.
- Государыня, твой царственный супруг тоже умеет играть в шахматы, и только более важные заботы мешают ему сосредоточиться на игре!
Хильперик благодарно кивнул ему, и лицо его стало суровым.
- Да-да: я надеюсь, что в остальном мне посчастливится куда более! Моя главная победа еще впереди, - заверил он, подразумевая предстоящую ордалию.
Розамунд улыбнулась. Ее супруг был настроен решительно - именно это ей и требовалось от него. И она, пристально глядя ему в самую душу, вдохновляюще проговорила:
- Пусть Владыки Асгарда оберегают тебя на ордалии, мой возлюбленный супруг! Самое главное - чтобы мятежники соблюдали условия договора! Ведь ордалия должна состояться через три дня?
- Да, осталось три дня, - подтвердил Хильперик, размышляя о предстоящем поединке с Морвраном, не на жизнь, а на смерть. - Конечно, ордалия - не шахматы! Но ради тебя, моя королева, я готов сразиться и победить!
- Ты непременно победишь, Хильперик, мой король! - проворковала Розамунд, сплетая пальцы с его пальцами.
Пока они беседовали так, их сын Хлодомер молчал, но внимательно слушал разговор родителей. Он лишь ждал от матери знака, чтобы вмешаться и попросить о милости своего венценосного отца.
Молчал и король Теодорих, но его взгляд, обращенный на Розамунд, был красноречивее всех слов. Он желал всей душой, чтобы прекрасная королева была оправдана перед всем светом. Таким образом, он всецело принял сторону Хильперика, и даже слышать не хотел обвинений Морврана.
-
Последняя песнь (продолжение)
А король Хильперик, чувствуя ласку и заботу жены, сник, стыдясь перед ней. Глубоко вздохнув, он проговорил, думая, что Розамунд еще ничего не знает:
- По правде говоря, я, возможно, не заслуживаю твоих благословений, моя прекрасная королева! Дело в том, что мне пришлось согласиться на требования Морврана и обменяться заложниками, чтобы состоялась ордалия. Я решился послать в лагерь мятежников нашего сына Хродеберга, - Хильперик старательно отводил глаза от жены. - Сегодня ночью в наш лагерь прибудет Моран, сын Морврана.
К его удивлению, Розамунд не стала упрекать его, отдавшего сына в заложники. Она поймала взгляд Хильперика и ободряюще улыбнулась.
- Мне все известно, мой дорогой супруг: Хродеберг рассказал мне на прощание. И я понимаю, как тебе трудно. Однако это необходимое решение, и ты поступил, как разумный и дальновидный государь. Небеса сохранят нашего сына, которым я так же горжусь, как и ты!
В тот же миг она сделала знак сыну Хлодомеру, что стоял за ее креслом. Юноша, наконец, вышел из тени и поклонился своему царственному отцу.
- Государь, прошу тебя, окажи мне милость! - произнес он.
Хильперик тут же охотно кивнул. Средний из бастардов тоже не был близок ему, но король хотел предотвратить возможный гнев жены. Не дело ссориться с ней перед самой ордалией! Ему захотелось порадовать Розамунд, и потому он сразу кивнул Хлодомеру, даже не поинтересовавшись, чего тот хочет.
- Я согласен выполнить любое твое желание, Хлодомер, сын мой! Что я могу для тебя сделать?
Тогда юноша выпрямился и взглянул на отца темными, как у Розамунд, глазами.
- Я прошу тебя, государь: поручи мне охранять Морана, моего недостойного троюродного брата, когда он прибудет в наш лагерь! Я сумею устеречь его лучше, чем кто-либо другой.
Во взгляде юноши, в интонациях его голоса, в недоброй складке его губ было нечто зловещее. И королю Хильперику на мгновение стало не по себе, он ощутил смутное недоверие. Но тут же отогнал его и кивнул.
- Если ты так желаешь, я выполню твою просьбу, сын мой!.. А что скажешь ты, брат мой, король Теодорих?
Король Нибелунгии, до сих пор остававшийся молчаливым свидетелем семейной беседы, одобрительно кивнул, ни о чем не беспокоясь.
- Я согласен: пусть Хлодомер присматривает за Мораном! Это подготовит юношу к предстоящей государственной деятельности, а заодно - сблизит их между собой. Ведь Хлодомер и Моран, как-никак, родственники, пусть и не по линии моих сестер, но через "детей богини Дану". Недаром их кровь течет и в жилах прекрасной королевы Розамунд, - он вновь не упустил возможности взглянуть с восхищением на королеву-вейлу. - Будет очень хорошо, если молодые люди станут друзьями! Ведь после нынешней распри должен настать мир, и им придется поддерживать его.
На устах королевы Розамунд мелькнула улыбка, исполненная искренней радости. Но никто не заподозрил тогда, к чему она относится.
А король Хильперик, вполне убежденный доводами жены и своего царственного собрата, окончательно успокоился.
- Ну хорошо, Хлодомер, сын мой! Если ты так желаешь, я поручаю тебе охрану заложника Морана, когда его доставят в наш лагерь! - проговорил он.
Бастард, стоявший позади кресла матери, поклонился своему царственному отцу, приложив руку к груди в знак чистоты намерений.
- Благодарю тебя, государь! - коротко произнес он, и вновь отступил в тень, скрывавшую его лицо.
Таким образом определилась судьба юного Морана. Он еще не приехал в лагерь арвернов, а над его рыжей головой уже сгустились роковые тучи. И король Хильперик, не желая, в сущности, зла своему заложнику, распорядился его участью так же безапелляционно, как если бы своей рукой подписал ему смертный приговор. Потому что королева Розамунд, втайне позаботившись, чтобы Морвран Храбрый не пережил будущей ордалии, отнюдь не собиралась щадить и его сына, возможного будущего мстителя. А ее бастард Хлодомер станет надежным помощником своей матери в этом, как и в любом другом темном и кровавом деле.
Вороны Морриган незримо носились над головой обреченного Морана, и Ее арфа готовилась призвать юного барда на Авалон, куда уходят лучшие из живущих...
***
А в лагере "детей богини Дану" в это время готовились встретить Хродеберга и проводить Морана к арвернам.
Вечерело. На темном небе зажигались, одна за другой, золотые звезды. Из-за облака вынырнул тонкий серп месяца. На площади перед шатром герцога Брокилиенского зажгли факелы, и их рыжий свет рассеивал сгущавшиеся вокруг сумерки.
Здесь присутствовали сам вледиг Морвран, его дети, Моран и Боудикка, вдовствующая герцогиня Груох и названый брат герцога, друид Мирддин. Их окружали воины Арморики, но держались поодаль, понимая, что вледигу с его семьей необходимо побыть вместе, в кругу самых близких.
Но вот послышался все приближающийся стук копыт, и у входа в лагерь донесся голос начальника стражи: "Проезжайте!" И вскоре в круг света въехали всадники в арвернской одежде, тоже освещавшие себе путь факелами. Первым из них был посол короля, уже знакомый "детям богини Дану". Он спешился и передал герцогу Брокилиенскому письмо.
- Государь Хильперик Арвернский посылает тебе письмо, о, предводитель мятежников, - обратился он к Морврану. - Самое же главное - он отдает тебе в заложники своего сына Хродеберга, и требует взамен твоего наследника Морана, на время, пока не состоится ордалия!
При этих словах один из арвернских воинов высоко поднял факел, осветив бледное мрачное лицо бастарда Хродеберга, сидящего на коне. Впрочем, тот немедля соскочил наземь. Скрестив руки на груди, юноша невозмутимо оглядел собравшихся "детей богини Дану" и обратился к ним первым, никого не выделяя особо:
- Приветствую вас в вашем лагере, господа! Я готов исполнить свой долг, как велит мне мой король!
Морвран не стал долго разглядывать заложника. Он произнес властно, размеренно:
- И я приветствую тебя, Хродеберг, сын короля Хильперика! - и, найдя взглядом Мирддина, велел ему: - Поручаю тебе заботу об этом юноше! Пусть он будет у нас гостем, а не пленником; однако пусть за ним смотрят наши воины!
Десяток "детей богини Дану" придвинулся ближе к заложнику, услышав распоряжение вледига. Но первым к Хродебергу шагнул Мирддин, облаченный в красно-черную мантию военного времени. Он пристально вгляделся в лицо сына Розамунд, озаренное светом факелов. И уважительно обратился к нему:
- Приветствую тебя, Хродеберг, среди твоих родственников! Обещаю тебе, что твое почетное заложничество не будет ни долгим, ни слишком суровым, если, конечно, твои родные выполнят условия договора. Правда, тебя будут стеречь наши воины, но и я, как твой родственник, обещаю уделять тебе достаточно дружеского внимания!
Хродеберг скользнул холодным взглядом по друиду, обратившемуся к нему по-арвернски. И проговорил со своим привычным бесстрастием:
- Я слышал, близкий к Небесам Мирддин, что ты - мой дядя, сын королевы Фредегонды! Но не задумывался о встрече с тобой...
- Это правда: я брат твоей матушки, хоть и считаю своей родиной Арморику, а семьей - клан Брокилиен, - подтвердил Мирддин, искоса поглядывая на племянника: нельзя ли все-таки проложить дорожку ему навстречу?
Но Хродеберг, хоть и беседовал с дядей вполне учтиво, ничем не проявил родственных чувств. Обменявшись с ним приветствиями, юноша не счел нужным поддерживать беседу, и стоял вполоборота, скрестив руки на груди. Его бесстрастное лицо и надменная осанка выражали крайнее высокомерие.
Однако герцог Морвран Храбрый ничего не сказал по поводу заложника, вполне доверив его заботам Мирддина и присмотру стражи. Для него наступал самый тяжкий миг: прощание с собственным сыном, средоточием всех надежд.
А тут еще арвернский посол подлил масла в огонь, громко воскликнув:
- Что ж: теперь наш заложник - в ваших руках, настало время и вам передать нам своего!
Морвран с ненавистью взглянул на арверна и произнес, с трудом расцепив зубы, лишь одно слово:
- Сейчас!.. - и обернулся к сыну.
Моран, торопливо прощавшийся с сестрой, напоследок обменялся с ней крепкими объятиями, и шагнул к отцу.
- Я готов исполнить свой долг! - проговорил он с решимостью, какая сделала бы честь опытному воину.
Морвран горячо пожал сыну руку:
- Я горжусь тобой, мой Моран! Помни, что бы ни произошло: мы правы!
- Я знаю, батюшка! До встречи, после нашей победы! - произнес юноша, и направился к арвернам, ожидавшим его.
Но, когда юноша миновал свою бабушку, герцогиню Груох, она мгновенно почувствовала то, что прежде касалось ее лишь неясной тенью, точно крыло ночной птицы. Теперь же стало все ясно, до наипоследнего: Моран не вернется живым, Розамунд не выпустит его! Груох Плакальщица, беан ши клана Брокилиен, увидела воронов Морриган, кружащих над головой ее второго внука. У нее перехватило дыхание, и она покачнулась, едва не теряя сознание. Мирддин успел поддержать ее под руку, тревожно заглянул в глаза. Груох покачала головой под траурным покрывалом, сделав знак, что с ней все в порядке, нечего беспокоиться. И вправду нечего: все уже решилось, и слишком поздно что-то менять!
Между тем, Моран направился прочь, туда, где его ждали арверны. Он прошел мимо Хродеберга, которого стерегли "дети богини Дану". И на мгновение взоры двух юношей пересеклись. Они заменили друг друга, и сейчас их судьбы были совсем одинаковы, однако их вполне могла ожидать различная участь. Взглянув друг на друга, они разошлись в разные стороны. Им, троюродным братьям, нечего было сказать друг другу. Один из них ушел прочь, неся в чехле за спиной свою лиру, другой коснулся рукой пояса, где нынче не было меча: его пришлось отдать мятежникам. Вся душа обоих юношей, все их цели и стремления сказывались в этом.
Арвернские воины стояли поодаль, поджидая Морана, точно стая волков - загнанного оленя, которому некуда бежать, кроме как им в пасть. А он сам, свободно, направлялся к ним, не оглядываясь назад. Только его рыжая голова еще виднелась в пламени факелов, горевших на площадке. Однако и она удалялась все дальше и дальше от тех, кто глядел ему вслед.
Никто не сказал бы по виду юноши, что он отправляется в плен. Он принял решение, и теперь на душе у него было спокойно. Он шел легко, даже расслабленно, словно направлялся навстречу друзьям, а не врагам. Зато арвернские рыцари стояли возле своих коней все в напряжении, готовые сейчас же силой захватить юношу и проложить себе путь, если мятежники вдруг попытаются отбить его у них.
Однако воины Арморики, даже самые яростные фении, лишь молча расступались перед наследником своего вождя, так что тот шел по живому коридору. "Дети богини Дану" понимали: если уж сам вледиг Морвран согласился отпустить своего сына к арвернам, то его подданные должны повиноваться. И провожали юношу мрачными взглядами. А многие при этом напевали сложенную Мораном песню о любви к своей родине - Арморике. И эта песня воодушевляла юного барда сделать то, что он должен был.
Рыжая голова юного Морана еще раз мелькнула вдалеке и растаяла в вечернем сумраке, куда уже не достигал свет факелов. Сын герцога Брокилиенского готов был ехать в заложники к арвенам, в руки коварной королевы Розамунд.
-
Последняя песнь (продолжение)
Ночью юного Морана доставили в лагерь арвернов. В отличие от их противников из Арморики, те не стали поднимать большого шума и собирать все войско по случаю прибытия заложника. Его встретили лишь бастард Хлодомер да те рыцари и кнехты, которым было поручено это сделать. Больше никто даже не замечал приехавших в лагерь.
Все это время королева Розамунд благополучно пребывала в шатре, в обществе своего царственного супруга и короля Теодориха Нибелунгского. Короли продолжали шахматную партию до поздней ночи, а прекрасная королева наблюдала за игрой.
Как только привезли заложника, арвернский герольд подъехал к королевскому шатру и оповестил, поскольку королю надлежало первым узнавать все новости.
- Государь! Доставлен Моран, сын мятежного герцога Морврана!
Король замер с белой фигуркой рыцаря в руках, которую не успел поставить на нужную клетку. Игра пока что складывалась удачно, и он с досадой поморщился, вовсе не желая, чтобы его отвлекали такими "пустяками", как прибытие заложника.
- Ну так разместите его, как следует! - приказал Хильперик. - Мой сын Хлодомер обещал позаботиться о заложнике; вот и пусть постарается. Я же не хочу сейчас прерывать шахматную партию... Как ты думаешь, мой нибелунгский брат? - осведомился он у Теодориха, поставив, наконец, фигуру рыцаря и взяв у противника черного кнехта.
Теодорих одобрительно кивнул, в свою очередь готовясь сделать ход.
- Мне тоже было бы жаль прервать такую отличную партию! - на самом деле ему было бы стыдно встретиться с племянником, сыном своей покойной сестры, которого не защитил от плена у арвернов, пусть и считавшегося почетным.
Только королева Розамунд по-настоящему заинтересовалась приездом юноши, и обратилась к своему супругу:
- С твоего дозволения, государь, я бы все-таки хотела приветствовать моего родича, как подобает!..
Хильперик одобрительно кивнул.
- Правильно! Ступай, родная моя! Ты встретишь его от нашего общего имени, и тем самым покажешь, что не держишь зла на "детей богини Дану", а моя распря с Морвраном касается только нас с ним и Высших Сил. А заодно бы подскажешь нашему сыну Хлодомеру, как правильно обращаться с его гостем!
Розамунд обворожительно улыбнулась мужу и поднялась с кресла.
- Государь, ты, как всегда, мудр, и видишь причины всех поступков! - заверила она своего супруга, от имени которого фактически правила сама. Затем вышла из шатра и, кутаясь от ночной прохлады в алый бархатный плащ, направилась через лагерь в сопровождении своих фрейлин и воинов с факелами.
В сопровождении своей свиты она приблизилась к послу и его спутникам. Те как раз спешились, и Моран стоял в окружении арвернов. Только его рыжая голова пламенела в блеске факелов, среди шлемов рыцарей.
К ним приблизилась Розамунд. За ней снова стоял ее второй сын, Хлодомер, предпочитавший, как всегда, держаться в тени.
Королева подошла к юному заложнику, как всегда великолепная, во всем блеске своей красоты. Она обратилась к юноше, надменно улыбнувшись:
- Приветствую тебя в лагере победоносных арвернов, юный Моран, наследник моего мятежного кузена, герцога Брокилиенского! Тебе придется погостить у нас, пока не пройдет поединок между Его Величеством государем Хильпериком и твоим отцом.
Ее сын холодно усмехнулся, глядя на юношу, порученного его попечению.
Моран лишь скользнул взглядом по королеве. Ему не хотелось даже глядеть на виновницу гибели его матушки, брата и тетки, не то что отвечать ей! Но на высокого мрачного молодого человека позади нее сын Морврана взглянул более внимательно. Благо, факелы в руках воинов горели ярко, и он хорошо разглядел Хлодомера, хоть тот и не старался привлекать к себе внимание. Хоть Моран и не знал, кого видит перед собой, но мрачный незнакомец явственно кого-то напомнил ему. Наконец, он вспомнил Хродеберга, арвернского заложника, и убедился, что они похожи. Разве что глаза у того, насколько можно было разглядеть ночью, в свете факелов, казались темно-серыми, а у этого юноши, с виду старше на несколько лет - черными. И Моран догадался, что это тоже должен быть один из сыновей Розамунд от короля Хильперика.
Тем временем, сама прекрасная королева продолжала разглядывать юношу все более пристальным, изучающим взором. Она видела, что тот был похож и на своего отца, и на мать. Однако почему он ни разу не взглянул на нее?! Королева-вейла была задета таким пренебрежением, да еще со стороны шестнадцатилетнего мальчишки! Она намеренно старалась очаровать его, а он даже не глядел на нее! Худшего оскорбления Розамунд не могла представить.
А юноша отвечал ей, так, что это прозвучало, как начало новой песни:
- Я готов принять свою судьбу; желаю того и другим! Верю, что Небеса рассудят по справедливости, и в ордалии победит тот, кто прав! - он стоял в окружении арвернов, и ни в лице, ни в голосе юноши самый взыскательный взгляд ни нашел бы ни тени страха.
Королева Розамунд покачала головой, глядя на сына Морврана. И обратилась к воинам, находившимся рядом:
- Уведите заложника туда, где ему следует быть! Содержите его под стражей, как подобает!
Стражники окружили Морана еще более плотным кольцом и повели с собой. А все остальные постепенно стали разбредаться по своим шатрам и постам.
Хлодомер же не сразу последовал за заложником, вверенным его попечению. Он задержался возле своей царственной матушки. Королева Розамунд, прежде чем уйти к себе в шатер, наклонилась к сыну и тихо проговорила, так, чтобы слышал только он один:
- Гляди за этим мальчишкой, Хлодомер! До ордалии он нужен нам живым. Но затем... Он может вернуться в Арморику разве что сломленным, покоренным нами. Либо мертвым! - при этих словах прекрасные глаза королевы-вейлы ярко заблестели, не суля ничего хорошего юному барду.
Затем стражники долго вели Морана через весь военный лагерь, мимо жилых шатров, к самому ограждению и рву, окружавшему его. Здесь находились конюшни для арвернских рыцарских коней и загоны для мясного скота, а также хижины конюхов и скотников, ухаживающих за ними. В темноте с разных сторон залаяли сторожевые собаки, почуяв идущих людей. Моран почувствовал запахи конского пота, навоза, псины, овечьего и коровьего стада. Запахи сказали ему больше, чем зрение. Юноша усмехнулся, подумав, что у них в лагере, верно, устроили Хродеберга получше.
Воины, идущие впереди, подняли факелы повыше, освещая дорогу. Моран увидел шатер, украшенный запахами Арморики. Войлок шатра был окрашен в черный и зеленый цвета герцогства Брокилиенского. Над входом в шатер висела гирлянда из золотых трилистников.
Моран удивленно обернулся к своим стражникам, не зная, как относиться к такому знаку внимания. Но один из воинов, уловив его взгляд, тут же захохотал:
- Ступай, ступай! Взгляни, что ожидает у нас наследника мятежного герцога!
Перед Мораном откинули полог шатра, и он вошел в помещение, в котором также горели факелы. Внешность богато украшенного шатра оказалась обманчивой. Внутри находилась высокая железная клетка, в которой можно было выпрямиться во весь рост. Обыкновенная клетка, в каких обычно держали пойманных зверей, ожидала Морана здесь! В ней не было ничего. Вместо постели на деревянном полу клетки валялся соломенный тюфяк. Вот какие покои распорядилась приготовить для своего родича кровавая королева Розамунд!
- Ступай в свое новое жилище! - сказал юноше тот же стражник, сам морща нос от запахов скотного двора, окружавших шатер.
Моран ничего не отвечал арверну. Он держался стойко, и был намерен выдержать все, что изобретут для него враги. Лишь обернулся к бастарду короля и Розамунд, найдя его взглядом:
- Прошу вас лишь об одном: оставьте мне мою лиру! - попросил он тихо, но твердо.
Бастард короля презрительно фыркнул, взглянув на заложника, вверенного его попечению:
- Пожалуйста, возьми ее с собой, развлекайся, как сможешь! А мы послушаем твои песни. Пока наши враги поют, они не опасны для нас! - по молодости Хлодомер был слишком самонадеян, считал песни признаком слабости и изнеженности.
Не глядя больше на своего пленника, бастард сказал стражникам:
- Стоять на страже до утра, пока вас не сменят!
Затем он ушел. Двое вооруженных кнехтов стали с копьями у входа в шатер, и еще трое - внутри, возле клетки с пленником. Так началось заложничество Морана.
Сам же юноша больше ни с кем не разговаривал и не глядел на охранников, словно бы даже не замечал их. Он взбил соломенный тюфяк, чтобы ложе получилось хоть чуть помягче. Затем осторожно, как живое существо, которому боялся причинить боль, юный бард положил рядом свою лиру в ее кожаном чехле, обшитом изнутри мягкой замшей.
Вытянувшись на соломе, Моран почти сразу же заснул. Однако сон его был тревожным, беспокойным. Он пошел в заложники, чтобы не допустить вооруженного восстания, чтобы не гибли множество людей с обеих сторон. Однако ему снилось поле битвы, то ли давней, в которой сражались его предки, то ли будущей, которая еще предстояла "детям богини Дану", несмотря на все усилия его отца, вледига Морврана.
Юноша не мог разглядеть, где находилось призрачное поле битвы. Потому что оно полностью тонуло в тумане, ползущем из темных ложбин. В этом тумане глохли все звуки, растворялись стук копыт и лязг мечей противоборствующих войск. В тумане едва вырисовывались фигуры воинов, конных и пеших.
И лишь одного туман не мог скрыть - алого цвета крови. Она лилась ручьями, скапливалась в низинах озерами, вытекая из страшных ран сражавшихся воинов. Горячая кровь героев текла по полю битвы, взывая к Небесам. Иногда, если белесая пелена тумана немного рассеивалась, юный бард мог разглядеть противоборствующие войска. По полю боя носились арвернские рыцари на могучих конях, с перьями на шлемах. Несокрушимой стеной стояли кнехты. Им отвечали ударом на удар неистовые "дети богини Дану", конные и пешие. Они сталкивались с врагом лицом к лицу, кололи и рубили, сколько хватало сил. Даже умирающие, истекающие кровью, бесстрашные фении продолжали сражаться руками и зубами, и, умирая, забирали врага в царство мертвых.
И все же их ряды таяли. Кровь все сильнее лилась из их ран, и поле боя тонуло в алой жаркой крови.
Моран разглядел знамя Арморики, видел сквозь кровавые пятна расцветку клановых пледов на мускулистых телах фениев. Из их уст звучал боевой клич "детей богини Дану" и тонул в тумане. Но юный бард также видел и черных воронов Морриган, что кружили над головами обреченных героев Арморики и их противников.
-
Последняя песнь (продолжение)
Теперь ничего не мешало проведению ордалии. Распорядители с обеих сторон уже выбрали место для предстоящего Королевского Поединка - ровный луг в излучине Леджии, на самой границе между Арвернией и Арморикой. Арвернские жрецы и друиды "детей богини Дану" освятили место для ордалии и воздвигли алтарь, священный для обеих сторон. Строители уже оградили выбранное место, а теперь сооружали вокруг него трибуны для зрителей, как на настоящем рыцарском турнире. До Королевского Поединка оставалось всего три дня.
На следующее утро после обмена заложниками король Хильперик тренировался со своими паладинами. Накануне его нибелунгский собрат посоветовал ему:
- Поскольку теперь ордалия точно должна состояться, мне думается, лучше бы тебе отложить шахматы и подготовиться к поединку, как следует. Морвран, может быть, и безумен, но справиться с ним будет нелегко!
- Да, ты прав, Теодорих, - Хильперик нахмурился. - Я видел его в бою, когда он еще служил мне, как подобает вассалу... Небеса знают, кто прав, а кто виноват. Но они же помогают тем, кто сам себе помогает.
И вот, теперь сорокалетний арвернский король, привыкший к спокойной жизни в роскоши и неге своего замка, стал усиленно готовиться со своими паладинами, чтобы сразиться не на жизнь, а на смерть с Морвраном Храбрым, одним из лучших воинов своего времени.
В настоящую минуту рыцари в белых плащах, принадлежавшие к воинскому братству, посвятившие себя служению королю, состязались с ним на тренировочной площадке, обнесенной оградой. Мечи у поединщиков были учебные, с затупленным клинком.
За оградой, в нарочно установленных креслах, сидели король Теодорих Нибелунгский и прекрасная королева Розамунд. Их сопровождала свита, в число которой входил и бастард Хлодомер, стоявший за спиной своей матери. Он ничего не говорил и не привлекал к себе внимания. Но его матушка с королем Теодорихом любезно беседовали, наблюдая за состязанием.
Рыжебородый король Нибелунгии с большим удовольствием любовался прекрасной вейлой, и охотно беседовал с ней.
- О, великолепная Розамунд, не знающая себе равных!.. Как ты прекрасна сейчас, наблюдая с божественным самообладанием, как твой муж сражается ради тебя!.. Только в твоих черных очах горит огонь тревоги! После ордалии, встречая своего супруга с победой, ты будешь, конечно, еще прекраснее! - говорил ей Теодорих, не сводя с королевы страстно блестевших глаз.
Розамунд улыбнулась уголками губ своему царственному поклоннику.
- Государь Теодорих, лучше бы тебе поглядеть, как готовится к ордалии мой супруг! - и она сама задержала долгий взгляд на площадке, где Хильперик состязался со своими паладинами.
Как раз тут король Арвернии сделал выпад, обезоружив одного из паладинов. Увидев его, Теодорих Рыжебородый одобрительно воскликнул:
- Отлично, мой царственный брат! А ну, еще раз сделай поворот мечом!.. Ну вот, государыня Розамунд: теперь твой супруг точно победит мятежника! - при первой возможности он вновь обернулся к королеве, любуясь ею гораздо охотнее, нежели учебным сражением.
Его прекрасная собеседница благочестиво осенила себя солнечным знаком.
- Да помогут Небеса: ведь Им ведомо, кто прав!.. Надеюсь, что через три дня с мятежом Морврана будет навсегда покончено!
- Иначе и быть не может! - заверил Теодорих и поцеловал руку женщине.
Та метнула на него томный взгляд, как бы невзначай привораживала еще сильнее второго короля подряд, чтобы он и впредь действовал исключительно в ее пользу. Слегка улыбнувшись, она проговорила:
- Государь Теодорих, прошу тебя, дай мне добрый совет!
- Если я могу быть тебе хоть чем-нибудь полезен! - с надеждой отвечал нибелунг, глядя на красавицу своими круглыми голубыми глазами.
- Посоветуй, как нам следует обойтись с детьми Морврана, когда мой супруг одержит победу над ним! Нам придется устроить судьбу наследников Арморики, но ни Хильперик, ни я не желаем лишней жестокости. Ты же приходишься им дядей, так что можешь дать хороший совет...
- Это правда, я хочу блага детям моей сестры Амаласвинты! - Теодорих надеялся, что это пожелание зачтется ему. - Однако следует позаботиться, чтобы они не повторили мятеж своего отца-клятвопреступника! Лучше всего бы вам отдать мальчиков в друиды или в какое-нибудь воинское братство, а дочь Морврана - в жрицы. Благо, "детям богини Дану" это не впервой, каждый из них ближе к альвам, чем к людям. Ведь и в твоей родне, прекрасная королева, есть и жрецы, и барды?
- Это так. Мои братья, которых матушке не позволили воспитывать самой, и кое-кто из детей моей тетки, герцогини Груох, - Розамунд слегка нахмурилась, вспоминая о своем родстве по отцу с "детьми богини Дану".
- Служа Небесам, твои родственники отдалились от своей кровной родни, но зато обрели новую семью, по воле Высших Сил! - внушительно проговорил Теодорих, и продолжал: - Думаю, что и для детей Морврана будет лучше, если они не смогут повторить путь своего отца!
- Благодарю тебя за добрый совет, наш царственный брат! - проговорила Розамунд, отметив про себя, что Теодорих назвал Морана, Боудикку и Квинлана детьми Морврана, а не своими племянниками.
Таким образом, королева Розамунд осторожно проверила родственные чувства короля Теодориха, безошибочно чувствуя, что тот влюбился в нее. И теперь она заботилась, чтобы он не сорвался с ее сладкого крючка.
Сам же король Нибелунгии старался услужить прекрасной королеве-вейле, быть хоть чем-нибудь полезным ей. И его сердце тихонько таяло на жарком огне прекрасных очей Розамунд. А судьба племянников мало тревожила Теодориха. Главное - что они были живы и здоровы, и он надеялся, что им и впредь ничего не грозит. Он искренне сожалел, что те последовали за своим мятежным отцом, и был уверен, что во всем виноват один лишь Морвран.
Но как раз в этот миг король Хильперик, вспомнив все, чему его когда-либо учили военные наставники, обрушил на голову одному из паладинов удар мечом, какой при настоящем оружии стал бы смертельным. И Теодорих отвлекся на него, восхищаясь победой своего царственного брата.
Пользуясь этим, Розамунд украдкой сделала знак. И ее сын-бастард, стоявший позади нее вместе со свитой, наклонился к матери. Тогда она шепотом проговорила на ухо своему бастарду:
- Приглядывай за Мораном, мой дорогой сын! Пусть он убедится в могуществе Арвернии! Пусть знает, что наш гнев сокрушит любого врага, но зато милость арвернской короны может осчастливить того, кто ее заслужит! Он должен понять, что с нами невыгодно ссориться!
Хлодомер кивнул, готовясь исполнить волю матери.
***
А Моран проснулся этим утром от звуков скотного двора, доносившихся со всех сторон. В конюшнях ржали и топали копытами застоявшиеся кони. Мычали коровы, блеяли овцы, выгоняемые на пастбище. Лаяли собаки. Казалось, все это не затихнет никогда. Снаружи шатра послушались голоса, говорившие по-арвернски.
Проснувшись, юноша мгновенно вспомнил, где оказался. И, открыв глаза, увидел своих охранников. Те играли в кости, время от времени поглядывая на подопечного.
Моран устало потянулся и сел. Все тело ныло после лежания на полу, едва прикрытом соломой. Он стал думать, что должно произойти дальше. Раз уж его поместили в эту клетку посреди хлева, значит, арвернам что-то нужно от него. И тогда, должно быть, они скоро наведаются к нему...
Молодой бард не ошибся. Скоро пришел бастард Хлодомер, такой же мрачный, как прошлой ночью. Искоса взглянув на своего пленника, он обратился к стражникам:
- Ну, как себя чувствует наш заложник?
- Он проспал всю ночь, как медведь зимой, не тревожась о своей судьбе, - проворчал один из охранников.
Хлодомер кивнул, а после, наконец, удостоил своим вниманием заложника, подойдя к его клетке. Моран поднялся на ноги, кутаясь в свой шерстяной плед, потому что с утра было холодно.
Королевский бастард обратился к пленнику, стараясь подготовить почву для своей матери, чтобы ей было легче убедить этого мальчишку в своей правоте:
- Ну здравствуй, сын нашего мятежного вассала, герцога Брокилиенского! Мой царственный отец поручил мне присматривать за тобой. А матушка желает, чтобы ты убедился в силе великой Арвернии. Уясни же, насколько королевская власть может быть сурова по отношению к врагам! Знай, что столь же безгранична ее милость к тем, кто верно служит королевству! Как арверны обходятся с врагами, ты уже немного отведал. Но это лишь начало, если ты будешь упорствовать в мятеже!
Моран слегка пожал плечами, стараясь сохранять выдержку.
- Пока что я отлично выспался на приготовленной тобой постели, мой любезный гостеприимец! - проговорил он мягко, умиротворяющим тоном, стараясь не злить королевского бастарда понапрасну. Под взглядом жутковатых глаз Хлодомера ему становилось не по себе. Он не выдавал страха, но чутье подсказывало юному барду, что перед ним опасный человек, способный на все.
Хлодомер поджал тонкие губы и проговорил:
- Моя матушка, прекраснейшая королева Розамунд, желает поговорить с тобой, рыжий армориканский щенок! Считай за честь, что сама королева Арвернии решит твою судьбу!
При этих словах бастарда, стражники открыли вход в шатер, и вошла королева Розамунд, во всем блеске своей роскошной, царственной красоты. Аромат ее благовоний сразу вытеснил все запахи этого неприятного места.
Стражники принесли еще больше факелов, так что в шатре и в клетке пленника сделалось совсем светло. Затем они вышли. Теперь в шатре остались лишь королева, ее сын-бастард и Моран, глядевший на них сквозь прутья клетки.
Подойдя к заложнику, Розамунд проговорила с участливым видом:
- Увы, бедный юноша! Мне очень жаль, что приходится строго обходиться с тобой! Ведь ты - мой родственник, а у меня их не так уж много, тем более - действительно близких. Однако твой отец не только развязал мятеж, но и втянул в него своих детей. Что ж, мой супруг, король Хильперик - суровый, но и милостивый господин. Он желает добра вам, детям Морврана, и всей Арморике. У него не осталось выбора, как сломить мятежника, и Небеса пошлют победу королю, потому что он прав. Но подумай о своем будущем, Моран, о своих брате и сестре, обо всей Арморике, об ее жителях! Им вовсе не нужно тонуть в крови! Если от тебя, Моран, будет зависеть будущее Арморики, признай себя снова вассалом королевства Арвернского и исполняй с честью свой долг. Тысячи людей тогда останутся в живых, а ты и твои близкие будете счастливы и богаты наравне с первыми вельможами Арвернии. Так жили наши с тобой прародители - Риваллон Сто Воронов, Карломан Кенабумский и мой дед, а твой прадед, Гворемор Ярость Бури. Неужели их путь слишком плох для тебя?
Интонации королевы были исполнены убежденности, какую она, казалось, испытывала и сама. Она напомнила юноше об их родстве и предстала перед ним мудрой государыней, желающей добра даже своим врагам. Под конец своей речи она даже протянула Морану руку, пахнущую розами, сквозь прутья его клетки, словно призывая к примирению. И на долю мгновения в его душе зашевелилось сомнение. Слова королевы: "Им вовсе не нужно тонуть в крови" поразили его сходством с сегодняшним сновидением. Быть может, арвернская королева предлагала ему возможность избежать того, что открылось ему во сне?.. Но, стоило юноше вспомнить, что перед ним - убийца его матери, брата и тетушки, законной королевы, как все, что она говорила, предстало совсем в ином свете. Он разглядел лживые хитросплетения, с помощью которых она старалась заморочить ему голову. И в сыне Морврана Храброго еще сильнее поднялась ненависть к кровавой королеве. Ее вкрадчиво-ласковый голос, блеск ее темных глаз, ее алые губы, ее белая изящная рука, протянутая ему для поцелуя или рукопожатия, даже запах роз, который, как будто, источала она сама, всем своим существом, - все это разом стало омерзительно юному барду.
Он так и не коснулся руки королевы. Сдерживая кипевшее в его душе отвращение, он кивнул и отвечал ей с церемонной вежливостью:
- Я, право, не знаю, на какую помощь с моей стороны ты можешь рассчитывать, государыня! Я люблю Арморику, свою родину, и готов служить лишь ей и ее народу, но не правителям Арвернии, забывшим свою честь! Тебе незачем прикрываться именем своего супруга, королева: все знают, что он лишь исполняет твою волю. Но я - не Мундеррих Хромоножка, продавший Арморику Паучихе и растерзанный потом взбунтовавшимся народом! Зря ты тратила на меня столько слов! Я не предам свой народ и своих предков. Да и вы еще не одержали победу, чтобы решать судьбу Арморики! Мы жаждем мира для нашей родной земли. Для того мой отец и вызвал короля Хильперика на ордалию. Но, если понадобится, "дети богини Дану" смогут сражаться. Я в твоих руках, королева, это правда, но я - не вся Арморика! - юноша скрестил руки на груди, показывая, что не уступит своим пленителям.
Черные глаза Розамунд сверкнули гневом, губы судорожно изогнулись. Она поспешно отдернула руку, изумленно глядя на юношу. Как это может быть, чтобы какой-то отрок устоял перед ее чарами?! Могущественные короли и мудрые советники таяли перед ее обаянием и слепо повиновались ей. Королева-вейла годами оттачивала свои чародейские умения, и до сих пор не знала поражений. А тут шестнадцатилетний мальчишка, которому должна казаться привлекательной любая женщина, даже не глядит на нее, и смеет ей не верить!.. Значит, он может стать опасным впредь. Если не удастся все-таки приручить его, то придется убить. Во главе мятежной Арморики столь проницательный вождь, обладающий, к тому же, даром вдохновлять других, был бы еще опаснее своего отца!
Все это время бастард Хлодомер зорко следил за разговором своей матери с пленником, но не вмешивался, лишь с ненавистью глядел на Морана.
-
Последняя песнь (продолжение)
Однако Розамунд Прекрасная не отказывалась так просто от своих замыслов. А сделать из законного наследника Арморики полезного для нее человека было весьма заманчиво. И она отступила на шаг от юноши, стоявшего внутри клетки, погладила богатые складки на своем алом бархатном платье. И сделала еще одну попытку убедить Морана, тщательно выбирая слова:
- Твой отец поднял мятеж, желая отомстить за несчастья, случившиеся с вашими родными. Чтобы он мог утешиться, тысячи людей вынуждены были взяться за оружие, бросить свои семьи и свой дом, и теперь они готовятся проливать кровь. И все это - за нелепую обиду своего вледига! - слово языка "детей богини Дану", произнесенное Розамунд, прозвучало дико, как показалось Морану. А королева продолжала убеждать его: - Настоящий властитель должен властвовать в первую очередь над собой, над собственным сердцем! Личные желания правителя или его сына, кого бы они ни ненавидели, кому бы ни стремились отомстить, не касаются их народа! Ты имеешь право рисковать собой, но не жизнями людей, что вверены Небесами твоему попечению! А что собирается делать твой отец и вся ваша семья?! Ради прихоти герцога Брокилиенского Арморика готовится утопить в крови своих жителей! Их кровь ляжет на ваш род! А ведь твоих матушку и брата все равно не воскресить самой лютой местью... Если ты хочешь установить жизнь на новых, более справедливых началах, юный Моран, ты должен переступить через волю своего отца и собственную жажду мести. Тогда тысячи людей останутся жить, и тебе будет кем править. Или ты желаешь властвовать над призраками и править на пепелище?
Моран внимательно слушал речь королевы Розамунд, и вновь ему слышалось в ее словах жуткое сходство с его кошмаром о сражении "детей богини Дану" с врагами, о крови и тумане, о воронах Морриган. Слова прекрасной королевы, ее интонации, исполненные участия, вызывали в нем готовность поверить ей. Чары вейлы придавали каждому ее слову необыкновенную убедительность. Морану показалось, что поверить ей будет радостно и сладко. Только кивнуть в знак согласия - и его подхватит приятное теплое течение и понесет само собой, не придется прилагать больших усилий...
Но Моран почувствовал, что это не его мысли, и они не доведут до добра. В ноздри ему лез навязчиво-сладкий аромат роз, и юноша помотал головой, отгоняя его - и ненужные мысли. Он сжал зубы, преодолевая пьянящее наваждение. Ведь он, Моран, сын Морврана, был бардом, и мог со временем сделаться филидом, вдохновенным жрецом-сказителем, властителем человеческих душ, - ему ли было поддаваться чужому влиянию, да еще со стороны заведомого врага, убийцы его родных?!
И он проговорил ледяным голосом, сразу давая понять кровавой королеве, что она ничего не добьется от него:
- Именно ради народа Арморики мой благородный отец и призвал короля Хильперика на ордалию! Истина и правосудие на стороне Морврана Храброго! Все происходит, как желают Небеса и наш народ! - при этих словах лицо Морана осветилось вдохновением одаренного певца.
Ответ юноши обдал королеву Розамунд, словно ледяным дождем. Она не привыкла, чтобы ей отказывали! Отступив еще на шаг, она остановилась рядом со своим сыном. Теперь она ненавидела Морана еще сильнее, чем его родителей. В прекрасных огненных очах королевы сверкнула жажда крови. Однако ей было бы мало приказать убить юношу. Ей хотелось унизить его, растоптать его душу, чтобы он задолго до телесной смерти тысячи раз пожалел, что родился на свет...
И она проговорила, бледная, но еще более прекрасная в гневе, и слова ее были остры, как шипы ее любимых роз:
- Вам не на что надеяться! Твой отец обречен на смерть. Я кое-что устроила, чтобы он не пережил предстоящий поединок. Никто не поймет, что это я помогла королю убить Морврана, зато все убедятся, что он проиграл ордалию, и что Небеса были не на его стороне! Так что выбирай, юный Моран: или ты последуешь на Авалон вслед за своим отцом, или согласишься служить Арвернии на моих условиях, и вернешься домой живым!
Однако Моран едва расслышал последние слова королевы. Он побледнел и вцепился пальцами в железные прутья решетки. В голове у него громоздились, грохотали, как каменные глыбы, те слова, что она проговорила прежде: "Твой отец обречен! Никто не поймет, что это я помогла убить его..." Эти жестокие слова разносились, как раскаты грома, и юноше хотелось бы не верить им, отвергнуть их, как нечто неправильное, что не приемлет душа. Но отвергнуть их он тоже не мог. Потому что жуткое, невероятное предчувствие сковало юношу, и он понял, что коварная королева не солгала. Она вправду нашла способ погубить его отца и одержать победу!
Моран вновь уцепился обеими руками за прутья решетки и рванул ее пальцами, что было сил. Но решетка была крепкой, и железо только впилось в его руки, раня их до крови. Нечего было и думать вырваться из клетки, бежать к отцу, предупредить его о кознях королевы Розамунд! Вот какую кару избрала для него злодейка - все знать, с тоской ожидать известий и не иметь возможности ничего сделать! Не так далеко лежал лагерь "детей богини Дану" от арвернского, но не вылетишь птицей из клетки, не подашь вестей песней, не услышат тебя самые родные люди!..
Юный бард так и не произнес ни слова, лишь ткнулся лбом в холодные прутья решетки, и они обожгли его пылающую голову. Но он не двигался с места, словно забыл обо всем на свете. Только одно стучало в голове: его отцу грозила смертельная опасность! Розамунд погубит его, и для него нет спасения!..
А кровавая королева некоторое время стояла перед клеткой пленника, наслаждаясь его страданиями. Дочь Фредегонды улыбнулась, видя, что он держится именно так, как она и ожидала.
Затем Розамунд отвернулась от пленника и взглянула на своего сына-бастарда, по-прежнему стоявшего рядом с ней.
- Ну что ж, мой Хлодомер: приглядывай за нашим пленником получше! Помни: он никуда не должен исчезнуть отсюда до ордалии!
Хлодомер почтительно поклонился матери.
- Никуда он от нас не денется, матушка, не беспокойся! Благодарю тебя за оказанное мне доверие!
Тогда королева-вейла обернулась и вышла из шатра, оставляя за собой, как шлейф, сладкий аромат роз. Стражники, стоявшие снаружи, вновь открыли перед ней вход в шатер, а сами вошли, чтобы стеречь пленника. А бастард Хлодомер с усмешкой потер ладони, предвкушая, как будет исполнять волю своей царственной матери.
Что и говорить, королева Розамунд поручила своему сыну то, что было ему как раз по душе!..
***
После обмена заложниками прошло два дня. Наступил канун ордалии, предстоящего Королевского Поединка.
И арверны, и "дети богини Дану" нынче готовились к предстоящему действу, по обычаю, завещанному предками. Не так уж редко бывало, что люди, не в состоянии сами решить запутанные распри, обращались к Небесному Суду, поручали Высшим Силам решить, кто прав, а кто виноват. И случалось, что судьи, сведущие в законах, и сами короли позволяли обращавшимся к их суду решить тяжбу с оружием в руках. О судебных поединках, ордалиях, слагали песни. У всех на слуху были истории, когда слабейший из противников побеждал более могучего, потому что за ним была правда. Однако давно уже не случалось, чтобы в ордалии сходились не простые рыцари, но сам король Арвернии и его мятежный вассал, герцог Брокилиенский. И всех волновало, как они встретятся в поединке не на жизнь, а на смерть, как пойдет сражение, и кто одержит победу. Кто бы ни победил, это, в любом случае, должно было сказаться на судьбе королевства и обоих народов, а значит - и множества людей, причастных и непричастных. Кроме того, спор шел о чести дамы, как в старинных легендах и песнях миннезингеров, а необыкновенная красота Розамунд еще более привлекала всеобщее внимание к тому, что совсем скоро неминуемо должно было произойти. В обоих лагерях с беспокойством думали, кто же победит - король Хильперик или герцог Морвран?..
Арверны накануне ордалии приносили жертвы Циу, покровителю справедливой войны, а "дети богини Дану" - Морриган, Вороньей Госпоже. Оба войска собрались у своих алтарей, и просили каждый своих покровителей о победе. Воины Арморики в точности знали, что они правы. Ведь вледиг Морвран мстил за своих погубленных жену и сына. Арверны же могли лишь надеяться, что правда на их стороне. Мало кто из них знал доподлинно о преступлениях королевы Розамунд, и, конечно, всем хотелось верить, что именно король Хильперик защищает правое дело. И вот, воины в полном боевом облачении, в доспехах, со щитами и мечами в руках, возносили просьбы о победе своим воинственным покровителям. И над обоими лагерями тянулся дым от жертвоприношений и многоголосо звучали молитвы, в каждом из них - на своем языке.
Между тем, оба противника накануне ордалии готовились к ней, как велели древние обычаи. И Хильперик, и Морвран заручились поддержкой Высших Сил. Верховный Жрец благословил короля, а друид - герцога Брокилиенского, поручив будущих противников заботам Высших Сил.
После жертвоприношений и молитв оба противника, по обычаю, с вечера удалились в свои шатры. Им нынче не следовало показываться на люди, чтобы никто не сглазил ни одного из них ни нарочно, ни случайно. И Хильперик, и Морвран после благословения, полученного от жрецов, по обычаю, с вечера постились и пили только ключевую воду. Ничто больше не должно было осквернить ни плоти, ни духа тех, кто обратился за разрешением своей распри к Небесному Суду.
По окончанию всех обрядов, каждого из противников торжественно проводили в их шатры. Там они оба должны были провести ночь в одиночестве, спать, если смогут, или взывать к Небесам о помощи на завтрашнем Королевском Поединке. А завтра, с первыми лучами солнца, им предстояло выйти на ордалию, суд чести.
Будет поединок не на жизнь, а на смерть. Один из противников не уйдет живым с поля битвы. Небеса пошлют победу правому. И каждый из них верил, что правда за ним, и только ему суждена победа. Однако оба понимали, что Высшие Силы читают в сердцах и душах людей, и учтут во время ордалии все, даже самые подспудные мотивы. Трудно быть абсолютно правым во всем, и неизвестно, какая вина может перевесить весы судьбы. Так что и Морвран, и Хильперик не могли быть спокойны душой в последнюю ночь перед ордалией.
Завтра, уже завтра утром все должно было решиться. Их судьба, судьба королевы Розамунд, о вине которой объявил перед всеми Морвран, и судьба их владений и народов, арвернов и "детей богини Дану". Завтра только одного из них соратники проводят в лагерь торжественно, как победителя. А другого отнесут на руках, мертвого, и его дело погибнет вместе с ним...
-
Последняя песнь (продолжение)
Эти же два дня Моран, наследник Арморики, провел в той же клетке, под присмотром Хлодомера, королевского бастарда. И за это время тот превратил жизнь заложника в кошмар. Он приказал псарям привести в шатер, где стояла клетка, мастифов, огромных боевых псов. И теперь они окружали несчастного юношу, прикованные цепями к валунам. Свирепые псы не могли уйти со своего места, но их раздражало присутствие друг друга, а также человека в клетке рядом, низведенного до состояния обитателя зверинца. И огромные мастифы пытались броситься на заложника, насколько позволяли их цепи, хрипло лаяли и рычали. Часто Морану приходилось стоять в самой середине своей клетки, спасаясь от разверстых пастей свирепых псов, от их челюстей, способных одним движением перекусить руку, от брызг слюны, бегущей из пастей мастифов. Их лай и рык почти оглушил юношу. Собаки же почти никогда не замолкали. Даже стражники опасались подходить к ним, и покинули шатер. Морану же приходилось терпеть такое общество постоянно.
На третий же день, накануне ордалии, Моран заметил, что мастифов почти не кормили. И они вовсе озверели. Весь день юноше пришлось стоять посредине своей клетки, в окружении клыкастых и слюнявых собачьих пастей. А мастифы натягивали цепи, косились на него налитыми кровью глазами, напрягали свои мускулистые тела на толстых кривых лапах, стараясь добраться до него, и ревели, как медведи.
Моран предчувствовал скорую гибель. Нельзя безнаказанно отвергнуть милость королевы Розамунд. Совсем скоро, быть может, его выволокут из этой клетки и бросят вот этим свирепым псам. Жаль было погибать в шестнадцать лет, не успев пожить на свете! Его не станет - и он больше никогда не увидит своих близких, не выйдет в море, не споет ему песню, не побывает на Земле Предков...
Однако больнее и страшнее всего было думать об опасности, что угрожала его отцу. Вледиг Морвран готовился сразиться на ордалии с королем Хильпериком, не ведая, что его ждет предательство. А он, Моран, находился совсем рядом, и не мог предупредить своего отца о грозящей гибели. Отчаяние юноши было так сильно, что ему порой хотелось расколоть голову о железные прутья решетки. И лишь мысль, что именно этого и хотели бы кровавая королева и ее жестокий сын, удерживала юного барда. Он не собирался идти у них на поводу, ни так, ни этак.
Королева Розамунд больше не появлялась в шатре своего пленника. Но зато Хлодомер нередко навещал заложника. Тогда он отводил в сторону собак и стоял возле Морана, презрительно смеясь.
- Здравствуй, мой дорогой гость! - говорил королевский бастард, глумясь над заложником. - Ну, как тебе наше гостеприимство? Такого же удостоятся и твои брат с сестрой, когда ваш отец погибнет! А чего еще могут ждать от Арвернии ее враги? Но ты можешь и спасти их, если станешь служить верно, как предлагает моя царственная матушка! Слышишь, Моран?! Иначе кровь твоих родных будет на твоих руках.
Наследник Арморики стоял перед ним, бледный, как смерть. От слов бастарда ему было холодно, как на самом жестоком морозе. Но он стойко выносил угрозы и оскорбления. И, пока стоял так, сквозь невыносимую боль и отчаяние, юному барду открывались видения будущего. Он узнавал все, что должно произойти с его родом и с родом его врагов. Он вновь и вновь приходил в отчаяние, но рядом с ним брезжил сияющий луч надежды, а впереди сверкало путеводной звездой искупление всех бед, ради которого жили и страдали столько поколений "детей богини Дану". Его дар в эти дни многократно усилился, по мере того, как все прочие желания отступали, становясь ненужными в этой жизни.
И, когда Морану становилось совсем невмоготу, он брал свою лиру и складывал на струнах новый мотив, какого еще никто не слышал.
Услышав музыку, бастард Хлодомер презрительно кривил губы:
- Только и можешь, что тренькать на своей лире! Если бы настоящего рыцаря вздумали взять в плен, он бы прикончил хоть одного врага. Но ты - не мужчина, а трусливая безъязыкая девчонка! Даже выругать меня не смеешь!
А Моран и вправду не отвечал на оскорбления бастарда, глядя куда-то выше его головы. В это время он слагал свою последнюю песнь. В ней-то он непременно выскажет Розамунд Кровавой и ее сыну все, что ожидало их, и чего они были достойны. Слова сами приходили ему в голову, ложились на лады лиры. Это будет величайшая песнь за всю его короткую жизнь!..
***
А королева Розамунд в последний день перед ордалией навестила в его шатре короля Теодориха Нибелунгского. Он с величайшей радостью принял дорогую гостью, в окружении свитских рыцарей и фрейлин королевы. Для Розамунд было очень важно заручиться поддержкой нибелунгского короля, которому предстояло завтра судить ордалию.
Царственная вейла могла радоваться своему успеху. Властитель Нибелунгии был нынче совершенно покорен ей. Он совсем не спрашивал в эти дни о своем племяннике Моране, находившемся в заложниках. Гораздо охотнее он наблюдал в эти дни, как король Хильперик готовился к поединку, тренируясь со своими рыцарями. Однако больше всего Теодорих Рыжебородый любовался красотой королевы Розамунд.
Вот и сейчас они сидели за столом и пили вино из драгоценных кубков, а нибелунгские слуги прислуживали им.
Розамунд проговорила, слегка пригубив вино и поставив кубок на стол:
- Уже завтра все должно решиться, государь Теодорих... И я тревожусь за моего возлюбленного супруга!..
Теодорих слегка коснулся рукой пальцев красавицы, лежащих на столе.
- Моя королева, я верю, что исход ордалии может быть только один! Ведь король Хильперик защищает правое дело - стало быть, Небеса пошлют ему победу! А, коль уж мне суждено быть судьей на предстоящем поединке, я обещаю все рассудить по справедливости!
Розамунд глубоко вздохнула.
- Ах, как мне хочется верить, что все произойдет по справедливости!..
- А как же может быть иначе?! - Теодорих глотнул темное терпкое вино и поставил на стол золотой кубок. Его круглые голубые глаза глядели удивленно. - Уже завтра в это время мы будем праздновать победу моего царственного брата Хильперика, и обсудим участь мятежников!..
- Да будет так! - Розамунд осенила себя солнечным кругом и проговорила, не скрывая тревоги: - Но я прошу тебя, государь Теодорих: истолкуй завтра Волю Небес, как подобает! Я боюсь, что мой муж может пострадать в поединке. Мятежник Морвран - опасный противник...
Однако властитель Нибелунгии, по-видимому, не сомневался, что все произойдет так, как нужно прекрасной Розамунд. Он участливо проговорил, понизив голос:
- Моя государыня, я обещаю наилучшим образом истолковать волю Небес, что будет явлена во время ордалии! И, даже если Морвран ранит государя Хильперика, но сам будет побежден, это отнюдь не умалит торжества правого дела. Для достойнейшего из достойных вовсе не зазорно пострадать от рук нечестивца! Ведь сам Донар Громовержец с честью носит в голове обломок точила великана Хрунгнира, а правосудный Циу лишился руки по вине волка Фенрира. Что поделать, если наш враг силен и коварен, и трудно одолеть его, но лишь победа над сильным противником имеет значение!
Теперь Розамунд вполне успокоилась. Стало быть, Теодорих, призванный судить ордалию по справедливости, рассудит так, как нужно ей! И она обратилась к другому вопросу, имевшему сейчас важное значение:
- Всем ведомы твоя справедливость и знание законов Небес и Земли, государь Теодорих! В таком случае, прошу тебя: рассуди, чего достоин мятежный вассал, покушавшийся на королевскую особу?
Теодорих не усомнился, что речь идет о герцоге Морвране. И, опьяненный красотой Розамунд еще больше, чем вином, не задумываясь, ответил ей:
- Столь бесчестный преступник достоин лишь смертной казни, моя королева! Некогда мой соотечественник, Гизельхер Рыцарь Дикой Розы, был заколот при попытке убить королеву Бересвинду Адуатукийскую. Потом ему отрубили голову и выставили ее над городскими воротами Дурокортера... Впрочем, прости меня, прекраснейшая из всех государынь, что тебе приходится слушать о таких жутких подробностях!..
Розамунд сдержала улыбку. Ведь Теодорих даже не подозревал, что тем самым высказал смертный приговор своему племяннику Морану, сыну Амаласвинты Нибелунгской! Кровавая королева убедилась, что юношу необходимо убить следом за его отцом. Приручить его не получится, а из плена возможно и сбежать. Тем не менее, Розамунд старалась действовать в рамках закона, особенно когда речь шла о заметных политических фигурах, к каким относился наследник Арморики. И потому она решила объявить, будто Моран был убит при попытке покушения на нее, а Хлодомер и воины стали бы свидетелями. Черная вейла все продумала к своей пользе.
И она тихо улыбнулась нибелунгскому королю, в то время как ее глаза оставались печальны.
- Благодарю тебя, наш царственный брат, за твою дружбу и взаимопонимание!.. Но прошу тебя, позволь мне сейчас уйти к себе! Я хочу в уединении просить Владык Асгарда помочь завтра моему супругу одержать победу, чтобы Они уберегли его от смертельной опасности!
Теодорих понимающе кивнул, а затем помог своей собеседнице подняться из-за стола и попутно поцеловал ей руку, против чего она, впрочем, вовсе не возражала.
- Небеса да вознаградят столь преданную супругу и мудрую королеву, прекрасную Розамунд! - горячо проговорил он, провожая к выходу из своего шатра ту, что в последнее время совершенно захватила его сердце.
В полутьме шатра Розамунд украдкой улыбнулась. Теперь она могла вить веревки из второго короля подряд, совсем как ее мать в свое время!
Придя к себе в шатер, королева в самом деле приказала фрейлинам не входить к ней, и осталась совсем одна. Но не для молитвы, как все полагали. Она и без того много сделала для завтрашней победы своего супруга, и не думала об этом больше, чем следовало.
Совсем о другом были и мысли ее, и тревога. Сидя в своем любимом кресле, Розамунд ждала известий из лагеря мятежников, от ее шпионов, которых у нее хватало повсюду. Сейчас ее людям предстояло устроить побег Хродебергу, ее сыну-бастарду, отданному в заложники. Потому что королева Розамунд, безжалостная ко всем прочим, любила своих сыновей, видя в них собственную кровь. Ей были дороги все - и законные принцы, и трое старших, бастардов. И она, собираясь убить Морана, не могла допустить, чтобы "дети богини Дану" отплатили ей тем же, расправившись с ее сыном. Розамунд рассчитывала спасти Хродеберга. А, если Морвран не догадался или не сумел выручить своего наследника, тем хуже для него!
-
Последняя песнь (продолжение)
Тем временем, в лагере "детей богини Дану" Хродеберг, бастард королевы, содержался в почетном плену у герцога Морврана. В самом деле почетном: хотя заложник постоянно находился под стражей и надзором армориканских воинов, условия его пребывания были несравнимо лучше, чем у Морана. Он жил в отдельном шатре близ жилищ друидов, и его не тревожили ни люди, ни собаки. Ночами Хродеберг спокойно спал на удобном ложе, и получал из еды, что хотел, со стола вождей Арморики. Ему также разрешалось гулять по берегу реки, пусть и под неусыпным вниманием воинов. И такие прогулки на свежем воздухе, казалось, развлекали сына Розамунд больше всего.
Правда, кроме стражи, за Хродебергом надзирал еще и Мирддин, друид, его армориканский дядя. В эти дни он всячески старался завоевать расположение племянника, вызвать в нем добрые чувства. Если он не участвовал в священных обрядах вместе с другими друидами, Мирддин проводил все время вместе с юношей, подолгу беседовал с ним. Он надеялся пробудить в Хродеберге родную кровь, ту, что связывала между собой родственников в каждом клане "детей богини Дану", ради которой они учитывали даже самое отдаленное родство. Мирддин надеялся, если Хродеберг прислушается к нему, открыть юноше глаза на происходящее. Ему хотелось, чтобы молодой человек понял, что его царственный отец встал за неправое дело, защищая его преступную мать, а Морвран прав, требуя ордалии.
Но все усилия Мирддина проходили бесследно. Королевский бастард был скуп на слова, предпочитал отмалчиваться, не соглашаясь и не возражая собеседнику. И друид, разговаривая с племянником, не мог понять, может ли хоть что-то шевельнуться в душе сына Розамунд, его единоутробной сестры.
Лишь прогуливаясь по берегу Леджии, вдали от основного лагеря "детей богини Дану", Хродеберг немного оттаивал. Правда, здесь за ним неотступно следовали вооруженные стражники. Но бастард научился не замечать их, хоть и знал, что они, не задумываясь, пустят ему в спину стрелу или копье, если он попытается сбежать. Что ж, значит, надо будет действовать по-другому, чтобы им этого не удалось, только и всего! И лучше бы в такое время, когда рядом не будет этого навязчивого дядюшки-друида...
Наконец, во время одной из прогулок Хродеберг не выдержал увещеваний Мирддина и обратился к нему, глядя пристальным и недобрым взглядом:
- Зря ты, почтенный жрец, взываешь к нашему родству, поскольку и ты, и я происходим от королевы Фредегонды, моей бабушки! В таком случае, ты сам - первый отступник от своей родни. Как ты можешь, находясь с нами в родстве, желать королеве Розамунд, своей сестре, кары Небес? Разве ты не должен быть предан ей? Чего же тогда стоят твои уговоры?
Мирддин глубоко вздохнул и ответил племяннику по-арвернски, тщательно выбирая слова:
- Я - иное дело. Сделавшись друидом, я принял обет служить прежде всего Силам Небесным, а не своему клану. Мой долг - различать добро и зло, правых и виноватых. И меня учили, что именно родственники обязаны вовремя судить оступившегося во благо всего рода. Так моя прабабушка, герцогиня Беток, подняла народ против собственного внука - моего отца, герцога Мундерриха, чтобы покарать его за убийство брата. Он совершил худшее злодеяние по законам Небес и Земли. Так и Розамунд тоже погубила своих родных - жену и сына вледига Морврана. По обычаю "детей богини Дану", пролитая родная кровь взывает к мести. Ты же, Хродеберг, не причинял нам зла. Поразмысли же по справедливости, кто прав! За кого поднимутся Небеса на завтрашней ордалии, как ты думаешь?
Хродеберг ничего не ответил друиду. Но взглянул на него с таким ледяным презрением, что Мирддину сразу стало ясно: бесполезно беседовать с юношей. Тот был настолько предан своей матери, что, даже если бы твердо знал об ее преступлениях, не отрекся бы от нее, и счел бы, что она имеет право убивать всех, кто мешает ей.
Не разговаривая больше, Мирддин с Хродебергом неспешно прогуливались по берегу реки. Такие прогулки вдоль Леджии они совершали каждый день. Иногда во время прогулок они встречали Боудикку, воинственную дочь герцога Морврана. Она тоже гуляла или каталась верхом, а то вместе с отрядом воинов осматривала окрестности. При каждой встрече Боудикка глядела на Хродеберга волком, исподлобья. В отличие от Мирддина, она была уверена, что королевский бастард - такой же враг, как и его мать.
После разговора с друидом, Хродеберг подошел к самому берегу Леджии. Он глядел, как катились дальше быстрые волны полноводной реки, на ее бурное течение. И вот, юноша заметил, как течение протащило вдоль берега ветки, судя по цвету - черной ольхи, с еще свежими листьями. И бастард уловил зорким взглядом, что они не обломаны где-то в лесу, а срезаны совсем недавно. У него потеплело на сердце. Вот он, условленный знак! Без сомнения, это его матушка послала воинов спасти его, устроить ему побег!
Хродеберг изо всех сил постарался держаться, как обычно, не выдавать своих заветных надежд, чтобы его спутники ничего не заподозрили. Он сумел одолеть себя, с самообладанием, невероятным для семнадцатилетнего юноши. Оглядевшись по сторонам, бастард сразу догадался, где его должен ждать отряд арвернских воинов.
И он сказал Мирддину и стражникам совершенно обычным тоном, так что они не могли ничего заподозрить:
- Давайте поднимемся вон на тот холм! Оттуда должен открываться прекрасный вид!
- Пойдем! - Мирддин в самом деле не разгадал его хитрости и пошел вверх вместе с юношей.
За ними последовали воины, целясь копьями в спину заложнику. Хродеберг чувствовал спиной их острия, но не оглядывался назад и почти не тревожился. Ведь все уже было решено, и его ожидала свобода!
Боудикка сверлила бастарда пристальным взглядом, однако даже ей не в чем было заподозрить его. Она надеялась, что стражники уследят за заложником.
А тот в самом деле разглядел с вершины холма все: и луга по берегам Леджии, и саму реку, и лагерь за нею. Он понял, как ему действовать.
Королевский бастард вернулся к себе в шатер, ни с кем более не разговаривая. Но и это было привычно, и никого не удивило.
***
Вечером третьего дня, накануне ордалии, Мирддин покинул заложника, чтобы участвовать в обряде жертвоприношения вместе с прочими друидами. Туда же ушли и большинство воинов. Охранять Хродеберга остались всего двое стражников. Тем не менее, они не возражали, когда Хродеберг снова захотел прогуляться по берегу Леджии.
Был уже поздний вечер, и солнце окрасило багровым светом плывущие по небу облака, обещая, что завтра прольется кровь. Воины Арморики остановились позади заложника, размышляя о завтрашней ордалии.
Хродеберг обернулся к ним и произнес:
- Дозвольте мне подойти к берегу реки, попросить Небеса, чтобы назавтра помогли моему царственному отцу одержать победу!
Воины опустили копья, хмурясь про себя: арверн остается арверном!
- Ступай, да не задерживайся! - буркнул один из стражников.
Бастард подошел к пологому берегу Леджии. Сложил руки на груди, вглядываясь в темную воду. Казалось, он истово просит Владык Асгарда послать на ордалии победу королю Хильперику.
Воины, стоявшие позади, тоже глядели на реку в сгущавшихся сумерках. Один из них быстро тронул плечо товарища.
- Что это черное плывет по воде? Вроде плота из веток и бревен...
Второй воин тоже пристально вгляделся.
- Ветки натыканы как попало, со свежими погрызами... Должно быть, бобровая хатка, смытая течением.
И оба воина продолжали наблюдать за заложником, не придавая значения предмету, медленно плывущему по воде.
Однако то плыла вовсе не бобровая хатка, а лодка, скрытая под маскировкой из веток и бревен. В ней сидели арвернские воины, посланные королевой Розамунд, чтобы спасти ее сына. Они гребли нарочито медленно, чтобы казалось, что их сооружение плывет по течению.
Хродеберг выждал удачный момент. И вот, когда лодка приблизилась к нему, он прыгнул в реку и нырнул, поплыл к своим спасителям. И в тот же миг, не успели стражники схватиться за луки, из плывущей "хатки" им навстречу ударил град стрел. Оба упали мертвыми, как два колоса, сжатые серпом. А Хродеберг в следующий миг забрался в лодку. Гребцы, прятавшиеся под ветками, с силой ударили веслами, и плывучее укрытие стремительно помчалось обратно, в сторону арвернского лагеря.
"Дети богини Дану" слишком поздно обнаружили побег заложника. Лишь ночью, когда убедились, что ни молодой арверн, ни его охрана так и не вернулись в лагерь, пошли искать их. И нашли убитых стражников, пронзенных арвернскими стрелами. Заложника же пропал и след.
О его побеге тут же оповестили Боудикку. Не теряя времени, она примчалась на место происшествия. Ее лицо побледнело от гнева и страха на брата, как только она убедилась, что случилось. Ведь теперь ничто не сдерживало арвернов! Моран наверняка погибнет, а может быть, впору ожидать теперь вероломного нападения арвернов на их войско!..
Дочь Морврана выпрямилась и, казалось, повзрослела в одночасье. Когда она отдавала распоряжения, лицо и осанка ее принадлежали не юной деве, но твердой и властной правительнице:
- Держать усиленную стражу всю ночь! Оцепить лагерь, особенно со стороны реки! Пусть разведчики следят за лагерем врага! Быть может, они узнают, где Моран, и смогут выручить его... - девушка сглотнула, стараясь отогнать страх и мыслить здраво. - Ничего не говорите моему отцу о побеге заложника! Он должен быть полностью готов к ордалии. Я думаю, она все-таки состоится, иначе арвернский король опозорил бы себя на всю жизнь. Сейчас самое главное - чтобы мой отец одержал победу, доказал вину Розамунд Кровавой! Ничего не должно помешать ему - даже судьба Морана... - голос Боудикки пресекся, когда она увидела перед собой брата, каким он был, идя в заложники. И она нашла в себе силы договорить: - И сегодня, и завтра утром вледиг Морвран должен верить, что обмен заложниками действует! Во имя Меча Нуады! - девушке оставалось лишь надеяться, что по ее лицу и голосу не очень заметно, как сильно она боится.
Таким было первое распоряжение будущей Воительницы Арморики. И воинам, слышавшим ее, почудилось при свете факелов, что в ее ясных, голубых, как у матери, глазах сверкнула упрямая сталь, доставшаяся ей от отца, Морврана Храброго. В следующий миг воины, иные из которых помнили еще деда Боудикки, склонились перед ней с искренним почтением.
- Будет исполнено, госпожа! Да пошлют Небеса на завтра победу вледигу Морврану!
Таким образом, "дети богини Дану" скрыли побег Хродеберга, и стали бдительно ждать утра, когда должна была состояться ордалия.
***
А бастард Хродеберг, между тем, под покровом ночи вернулся в арвернский лагерь вместе с воинами, подготовившими ему побег.
Королева Розамунд поджидала сына на причале. Она держалась, как всегда, с царственным величием, но в душе тревожилась, удастся ли ее сыну спастись. Ей было холодно, не столько от пронизывающего речного ветра, сколько от страха за свое дитя.
Но вот приплыла лодка, и в свете горевших на причале факелов на берег перемахнула гибкая темная фигура.
- Хродеберг! - не в силах сдержать радость, Розамунд осенила сына солнечным кругом. - Хвала Владыкам Асгарда, ты здесь! Цел и невредим! Теперь мы обязательно победим!
Ее радость передалась Хродебергу, окатила его горячей волной. Еще никогда матушка не выражала так сильно свою любовь к нему, как в этот миг! Он подбежал к ней и упал на колени, глядя снизу вверх. В первый миг его хотелось поцеловать матушку, но почтение к королеве Арвернии взяло верх, вдобавок, он весь промок, прыгнув в реку в одежде. Затем юноша преодолел свое первое волнение и стал говорить, стараясь показать матушке, что и в заложниках не терял времени зря:
- Да, моя государыня, я здесь! Благодарю тебя и твоих доблестных воинов, что помогли мне сбежать... Но зато я успел осмотреть вражеский лагерь со всех сторон. Он расположен меж двух холмов у излучины Леджии. Охраняется днем и ночью, однако со стороны реки к нему легче подобраться...
Розамунд тихо улыбнулась и протянула сыну руку, которую тот трепетно поцеловал.
- Сперва переоденься и обсушись, Хродеберг, а уж потом поговорим обо всем остальном! Ничего на свете не может быть мне дороже, чем здоровье моего сына!
Хродеберг поклонился матери и убежал к себе. В его ушах небесной музыкой раздавались ласковые речи матушки, и он клятвенно обещал себе и впредь быть достойным ее любви.
Сама же королева Розамунд, с облегчением в душе встретив сына-заложника, направилась, под охраной преданных воинов, в шатер, где содержали Морана. Теперь руки у нее были развязаны, и ничто не мешало ей расправиться с заложником.
-
Последняя песнь (продолжение)
В ночь перед ордалией Боудикка не могла заснуть. Она вызвалась сама нести ночную стражу, и теперь стояла на вершине холма, под главным знаменем Арморики. И думала она не только о горячо любимом отце, которому завтра утром предстояло сразиться в смертельном поединке.
Девушка зорко глядела сквозь ночную тьму в сторону лагеря арвернов. Ей виделись рыжие пятна костров, разложенных вдалеке. Ветер развевал ее волосы и доносил приглушенные звуки со стороны вражеского стана. Девушке же казалось, что он приносит песнь Морана об Арморике, о любви к родине, которую он спел на прощание...
***
А в это время внутри шатра, где стояла клетка Морана, огромные мастифы окружили юношу, исходя хриплым лаем. Они рвались с цепей, пытаясь дотянуться до пленника. И юный бард теснился в самой середине клетки, сжимая свою лиру, там, куда свирепые псы не могли достать.
Перед ним стоял Хлодомер, королевский бастард. Он наблюдал за своим пленником, кривя тонкие губы. Наконец, он грозно воскликнул, заглушая собачий лай:
- Ты чувствуешь, что твое время приходит? За все приходится платить! И тебя, и твоего отца ждет заслуженная кара! Небеса покарают вассалов-предателей после, а королевская власть накажет их теперь!
Но Моран не глядел на Хлодомера и не отвечал ему. Он знал, что для него нет на свете спасения, и не стремился выкрутиться. Юный бард готовился напоследок спеть королеве Розамунд свою последнюю песню, как поет умирающий лебедь. Внук Груох Плакальщицы видел, чем завершится правление королевы Розамунд и ее потомков, и был рад напоследок отравить ее торжество.
В этот момент в шатер вошла сама королева Розамунд. Она сделала жест, и свирепые мастифы разом перестали лаять и рваться с цепей, словно даже их проняли чары прекрасной вейлы. Однако псы остались стоять на прямых ногах, вздыбив щетинистые загривки, и свирепо глядели на Морана налитыми кровью глазами.
Розамунд выглядела радостной, воодушевленной. Она сразу же обратилась к своему сыну-бастарду:
- Твой брат Хродеберг благополучно вернулся в наш лагерь!
Хлодомер тоже обрадовался такой вести.
- Хвала Владыкам Асгарда! Стало быть, мы теперь свободны в своих действиях... - он хищно взглянул на пленника, намекая, что с ним теперь можно делать что угодно.
Розамунд тоже внимательно поглядела на Морана, и попыталась еще раз повлиять на него:
- Я обращаюсь к тебе, Моран, как к законному наследнику Арморики! Как к разумному и здравомыслящему человеку. Ты еще можешь изменить к лучшему не только свою судьбу, но и участь своей родины. Если вы, "дети богини Дану", и впредь будете сопротивляться, Арвернии ничего не останется, как утопить мятеж в крови. Арморике не тягаться с огромным королевством! Так выбирай же: либо ты погубишь свой народ, либо искупишь вашу вину верной службой, обретешь почет и богатство от милости великой Арвернии! Думай не о себе, но о людях, править которыми ты рожден!
Розамунд щедро расточала свое красноречие, то грозила, то убеждала. Мало кого не заинтересовали бы посулы всемогущей королевы, не поразили бы предложенные возможности.
Однако Моран молчал. Все, что обещала королева, уже не имело отношения к нему. Он видел перед собой цветущие берега Авалона, слышал голоса матушки, брата и других ушедших родных. И знал, что будет достоин их, только если выстоит сейчас.
А Розамунд, видя его безучастность, все больше гневалась на этого упрямого рыжеволосого щенка. Опасна брокилиенская порода! Гораздо лучше будет покончить с ними вовремя...
- Ты молчишь - значит, отказываешься от нашей милости, и получишь лишь заслуженную кару! Твой отец погибнет в мучениях, потому что я пропитала ядом меч короля. Даже легкой раны будет достаточно, чтобы погубить герцога Брокилиенского! А вслед за ним, за тобой я истреблю всех, неугодных мне!
Хлодомер, слушая угрозы матери, злорадно улыбнулся. Враги его царственной матери были и его врагами, и он радовался их гибели.
А Моран сделал глубокий вздох, ударил пальцами обеих рук по струнам лиры. И начал свою последнюю песнь, исполненную силы и стойкости. Он пел, захлебываясь словами, словно спешил исчерпать весь запас слов, за всю жизнь:
- Плачет Матерь Богов над прахом детей своих, над пепелищем светлой Арморики! Растоптали арвернские завоеватели нашу землю! Пылают и хижины, и замки "детей богини Дану". Не золотятся больше наши поля спелым зерном, не зреют в садах яблоки. Пепел да кости кругом! Войска наши разбиты, герои Арморики истреблены! Девы наши не поют, а плачут... Кланы утратили свой дом...
Бастард Хлодомер презрительно усмехнулся, слушая начало песни:
- Так вам и надо! Будете знать, как бунтовать!
Но Розамунд сделала сыну знак замолчать. Она чувствовала, что молодой бард сложил эту песню не только для того, чтобы оплакать беды Арморики, нынешние и грядущие.
А он действительно продолжал петь, и голос его понемногу набирал силу, звучал все воодушевленнее, а струны на лире грозно зарокотали под его пальцами:
- Долго нас будут ждать страдания! Груох Плакальщица, беан ши народа Арморики, оплачет свой народ, своих сынов и внуков! Да хуже того придется плакать врагам нашим! Не нажить арвернам счастья на крови людской! И ты, королева Розамунд, оплачешь своих сыновей - убитого и убийцу... Не видать мира на троне Арвернском! Свекровь невестку с собою погубит... Внук твой свергнет своего отца с престола... Власть и сила не заменят счастья! И потомки твои прольют еще больше крови, чем ты сама, королева! Много бед принесет твой род, но не вечно его длиться власти!
Мы же, "дети богини Дану", сплотимся навеки и поднимемся вновь. Расцветет вереск снова над пеплом. Встанет Арморика в силе и славе, разорвет свои цепи! Придет герой, нам обещанный в прошлом, и сумрак рассеет Мечом Нуады: наступит заветное время! Станет Арморика снова свободной, а вам всем воздастся за кровь всех погибших! Слушай меня, королева из роз и из крови! Помни, пока не придет для тебя день последний! Спросят за все Небеса с вас вовеки! Время придет - и последний из твоего рода на троне арвернском сгинет, не оставив после себя сыновей. И тогда сами арверны достойного найдут владыку, из рода Карломана Кенабумского, сына королевы Гвиневеры Армориканской! В жилах нового рода арвернских владык будет, меж тем, течь и кровь отца моего, вледига Морврана! Помни: Арморика вас навсегда победит!
Слушая пророческую песнь юного барда, королева Розамунд побледнела, как мел, и отступила на шаг от его клетки. Она все-таки недаром была вейлой: умела различать, какие слова имели силу. Она не могла отмахнуться от обещаний Морана, потому что сразу поняла, что им суждено сбыться. Не просто так рыжеволосый мальчишка предрекал ей невероятное, с такой уверенностью бросая вызов каждым словом своей песни! Даже если она посвятит всю жизнь тому, чтобы не позволить пророчеству сбыться, оно все равно найдет себе обходной путь. И, хуже всего, Розамунд чувствовала, что эта песня в самом деле будет помниться ей всю жизнь, не даст ей спать спокойно на лебяжьих перинах...
Остолбенев от изумления, она резко взмахнула рукой, словно пыталась опровергнуть юношу с его песней. Хлодомер понял указание матери и вышел из шатра, созывая воинов:
- Стража! Армориканский мятежник покушался на государыню королеву! Казнить его немедля! Плаху и меч сюда!
От его крика вновь оглушительно залаяли мастифы, загремели цепями. Тут же вбежали воины. Они не задумывались, как это заложник, сидящий в клетке, единственным оружием которого была лира, мог покушаться на королеву. Это были люди, нарочно выбранные кровавой королевой и ее сыном-бастардом для грязных целей. Они тут же, в одночасье, притащили толстый обрубок дубового ствола, призванный заменить плаху.
Два рослых кнехта отогнали собак копьями, выволокли Морана из клетки. Выхватили из его рук лиру, которую юный бард бережно прижимал к груди, и швырнули наземь. Лира треснула, ее оборванные струны зазвенели в последний раз...
***
Этот звон, точно призрак улетающего звука, донесся до Боудикки, стоявшей на холме. Она согнулась, как от раны, и закрыла лицо руками, предчувствуя, что он означает.
- О, Моран, братик мой! - прошептала она пересохшими губами. Но тут же выпрямилась, погрозила в сторону арвернского лагеря: - Ничего, гнусные предатели: наш батюшка завтра же рассчитается с вами!
Так надеялась Боудикка, еще не ведая, что и судьба ее отца уже решена.
***
Моран, видя зловещие приготовления к своей казни, старался встретить ее с честью. Лишь когда зазвенела в последний раз его сломанная лира, он закусил губы, как от боли. Он дорожил лирой больше, чем собственным телом; она была юному барду и госпожой, и подругой, и собеседницей, и полем его трудов, единственной возможностью совершенствовать свой дар песни... Но он стойко выдержал, даже лишившись ее.
Кнехты осыпали Морана оскорблениями, ведя его к плахе.
- Сдохни, рыжий щенок, как подобает предателю! Твои завывания никого не тронут здесь! Все узнают, что ты перед казнью ползал на коленях, моля о пощаде!
Его швырнули вниз, так что он больно ударился коленями о бревно. Юноша поднял голову и увидел рядом королеву Розамунд, словно одетую огнем, а рядом и чуть позади - ее черную тень, бастарда Хлодомера. И Моран обратился к королеве, в последнем отчаянном вдохновении:
- Будь ты проклята, Розамунд Кровавая! Будь прокляты все, кто следует за тобой! Ты можешь погубить меня, моего отца и сестру. Но и тебя, нарушившую все законы Небес и Земли, ждет жестокая расплата! Ты и твой род потеряете все, к чему стремитесь! И ты не сможешь ни забыть этого, ни изменить, королева! Ты обрекаешь меня на смерть, а я обрекаю тебя на жизнь; посмотрим, что окажется страшнее!
Розамунд ничего не говорила, лишь кусала свои вишневые губы до крови. Тогда Хлодомер взял ее за руку и шагнул вперед, презрительно обратился к Морану:
- Все приговоренные что-то вопят перед казнью; к чему нам слушать твой крысиный визг? Мы сумеем обезопасить власть королевского рода, за нас не беспокойся! А тебя сегодня же растерзают псы!.. Эй, воины, подготовьте его!
Кнехты надавили на плечи Морану и пригнули его голову за рыжие вихры к плахе. Розамунд, бледная и страшная, подняла руку и опустила ее, подав сигнал к казни. Тогда Хлодомер взял меч у одного из стражников и подошел к Морану. Тот закрыл глаза, готовясь ступить на благодатную землю Авалона...
Свист клинка, рассекающего воздух, был последним, что Моран услышал в земной жизни. Меч опустился так быстро и чисто, что юноша не успел ощутить боль. В следующий миг его подхватило теплое дуновение и стало возносить ввысь, выше облаков, выше неба, по которому ходили солнце и месяц...
***
И вот, ему открылся берег моря, такого светлого и ласкового, каким в Срединном Мире оно бывает лишь в самые погожие дни. И белокрылые ладьи стояли у причала, словно приглашали юного барда: садись и плыви за окоем, куда хочешь!
Моран так и поступил бы, но вдруг увидел белый замок на холме, окруженный шумящей на ветру дубравой. А перед ним - сад, в котором алели спелые яблоки, налитые соком. Юноша пожелал побывать сперва в этом саду, и тут же оказался среди яблонь, что кивнули ветками ему навстречу, будто приветствуя. Он сделал всего несколько шагов по прекрасному саду, и тут навстречу ему появились люди.
Первым Моран увидел старца с белой бородой и такой же гривой волос, в белоснежном одеянии филида. В руках его сама собой играла лира, издавая сладостные звуки.
Юноша никогда не видел этого филида, однако мгновенно узнал, словно в этом мире не могло оставаться ничего неясного. Он еще мимоходом подивился и восхитился: как много становится известно после смерти! Пожалуй, ради этого не жаль умереть!..
- Гвион Рифмоплет, величайший певец "детей богини Дану"! - радостно выдохнул он.
Седовласый филид улыбнулся юноше и, как равному, протянул ему руку.
- Я сделался величайшим за сто лет, ты же в шестнадцать сложил песнь, что надолго лишит Розамунд покоя!.. Не напрасно ты жил, сын Морврана! И здесь, на светлом Авалоне, твоя лира останется с тобой!.. Но сейчас ступай: кое-кто уже заждался тебя.
Моран огляделся по сторонам. И тут же навстречу ему вышли из прекрасного сада его матушка и брат Бринэйнн. Оба они держали в руках спелые яблоки, а Амаласвинта, кроме того - еще и цветущую ветку белого шиповника.
Какое перо опишет встречу родных в лучшем из миров, после того, как одна и та же коварная рука столь рано прервала их земную жизнь!.. Они обнимали и целовали друг друга, и радость смешивалась со светлой печалью.
- Матушка! Бринэйнн! - воскликнул Моран, едва веря, что обрел их заново.
Но старший брат тут же принялся шутливо бороться с ним. Амаласвинта же проговорила, улыбаясь, но со слезами на глазах:
- Мне бесконечно жаль, что вам обоим не довелось пожить на земле подольше, мальчики мои!.. Скоро уже и Морвран придет к нам, совершив напоследок доблестное деяние! Но поверь, сын: здесь, на Авалоне, Острове Яблок, нам всем будет хорошо!
И, чем больше юноша слушал их и глядел по сторонам, тем лучше узнавал мир, где довелось ему очутиться.
- Пусть в садах Авалона, где нет боли и сожалений, соберутся вовеки все, кто потерял друг друга! - пропел он начало новой песни.
- Те, кто достоин очутиться здесь! - мощно прозвучал новый голос, и из сада появился мужчина огромного роста, такой же рыжеволосый, как и сам Моран, в одеянии вледига Земли Всадников. Он быстро приблизился к юноше, и тот почтительно поклонился, узнав его.
- Знаменитый вледиг Гворемор, мой прадедушка! - произнес он с восхищением.
Гворемор Ярость Бури положил руку на плечо своему потомку и одобрительно усмехнулся.
- Ты храбро держался, и ответил моей недостойной внучке, как подобает! - он подмигнул юноше. - И меня тоже утешает, что ты верно увидел: расколу в нашем клане, причиной которого я сам некогда стал, суждено все-таки быть исцеленным, хоть и ценой большой крови! В итоге "дети богини Дану" сплотятся заново и обретут свободу, арверны же разобщатся и утратят власть. Будем же терпеть и ждать, мальчик: мы в свое время сделали, что могли, придет время других!..
Так юный бард Моран был встречен на Авалоне, Острове Яблок.
***
А в Срединном Мире, в полутьме шатра, пахнущего кровью и розами, отрубленная рыжеволосая голова юноши подкатилась к ногам королевы Розамунд. Она взглянула на нее и приказала, вполне вернув самообладание после казни заложника:
- Принесите мне голову: я пошлю ее после ордалии в подарок его родным! А тело отдайте собакам. Надеюсь, они не утратят способности верно служить, отведав плоти мятежника! - с этими словами она вышла из шатра: прекрасная, царственная, величаво-хладнокровная, как всегда.
Тогда Хлодомер, ее бастард, отер тряпицей с клинка горячую алую кровь казненного юноши, и вернул меч стражнику, у которого позаимствовал его ради палаческой службы. Затем он поднял окровавленную голову за волосы и положил в кожаный мешок, который тут же подал ему другой кнехт. И вышел из шатра со своим кровавым трофеем, напоследок бросив многозначительный взгляд на собак, которые совсем обезумели, чуя свежую кровь.
Теперь кнехты остались одни, с лежащим возле плахи обезглавленным телом Морана. От оглушительного рева мастифов впору было оглохнуть. Попятившись из шатра, один из стражников проворчал:
- Хвала Владыкам Асгарда, теперь у нас нет особой службы, некого больше стеречь! Пусть теперь псари распорядятся казненным, как велела государыня Розамунд!
И он вышел, чтобы тотчас же привести королевских псарей, умеющих обращаться со свирепыми мастифами.
Вскоре те явились, чтобы спустить с цепей страшных псов с налитыми кровью глазами. Огромные псы, которых не кормили сутки, остервенело бросились к мертвецу. И начали кровавый пир над телом юноши, погибшему за свою верность родному клану и родной земле.
-
Последняя песнь (продолжение)
Утром, когда должен был состояться Королевский Поединок, все небо вспыхнуло кроваво-красным заревом. Солнце должно было взойти, как ему положено, на востоке, однако сегодня казалось, что оно вспыхнуло, как факел, точно родилось в крови. Облака плыли по небу, подсвеченные кроваво-красным пламенем. Казалось, что где-то в недоступной вышине горел огромный погребальный костер и текла кровь погибших - или тех, кому еще предстояло погибнуть?
Боудикка первой увидела знамение, и ей стало не по себе. Она всю ночь простояла на холме под знаменем Арморики, напевая песнь Морана, посвященную родной стране, его последний привет:
- Мы готовы сражаться за зеленые холмы Арморики, и за ее шумные дубравы, за поля, на которых наливаются золотом колосья... В каждом из нас живет доблесть, ибо мы - живой щит наших близких!
Эти прекрасные слова болью отзывались в душе девушки, но и наполняли ее мужеством. Она предчувствовала гибель брата. Однако воинственная дева была твердо намерена идти до конца. Коль нет уже на свете старших братьев - значит, она сама займет их место, станет помогать своему отцу и посвятит всю оставшуюся жизнь освобождению Арморики!
Дочь Морврана Храброго дала свою клятву...
***
Как только рассвело, вледиг Морвран вышел из своего шатра, а вслед за ним вылетел с карканьем ручной ворон. Возле шатра герцога встретила его мать, герцогиня Груох, со своей свитой. А поодаль столпились воины, готовые сопровождать своего вледига на ордалию.
Морвран, бледный, но суровый и решительный больше обычного, склонил голову перед матерью и проговорил:
- Здравствуй, матушка! Прошу тебя и всех наших близких: выдержите все, что должно произойти! Не рвите сердце... Впрочем, я верю, что не погибну прежде, чем повергну врага, ведь Небеса пошлют победу правому!
Груох положила руки на предплечья сыну и взглянула ему в глаза своими печальными глазами, в которых никогда не таяла застарелая боль.
- Да хранят тебя Небеса, мой дорогой сын! Не беспокойся за нас: мы все выдержим! А теперь ступай в мой шатер, облачись в доспехи!
Морвран направился в шатер своей матери, где хранились его доспехи. Там слуги быстро, старательно облачили вледига в латы, черные, из вороненой стали, без всяких украшений. В этом мрачном облачении он был готов рассчитаться с погубительницей своих жены и сына, доказать ее виновность перед Небесами и людьми.
***
Так готовились к ордалии в лагере "детей богини Дану". А между тем, проклятье гибнущего Морана уже начало сбываться, хотя все арверны и их союзники дружно надеялись, что король Хильперик сегодня одержит победу.
Бастард Хродеберг добрался до своего лагеря, однако спал в шатре неспокойным сном. Ему снилось, что на грудь ему давит тяжелой лапой мохнатое чудовище, в голове стучали молотки.
Утром, очнувшись от тяжкого забытья, юноша чувствовал себя неважно. Его тряс озноб, все тело ломило. Потрогав лоб, Хродеберг убедился, что у него начинается жар. Похоже, он простудился после купания в Леджии и долгого пребывания в мокрой одежде. Это было совсем некстати! Но, тем не менее, юноша собрался с силами, чтобы передать хотя бы своему брату все, что узнал о лагере мятежников. Его сведения могли помочь разгромить "детей богини Дану". А осознание своего воинского долга было для третьего сына Розамунд превыше всего.
***
Тем временем, король Хильперик тоже вышел из шатра, в котором всю ночь просил Небеса о победе. У входа в шатер его ждала королева Розамунд, в окружении свиты, королевских паладинов и придворных.
Розамунд, облаченная в платье из вишневого бархата, была, как всегда, прекрасна, и так свежа, словно всю ночь спокойно спала в своей постели. Никто бы не понял по ее виду, что она совершила, и что узнала всего несколько часов назад.
Увидев своего царственного супруга, королева протянула руки ему навстречу, улыбаясь. Ее черные глаза сияли радостью.
- Я счастлива видеть тебя, мой дорогой муж! - проговорила она медоточивым голосом. - В моем шатре тебя ожидают твои белые доспехи, которые ты сам выбрал для ордалии.
Залюбовавшись женой, Хильперик проговорил, наклонившись и поцеловав ей руку:
- Моя государыня, прекрасная Розамунд, твой образ воодушевляет меня! Клянусь копьем Всеотца Вотана: я сегодня же сокрушу проклятого мятежника и очищу твое доброе имя от клеветы, родная моя!
Розамунд лишь улыбнулась в ответ. Она уже позаботилась, чтобы добавить своему супругу преимуществ перед Морвраном во время поединка!
Тут же, рядом с супругами, стоял и король Теодорих Нибелунгский, собиравшийся выполнять на ордалии обязанности судьи. Он, в свою очередь, поспешил выразить королеве свое восхищение:
- И я надеюсь сегодня же на празднике в честь победы моего царственного брата Хильперика спеть песню о прекрасной даме!
Розамунд притворно удивилась и слегка ударила шелковым веером по плечу короля.
- Вот как, наш царственный брат: ты умеешь петь?..
Теодорих расправил плечи, гордо надул губы.
- Я ведь нибелунг, а у нас любой рыцарь умеет высказать в песне свое преклонение перед прекрасной дамой! Твоя же красота, восхитительная Розамунд, даже дикого зверя заставила бы петь соловьем! Ты согласен со мной, Хильперик, брат мой? - он протянул руку королю Арвернии.
Тот пожал руку нибелунгу в ответ.
- Согласен уже давно; потому-то я и готов сразиться за ее честь и покарать мятежника!
И король, в сопровождении своих оруженосцев, направился к шатру королевы. Там его ожидали доспехи и меч, который Розамунд смазала смертельным ядом.
***
Оба владетельных противника одновременно снаряжались к поединку. И, облачившись, почти одновременно вышли из своих шатров в доспехах: Морвран - в траурно-черных, Хильперик - в белых, как снег.
Груох Плакальщица первой встретила своего сына, готового к бою. Она шагнула навстречу и осенила Морврана солнечным кругом.
- Да хранят тебя Небеса на сегодняшнем поединке, сын мой! - проговорила она твердым голосом.
Но при этом у нее дрогнуло что-то в глубине сердца, как в тот раз, когда она провожала своего внука Морана в заложники, и герцогиня постаралась сдержать себя, не выдать тревожного предчувствия. А внутри уже стенало и выло, овевало замогильной тоской...
***
Но и Розамунд, встретив своего мужа, облаченного в сверкающие доспехи, тоже почувствовала неладное. Когда он вышел к ней, опоясавшись отравленным мечом, царственная вейла увидела рядом с ним его двойника-хранителя, фюльгья, какой есть у всех живущих. У нее на глазах двойник короля обагрился кровью, а затем стал таять и вскоре совсем исчез, растворился. Розамунд знала, что фюльгья покидает человека, обреченного на смерть, а, если она появляется окровавленной, это предвещает насильственную смерть.
Король же, не подозревая ничего, открыл забрало, чтобы поцеловать жену.
- Любовь моя, я иду в бой с твоим именем на устах! - проговорил он, и губы его показались королеве холодными, как лед.
Розамунд вынула из волос алую ленту и повязала на руку Хильперику, на его сверкающий налокотник.
- С тобой пребудет моя любовь, мой дорогой супруг! - проговорила она.
Кроме ее любви, было и еще нечто, призванное обеспечить Хильперику победу над Морвраном, поскольку Розамунд не полагалась на волю Высших Сил. Но теперь, во время прощания с мужем, ей становилось тревожно. В памяти вновь и вновь звучал голос Морана, его последняя песнь. Она запомнила ее полностью, от первого до последнего слова. И Розамунд созналась себе, что зловещие пожелания юноши действительно проникли ей в душу.
На столе в ее шатре лежала в кожаном мешке отрубленная голова Морана. Но королева усилием воли старалась не смотреть на нее, когда выходила вместе с мужем к выходу из своего шатра...
***
Тот день вовеки вошел в историю, как день Королевского Поединка. Впоследствии летописцы и менестрели многократно воспевали на все лады, как сражались герцог Морвран с королем Хильпериком. Долгим и ожесточенным был их поединок, и оба противника получили тяжелые раны. Наконец, Морвран насмерть поразил мечом своего бывшего сюзерена, призывая возмездие на голову королевы Розамунд.
Та, видя с трибуны, как погиб ее муж и защитник, испугалась впервые в жизни. Она заметила, что Морвран был ранен отравленным клинком, но он одержал победу, и овдовевшей королеве на миг показалось, что над ним не властно ее колдовство.
После ордалии оба войска разошлись в свои становища. Арверны унесли тело погибшего короля, а "дети богини Дану" триумфально проводили вледига Морврана, еще не подозревая, что он должен вскоре умереть.
Зато об этом очень хорошо знала королева Розамунд. К ней возвратилась надежда. Быть может, Морвран не проживет достаточно долго, чтобы призвать ее к ответу... Правда, ее царственный супруг был мертв, но красавица могла утешиться, став регентом при своем сыне, юном принце Ангерране. Пока же она постаралась вновь заручиться поддержкой короля Теодориха, судившего ордалию. Тот был рад оказать услугу безутешной вдове, и сообщил ей, выражая соболезнование:
- Я даю тебе слово, прекрасная государыня: ни Небеса, ни люди не признают короля Хильперика побежденным! Не Морвран победил его, а Всеотец Вотан призвал доблестного героя в Вальхаллу! Он погиб с твоим именем на устах, и никто больше не посмеет порочить тебя! Если же ты мне доверишься, государыня, я сделаю все, чтобы защитить тебя от клеветы! - Теодорих искренне сожалел о гибели своего арвернского брата, но вместе с тем его душу приятно согревала мысль о том, что место рядом с прекрасной Розамунд освободилось. И, может быть, она когда-нибудь согласится ответить на чувства своего поклонника...
Розамунд, укрыв голову траурной вуалью, изображала безутешную печаль, на самом же деле рассудительно взвешивала все возможности. Она отнюдь не собиралась выпускать из своих сетей второго короля. Но сейчас самым главным было проследить, что будет с Морвраном, ее кузеном и смертельным врагом.
К радости королевы, скоро из лагеря "детей богини Дану" дошли вести, что вледиг Морвран тяжело разболелся от ран, и теперь лежал при смерти. Розамунд почти успокоилась. А, чтобы наверняка добить вождя мятежников, она послала ему отрубленную голову его сына Морана. Это известие сразило наповал раненого вледига, еще надеявшегося обрести сына живым. Морвран Храбрый умер в страшных мучениях через три дня после Королевского Поединка.
После гибели своего отца Боудикка собрала Совет Кланов и высказала готовность принять власть над Арморикой. Она была старше, сильнее и решительнее своего последнего брата Квинлана. И ее бабушка, Груох Плакальщица, сшив саван для своего павшего сына, собрала все силы и высказалась перед вождями Арморики в пользу Боудикки.
- Я благословляю свою внучку, будущую герцогиню Боудикку, на трудное, но благородное дело служения Арморике и "детям богини Дану"! Она смела и сильна духом, как ее отец, мой покойный сын Морвран Храбрый! Он сам, умирая, благословил Боудикку оберегать Арморику и наш клан! Пусть же она станет защитницей родной земли! - и старая герцогиня, которую глубокое горе сделало еще более одухотворенной, простерла руки над золотоволосой головой своей внучки.
Вожди кланов и друиды, во главе с Браном, другом Груох, и ее приемным сыном Мирддином, один за другим говорили на Совете Кланов, высказываясь в пользу Боудикки. И, в конце концов, фении подняли герцогиню на щите в знак избрания, и дружно запели песнь, сложенную Мораном на прощание:
- В каждом из нас живет доблесть, ибо мы - живой щит наших близких!
Затем мятежные "дети богини Дану" принялись готовить погребение вледига Морврана. Вместе с ним на погребальный костер вознесли и голову его сына Морана, тело которого, как сообщили арвернские послы, было отдано псам.
***
Таким образом, и Арверния, и мятежная Арморика ослабили друг друга, лишившись боеспособных вождей. Им оставалось лишь разойтись прочь, копя силы для нового противостояния.
Королева Розамунд считалась оправданной, поскольку Теодорих Нибелунгский объявил, что смерть Морврана после ордалии доказывает его поражение. Прекрасная вдова могла бы утешиться. Однако она очень скоро убедилась, что проклятье Морана стало действовать.
После ордалии, когда королева, по обычаю, оплакивала своего супруга, в шатер заглянул расстроенный слуга и шепотом сообщил ей:
- Государыня, твой сын Хродеберг горит в жару и бредит! Никакие лекарства не помогают ему!
Розамунд, прекрасная и надменная даже сейчас, в траурном платье, на мгновение опустила руки на колени, склонилась, как самая обыкновенная женщина, мать, страдающая за свое дитя. Ее поза выразила такую безнадежность, что фрейлины и вестник едва узнали несокрушимую королеву Розамунд.
А ей в одно мгновение стало ясно, что расплата за содеянное уже началась, и не ограничится гибелью короля Хильперика. Скоро и Хродеберг, их третий сын, уйдет вслед за отцом! Еще вчера Розамунд не встревожилась бы известием о его болезни. Но сегодня она безошибочно видела, что пророчество Морана, высказанное в предсмертный час, начало сбываться.
-
Последняя песнь (окончание)
И вскоре королева Розамунд сидела у постели своего больного сына Хродеберга. Он бредил, метался в лихорадке, хватал себя за грудь и за горло, пытаясь вдохнуть воздух. Жар палил его. На осунувшемся пожелтевшем лице горел неестественный лихорадочный румянец.
Розамунд в отчаянии глядела на сына, и никто в этот миг не узнал бы в ней надменную великолепную королеву. Жестокая болезнь сына ужаснула ее, пробудила в ее душе живые чувства, глубоко скрытые даже от нее самой. Королева отступала, уступив место страдающей матери, беспомощной, как самая обычная женщина.
Она понимала, что ее сын умирает. Сама ухаживала за ним вместе с лекарями, применяла самые сильные обереги и чары. У королевы-вейлы было с собой немного живой воды, хранительницей которой была ее мать Фредегонда. Но и вода из целебного источника, заживлявшая смертельные раны, исцелявшая болезни, не могла помочь Хродебергу. Жар не стихал, юноша метался в бреду. Розамунд чувствовала, как кровь свертывается в жилах ее сына. И знала, что было тому причиной.
То сбывалось на ее сыне проклятье, высказанное Мораном в его последней песне. Он ведь был одаренным бардом, и к тому же готов был погибнуть, - его проклятье подействовало. Небеса услышали его и начали карать ее через сына за казнь заложника и за то, что она вмешалась в Их суд, погубив Морврана, одержавшего победу.
И вот, она была вынуждена наблюдать, как умирал ее сын, и не могла ничем помочь ему. Хродеберг, Хродеберг, ее умный мальчик, преданный своей семье, исполненный чувства долга!.. Он, хоть и родился вне брака, мог бы сделаться опорой престола, как был Карломан Почти Король. Только ничего этого у него не будет, потому что Моран уводит его за собой, и скоро все будет закончено... Закончено?!
Что-то в глубине растревоженного сердца Розамунд стонало, сочилось кровью, обжигало пламенем погребальных костров. Но сверху глубокой раны уже нарастала новая броня дракона - свирепого, великолепного, ужасного, блистающего властью и силой. Овдовевшая королева Арвернии понимала, что даже смерть Хродеберга, если ему суждено умереть, не остановит ее, не заставит свернуть с пути. Ведь у нее оставались еще шестеро сыновей, и принц Ангерран нынче должен был стать королем по завещанию своего отца. Только она, мать, могла удержать корону на голове хрупкого мальчика, пока он не окрепнет. Потому что были еще живы двое сыновей короля Хильперика от королевы Кримхильды - Хильперик Обездоленный и Адальрик. Оставалась в тылу непокорная Арморика. А стало быть, ей, королеве Розамунд, и впредь придется убивать тех, кто ей мешает, сеять ложь и предательство, силой и хитростью прокладывать путь к счастью своей семьи... И, быть может, обречь на гибель и других своих сыновей, как грозил ей Моран? Однако, если она сложит руки и станет только терзаться совестью о содеянном, они все погибнут еще скорее. Ей ничего не оставалось, как и впредь быть во всеоружии своей красоты и ума, чтобы отвести от родной семьи проклятье, если получится...
Хродеберг вновь застонал, палимый внутренним жаром. Розамунд отерла влажной губкой изможденное лицо сына и тяжело вздохнула...
***
Хродеберг умер спустя четыре дня после смерти Морврана Храброго и через седьмицу после Королевского Поединка. Это произошло в одном из приграничных замков, принадлежавшем сеньору де Шенонсо, Стражу Границы. Некогда этот замок печально прославился благодаря преступному сеньору Хьюго, мучителю и убийце молодых девушек. Но после его казни замок достался другой ветви рода, и тем удалось с тех пор восстановить доброе имя семейства де Шенонсо. В этот-то замок королева Розамунд привезла своего умирающего сына по пути в столицу с траурным кортежем, сопровождавшим тело короля Хильперика. Когда Хродеберга нельзя было уже вести дальше, мать приказала устроить его в лучших покоях замка своих вассалов.
Однако никакой уход уже не мог помочь юноше. Он умер на руках у матери, не приходя в сознание. В бреду он шептал нечто, должно быть открывавшееся его воспаленному мозгу:
- Все горит! Пламя пылает, выжигает все вокруг себя. Пламя сжигает все на свете... А, когда оно отгорит, на пепле зацветет вереск... - так, с этими непонятными словами, он и перестал дышать.
Таким образом, королева Розамунд вернулась в столицу, потеряв и мужа, и сына-бастарда. Но в королевском замке Дурокортера ее ждал законный сын, король Ангерран IX, и она была готова принять бразды правления от его имени.
Итак, Розамунд Прекрасная посвятила всю оставшуюся жизнь укреплению власти своей семьи над Арвернией. Впоследствии она учила своих сыновей, что они, потомки Карломана Великого по обоим линиям, предназначены восстановить его империю, и немало сделала для исполнения этого замысла.
После того, как прошло время, приличествующее для траура, Розамунд вышла замуж за другого короля - Теодориха Нибелунгского. Тот был рад заполучить все еще прекрасную вейлу, и не заметил, как она подстроила гибель его сыновей от первой жены, Гизелы Арвернской. А вскоре и живший в Нибелунгии принц Хильперик Обездоленный, был брошен в темницу по ложному обвинению и покончил с собой. Розамунд продолжала сеять смерть вокруг себя, а ее второй супруг, как и первый до него, ни в чем не подозревал жену, очарованный ее красотой.
Однако и Теодориха Рыжебородого коснулось проклятье его племянника Морана: "Будь прокляты те, кто следует за тобой!" Спустя несколько лет он сошел с ума и был отстранен от власти. Впрочем, Розамунд и тут ничего не потеряла: Нибелунгия объединилась с Арвернией в единое королевство, и ее потомки обрели еще более широкие возможности, чтобы двигаться дальше и диктовать условия окрестным землям. Казалось, что кровавая королева торжествовала, возвеличившись надо всеми врагами.
Так и было бы. Но последняя песнь гибнущего Морана продолжала преследовать Розамунд, где бы она ни была, чем бы ни занималась. Зловещее эхо отзывалось в ее сердце погребальной музыкой. Она старалась сделать все возможное, чтобы предотвратить предсказанную гибель своего рода. Однако, как и обещал ей Моран, все ее усилия только приближали неизбежное. Ей удалось устранить трех сыновей Хильперика и Кримхильды, а последний, Адальрик, бежал в Арморику, стал мужем герцогини Боудикки, и готовился вместе с ней противостоять Арвернии. Спустя несколько лет король Ангерран сам повел войско против мятежников, а его старший брат, бастард Хлодеберт, возглавил карательные отряды. Они разбили "детей богини Дану", так что Арморике, казалось, было не подняться уже никогда. Погиб принц Адальрик от меча бастарда Хлодоберта. Заживо сгорела на погребальном костре плененная герцогиня Боудикка. Но зато и царственный сын Розамунд был убит своим обезумевшим братом-бастардом, которого, в свою очередь, убил граф Ангерран Кенабумский.
Так сбылось еще одно пророчество Морана. И королева Розамунд, оплакивая своих сыновей, убийцу и убитого, снова и снова слышала его последнюю песнь. Все ее усилия, каждый ее поступок только приближали неизбежное.
Черная вейла, Алая Роза, королева-мать Арвернии, продолжала править и при младших своих сыновьях. Напоследок она обрела равную себе противницу, в лице невестки Клотсуинды Аллеманской, Розовой Розы. Розамунд видела в ней честолюбивую и своекорыстную женщину, и готова была пожертвовать собственной жизнью, лишь бы остановить ее на пути к власти. Ей хотелось верить, что эта готовность зачтется ей. И, может быть, она унесет с собой в царство Хель предсмертное проклятье Морана, и оно не падет на ее уцелевших сыновей и внуков!
Но все это было напрасно. Сколько бы лет ни проходило, последняя песнь Морана продолжала преследовать Розамунд, и та не могла укрыться от нее. Чем больше пророчество узнавало себя в сбывающихся событиях, тем чаще Розамунд вспоминала с горечью и его окончание: ее внук потеряет власть, не оставив сына, и королями станут потомки Карломана Кенабумского, в жилах которых будет течь и кровь Морврана Храброго...
Она могла бы истребить род Почти Короля, чтобы некому было отнять власть у ее потомков. Однако королева признавала, что графы Кенабумские умны и преданны Арвернии и королевскому роду. Они еще могли быть полезны ей и ее наследникам. Кроме того, потомки Карломана жили и в Арморике, а его внук, Ллевелин сын Дунстана, провозгласил себя вассальным королем. Даже всемогущей королеве-матери было трудно истребить всю их семью, и уж кто-нибудь остался бы, чтобы осуществить пророчество до конца.
И Розамунд отступила, надеясь, в конце концов, обмануть пророчество. Ведь не было пока и речи о Мече Нуады и о Герое, Что Славен Мечом. Быть может, это всего лишь сказка, что сочинили "дети богини Дану" себе в утешение. Такими размышлениями утешала себя Розамунд до конца своих дней. Но последняя песнь Морана продолжала терзать ее всегда...
***
Зато "дети богини Дану" никогда не узнали о пророчестве, высказанном юным бардом. Но они и без того вспоминали Морана, как героя Арморики, наравне с его отцом и другими родственниками. В Арморике навеки запомнили другую его песню, ту, что Моран спел перед войском на прощание, уходя в заложники. Эта песня, рассказывающая о красоте родной земли, о любви к ней ее народа, о доблести воинов, обязанных перед родиной, облетела всю Арморику. Посвященные филиды включили Песнь Морана в свод героических преданий, на которых воспитывали следующие поколения. Все барды Арморики знали ее и часто пели, пробуждая в "детях богини Дану" воинственный дух.
И, когда герцогиня Боудикка вела войско Арморики навстречу вторгнувшимся арвернам, бесстрашные фении шли в бой, напевая Песнь Морана:
- Вы же, о, "дети богини Дану", повинуйтесь вождям своим, и по их воле будьте готовы и впредь защищать все, чем жив наш народ! Счастливы будут навеки те, чье сердце за родину бьется, хотя бы и гибель ждала их на пути!
Да: гибель ждала отважную Боудикку и ее войско! Но прошли годы - и войско Мечеслава Моравского, Героя, Что Славен Мечом, разбило потомков королевы Розамунд во Второй Битве при Одере. В его войске было много потомков "детей богини Дану", нашедших пристанище в Великой Моравии, в том числе и потомки Морврана Храброго. И они в решающей битве с арвернами тоже пели Песнь Морана, посвященную любви к их прародине, Арморике.
-
Вереск над пеплом (начало)
Высказанное в свое время пророчество Морана, сына Морврана, казалось невероятным. Так бывает всегда, когда еще не сложились должным образом причины, ведущие к осуществлению того, что должно статься. Даже королева Розамунд, чувствуя своей почерневшей от жажды власти, но все-таки прозорливой душой, что юный бард спел ей правду, не могла представить, как это будет. Ну что такое, например, обещание юноши, что в жилах будущего рода арвернских королей будет течь и кровь его отца, Морврана Храброго? Проще всего было бы отмахнуться от такого невероятного предсказания!
И все-таки пророчеству Морана, внука вещей герцогини Груох, суждено было осуществиться! Хотя сперва долгое время казалось невероятным, чтобы сам-то род Морврана мог уцелеть в Срединном Мире. Не меньше испытаний довелось с тех пор выдержать и семейству графов Кенабумских, которым юный бард обещал перед казнью корону Арвернии. Хотя их род долгое время ценила королева Розамунд и - до определенного времени, - ее наследники.
Совсем не то досталось герцогам Брокилиенским, бывшим правителям Арморики! Согласно завещанию вледига Морврана, слабейшие из его клана уехали в Великую Моравию, ко двору их родственника, великого князя Святополка. Там нашла пристанище Груох Плакальщица, что стала прорицать в святилище. Рядом с ней остался ее последний живой сын, слепой бард Квиндал, и приемный сын, друид Мирддин. А еще прежде в Великую Моравию переселился самый младший сын Морврана, Квинлан. Он стал служить при дворе великого князя Святополка и его сына Земовита. Со временем изгнанник вполне прижился при Моравском дворе, в стольном городе Велеграде. Он не был особенно честолюбив и не стремился сделаться вождем. Однако Квинлан был благодарен моравам, давшим пристанище ему и его родным. И всю жизнь служил верой и правдой, не ища для себя другой судьбы. Со временем Квинлан стал воеводой при моравском дворе. Только вот имя его звучало слишком непривычно для моравов, не очень-то и выговоришь. И моравы назвали его Чтибором. Сын Морврана привык к этому имени, и сам стал считать его настоящим. Со временем бывшего армориканского изгнанника прозвали Чтибор Верный Меч. Лучшего имени для воина-чужеземца и найтись не могло!
Позднее Квинлан-Чтибор женился на моравской боярышне. Их старший сын Ратибор и другие потомки носили уже чисто моравские имена, и считали себя настоящими моравами, хотя и знали о своем происхождении.
Так началась одна из линий, которым впоследствии, в начале девятого века от рождения императора Карломана Великого, было суждено соединиться вновь...
А вторая ветвь пошла от герцогини Боудикки, Воительницы Арморики, сестры Квинлана-Чтибора. Она, отослав своих родных в Великую Моравию, сама осталась защищать родную Арморику, как обещала своему умирающему отцу. Все кланы "детей богини Дану" поддерживали ее, и долго сопротивлялись, под предводительством герцогини Брокилиенской. При ее дворе нашел пристанище изгнанный принц Адальрик, законный наследник престола Арвернии. Боудикка и Адальрик полюбили друг друга и вместе воевали против узурпаторов - Розамунд Кровавой и ее сыновей.
У Боудикки и Адальрика родилась единственная дочь, Гвенаэль. Они жили счастливо, даже окруженные врагами, потому что любили друг друга и сообща боролись за общее правое дело.
Но это рискованное счастье длилось недолго. Сыновья Розамунд разорили Арморику, огнем и мечом прошлись по ней. Принц Адальрик погиб в поединке со своим чудовищным единокровным братом, бастардом Хлодебертом. Боудикка погибла в огне, и вся Арморика обратилась в пепелище. Те из ее жителей, которым посчастливилось уцелеть, простые и знатные, стонали под тяжкой пятой завоевателей. Все, что у них еще оставалось, что они могли вырастить на своих полях, произвести в мастерских, теперь принадлежало их господам, арвернам. Отстраивая заново свои города и деревни, "дети богини Дану" плакали и бранились. Нигде не слышно было ни песен молодежи, ни веселого смеха. И никто не знал, расцветет ли вновь вереск над пеплом, как предсказывал в своей последней песне Моран...
Шестилетнюю принцессу Гвенаэль, дочь герцогини Боудикки, взял на воспитание граф Ангерран II Кенабумский. Она росла вместе с его младшим сыном Тристаном и, повзрослев, стала его женой. Вот так завязалась и вторая ветвь рода Морврана Храброго, которой суждено было соединиться с семейством графов Кенабумских.
Однако, хотя для юной Гвенаэли, наследницы вождей Арморики, нашлось место при арвернском дворе, самые трудные испытания еще только ожидали ее и ее родных.
При жизни королевы Розамунд, потомков Карломана Почти Короля продолжали чтить за их наследственный государственный ум. Королева прилагала много усилий, чтобы заставить их служить ей, но при этом ценила. Даже когда Моран упомянул в своей последней песне, что им суждено занять престол после ее потомков, Алая Роза Арвернии стала лишь внимательнее следить, потому что она была предусмотрительна.
Но зато ее сыновья и внуки чем дальше, тем больше переставали считаться с кем бы то ни было, даже с ближайшими сподвижниками. К тому времени под скипетр арвернских королей легли почти все владения Карломана Великого. Они подчинили себе, где - хитростью и удачными браками, где - военной силой, Нибелунгию, Аллеманию, издавна непокорное Междугорье, и другие земли. Во всех вассальных столицах теперь сидели потомки Розамунд, ее "Волчата", наместники Верховного Короля в Дурокортере. Среди них были разные люди, попадались и совестливые, но все были обязаны служить общему делу, равно как и их окружение.
Ровно в 900 году, ознаменовав начало новой эпохи, внук Розамунд, принц Сигиберт, сверг с престола своего отца, Теодеберта IV, и заточил его в темнице до конца его дней. Сам он короновался, став Верховным Королем Сигибертом V. И все, кто оказался под его властью, а также те, до кого он стремился дотянуться, поняли, что раньше им жилось гораздо лучше.
Первой жертвой произвола нового короля стал граф Кенабумский, Хлодион Верный, старший брат Тристана, мужа Гвенаэль. Хлодион отказался присягнуть узурпатору Сигиберту, и тот казнил его.
Графом Кенабумским сделался Тристан, но и его судьба стала не более счастливой. По долгу службы, он вынужден был часто бывать при дворе вместе с женой. И короля привлекла красота Гвенаэль, изящной белокожей рыжеволосой дамы. Он возжелал ее, а ее супруг стал для короля лишним. И король подстроил его гибель во время рыцарского турнира, погубил вельможу, не сделавшего ему ничего плохого. Прекрасная Гвенаэль, которую по-арвернски звали Бланш, осталась вдовой с маленьким сыном, Тристаном-младшим.
Тогда король Сигиберт предложил ей стать его фавориткой, и Гвенаэль была вынуждена согласиться ради своего сына, чтобы ему позволили жить, и жить достойно его рода. Будь на месте графини Кенабумской ее мать, неистовая Боудикка, она скорее убила бы себя и ребенка, чем принадлежать арвернскому завоевателю. Но ее дочь оказалась слабее. А впрочем, быть может, она надеялась, что для ее сына еще наступят новые времена?..
Так или иначе, юный Тристан Кенабумский вырос при дворе Арвернии. Когда он повзрослел, король Сигиберт отослал его в Аллеманию, ко двору своего брата, вассального короля Адальберта.
К тому времени аллеманы стали авангардом воинства Предводителей Запада, рвущегося на восток, за Одер. Король Адальберт в душе ненавидел своего деспотичного брата, Верховного Короля, однако ему ничего не оставалось, как повиноваться. К приезду Тристана как раз произошла битва с моравами. Те были разбиты. Погиб княжич Земомысл Земовитич, и множество его храбрых витязей. Вдова княжича вынуждена была сдать победителям столицу, издавна славный Велеград.
В не самых лучших обстоятельствах Тристан Кенабумский встретился с моравами, приехав с посольством от своего короля. Тем не менее, он не скрывал сочувствия к ним, думая, что вот так же, во времена детства его матери, была растоптана и Арморика, родина его предков. И моравы тоже постепенно разглядели в юноше отзывчивого человека, не похожего на других арвернов. Со временем между ним и некоторыми из обитателей моравского двора завязались крепкие узы дружбы. Ведь Тристан был потомком Карломана Кенабумского, побратимом моравских князей - а значит, и сам считался для их потомков родственником.
Особенно ему довелось сблизиться со старшим сыном погибшего княжича Земомысла - шестилетним Мечеславом. То был совершенно необыкновенный мальчик - сказочно красивый, отчаянно смелый, знающий не по возрасту, наделенный пылким воображением, озаряемым порой проблесками высшего видения. По нему уже тогда было видно, что он совершит многое. Мечеслав решительно добился побратимства с графом Тристаном, как равный ему, и заполучил у него фамильный меч графов Кенабумских, пообещав выучиться владеть им достойно его первого владельца, Карломана Почти Короля. Так Вещие Сестры свели Тристана с Мечеславом, будущим Героем, Что Славен Мечом.
В Великой Моравии Тристан встретил и своих родственников по материнской линии. Он изумленно и почтительно приветствовал герцогиню Груох, бабушку своей бабушки. Той исполнилось больше ста лет, она доживала свой век в изгнании, но тем больше обрадовалась, обретя своего потомка. Встретил Тристан также Квиндала и Мирддина, и воеводу Квинлана-Чтибора. Все они были несказанно рады внуку Боудикки, а он - им.
У Чтибора была внучка Верхуслава. Она незадолго до того лишилась своего жениха, погибшего в битве при Одере, и очень горевала. Однако ее одухотворенная печаль привлекла внимание Тристана, и постепенно ему полюбилась эта девушка, хотя она долгое время не хотела даже глядеть на него, как на арверна. Лишь когда открылось, что юноша на самом деле сродни ее семье, Верхуслава взглянула на него другими глазами. Со временем, когда ее скорбь о погибшем женихе немного унялась, она смогла ответить взаимностью на чувства Тристана, и они поженились.
Так соединились две ветви рода Морврана Храброго, согласно пророчеству Морана. Но пока они были всего лишь изгнанниками, нашедшими пристанище в гостеприимной Моравии, как многие в то время, кто уходил за Одер от все усиливающейся власти арвернских королей. Впрочем, ни Тристан, ни Верхуслава и не помышляли в то время бросить вызов всемогущему королю Запада. Они радовались и тому, что сами выжили и обрели друг друга среди бедствий. Это уже было победой...
Так на пустошах, выжженных безжалостным пожаром, постепенно начинает прорастать вереск. Это - самое стойкое, самое упорное и жизнелюбивое растение, что всегда найдет себе место там, где другие еще не могут прижиться. Там, где остались лишь пепел и зола, вдруг начинают прорастать первые колючие побеги. Они высовывают свои бледно-зеленые верхушки, словно наконечники копий, и тянутся вверх, к солнцу. Вересковые корешки сплетаются в глубине земли, под слоем пепла, притягивают и крепко держат каждую крупицу плодородной земли, всасывают любую каплю воды. Поднимаясь над землей, кустики вереска переплетаются между собой курчавыми пепельно-зелеными ветками, держатся друг за друга, точно воины в плотном строю. И день ото дня наливаются горьковатым смолистым соком. Пройдет время - и там, где огонь выжег землю дочерна, и где ничего не должно было расти, расцветет лиловым цветом проросший вереск. И уже иное, живое пламя верескового цвету будет гореть над пустошью, до самого окоема. Точно живым ковром окутает вереск испепеленную землю, оживит ее, исцелит ее раны.
Об этом некогда пел Моран в своей последней песне перед королевой Розамунд. Вещий бард недаром видел перед своей казнью, что Арморике суждено вновь подняться из пепла, как любимое растение "детей богини Дану" - вереск.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Женившись на Верхуславе, Тристан Кенабумский жил с ней при королевском дворе Аллемании, исполняя обязанности посла Верховного Короля. В эти годы он заручился поддержкой короля Адальберта Аллеманского, которому приходилось лавировать перед Верховным Королем. Так, с его негласного одобрения, Тристан в 912 году вывез своего юного побратима, княжича Мечеслава Моравского, и его братьев, в Богемию, к их деду, князю Земовиту. Там они росли, вдали от хищных глаз арвернов, в безопасности. А Тристан Кенабумский заслужил еще большее уважение со стороны моравов, а также любовь своей супруги Верхуславы. Быть может, он, ее муж, и не был героем, легко поражающим самых свирепых врагов. Ему приходилось действовать, таясь в тени, как заговорщик. И вряд ли те скрытые от всех добрые дела, что ему удавалось совершить, вопреки воле своего сюзерена, Верховного Короля, можно было назвать подвигами, какими обычно восхищаются прекрасные дамы. Однако Верхуслава, сама внучка изгнанника, понимала, что побуждало ее супруга быть осторожным. За это она любила его и гордилась еще сильнее.
У них родились трое сыновей. Первым появился на свет, в 908 году, Ангерран. Ему дали фамильное имя графов Кенабумских, в честь деда по отцу, а также в честь одного из знаменитых предков - сына Карломана Почти Короля. В будущем Ангеррану предстояло унаследовать графство Кенабумское. Если, конечно, их семья сможет вернуться в Арвернию безопасно и не посрамив чести!
Год спустя родился второй сын Тристана и Верхуславы, Адальрик. Его назвали в честь другого деда, мужа герцогини Боудикки. Верхуслава не возражала против увековечения родных своего супруга: ведь ее близкие были живы, и она, даже уехав за Одер, могла иногда повидаться с ними.
Своему третьему сыну, родившемуся в 910 году, Тристан и Верхуслава дали имя Алигер - в честь героя древних сказаний времен Карломана Великого. Древний Алигер, сын Вальдрига Лесного, был братом Альды, невесты знаменитого маркграфа Роланда. Алигер, одаренный поэт и верный друг, погиб в роковом сражении с междугорцами вместе с Роландом. Именно о нем вспомнили Тристан с Верхуславой, надеясь, конечно, что их третьему сыну выпадет более счастливая судьба.
А в 917 году граф Кенабумский и его супруга привезли своих сыновей в Лугийское Святилище, туда, где жила их общая прародительница, вещая Груох. Она все еще прорицала, и Тристану с Верхуславой хотелось, чтобы Груох благословила их сыновей. Больше всего они предвкушали, как знаменитая прорицательница увидит их младшего сына, Алигера. Они не сомневались, что он понравится престарелой герцогине Груох. Мальчик был умен не по годам, а силу его характера доказывало то, что ему удалось приручить волчонка. Этот волчонок, подаренный мальчику его названным дядей, Мечеславом Моравским, был потомком Мани, ручного волка Тристана. Его предков "дети богини Дану" приручили уже давно, еще во времена Карломана Кенабумского. И вот, маленький Алигер тоже получил своего волка, который всюду ходил за ним хвостом.
Итак, весной 917 года все семейство графа Кенабумского приехало в Лугийское Святилище, лежавшее на границе Моравии, Лугии и Сварожьих Земель.
В день приезда Тристан был одет по аллеманской моде, в камзол с широкими рукавами, с прорезями на плечах, сквозь которые просвечивало белоснежное полотно рубашки. И плащ на нем был длинный, по аллеманской моде, вишневого цвета. Однако его удерживала фибула в виде волчьей головы, с глазами-изумрудами. Это была фамильная драгоценность, которую некогда носил Карломан Почти Король.
Рядом с Тристаном шла по дорожке, ведущей к святилищу, его жена Верхуслава, в полуаллеманском-полуморавском одеянии. За эти годы молодая женщина похорошела, расцвела, как весенняя яблоня, превратилась в пышную красавицу. Ее большие синие глаза сияли, как небо в солнечную погоду. Верхуслава была рада навестить своих родителей, да и просто побывать в родных краях, показать их своим сыновьям.
Тристан, тоже возмужавший за эти годы, высокий и статный, шел рядом с женой, приобнимая ее за плечи, улыбаясь, как и она. Сейчас они оба оставили все заботы. Вокруг них, то отставая, то обгоняя, ходили другие люди - жрецы, служившие в святилище, их ученики и паломники.
Кругом расцветала весна. Идя по дорожкам, Тристан с Верхуславой видели в траве вокруг золотистые солнышки одуванчиков. Поодаль рос сад, стояли цветущие яблони, вишни, груши, сливы. Бело-розовый цвет окутывал их воздушной пеной. Легкий ветерок доносил еле уловимый аромат. Над деревьями неумолчно жужжали пчелы, трудолюбиво собирая мед.
Скоро должна была состояться Ночь Костров - праздник, соответствующий армориканскому Белтайну. Потому в Лугийское Святилище приехало много людей, чтобы встретить в священном месте один из самых почитаемых праздников. Навстречу попадались люди из самых разных мест: и местные жители, и потомки "детей богини Дану", как и семейство графа Кенабумского, и аллеманы, и арверны, и много других людей, что нашли пристанище в Великой Моравии. Со всего света уходили за Одер те, кому было трудно жить под властью арвернских королей. Теперь они собрались вместе отпраздновать приход весны, а заодно вознести молитвы Небесам.
Сейчас рядом с Тристаном и Верхуславой чинно шел их младший сын Алигер. Он был высок для своих лет, с черными кудрями, как у его отца, с красивым задумчивым лицом. Алигер обычно был молчалив и внутренне сосредоточен, любил думать и мечтать о чем-то своем. Вот и сейчас мальчик оглядывался по сторонам и ничего не говорил. Он еще никогда не бывал в Лугийском Святилище, но много слышал об этом месте.
Рядом с Алигером бежал ручной волчонок, потомок отцовского волка Мани. Он шел в ногу с хозяином, не боясь встречных людей.
Их далеко опередили старшие сыновья графа Кенабумского - Ангерран и Адальрик. Они веселились, как обычные мальчишки их возраста. Им тоже не доводилось бывать в Лугийском Святилище, и они спешили все поглядеть. Вот почему мальчики иногда останавливались и оборачивались к родителям и брату, которые, как им казалось, шли слишком медленно. Им хотелось бы поторопить отставших, но все-таки семья шла уже по священной земле, и даже озорные мальчишки старались сдерживаться. И Ангерран с Адальриком могли только глядеть на родителей и на своего младшего брата.
А тот, как обычно, думал о чем-то своем, настолько сосредоточенный, словно сам собирался стать жрецом здесь, в Лугийском Святилище.
***
А в это время в своих покоях при Лугийском Святилище сидела престарелая пророчица, что некогда звалась Груох, герцогиней Брокилиенской, а после - Груох Плакальщицей. Нынче она была очень стара, и пережила на много лет не только всех свидетелей своей молодости, но и многих своих потомков. Годы и жестокие утраты сгорбили ей спину, которая больше уже не разгибалась. По ее изможденному морщинистому лицу никто не взялся бы угадать, какой она была в прошлом. Седые волосы старухи истончились и поредели, а некогда голубые глаза выцвели до молочной белизны. Тем не менее, они еще достаточно хорошо видели, чтобы заниматься рукоделием. Сидя в кресле, с которого уже почти не вставала, за исключением торжественных церемоний, Груох пряла шерсть, мотая ее на веретено, которое так и прыгало, точно живое, у ее ног.
За этим занятием она напевала вполголоса на своем родном языке "детей богини Дану":
- Мы же, "дети богини Дану", сплотимся навеки и поднимемся вновь. Расцветет вереск снова над пеплом. Встанет Арморика в силе и славе, разорвет свои цепи!
То была песня ее погибшего внука Морана. Никто из родных не слышал, как юный бард пел ее перед королевой Розамунд, предвещая возрождение родимой Арморики. Но Груох все-таки узнала ее пронзительным откровением, и записала слова песни для своих потомков.
И сейчас она, прядя шерсть и напевая песню надежды, тихо улыбалась своими бесцветными провалившимися губами. Груох Плакальщица, пережившая столько бедствий и горьких утрат, чувствовала, что скоро настанет время осуществления всех пророчеств. Со стороны могущественная Арверния казалась несокрушимой. Но цепкие ростки вереска уже прорастали сквозь землю, покрытую пеплом, они сплачивались, переплетались, набирали силу. И Груох знала, что вскоре настанут новые времена, ради которых жили и умирали лучшие из "детей богини Дану". И, даже если ей самой не доведется увидеть Арморику свободной, Груох готова была дожить остаток своей долгой жизни в изгнании, лишь бы ее потомки с честью вернулись на родину.
Она чувствовала, как приближаются желанные гости, которым предстояло сыграть важную роль в будущем.
***
Когда семейство графа Кенабумского приблизилось к постройкам святилища, им навстречу вышел старик в жреческом облачении. Его черные глаза ласково блеснули при виде гостей.
Тристан учтиво поклонился жрецу.
- Приветствую тебя, почтенный Мирддин! - проговорил он на языке "детей богини Дану". - Поведай нам, пожалуйста, как чувствует себя прабабушка Груох?
Старый друид улыбнулся.
- Матушка Груох будет счастлива повидать вас, Тристан и Верхуслава, и ваших сыновей! - он оглядел мальчиков, собравшихся вокруг родителей. - Прекрасные отроки! - похвалил он.
Те поклонились жрецу и, вместе с родителями последовали за ним. Ангерран и Адальрик заметно притихли, чувствуя волнение. Алигер не спускал ладонь с загривка своего волка, словно тот помогал ему сохранить спокойствие.
По дороге Тристан назидательно сказал сыновьям:
- Приветствуйте, как подобает, нашу прародительницу, вещую герцогиню Груох! Вы - ее потомки... ну да, в шестом колене, причем, от нее происходим и я, и ваша матушка! Будьте вежливы, и, может быть, она поведает вам о будущем, потому что ей открыта судьба каждого человека! Немногие из живущих так стары и мудры, как герцогиня Груох.
Мальчики выпрямились и приосанились. Ангерран, самый старший, пообещал шепотом:
- Мы будем очень почтительны, обещаю!
Адальрик кивнул, а Алигер ничего не сказал, только снова погладил своего волка.
В покоях престарелой прорицательницы пахло вербеной и лекарственными травами. В помещение вливался свет, и золотые полосы пересекали дубовые половицы. Из окошка доносилось жужжание пчел и воркование горлиц, что вили гнездо в ветвях высокой липы.
Приоткрыв дверь, Мирддин заглянул туда первым и мягко проговорил:
- Матушка, погляди, кто приехал к нам! Тристан и Верхуслава со своими детьми!
Груох подняла голову над шитьем, и ее темное изможденное лицо на миг посветлело. Она обрадовалась посещению гостей, но не удивилась им, потому что знала, что они придут.
- Тристан и Верхуслава, правнуки моего сына Морврана Храброго! - ее голос, давно уже слабый и хриплый, стал вдруг чистым, и даже зазвенел, когда она добавила следующую, пока непонятную другим фразу: - Вот и ростки вереска всходят над пеплом!
Семейство графа Кенабумского приблизилось к престарелой прорицательнице. Мальчики, стоявшие возле Мирддина, глядели на нее с затаенным любопытством. Они пока не освоились, что сидевшая перед ними старуха, такая древняя, словно она застала еще Погибшую Землю - их прародительница. Двоих старших гораздо больше волновало, что она может предсказать им. Да и это чувство было вызвано скорее детской любознательностью, чем более серьезными побуждениями.
Но Алигер, задумчиво гладивший своего волчонка, глядел на Груох всерьез. Он чувствовал, что ей многое известно, и хотел бы поговорить с ней, если она пожелает.
Тем временем, Верхуслава, знавшая прабабушку Груох лучше других, подошла к ней и укрыла покрывалом, висевшим на спинке кресла, а заодно поцеловала ей руку:
- Мы счастливы вновь видеть тебя в добром здравии, прабабушка Груох! - проговорила молодая женщина. - Если тебе что-нибудь нужно, скажи, мы будем счастливы оказать тебе услугу!
- Ах, дети, что еще может быть нужно в мои годы! - вздохнула Груох. - Все немногое, в чем еще нуждается мое дряхлое тело, мне дает Лугийское Святилище, а ваш приезд радует и душу мою!.. Подойдите же, и позвольте мне разглядеть вас и ваших прекрасных детей! И ноги, и глаза уже совсем не так хорошо служат старой Груох, как было в молодости...
Тристан шагнул к ее креслу и преклонил колени на арвернский лад. А его сыновья подошли и склонились перед своей родоначальницей.
- Знакомься, госпожа: это Ангерран, Адальрик и Алигер! - отец представил их по старшинству, указав на каждого рукой. - Прошу тебя, благослови наших с Верхуславой сыновей! Ведь в мире становится все тревожнее, и многие знамения сообщают, что грядут большие перемены...
Груох кивнула маленькой седой головой.
- Это правда! Вот и седой Одер становится все полноводнее, течение в нем все убыстряется, пороги грохочут все свирепее и бурливей! Знать, Речной Хранитель задумал тоже поучаствовать в будущих распрях, как было давно решено... Но то время еще не пришло! Вы, юные отроки, как раз успеете возмужать к решающему часу!
При этих словах трое мальчиков, как по команде, вскинули головы, с любопытством и капелькой тревоги ожидая, что еще скажет старая прорицательница. Двое старших обменялись горячими взглядами, предвкушая, как примут участие в пока еще неведомых им, но очень важных событиях. Но воспитание взяло верх, и они ответили на языке "детей богини Дану", один за другим:
- Благодарим тебя, прародительница Груох!
А младший, Алигер, лишь внимательно глядел на прорицательницу, словно понял больше других.
Его взгляд и ласкающие слух слова родного языка растрогали старуху, и она проговорила:
- Ангерран, наследник графа Кенабумского, подойди ко мне! Я дарю тебе и твоим братьям благословение родной крови, ибо я достаточно стара, чтобы стоять перед Небесами за свой род, как подобает благим пращурам!
Он послушно подошел, и Груох проговорила, осенив его солнечным кругом:
- Ты унаследуешь древний Кенабум, и будешь так же чтим его народом, как те, чье имя ты носишь!
- Благодарю тебя, прабабушка Груох! - ответил мальчик, и отошел к родителям, уступив место своему брату Адальрику.
И тот тоже удостоился благословения, и ему было сказано:
- Меч и копье - твоя стихия, любимец храброго Циу! Подобно ему, ты вырастешь славным воином и человеком чести. В Битве Народов ты будешь сражаться плечом к плечу с Милославом, воинственным певцом, братом князя Мечеслава, будешь служить ему верой и правдой!.. - она печально улыбнулась, не договорив чего-то важного.
Но Адальрик обрадовался предсказанию.
- Спасибо тебе, прабабушка! - порывисто воскликнул мальчик. - Уж я постараюсь вырасти самым лучшим рыцарем! - и он отошел в сторону, в полной уверенности, что ему пообещали лучшую судьбу из возможных.
Теперь перед Груох остался стоять младший из потомков, Алигер, вместе со своим ручным волком.
Осенив его солнечным кругом, Груох проговорила:
- Здравствуй, Алигер, друг волка! Вижу, тебе суждено участвовать в больших деяниях! Ты одним из первых признаешь независимость Арморики от арвернской короны! И будешь сопровождать своего отца, когда он передаст Дунстану Армориканскому, законному полновластному королю, Меч Нуады, исполнивший свое предназначение! Ты - вереск над пеплом, что расцветет на всю Арвернию!
Но Груох не сказала при мальчиках всего, что увидела. Им было еще рано узнавать все, что должно было сбыться. Она разглядела в Алигере силу и мудрость, какие отличали его знаменитого прародителя Карломана Кенабумского. Но Карломана звали Почти Королем, а над головой Алигера золотился призрак будущей короны, которая однажды украсит потомков его рода.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Год спустя Тристан Кенабумский со всем своим семейством вновь приехал в Лугийское Святилище.
На этот раз повод для приезда был радостный, и тем более - потому что сперва едва не произошла трагедия. Побратим Тристана, княжич Мечеслав Моравский, выросший к тому времени в сильного красивого юношу, с риском для жизни добыл Меч Нуады в подводных чертогах Одера. Когда полноводная река вернула тело юноши, тот казался мертвым, но накрепко сжимал в руках драгоценный клинок, который так и не смогли у него забрать. И, если бы не самоотверженность невесты Мечеслава, Либуше, юный герой сгорел бы вместе с Мечом Нуады на погребальном костре, уже сложенном для него. Только она, сестра Вьюг, взойдя вместе со своим Мешеком на погребальный костер, призвала лебедей, что задули уже горящее пламя. И тогда оживший Мечеслав поднялся с дровяного ложа вместе с Либуше.
И вскоре вместо похорон сыграли свадьбу, еще более радостную от того, что ей предшествовало тяжкое горе. Все родственники Мечеслава и Либуше, все, приближенные к семье моравского князя, все изгнанники, которых судьба привела в Моравию, радовались счастью молодой пары. Вместе со всеми веселилось и семейство Тристана Кенабумского.
Но семейное счастье - не единственное предназначение для такого человека, каким вырос Мечеслав Моравский. Он был молод, и чувствовал, что способен совершить многое. В его руки попала большая сила, и горячий юноша стремился испытать ее.
Об этом и говорил Мечеслав сейчас со своим старшим побратимом, Тристаном Кенабумским, стоя у ворот Лугийского Святилища. Мечеслав, белокурый и голубоглазый, с ярким румянцем на светлой коже, держал обеими руками перед собой Меч Нуады в драгоценных ножнах. Но даже сейчас, скрытый от глаз, знаменитый клинок излучал силу, как солнце излучает тепло. Это было древнее и священное оружие, и не каждый на месте Мечеслава мог бы даже коснуться его.
И теперь молодой князь горячо, воодушевленно произнес, обращаясь к Тристану:
- Ведь ты сам прилюдно признал, что я достоин владеть Мечом Нуады, брат мой!..
Но Тристан не успел ответить сразу. Пока они стояли так, к ним подбежал ручной волк, ткнулся мокрым носом в руку графу Кенабумскому. Волк тут же повернулся и отбежал ко входу в святилище, и снова - к названым братьям. Он сновал взад и вперед, как ткацкий челнок, словно призывая Тристана и Мечеслава войти в святилище.
В воротах стоял хозяин волка, Алигер, младший сын графа Кенабумского, а рядом с ним - старый жрец Мирддин, приемный сын Груох Плакальщицы.
Отвлекшись на мгновение, Тристан, наконец, ответил Мечеславу:
- Твои права несомненны! Никому другому могучий Одер не позволил бы взять Меч Нуады, древнюю реликвию моих предков, "детей богини Дану". Однако время для него еще не пришло. Некогда с его помощью древние герои побеждали великанов и чудовищ, но не использовали его против человеческих противников. Кроме того, это непростой клинок, и его владелец должен быть готов совладать с ним, Мешек, брат мой! Сейчас Лугийское Святилище - самое подходящее для него место. Здесь ты сможешь научиться безопасно владеть им. Сама священная земля поможет тебе правильно распорядиться скрытой в нем силой.
В лице Мечеслава сперва мелькнуло что-то жесткое, упрямое. Он сжал зубы, словно преодолевая яростное желание возразить. Но в следующий миг моравский княжич помягчел лицом, словно оттаял, и, наконец, сумел улыбнуться.
- Ты говоришь слово в слово то, что говорил мне во сне и твой прародитель, Карломан Почти Король... Ты ведь знаешь, он стал в посмертии моим Хранителем, - добавил юноша с гордостью.
Тристан кивнул и улыбнулся.
- Что ж, я рад, что во мне еще не иссякла кровь моего знаменитого прародителя!.. Надеюсь, что и ты, Мешек, прислушаешься если не ко мне, то к тому, чье состояние не допускает земных ошибок?
Мечеслав кивнул и проговорил, глубоко вздохнув:
- Мне трудно преодолеть искушение надеть на пояс Меч Нуады и владеть им! Я смог бы освоить его, как и твой фамильный меч, который выпросил у тебя еще в детстве, уж поверь!.. Однако я понимаю, что его время еще не пришло, и оставлю его в Лугийском Святилище!
Тристан облегченно вздохнул и положил руку на запястье Мечеславу, все еще сжимающему меч.
- Хвала Небесам!.. Не забывай, Мешек: Меч Нуады - большая сила, она должна использоваться лишь против могущественного врага, а не для собственного возвеличивания! Недаром мои прародители, а за ними - и император Карломан Великий, предпочли отказаться от него. Но ты сможешь справиться!
Мечеслав поклонился своему побратиму и наставнику.
- Благодарю тебя, что даешь совет, который мне не стыдно принять!..
В следующий миг он широко улыбнулся, взглянув на волка, вновь подбежавшего к ним, и проговорил весело, беззаботно:
- Ну, пойдем же в святилище! Неспроста волк давно уже зовет нас!..
И они подошли к открытым воротам, где их ждали Алигер и Мирддин.
У ворот Мечеслав спросил у старого жреца:
- Готово ли Лугийское Святилище принять Меч Нуады на хранение?
- Готово! Алтарь уже ждет драгоценный дар, - кивнул Мирддин седой головой.
И все четверо скрылись за воротами, ведущими в святилище. Потому что восьмилетний Алигер последовал за взрослыми, и волк бежал бок о бок с ним. Пока его старшие братья где-то играли в войну и катались верхом вместе с другими детьми, гостившими в Лугийском Святилище, Алигеру гораздо интереснее было посмотреть на священный обряд.
Младший сын Тристана на всю жизнь ясно запомнил, как жрецы в своих торжественных одеяниях окружили алтарь перед изваянием Перуна, моравского покровителя грозы и войны. Сегодня на алтаре не горел огонь. Он был начисто вымыт и осыпан свежими дубовыми листьями.
В круг жрецов стремительно вошел Мечеслав, бережно неся перед собой обеими руками Меч Нуады.
- Да примет великий Перун этот священный меч, чтобы передать его, когда придет решающий час! - произнес молодой князь громко, отрывисто, и возложил меч на алтарь. Украшения на ножнах блеснули, утопая в темной зелени дубовых листьев.
Жрецы Перуна, посвящавшиеся из бывших воинов, грянули могучим хором:
- Славься, Перун Громовержец, Победитель Ящера! Прими под свою могучую руку Меч Нуады, призванный одолеть наследников врага Твоего! Дай силу дланям избранного Тобой героя, когда придет решающий час! Осени его несокрушимым жаром своих молний!
После того, как отгремел хор жрецов под сводами святилища, Мечеслав обернулся к стоявшему рядом с ним Тристану и произнес вполголоса:
- Вот я и решился расстаться с Мечом Нуады, пусть и временно! Не скажу, что это далось мне легко. Но теперь я думаю: тот, кто может отказаться от силы, которой располагает, становится по-настоящему свободным!
Тристан ничего не ответил своему младшему побратиму, но улыбнулся и одобрительно кивнул в ответ.
А Алигер запомнил слова Мечеслава на всю жизнь, до того времени, когда и ему пришлось выбирать: принять ли во владение то, ради чего другие люди убивали и умирали - или отпустить это от себя, передать другому, кто будет не менее достоин...
***
Когда в святилище завершился обряд передачи Меча Нуады, гости вновь вышли во двор, в сопровождении Мирддина. Четыре человека и молодой волк, сопровождающий своего хозяина, юного Алигера, прошли к воротам, увлеченно беседуя между собой.
Они миновали пристройку, где жила Груох. Как раз в эту минуту престарелая прорицательница сидела возле окна в своем любимом кресле, напевая шепотом последнюю песню своего покойного внука Морана.
Выглянув в окно, старая герцогиня увидела четверых людей и волка. Хотя ее выцветшие глаза вряд ли различили бы что-то кроме смутных силуэтов, если бы им не помогала душа. Она с годами только оттачивала мастерство ясновидения, становилась все более чуткой и прозорливой. Груох видела тайные побуждения каждого, складывающиеся в привычки, и в итоге, как известно, определяющие судьбу. И теперь она не только узнала каждого из идущих, но и поняла о них, быть может, больше, чем они сами о себе.
Друид Мирддин, ее приемный сын, рожденный Фредегондой Чаровницей от злосчастного Мундерриха Хромоножки, единокровного брата Груох. Однако он на всю жизнь остался ее настоящим сыном, душой и сердцем принадлежал Арморике.
Княжич Мечеслав Моравский, что добыл Меч Нуады и смог отказаться от него. Он победил себя, свою гордость и жгучие стремления, и обретет теперь гораздо больше. Герой, Что Славен Мечом, он должен был совершить еще небывалые деяния, что покажутся потомкам волшебными сказаниями!
Тристан Кенабумский, ее плоть и кровь. Сын Гвенаэль, внук Боудикки, правнук Морврана, праправнук ее, Груох. Все они либо давно погибли, либо потеряны для нее, их прародительницы, а он - вот нашелся, да еще женился на ее праправнучке Верхуславе! В его статном облике, в черных арвернских волосах явственно виделась и кровь Карломана Почти Короля, которого Груох хорошо помнила. Тристану выпало стоять у истоков - взращивать из юного Мечеслава истинного вождя, основать новый род для Арвернии.
Алигер, третий сын Тристана и Верхуславы, потомок ее, Груох, по обеим линиям! На этого мальчика престарелая прорицательница возлагала особые надежды, но скрывала их, чтобы не испортить его теперь, когда он был еще уязвим. Она знала, что сегодня в святилище Алигер получил важный урок, который непременно пригодится ему в будущем...
Волк, молодой, быстролапый и острозубый зверь с блестящими зелеными глазами. Даже его звериная будущность была внятна Груох, и она знала, что он, как и его предки, ручные волки, многое сделает для своего юного хозяина.
И все-таки, взгляд Груох вновь устремился к Алигеру, который пока что и подозревать не мог своего истинного предназначения. А дряхлая прорицательница знала о нем, и потому глядела на своего потомка с нежностью и надеждой. Арверн обликом, мальчик неуловимо напоминал Груох ее внука Морана. Но его судьба должна быть совсем другой!
Глядя вслед мальчику, Груох улыбнулась бесцветными губами и проговорила с величайшей надеждой:
- Расти, вереск, расти... Наливайся силой!..
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Весна следующего года вновь застала семейство графа Тристана Кенабумского в гостях у названого брата, князя Мечеслава Моравского.
Минувшая зима была суровой. Особенно жестокие морозы царили в Арвернии, словно ледяные великаны, потомки Имира, всегда завистливые к могуществу людей, перешли в наступление. Пусть им пока не удалось сковать землю холодом надолго, но они заставили Верховного Короля Сигиберта хотя бы на время остановить свои завоевания. Перевалы Междугорья были засыпаны снегом, там часто сходили лавины. На равнинах вымерзли многие сады и виноградники, и не приходилось ждать хорошего урожая. Так что Арверния осталась наедине со своими собственными проблемами. Были, конечно, вассальные страны, где правили королевские братья и кузены, "Волчата Розамунд". Но на них Сигиберт Завоеватель не мог полагаться вполне. Особенно его братец, Адальберт Аллеманский, что на словах никогда не возражал Верховному Королю, на самом деле всегда старался все делать по-своему. Да и разоренная Арморика, оставшаяся за спиной, отнюдь не стремилась помогать тому, кто сверг с престола своего отца и решился стать равным Карломану Великому. И Сигиберт Завоеватель думал про себя, что ему не миновать вести свое войско за Одер. Но к такой войне следовало основательно подготовиться, даже самому могущественному властелину.
А пока еще, на берега Одера только-только пришла весна. На пологом спуске к полноводной реке расцветали первые льдисто-белые подснежники и голубые цветы гусиного лука. Снег уже растаял, но земля была еще холодна. Одер высоко поднялся, вобрав в себя талую воду, и стремился вдаль, грозный и бурный.
На берегу реки князь Мечеслав тренировался с фамильным клинком Карломана Кенабумского, некогда полученным у Тристана. Молодой князь наносил стремительные удары, рассекал со свистом воздух на все четыре стороны. Он то колол и рубил, воображая настоящего противника, и сам стремительно двигался, уходил от удара невидимого врага, и снова переходил в наступление. Мечеслав сбросил с себя меховой кожух и шапку, и, оставшись в стеганом кафтане, выглядел особенно стройным и ловким. Лицо его раскраснелось, белокурые волосы золотились на солнце.
Рядом с Мечеславом стоял его родственник и друг, принц Гейзерих Тюрингенский, один из изгнанников, нашедших пристанище при моравском дворе. Он внимательно следил за всеми движениями Мечеслава, за его приемами. В глазах Гейзериха горел почти такой же огонь, как у самого Мечеслава. Время от времени молодой тюрингенец горячо восклицал, не сдерживаясь:
- Так держать, Мешек!.. Левей, руби сильнее! Ага, противник пал... А теперь круговой удар! Вперед!
И Мечеслав вел меч по круговращению солнца, словно прорывал окружение нескольких противников. Он весело скалился, его синие глаза горячо блестели.
Неподалеку от Мечеслава, хоть и на должном расстоянии от размаха его меча, стоял Тристан Кенабумский. Он прислонился спиной к стволу старой ивы, скрестив руки на груди. Ему тоже было любопытно поглядеть на тренировку своего побратима. Но вместе с тем Тристан чутко прислушивался, словно ожидал кого-то.
Тут же находились все трое сыновей графа Кенабумского. Старшие, Ангерран и Адальрик, тоже тренировались сейчас, пока еще с детскими, деревянными мечами, хоть и сделанными по образцу настоящих. Мальчики то сражались между собой, то расходились и поодиночке совершали воинское правило, подражая Мечеславу. Ах, как им хотелось поскорее вырасти такими же сильными и ловкими воинами, как молодой моравский князь, побратим их отца!..
У их младшего брата, девятилетнего Алигера, тоже был на поясе деревянный меч. Однако он не спешил пускать его в ход, а стоял в стороне и задумчиво наблюдал за поединком, подобно Гейзериху.
Вблизи мальчика находился его ручной волк, окончательно заматеревший за минувшую зиму, могучий широкогрудый зверь с сильными лапами. Но сейчас он, чуя запахи весны и солнечное тепло, носился по берегу взад и вперед, словно опять стал беззаботным щенком. Лишь иногда он настороженно замирал на месте и смотрел куда-то вдаль, чутко прислушиваясь и принюхиваясь.
Тристан замечал все это и лишь молча кивал в такт своим мыслям. Он ждал гостей, и видел по поведению ручного волка, что они уже близко.
По берегу Одера бежали два огромных волка. Один из них выглядел уже старым, его черная шерсть почти полностью поседела. Вдобавок, он был одноглазым. Опустевшую глазницу пересекал, видимо, давний шрам. Зато второй глаз был не волчий, а человеческий, по-молодому яркий, загадочно сверкающий. Второй волк, по виду гораздо моложе, тоже с блестящими человеческими глазами, сопровождал его, почтительно следуя позади.
Они держали путь именно к тому месту, где собрались Тристан, его сыновья и Мечеслав с Гейзерихом.
Волк Алигера первым почуял приближение своих старших родственников. И побежал им навстречу, размахивая хвостом в радостном волнении. Алигер только удивленно проводил его взглядом, а потом поднял глаза на своего отца. Но никто так и не произнес ни слова.
Через некоторое время волк вернулся вместе с двумя ясноглазыми людьми.
Сменив облик, они все же сохранили свои отличительные черты. Старик с седыми волосами и усами выглядел еще моложавым и крепким, как все оборотни. И у него вправду не было одного глаза, а опустевшую глазницу пересекал шрам. Его сопровождал юноша лет восемнадцати, судя по чертам лица - близкий родственник старика, скорее всего, внук. На них обоих были одеяния знатных "детей богини Дану".
Заметив оборотней, Тристан направился им навстречу. Алигер с любопытством глядел, что будет дальше. Тут к нему подбежал волк. Мальчик погладил его по загривку, задумчиво разглядывая гостей.
Остальные не очень-то приглядывались к оборотням. Мечеслав лишь на миг остановился, увидев гостей. Но его звала упругая сталь клинка и радость собственного тренированного тела. И он продолжал орудовать мечом, а Гейзерих - наблюдать за ним.
И старшие сыновья Тристана, увлеченные своим поединком, даже не заметили, кто там появился на берегу. Только Алигер был всерьез заинтересован, и глядел, как его отец встретится с пришедшими оборотнями.
А Тристан приблизился к тем, в ком угадал своих дальних родственников, бисклавре из Арморики. Теперь он разглядел, что на пледе старого оборотня вышиты золотом знаки принадлежности к королевскому роду Арморики - потомкам Дунстана, второго сына Карломана Кенабумского. А на шее молодого оборотня наблюдательный Тристан заметил оберег из бивня зверя Ифа. Он знал, что такие знаки можно было получить только от велетов.
И, к удивлению своего младшего сына, пока еще не разбиравшегося в таких вещах, граф Кенабумский поклонился одноглазому старику и произнес на языке "детей богини Дану":
- Добро пожаловать, благородный бисклавре! Я рад сегодняшней встрече. Но скажи, чем мы обязаны твоему посещению, владетельный вожак оборотней?
Оба армориканских бисклавре выглядели серьезно и собранно, как и Тристан. Сразу ощущалось, что их привело за Одер серьезное дело. И старик ответил своему собеседнику:
- Здравствуй, Тристан Кенабумский, потомок Коронованного Бисклавре!.. Я - Анарауд, тоже из его рода. Пришел со своим внуком, - он кивнул в сторону молодого оборотня, молча стоявшего позади, - чтобы узнать, что творится по обоим берегам Одера.
Тристан тут же указал гостю в сторону от собравшихся людей.
- Побеседуем подальше отсюда, - пригласил он Анарауда.
Они отошли дальше по берегу Одера. А Алигер остался один, рассеянно поглаживая волка, который подбежал и сел рядом с ним.
Впрочем, мальчик недолго оставался один с волком. Молодой оборотень заметил, что мальчик наблюдает за ними, и подошел к нему. Он ничего не сказал, но глядел приветливо, и тоже стал гладить волка. Тот задрал морду, подставляя голову и горло ласкам старшего собрата и своего двуногого друга. Так между оборотнем, человеком и волком стало складываться взаимопонимание.
А в стороне ото всех тихо беседовали Тристан с Анараудом. Оборотень проговорил первым:
- Итак, мы решили поглядеть своими глазами на Героя, Что Славен Мечом! Ты, человек, и представить себе не можешь, какое волнение вызвало обретение Меча Нуады у всех, в ком течет кровь Других Народов!.. Даже Совет Бетморры, обитающий на скрытом острове Тир-на-Ног, надеется и тревожится. Потому что, если Мечом Нуады не сумеют распорядиться к добру, все сущее изменится до неузнаваемости, плохо придется и ши, и людям!.. Заодно с тем мы надеялись заручиться поддержкой велетов в будущей борьбе против Арвернии. Ведь их князь приходится дедом по матери Мечеславу, нашей надежде. Хорошо бы он поддержал своего внука!.. Но самое главное - совладает ли Герой, Что Славен Мечом, со своим предназначением?
- Он совладает, - отвечал Тристан без тени сомнения. - Ты сам узнаешь Мечеслава, благородный Анарауд! Я же знаю его с шести лет, и вполне уверен в своем побратиме!
Единственный глаз оборотня сверкнул, как драгоценный камень, когда сквозь него глядят на свет. И он проговорил с надеждой, выдавшей, чего стоили могущественному бисклавре долгие годы под пятой завоевателей:
- Хвала Небесам, если так! Значит, у многострадальной Арморики остается надежда на спасение!
- Как там, в Арморике? - спросил Тристан, думая о родине своих предков, которую никогда не видел.
Старый оборотень пожал все еще крепкими плечами.
- Арверны хозяйничают там, точно в завоеванной стране. Вымогают такие налоги, чтобы "дети богини Дану" только могли жить и работать. От каждого клана требуют на службу определенное число воинов. За любое неповиновение следуют жестокие кары. Кругом кишат шпионы, выслеживая недовольных. Наш король и танист Дунстан покуда учат наш народ терпению, пока не придет решающий час. Зато друиды опять стали мутить воду, едва прошел слух, что Меч Нуады вернулся в мир! Собирают народ в священных рощах, призывают фениев к восстанию...
Слушая эту печальную повесть, Тристан сурово хмурил черные брови. Сколько же продолжала терпеть Арморика, много поколений ее жителей, под властью арвернов! При упоминании о друидах же он гневно топнул ногой.
- Они опять хотят навлечь на Арморику огонь и меч?! Неужели примеры Майлгуна и Бригакоса ничему не научили их, и новые посвященные по-прежнему не рассчитывают силы?
Анарауд с уважением поглядел на собеседника.
- Друидам кажется, что Меч Нуады должен сам собой даровать Арморике победу! Они играют на стремлениях народа, у которого заканчивается терпение. Ведь они - не воины, и не понимают, что одним мечом, даже самым волшебным, не одолеешь разом более сильное войско, что борьба еще впереди. Однако народ Арморики пока еще слушается голоса разума, слово своего законного короля.
- Передай им, благородный Анарауд, что ждать осталось недолго! - заверил его Тристан. - Сообщи, что Меч Нуады хранится в Лугийском Святилище, и обещанный герой готовится исполнить свое предназначение. Но ни в коем случае не следует поднимать восстание, пока здесь, за Одером, все не будет готово! Ценой такой поспешности стали бы бесчисленные и напрасные жертвы.
- Лишь бы арверны не нагрянули прежде, чем Мечеслав и все мы будем готовы дать им отпор! - оборотень нахмурил седые брови над своим единственным глазом. - Ты, граф Кенабумский, верно, знаешь, что замышляет Сигиберт Завоеватель и его вассалы?
Тристан приметил, что старый оборотень не называет Сигиберта Верховным Королем.
- Нынешняя зима была трудной для Арвернии, - сказал он. - Даже Сигиберт Завоеватель понимает, что нельзя только завоевывать, нужно еще и править подвластными землями! Хотя, если бы не минувшая суровая зима, он был бы рад самолично наведаться в Лугийское Святилище и отнять себе Меч Нуады, убедившись, что слухи не лгут!.. Но пока у него нет такой возможности. А мой милостивый сюзерен, король Адальберт Аллеманский, не перейдет через Одер без обязательного приказа. Он вынужден подчиняться своему могущественному брату, однако не поддерживает его душой. Он не препятствует изгнанникам уходить в Моравию и тем усиливать будущее войско Мечеслава.
Оба они помолчали некоторое время, глядя, как бурный Одер катил свои черные волны мимо еще неодетых берегов. Другой берег, еле видный за широкой полосой воды, был выше, гористее. Он принадлежал Аллемании.
Наконец, Анарауд обернулся к Тристану и протянул ему руку.
- Благодарю тебя, граф Кенабумский, потомок Коронованного Бисклавре, внук Воительницы Арморики! Я прошу тебя, если узнаешь нечто важное о замыслах арвернов, дай нам знать! Ведь у тебя одна судьба с нами. Ты тоже изгнанник, и тебе не вернуться в Арвернию, пока там властвует Сигиберт Завоеватель!
- Я это знаю, и тоскую по родине и по матушке, хотя Аллемания и стала моей новой родиной, - тихо отвечал Тристан. - Однако я много размышлял, что будет лучше и для Арвернии, и для Арморики. Ты можешь рассчитывать на меня! И передай нашим родичам в Чаор-на-Ри, что скоро все изменится! Об этом говорила моя прародительница, вещая Груох, что умерла в прошлом году, месяц спустя после обретения Меча Нуады. Она сказала: "Как после самой суровой зимы всегда приходит весна, так и после исполнения древнего пророчества Меч Нуады вернется домой, и Арморика навсегда станет свободной! Скоро вереск прорастет над пеплом."
И Тристан увидел, как на суровом лице старого оборотня показалась улыбка.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
В это время Алигер, вполне освоившись с молодым оборотнем, благодаря тому, что его принял волк, внимательно пригляделся и дал волю своему любопытству.
- А ты - оборотень, да? - спросил он вполголоса, внимательно глядя в яркие глаза гостя, в которых горела сама жизнь.
Юноша кивнул. И ответил мальчику серьезно, как равному:
- Да, я - бисклавре. Меня зовут Лугайд. Я - правнук благородного Анарауда, что беседует сейчас с твоим отцом, - он кивнул в ту сторону, куда удалились их родственники.
Тут Алигер заметил велетский оберег из бивня зверя Ифа, изображавший орла с распростертыми крыльями. Мальчик указал на него ладонью, но не касался чужого амулета.
- А этот оберег означает, что в тебе течет также кровь велетов? - спросил он, робея от собственной догадки.
Юноша все больше отмечал про себя, что мальчик по-настоящему смышлен. Тот отличался от своих старших братьев не только тем, что волк признал его другом, как некогда его предок - отца мальчика, Тристана Кенабумского. Ангерран и Адальрик были сама жизнь, но только в настоящем. Им пока не приходило в голову задумываться об обычаях различных народов и о природе вещей. Однако говорить мальчику о том, чем он отличается от других, оборотень не собирался. Врожденные дарования - это лишь половина дела. Главное - чтобы маленький Алигер вырос тем, кто распорядится ими наилучшим образом.
Вслух же Лугайд похвалил куда более осторожно:
- Вижу, что ты хорошо образован, юный виконт!.. Да: моя матушка происходит из стаи волколаков, что живут в приграничных землях велетов. И порой они роднятся с ними. Вот и моя матушка принадлежит к младшей ветви рода, что происходит от вейлы Брунгильды, сестры печально известной Фредегонды Чаровницы.
Эти имена и впрямь были на слуху во всем Срединном Мире. И Алигер не спрашивал, о ком идет речь. Он лишь подскочил и удивленно хлопнул в ладоши.
- Вот здорово! Значит, ты - родич нашему Мечеславу по его матушке, княгине Дубравке! - он указал рукой туда, где тренировался с мечом молодой князь.
Лугайд чуть заметно улыбнулся.
- Да, но родство весьма дальнее. Говорю же: моя матушка далеко не так знатна, как дочь князя велетов, - пояснил он.
- Все равно, это очень хорошо, что ты пришел! - воскликнул Алигер, и тут же сообразил еще кое-что: - А ведь и твое имя неспроста похоже на моравское!
- Лугайд - имя на языке "детей богини Дану", - уточнил молодой оборотень. - Но ты прав, его выбрали так, чтобы было созвучно и для сородичей моей матушки...
Так юноша и мальчик с удовольствием беседовали между собой, найдя общий язык. А волк кружил вокруг них обоих, ласкаясь то к одному, то к другому.
***
Спустя некоторое время, на том же берегу Одера, Тристан привел гостей к князю Мечеславу. Тот уже закончил тренировку и повесил меч на пояс, а сам накинул на себя кожух с собольим воротником. Он встретил гостей с приветливым любопытством.
Тристан указал князю на гостей:
- Знакомься, Мешек: вот бисклавре из Арморики, благородный Анарауд и его правнук Лугайд, мои родичи, потомки Карломана Почти Короля. Они пришли познакомиться с тобой!
И тут обыкновенно гордый, непокорный Мечеслав поклонился в пояс обоим оборотням, к удивлению Гейзериха, а отчасти и Тристана.
- Добро пожаловать, дорогие гости! Родственники моего побратима Тристана близки и мне. Я счастлив познакомиться с вами, благородные бисклавре! Тем более, что я почитаю Другие Народы, старших братьев человечества. Верно, Небеса неспроста создали вас раньше, и даровали вам мудрость, до какой мы, "дети Миля", еще не доросли, - проговорил Мечеслав на языке "детей богини Дану".
Анарауд с удивлением глядел своим единственным глазом на молодого князя. И проговорил медленно, размеренно:
- О, теперь я вижу, насколько был прав мой родич Тристан Кенабумский в отношении тебя, благородный князь Мечеслав! Ты и вправду мудр не по годам, и знаешь силу Старших Народов. Так и подобает внуку князя велетов, потомку вейлы Брунгильды! - с этими словами старый оборотень с благодарностью поглядел сперва на Мечеслава, затем на Тристана.
Рядом с Мечеславом стоял принц Гейзерих. Он понял, что здесь предстоит серьезный разговор. И, оглянувшись, отвлек старших сыновей Тристана.
- А ну, испытаем, кто лучше владеет мечом! Нападайте на меня, сразу двое!
Ангерран с Адальриком выхватили деревянные мечи и, взвизгнув от восторга, налетели на Гейзериха с двух сторон. Что могло быть лучше, чем потренироваться в поединке с настоящим воином! И Гейзерих осторожно орудовал мечом, показывая мальчикам приемы, глядел, как они прыгали, уходя от ударов. Им было теперь совсем не до гостей. Один лишь Алигер не заинтересовался их тренировкой. Он остался на месте, наблюдая за гостями и задумчиво гладя своего ручного волка, а заодно продолжал интересный разговор с Лугайдом.
А Анарауд с Тристаном и Мечеславом продолжали важную беседу.
Поглядев на молодого князя, одноглазый оборотень почтительно проговорил:
- Я поздравляю тебя, добывшего Меч Нуады из чертогов Одера!.. Не только я, но и вся Арморика воодушевилась, узнав, что он вернулся в мир! - оборотень рассказал Мечеславу то, о чем раньше уже поведал Тристану.
Герой, Что Славен Мечом, усмехнулся, давая понять, что оценивает обстоятельства.
- Мы готовились действовать, копили силы, чтобы дать отпор арвернам! Но Меч Нуады должен дождаться своего часа и достойного противника. Об этом мне недаром напоминает Тристан, мой побратим.
Граф Кенабумский скупо улыбнулся в ответ.
- Я всего лишь просил Мешека не забывать, что большая сила влечет за собой и большую ответственность...
- И я благодарен тебе за то, что ты помог мне, еще зеленому мальчишке, каким я был тогда, осознать, что сила - еще не все. Если бы я ошибся и использовал Меч Нуады не по назначению, цена была бы слишком высока, причем для многих людей и Других Народов.
С этими словами Мечеслав вдруг широко улыбнулся и хлопнул Тристана по плечу. Тот ответил ему не менее сильным хлопком.
Старый Анарауд наблюдал за их выражением дружбы, и чувствовал, как у него становится легче на душе. Герой, Что Славен Мечом, оправдывал лучшие надежды, а возле него находились мудрые советники, достойные доверия, которые не позволят ему по юношеской горячности и природной гордости сбиться с пути.
Он обернулся к своему правнуку Лугайду, беседующему с мальчиком Алигером. Ручной волк бегал и прыгал вокруг них, радуясь встрече со старшими сородичами. А сын Тристана слушал, что рассказывал ему Лугайд, чутко и задумчиво, как взрослый. И молодой оборотень беседовал с ним, безошибочным волчьим чутьем ощущая в Алигере и будущий государственный ум, и стойкость вереска, прорастающего сквозь сожженную пожаром землю. Хотя знать о своем будущем предназначении мальчик был еще не готов.
Предоставив им беседовать таким образом, Анарауд снова обернулся к Мечеславу и Тристану и проговорил:
- Что ж: я вижу, Меч Нуады попал в достойные руки! - он кивнул Мечеславу. - От имени Совета Бетморры, я признаю твое право владеть знаменитым клинком, Мечеслав Моравский! В Арморике ожидали, что Герой, Что Славен Мечом, родится среди "детей богини Дану", но им придется смириться. А я пока что оставлю вам в помощь моего правнука Лугайда. Он, как истый бисклавре, поможет тебе, Мечеслав, научиться владеть Мечом Нуады наилучшим образом. Кроме того, он сродни тебе по материнской линии, и связан родством также с велетами князя Вертидуба, твоего почтенного деда, - последнее имело особое значение для "детей богини Дану", учитывающих родство вплоть до самых отдаленных степеней. - В моем потомке добрая порода, и он пригодится здесь! Мне же нужно вернуться в Арморику. Там друиды, как всегда, задумали неладное, и мой долг - образумить их.
На лице Мечеслава отразилась искренняя радость, когда он протянул руку старому оборотню.
- Благодарю тебя, благородный Анарауд! Я буду рад принять Лугайда в число своих друзей, и обещаю доверять его помощи и добрым советам!
Так они беседовали, довольные своей встречей и друг другом.
***
А тем временем маленький Алигер тоже оживленно продолжал беседовать со своим новым другом, оборотнем Лугайдом. Мальчику было интересно все, и он забросал его вопросами.
- А ты и королевский род Арморики происходите от Дунстана, второго сына Карломана Почти Короля, да? А мы - от его первенца, Ангеррана. Наше семейство уважали даже короли Арвернии, пока Сигиберт Завоеватель не захватил престол, - в интонациях мальчика звучала законная гордость за своих предков.
Лугайд кивнул в знак согласия.
- Вижу, что ты хорошо осведомлен!.. Да: ваша ветвь, потомки Ангеррана, всегда принадлежали Арвернии, а мы, род Дунстана - Арморике. Однако между собой братья были всегда дружны. И Ангерран еще при жизни их отца уступил право на наследование престола Арморики младшему брату, потому что тот больше подходил "детям богини Дану".
- А я слышал, что Дунстан потом так и не стал королем Арморики, - припомнил Алигер.
- Да, он отрекся от престола после смерти своей бабушки, королевы Гвиневеры, потому что не хотел участвовать в распрях со своими арвернскими родичами. Танист Дунстан передал власть клану вледигов Бро-Виромандуи и Брокилиена, самому могущественному в Арморике.
- И они тоже мои предки, по обеим линиям! - с гордостью воскликнул Алигер.
- Кто же не слышал о вещей прорицательнице Груох, о вледиге Морвране Храбром и о Боудикке, Воительнице Арморики! - уважительно произнес оборотень, поглядев в небеса. - Много лет королевский род не желал большего удела, чем их владения на Бро-Эохайд. И, только когда погибла отважная Боудикка, и арверны осадили Чаор-на-Ри, Ллевелин, сын Дунстана, вновь взял правление в свои руки. Не из жажды власти, а чтобы у уцелевших "детей богини Дану" еще оставался общий закон и справедливость. Ллевелин стал королем, а его отец, престарелый Дунстан, признал его власть и до конца жизни помогал сыну мудрыми советами.
- Но почему отец уступил власть сыну? - удивленно спросил мальчик.
- Благородный Дунстан был уже стар, и к тому же, незадолго до того изранен в сражении с оборотнем-выродком - тем самым, что отнял глаз у моего прадедушки Анарауда, - пояснил Лугайд. - Он рассудил по справедливости, что лучше передать власть и силу тому, кто моложе и лучше способен справиться, а самому помогать своей мудростью и опытом, где это необходимо. Сравни их с нынешним королем Арвернии, который не мог дождаться своего времени и сверг с престола родного отца!
- Обычаи бисклавре и "детей богини Дану", конечно, лучше, если бы все поступали согласно им, - задумчиво согласился Алигер.
Этот разговор стал для него весьма важным уроком, которому было суждено пригодиться во взрослой жизни.
-
Встреча над пеплом (продолжение)
Прошло несколько лет. Сыновья Тристана Кенабумского и Верхуславы подросли, стали уже крепкими юношами. Самому старшему из них, Ангеррану, исполнилось 17 лет, Адальрику - 16, а младшему, Алигеру - 15. Нынче они служили в оруженосцах при дворе короля Аллемании.
Сейчас юноши как раз находились в королевском замке Конигсбурга. Они собрались втроем в богато украшенном зале, неподалеку от королевских покоев.
Зал был устроен на аллеманский лад, с продолговатыми стрельчатыми окнами и сводчатым лепным потолком. На стенах висели гобелены с изображениями древних божеств и героев и знаменитых исторических событий. В центре зала, между двух окон, украшенных витражами из цветных стекол, висел гобелен, на котором было вышито золотыми нитями родословное древо королевского рода, начинаясь от самого императора Карломана Великого.
Итак, в покоях собрались трое юношей. Все они были одеты на аллеманский лад, рослые и стройные, черноволосые. Видно было, что это родные братья. И, даже не зная их, всякий понял бы, что они принадлежат к одному из самых знатных семейств.
В самом деле, их отца, графа Кенабумского, почитали даже в Аллемании. Хотя он вынужден был переселиться туда по воле Верховного Короля, и был прозван при конигсбургском дворе Тристаном Изгнанником, но все же считался послом Сигиберта Завоевателя. Это звание много значило при дворе аллеманского короля. Кроме того, и своими личными качествами Тристан и его супруга, графиня Верхуслава, заслужили искреннее уважение короля Адальберта и его вельмож. Сами же супруги привыкли считать Аллеманию своей второй родиной. Однако никогда не забывали, откуда они родом. Арморика, где никогда не бывали ни Тристан, ни Верхуслава, не говоря уж об их сыновьях, ныла в их сердцах неразрывной больной и сладкой нитью. Для каждого, в ком течет хоть капля крови "детей богини Дану", родина - все равно что родная мать.
Однако здесь, в Аллемании, Тристан и Верхуслава пользовались не просто почетом, но и полным доверием короля Адальберта, тайно противостоявшего своему брату, Верховному Королю Сигиберту.
Для Тристана не было обратного пути в Арвернию. Верховный Король, погубивший его отца и дядю, опозоривший его мать, никогда не поверил бы графу, сколько бы лет ни прошло. И потому граф Кенабумский служил аллеманскому королю верой и правдой. За свою службу он получил от короля Адальберта богатые угодья по ту сторону Одера на моравском берегу, завоеванном в 906 году. Владения Тристана граничили с остальной Моравией и Лугийским Святилищем. На языке своих моравских друзей Тристан Кенабумский нынче именовался Хранителем Приодорья (земель при Одере). Так что и его сыновья росли самыми настоящими молодыми вельможами, и их богатые одеяния нынче говорили о близости молодых людей ко двору.
Ангерран с Адальриком сейчас стояли перед гобеленом с королевским родословным древом.
- Гляди: вот здесь и наша ветвь, что происходит от Карломана Кенабумского! - показал Ангерран на вышитое золотом имя, идущее от обведенного кругом имени короля Хлодеберта V, соединенного с Гвиневерой Армориканской.
Адальрик кивнул и проговорил, исполненный горделивой радости:
- Так и есть! Род Карломана Кенабумского в Арвернии первый по знатности после королевского. Пусть в последние годы Верховный Король не ценит нас, но это его вина, а не наша!
Старший брат расплылся в радостной улыбке.
- Стало быть, можно надеяться, что наш батюшка сговорится с королем Адальбертом о моем сватовстве... Ведь он всегда был благосклонен к нашему семейству!.. - юноша говорил взволнованно, словно надеялся убедить не столько брата, сколько самого себя. - Значит, возможно, чтобы король согласился выдать за меня замуж свою внучку, принцессу Арнегунду?..
Адальрик со смехом хлопнул брата по плечу и заверил его:
- Будет тебе внучка короля, не беспокойся! И даже любимая внучка, носящая имя своей бабушки, королевы Арнегунды. Так что за нее наверняка дадут богатое приданое...
- Помолчи, брат! - Ангерран шутливо толкнул Адальрика в плечо. - Я вовсе не думаю о приданом! Мне главное - чтобы король согласился отдать мне в жены милую Арнегунду...
- Конечно, согласится! - весело заверил Адальрик. - Наш род не ниже королевского, и сам король Адальберт любит и ценит нашего отца. Нет никаких препятствий к браку!
Так беседовали старшие братья, разглядывая родословное древо королевского рода.
***
А их младший брат Алигер, как обычно, держался наособицу, молчаливый и задумчивый, каким был с самого детства. В отличие от старших братьев, он в одиночестве разглядывал гобелены с историями о древних героях, повествующие об их любви, сражениях и гибели.
Тот гобелен, что юноша рассматривал с особым вниманием, был вышит по арвернским канонам, принятым повсюду в западном мире. "Дети богини Дану" наверняка изобразили бы эту сцену совсем иначе. Но даже и так она привлекла внимание Алигера, не то воскрешая забытое воспоминание из прошлого, не то предвкушая желанное будущее...
На гобелене был изображен древний Кенабум, перестроенный арвернами. Позади возвышался исполинский стеклянный купол, накрывавший кольцо священных камней. А на переднем плане, перед алтарем, стояли два правителя. Король Арморики, Гродлан Вещий, и император Карломан Великий. Он был изображен величественным старцем с длинной белоснежной бородой, согласно арвернским канонам.
Позади обоих властителей стояли их вассалы. Причем, "дети богини Дану" были изображены с опущенными вниз головами, в знак покорности, арверны же горделиво подняли головы с видом победителей.
Ближе всех к Карломану Великому стоял золотоволосый юноша в доспехах - его племянник Роланд, каким его обыкновенно изображали. Он глядел, как оба владыки пожали руки друг другу над алтарем.
Рядом с Роландом стоял другой юноша, чуть ниже ростом, черноволосый. Это был его друг Алигер, в честь которого назвали младшего сына Тристана Кенабумского. Юноша, разглядывающий сейчас это изображение, узнал бы своего тезку, даже если бы имя не было подписано над его головой, как у всех фигур на гобелене.
Тот, древний Алигер, глядел на дев из Арморики, окружавших короля Гродлана. Одна из них, державшая в руках ветку цветущего вереска, была так прекрасна, что от нее не хотелось отводить глаза.
"Прекрасная Гвендолин", - прочитал нынешний Алигер имя, написанное на гобелене. И кивнул, не удивляясь. По старинным преданиям, эта дева из Арморики благочестиво чтила Белизану, Владычицу Луны, и была столь красива, что многие имперские рыцари сражались на турнирах в ее честь, хоть она и принадлежала к покоренному народу. Однако ей полюбился лишь его тезка, Алигер, сын Вальдрига Лесного. Но им не суждено было соединить судьбы, потому что на следующий год Алигер ушел с войском в Междугорье, где позже погиб в сражении вместе со своим побратимом Роландом, сражаясь в передовом отряде. А Прекрасная Гвендолин стала жрицей в святилище Белизаны. Но долго еще арвернские рыцари пытались проникнуть к ней, надеясь утешить деву в ее несчастье. В конце концов, сам император Карломан потребовал от них чтить скорбь посвященной девы и чистоту святилища...
Обо всем этом нынче вспомнил Алигер, сын Тристана, разглядывая гобелен. На нем был запечатлен момент, когда король Гродлан передавал императору Карломану Меч Нуады, совершая оммаж - вассальную присягу за себя и за всю Арморику, которая отныне становилась вассалом Арвернской Империи. Знаменитый клинок был обвит листьями дуба и омелой. Дуб означал силу, омела - взаимосвязь всего сущего. Император принимал клинок, и тем самым брал Арморику под свою могучую руку. Это изображение выглядело особенно символичным для потомки арвернских и армориканских королей.
Вглядываясь в него все внимательнее, Алигер разглядел каждую деталь гобелена, даже растительные орнаменты, обрамляющие изображение. Только сейчас он заметил, что они различны. На правой стороне, где стояли арверны, были вышиты королевские ирисы. Слева, у "детей богини Дану" - символы их народа: трилистник и вереск, такой же, как держали в руках армориканские девушки. Но выше, над головами владык и их свиты, они переплетались, создавая удивительно гармоничное сочетание, сплетение несказанной красоты. Похоже, что создатели этого гобелена, даже следуя арвернским канонам, умудрились сказать вышитой рамкой больше, чем самой картиной.
И вдруг перед юношей предстали, с кристальной ясностью, словно в небесном откровении, дальнейшие пути двух народов. Арверны и "дети богини Дану", прожившие бок о бок без малого тысячу лет, за это время много раз пускали кровь друг другу, это правда. Но они так же многому научились, взаимно обогатили свои обычаи и культуру, создали особый чарующий мир красоты. Вот и на этом гобелене было изображено большое святилище в Кенабуме - творение двух народов одновременно, пережившее века. Значит, красота совместного творчества объединяет разные народы, если среди них находятся люди, готовые сближаться не для войны, а для мира! Ведь недаром и на гобелене Гвендолин Прекрасная, что, согласно легенде, полюбилась его тезке Алигеру, держала в руках цветущую ветку вереска, символ нескончаемости жизни!..
Чем больше разглядывал гобелен нынешний Алигер, тем больше понимал, как много символики вложили в него неведомые мастерицы, хоть и обязаны были соблюдать арвернские каноны. Юноша был прозорлив, и понял многое. Ему стало ясно, что Арверния и Арморика, столько раз смешивая кровь и обычаи, в конце концов, узнали друг друга, и, причудливо преобразившись, научились уважать. И теперь они могли безболезненно разделиться, сохранив лучшее, чем одарили друг друга за минувшие века. Арморика должна была обрести долгожданную свободу. Арверния же ничего не потеряла бы, если бы добровольно признала право своей соседки идти своим путем. Быть может, для этого потребуется еще одна история любви, столь же прекрасная, что у древнего Алигера и Прекрасной Гвендолин, но только более счастливая? Вот когда расцветет вереск над выжженными полями Арморики!
Юноша понимал, что добиться этого будет не так-то просто. Для этого нужно, чтобы короли Арвернии и их вассалы были мудрыми людьми, что позволят Арморике отложиться и не попытаются покорить ее вновь, как это происходило до сих пор после каждого восстания. Но, если будущий государь Арвернии будет уважать "детей богини Дану", как сам Карломан Великий, который обращался с Гродланом Вещим, как с равным себе, и почтил скорбь благочестивой девы... Тогда арверны и "дети богини Дану" смогут сделаться равноправными независимыми королевствами, союзниками, а не врагами.
Так Алигера посетила мечта о примирении Арвернии со свободной Арморикой. И этой мечте было суждено со временем принести богатые плоды.
***
Тут взволнованную беседу старших сыновей и сосредоточенные размышления младшего прервало появление родителей - Тристана и Верхуславы Кенабумских. Они вошли - еще молодые, радостные и нарядные, с таким видом, что каждому становилось ясно: они принесли добрые вести.
Сыновья, один за другим, стремительно бросились к родителям. Самый старший, Ангерран, не мог скрыть мучительной тревоги, отразившейся на его лице. Лишь арвернский обычай: начинать разговор первыми следует родителям, - сковывал уста юноши, но его взгляд был красноречивее всех слов.
Тристан поспешил обнадежить своего первенца:
- Мы с матушкой посватали за тебя принцессу Арнегунду, Ангерран! Теперь король Адальберт и его семейство ждут нас в тронном зале, чтобы дать окончательный ответ.
Верхуслава тут же добавила еще более утешительным тоном:
- Пока что государь Адальберт с благосклонностью принял наше сватовство!
Ангерран даже пошатнулся от волнения и осенил себя солнечным кругом.
- Хвала Небесам!.. Да поможет Фрейя, Хозяйка Ожерелья, соединить нас с Арнегундой!..
И родители, и братья знали, что юношу соединяла с королевской внучкой искренняя любовь. Поэтому никто не позволил себе неуместных улыбок. Лишь Адальрик дружеским жестом взял брата под руку.
А Алигер вновь поглядел на гобелен, думая о своем старинном тезке и Гвендолин Прекрасной. Верно, и они любили друг друга, как его старший брат и принцесса Арнегунда. И, если бы смерть не разлучила их, быть может, они еще тогда смогли бы примирить "детей богини Дану" и арвернов? Но все же, юноше хотелось верить, что и теперь еще не совсем поздно.
Между тем, Тристан заметил, как внимательно разглядывал гобелен его младший сын, которого он втайне любил больше старших. Он ожидал от Алигера больших свершений, хотя и сам не всегда понимал его. Сейчас он проследил взглядом, куда смотрит юноша, и в первую очередь заметил многочисленные изображения вереска в руках дев из Арморики и в орнаментах на левой части картины. Вереск, прорастающий сквозь пепелище, - настоящий символ Арморики и упрямого народа "детей богини Дану". Графу Кенабумскому вдруг вспомнилось пророчество умирающей Груох и последняя песня ее внука Морана, где тоже обещалось, что вереск расцветет над пеплом...
-
Вереск над пеплом (продолжение)
На следующий год после обручения юного Ангеррана Кенабумского с принцессой Арнегундой Аллеманской, в 926 году, по западному летоисчислению, в Лугийском Святилище вновь состоялось большое торжество. На сей раз оно было радостным, и даже самый взыскательный глаз на нашел бы ни на чьем лице среди собравшихся гостей выражения тревоги или печали.
То молодой князь Милослав Земомыслич, младший брат Мечеслава, женился на речной деве Вилии, дочери самого Одера, Хранительнице целебного источника.
Третий из сыновей погибшего князя Земомысла и княгини Дубравки, Милослав, был мало похож на своих братьев. Он вырос кротким, мечтательным юношей. Не стремился ни сражаться и властвовать над людьми, как самый старший из братьев, Мечеслав, ни искать мудрость на страницах книг и разбираться в законах, как средний брат Мирослав.
При всем своем несходстве, все трое братьев были горячо привязаны друг к другу, и встречали любые трудности сообща, сплоченной командой. Если было необходимо, и кроткий Милослав брался за меч и шел на войну вместе со старшими братьями, либо помогал им решать государственные дела. Однако любимым инструментом для него была лира. Он был счастливее всего, когда играл и пел, а петь юноша был готов всегда. В такие минуты он воодушевлялся и воодушевлял других. Знающие люди сравнивали юного князя со знаменитыми певцами прошлого: Эгинхартом из Шварцвальда, Гизельхером - Рыцарем Дикой Розы, Мораном из Арморики. Но тут же спохватывались и умолкали, качая головой: ведь все они погибли молодыми и жестокой смертью, хотя их песни пережили долгие годы!..
Как бы там ни было, прекрасный голос князя Милослава завоевал любовь бессмертной дочери Одера, согрел холодное сердце речной девы! Вот она, Вилия - сидела на возвышении рядом с Милославом, со своими роскошными зелеными волосами, в которые были вплетены живые лилии, в уборе из отборного жемчуга, подаренного своей дочери Отцом Одером! И сейчас Вилия, счастливо улыбаясь, протянула руку мужу, с которым ее только что соединил жрец у алтаря Лады. А Милослав не отводил глаз от жены, сияя от радости. Возле его кресла стояла лира, ожидая, когда счастливый новобрачный найдет время, чтобы воспеть счастье супружеской любви.
Свадьбу праздновали весьма скромно для княжеского достоинства. Все-таки над Моравией продолжал все эти годы нависать арвернский меч, и князья берегли куны для предстоящей борьбы. Да и прекрасная речная дева не хотела лишнего внимания людей, которые будут разглядывать ее, словно диво какое...
Итак, на свадьбе Милослава и Вилии пировали только самые близкие родственники и союзники княжеского семейства Великой Моравии. Среди них присутствовали и граф Тристан Кенабумский со своей семьей.
Пиршественный стол накрыли на цветущем лугу над Одером, так что и сам Речной Хозяин, должно быть, незримо присутствовал сейчас на свадьбе своей дочери. Столы составили вместе, и теперь они были богато накрыты, ломились от разнообразного угощения. Люди и дивии праздновали свадьбу вместе. Сюда пришли несколько оборотней, почти неотличимых от людей, разве что по их ярким глазам; и могучие велеты, родичи Милослава по матери, Дубравке Вернидубовне. Вокруг невесты собрались ее подружки - козлоногие вилы, вместе с ней охранявший священный источник. Еще недавно они водили хоровод вокруг Милослава с Вилией, плясали на своих раздвоенных копытцах, тогда как остальной вид у них был вполне девичий. Да и сейчас лесные девы то и дело лукаво бросали взгляды на широкое пространство на лугу. О, здесь хватит места для веселых танцев, для радости в честь новобрачных!..
Ближе всех к возвышению для новобрачных сидели Мечеслав и Либуше, такие же красивые и радостные, как и молодые князь с княгиней. А неподалеку от них, на почетном месте, устроились и Тристан Кенабумский вместе с Верхуславой и сыновьями.
Тут же, рядом с Алигером, сидел и оборотень Лугайд, что жил все эти годы при дворе князя Мечеслава. Алигер очень подружился с молодым оборотнем, когда им доводилось встречаться. То семья Хранителя Приодорья приезжала в гости к Моравскому князю, то сам Мечеслав со своими ближниками приезжал к своему побратиму, Тристану Кенабумскому, поохотиться или просто в гости. Либо они съезжались в Лугийском Святилище, - словом, виделись нередко.
Встречаясь с Лугайдом, Алигер охотно беседовал с ним обо всем, что мог поведать ему оборотень, и о чем узнавал сам виконт. По сути, они продолжали свою первую беседу, начатую в тот день, когда Лугайд пришел в Моравию вместе со своим прадедом Анараудом.
Но теперь Алигер уже не был тем любознательным мальчишкой, у которого каждая фраза начиналась с: "А почему?" Ему исполнилось 16 лет, и он был даже более развит и умом, и телом, чем большинство его сверстников. Как и все семейство графов Кенабумских, Алигер получил прекрасное образование, знал разные языки, обычаи народов Срединного Мира. Конечно, юноше еще не хватало жизненного опыта, но он много читал и беседовал с более знающими людьми и дивиями. Так что нынче этот еще юноша-подросток вполне мог общаться со старшими друзьями на равных. И Лугайд охотно разговаривал с юным Алигером, советовался с ним, и был искренне рад сегодняшней встрече.
Рядом с Алигером сидели и его старшие братья, Ангерран и Адальрик. Самый старший из сыновей Тристана и Верхуславы в прошлом году обручился с Арнегундой Аллеманской, внучкой короля Адальберта. Теперь он ждал назначенного дня свадьбы. В королевских семьях не принято торопиться с брачными обрядами. Но сейчас, глядя на Милослава с его Вилией, таких прекрасных и счастливых в своих свадебных одеяниях, Ангерран мечтательно представлял на их месте себя и Арнегунду. Ах, как хороша будет его царственная невеста, стоя вместе с ним у алтаря Фрейи, которую здесь, на восточном берегу Одера, звали Ладой! Скорей бы уже настал желанный день!..
Между Ангерраном и Алигером сидел их средний брат, Адальрик, выросший веселым и бесстрашным юношей. Он уже сейчас первенствовал среди сверстников на турнирах и состязаниях, и мечтал прославиться в настоящем сражении. В последние годы больших войн не случалось. Верховный Король Сигиберт Завоеватель увяз со своими ратями на западном берегу Одера, утихомиривая непокорных вассалов - междугорцев и тюрингенцев. Но все знали, что рано или поздно он, еще двадцать лет назад вбив клин в Великую Моравию, двинется дальше. Все готовились к этому дню. Многие страшились его. А некоторые ожидали, мечтая о подвигах и о славе. К их числу принадлежал Адальрик, средний сын Тристана Кенабумского.
Сейчас, однако, сражаться было не с кем. И юноша, сидя за пиршественным столом между своими братьями, с любопытством озирался по сторонам.
Его взгляд задержался на среднем брате жениха, князе Мирославе Земомысличе. Тот сидел между старшим братом и младшим, как и сам Адальрик - между Ангерраном и Алигером, по старшинству. Мирослав тоже недавно женился, и сейчас рядом с ним сидела молодая супруга, урожденная яргородская княжна Пребрана, чистая и строгая лицом, с густыми русыми косами.
Но не она привлекла внимание Адальрика. Рядом с княжной Пребраной сидела ее младшая сестра, Светозара. Вот на ней-то и задержался взгляд Адальрика, сперва - скучающий, затем уже веселый, лукавый, и, наконец - пристальный, не желающий более отвлекаться от девушки.
Светозара Яргородская вправду была хороша собой. Среднего роста, стройная и изящная, она казалась совершенно воздушной, словно хотела взмыть в небо, где звенели, не умолкая, с самого утра жаворонки. Волосы у девушки, заплетенные, как подобало, в косу, были светлее, чем у сестры, и светились на солнце сияющим золотом. Темно-голубые глаза Светозары были ясны и глубоки, как весеннее небо над головой, а ее ресницы и тонкие, вразлет, брови, были черны, что делало ее красоту еще выразительнее.
Уловив взгляд Адальрика, устремленный на нее, княжна улыбнулась ему, и на ее светлом лице проступил нежный румянец.
Сердце юноши горячо забилось, а по коже пробежал холодок. Он продолжал глядеть на княжну, и не мог найти слов, чтобы выразить свое восхищение ею.
"Она - словно Сив, золотоволосая Госпожа, супруга Донара Громовержца!
Она - как цветущая молодая вишня, как солнечный свет после долгой ночи, как сияние светлого неба!
Она - как весна, что ступает босыми ногами по земле, и вокруг распускаются цветы!
Она - как мед в золотой чаше, в котором живет огонь и сладость цветущих полей!
Она - радость, она - улыбка, она - воодушевление, она - юность, она - жизнь, она - любовь!"
Так мечтал Адальрик, не вполне еще сознавая, что происходит. Что-то изменилось вокруг него и в нем самом, после того, как он увидел княжну Светозару. Юноше стало жаль, что нельзя прямо сейчас выйти на турнир, провозгласив ее дамой сердца. Как бы он сейчас мчался на коне и орудовал копьем, сколько побед посвятил бы княжне Светозаре Яргородской!..
От сладких и таинственных грез Адальрика отвлек легкий толчок в плечо. Это его брат Ангерран вывел юношу из непривычной ему задумчивости.
- О чем мечтаешь, Адальрик? Я уже три раза окликал тебя!..
Юноша с трудом оторвал взгляд от яргородской княжны.
- Думаю о будущих победах, - признался он честно, хотя лишь наполовину.
Ангерран проследил направление взгляда брата и понимающе кивнул, решив добродушно подшутить над братом:
- Так, так!.. Ну что ж, теперь я вижу, кто будет вдохновлять тебя на будущие победы!..
Адальрик широко усмехнулся и не больно ткнул старшего брата кулаком под ребро, не оставшись в долгу:
- По крайней мере, я сегодня, если и не совершу подвигов, то приглашу на танец милую княжну Светозару! А тебе остается только сидеть и вздыхать: к сожалению, принцессы Арнегунды нет здесь!
Старший брат и вправду вздохнул, снова представив себя и Арнегунду на месте жениха и невесты.
- Зато моя свадьба - дело решенное, а тебе еще нужно добиться успеха. Ну, в этом я искренне желаю тебе удачи! - заверил он.
Адальрик гордо вскинул голову и взглянул на княжну Светозару. И она снова слегка улыбнулась ему в ответ.
- Я добьюсь успеха, клянусь копьем Вотана! - пообещал он брату.
Сидевший рядом с братьями Алигер слышал их разговор, но не вмешивался. Пылкое воображение рисовало ему образ прекрасной девы, но он покуда не встречал ее наяву, и никому не говорил о своих мечтах. Вместо того он сейчас увлеченно беседовал с Лугайдом.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Молодой оборотень задумчиво поглядел на сидящих за главным столом князя Милослава и прекрасную речную деву. И проговорил, так тихо, что его слышал только сидевший рядом Алигер:
- Союзы между людьми и ши - дивиями по-здешнему, - сулят людям благо! Породнившись с землей, на которой живет, с ее водами, лесами и горами, через их Хранителей, человек обретает новую силу, входит в одну семью со всем сущим. Не изгой, которому враждебно все вокруг, и не жадный завоеватель, не считающийся ни с кем, а брат в большой семье, смягченный и умудренный опытом. Там, где люди живут в согласии с ши-Хранителями, те приходят им на помощь в трудную минуту, защищают и оберегают свой народ.
- Я много читал и слышал об Арморике, - заметил Алигер. - Там и вправду всегда было почтительное отношение к ши, в отличие от Арвернии...
Юноша перешел на язык "детей богини Дану", чтобы порадовать собеседника. И тот кивнул, отметив про себя, что юный виконт усвоил совершенно чистый столичный выговор, хотя никогда не бывал на родине своих предков.
- Недаром ведь королевы Игрэйна и Гвиневера были бисклавре, как и твой и мой прародитель, Карломан Кенабумский! Их почитали всегда, даже если кланы, а особенно - друиды не соглашались с ними. Потому что признавали в глубине души, что их мудрость выше человеческой.
- А ши в Арморике не стыдятся вступать в союз с людьми? - полюбопытствовал Алигер. - Ведь, если так, то люди кажутся им легкомысленными и мало знающими, как вечные дети. Кроме того, большинство ши живут гораздо дольше человека...
- Ну, не недооценивай людей! - усмехнулся оборотень. - Они способны многому научиться, усовершенствовать свои знания и умения. Избранниками ши тоже становятся не худшие из людей, а те, кто достоин любви и понимания. Погляди: разве князь Милослав недостаточно хорош для прекрасной Вилии?
Алигер поглядел на новобрачных. Молодой князь склонился к своей жене, что-то говоря ей на ухо. И ее зеленые кудри, пахнущие речными лилиями, касались его лица, сияющего радостью.
- А что до продолжительности жизни, то родственники-ши заботятся о своих близких, чтобы те как можно дольше сохраняли здоровье и силу, - продолжал Лугайд. - И нередко бывало, что ши разделяли со своими возлюбленными-людьми всю жизнь, а то и смерть, как королева Гвиневера со своим мужем Теодебертом Миротворцем.
- Вот как на самом деле! - усмехнулся Алигер. - А между тем... позволь тебе сказать... Я читал арвернские книги времен Хильдеберта Строителя. Там говорилось, что люди и ши в Арморике не знают надежных законов, встречаются и расстаются, как им вздумается, подобно лесным зверям... Но я не поверил! - поспешил заверить юноша.
Лугайд кивнул своему юному другу и пояснил:
- Все злобные слухи рождаются не на пустом месте, но переворачивают и перекручивают скрытое в них зерно истины до неузнаваемости! Конечно, в Арморике есть свои законы и обычаи, просто они свободнее, чем в других странах. Не только ши, но и людям дозволяется сходиться и расходиться по своей воле. Так твоя прабабушка, герцогиня Боудикка, избрала себе в мужья Адальрика Перебежчика. А еще раньше королева Гвиневера сошлась с принцем Хлодебертом Арвернским, не по государственной необходимости, а потому что любила его.
- Любила... - эхом повторил Алигер, представив себе обворожительный образ прекрасной девы, которая полюбила бы и его так же горячо и нежно, как могут лишь дочери Арморики...
И он решился спросить о том, что уже давно тревожно и радостно томило его душу, мечталось, даже снилось ему, словно он когда-то позабыл самые прекрасные минуты своей жизни, и только теперь начал понемножку вспоминать:
- А у вас в Арморике помнят... о моем тезке, древнем Алигере, сыне Вальдрига Лесного, и о Прекрасной Гвендолин?
Оборотень пристально взглянул в глаза юноше, словно прочел в них нечто, скрытое от простого глаза.
- Конечно, "дети богини Дану" помнят о наших знаменитых героях! - ответил Лугайд. - Прекрасная Гвендолин была ученицей мудрых ши, а ее сестра стала женой внука короля Гродлана Вещего. Но сама Гвендолин избрала арверна, виконта Алигера. Он был мудрее других арвернских рыцарей и обладал поэтической душой. Быть может, Небеса послали им любовь, чтобы их союз примирил Арвернию с Арморикой? Но этому не суждено было сбыться...
Алигер задержал на друге пристальный взгляд, даже затаил дыхание, словно собирался спросить о чем-то потаенном и самом важном:
- Ты хочешь сказать, что, если бы Алигер не погиб вместе с Роландом, а стал мужем Гвендолин, вся история пошла бы по-другому? Может быть, они помогли бы арвернам и "детям богини Дану" узнать друг друга лучше, сблизиться для мира, а не для войны?..
Лугайд нахмурился и кивнул в ответ.
- Быть может, и в самом деле все пошло бы совсем иначе! Вереск не сгорел бы в пекле войны, не покрылся бы пеплом, чтобы медленно прорасти лишь теперь, спустя почти тысячу лет. Алигер и Гвендолин смогли бы заложить основу для настоящего взаимопонимания, когда еще между их народами не пролилось столько крови...
- Да, жаль, что не судьба была этому сбыться, - тихо, задумчиво промолвил Алигер.
И он надолго замолчал, сидя за столом рядом с Лугайдом. Юноша размышлял обо всем, что узнал из сегодняшнего разговора. Он понимал, что браки знатных людей обыкновенно устраивают по сговору старшие, ради государственных выгод. Считалось, что властители редко бывают довольны своей судьбой. Но Лугайд открыл Алигеру, что бывают и союзы, заключенные по взаимной любви. Вот как у князя Милослава с Вилией, что радостно сидел во главе свадебного стола.
И еще Алигер понял такой союз отнюдь не случаен. Браки, заключенные по любви и с благословения дивий, идут на пользу всем людям, помогают заручиться поддержкой родной земли и ее Хранителей...
Пока юноша размышлял так, подружки невесты, вилы - девушки с козьими копытцами, соскучившись от чинных людских торжеств, пошли плясать. Они то плыли в хороводе, взявшись за руки, то рассыпались по луговине, притопывали острыми копытцами, приглашая гостей танцевать.
И гости соглашались. Юноши и девушки, парами и порознь, шли плясать вместе с вилами, стараясь поспевать за стремительными движениями лесных дев. Те кружились, не зная устали, подскакивали, развевая полы плащей, и заливисто смеялись, лукаво поглядывая на запыхавшихся ухажеров.
Вместе с вилами танцевала и молодежь, собравшаяся на свадьбу. Найдя среди танцующих тех, кто был им по душе, они протягивали друг другу руки, вместе шли на круг.
Вот уже и Адальрик Кенабумский не усидел за столом, пошел на танцевальную поляну. Вступив в круг, несколько раз замечал среди девушек, кружившихся в хороводе, княжну Светозару. Наконец, он протянул руку и ухватил ее. Дочь яргородского князя не противилась молодому чужеземцу. Приглядевшись, улыбнулась ему и сама вложила руку в его ладонь. И они закружились в танце среди других молодых пар.
А Тристан и Верхуслава выразительно переглянулись. Похоже, что их средний сын влюбился всерьез, а значит, скоро им предстоит устраивать и его судьбу!..
Но какие же танцы могли быть без музыки?! Она и звучала на этом прибрежном лугу, легкая, плясовая, праздничная мелодия, лилась со стороны реки. Подводные жители играли для своей сестры Вилии и ее жениха, не всплывая на поверхность. Недаром ведь для них к началу свадебного пира спустили в воду целую телегу праздничного угощения! И теперь Отец Одер и его семейство, породнившись с княжеским домом Великой Моравии, по-своему участвовали в свадебном торжестве.
Лилась мелодия, то звонкая, как ручеек талой воды, то бурная, неистовая, как перекат в горах, то торжественная, ликующая, как рассвет солнца на широкой глади воды. Вот уже и новобрачный, князь Милослав, взял свою лиру, с которой не расставался, и стал играть для красавицы-жены и гостей. Струны лиры чарующе пели под его пальцами, и две мелодии сливались в удивительной гармонии, какую только мог создать союз людей и дивий.
Об этой гармонии продолжал думать юный Алигер, сидя за столом. Он не пошел танцевать вместе с другими, хотя и видел, что очень многие ушли. Оглядевшись по сторонам он заметил за столом, среди торжествующих гостей, мать жениха, княгиню Дубравку. Она сидела за столом, счастливая и гордая, между своим отцом, могучим князем велетов, и вторым мужем, Дитрихом Швабским. Вот ведь стал же этот брак, второй для них обоих и вынужденный волей арвернов и аллеманов, счастливым, - размышлял Алигер. Он видел, что сейчас Дитрих радовался счастью Милослава, своего младшего пасынка, как родного сына.
Потом в круг танцующих вошли князь Мечеслав и княгиня Либуше. Все взгляды тотчас обратились к ним, как всегда бывало там, где появлялся Герой, Что Славен Мечом. Он со своей женой, оба красивые и статные, в белых вышитых одеяниях, кружились, то сближаясь, то отдаляясь, ласково соприкасались руками, точно пара плывущих лебедей. Глядя на них, Алигер подумал, что так выглядит любовь.
И снова ему вспомнилась легенда о древнем Алигере и Прекрасной Гвендолин. Ее имя слышалось ему в песне струн лиры и в подводной музыке, словно перезвон мелодичных колокольчиков...
Лугайд, со свойственной оборотням проницательностью, разгадал мысли своего молодого друга и сказал, многозначительно усмехнувшись:
- Нынче при дворе короля Арморики вновь ожила красота и мудрость Прекрасной Гвендолин! Там живет дева, нареченная в ее честь. Ей, как некогда покровительствуют ши, и не напрасно: она помогает им разрушить козни друидов и удержать народ от несвоевременного восстания. Несмотря на все бедствия Арморики, чья история написана кровью, Гвендолин помогает сохранить хрупкий мир, пока все не будет готово...
Алигер чуть не подскочил на скамье. Он едва поверил тому, что услышал.
- Ты хочешь сказать, Лугайд... что Прекрасная Гвендолин живет вновь... И с ней можно встретиться?
Бисклавре слегка улыбнулся горячности юноши.
- Если пожелают Небеса и ты сам, быть может, когда-нибудь ты и встретишься с ней!.. Так прорастают заветные ростки вереска. Пусть они дадут новое поколение, которое возродит Арморику из пепла! - и он поднял кубок с медом за то, чтобы так сбылось.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Настал следующий, 927 год по западному летоисчислению. И семье графа Тристана Кенабумского довелось устраивать будущее среднего сына, Адальрика. К тому времени первенец их знаменитого рода, Ангерран, счастливо женился на принцессе Арнегунде Аллеманской. А теперь вот и Адальрик мечтал о свадьбе. Не забылась ему яргородская княжна Светозара, с которой он познакомился на свадьбе князя Милослава и речной девы Вилии! Тогда, на празднике, юноша с девушкой понравились друг другу. И после Адальрик не успокаивался, говорил и думал только о ней, и просил родителей просватать за него княжну.
И вот, наконец, Тристан вместе с Адальриком выехали из своих владений при Одере в Яргород. Вместе с ними поехал и Алигер, которому хотелось поглядеть, как живут у себя сварожане. Юношу интересовали все народы на свете. Раз уж выпало так, что Норны привели их семью далеко на восток, куда даже сам великий предок, Карломан Почти Король, заглядывал лишь одним глазом, - значит, следовало как можно лучше узнать нынешних соседей, а быть может - и будущих родственников!
Вместе с графом Кенабумским и его сыновьями в Яргород поехал и оборотень Лугайд. А также средний из моравских князей, Мирослав, со своей женой, княгиней Пребраной. Та, как урожденная яргородская княжна, хотела повидаться с родными. Мирослав же надеялся поглядеть, как собирает войска его тесть, яргородский князь, готовы ли его полки заступить дорогу врагу, когда потребуется. А заодно он собирался помочь Тристану в сватовстве его сына.
И вот - стольный Яргород, окруженный великолепными садами, где наливались соком плоды. Яргородский детинец возносился на вершине высокого Холма Ярилы, а у его подножия плескалась прохладная Искра, сверкая на солнце.
Тристан и Мирослав с женой, а также Лугайд, сразу по приезду поднялись в детинец для переговоров с яргородским князем. Пока они обсуждали сватовство, юноши оставались внизу, за воротами княжеского детинца. Они прогуливались по склону холма, осматривая окрестности. Адальрик пытался унять волнение: ведь там, за стенами детинца, в княжеских покоях, сейчас решалась его судьба - и Светозары. Согласятся ли ее родные, чтобы она стала его женой?!
Алигер же осматривался по сторонам. Наверху Холма Ярилы все еще виднелись остатки древних укреплений, когда-то, должно быть, составлявших всю городскую стену во времена первых поселенцев. Когда-то предки яргородцев, выбрав красивое и удобное место на Холме Ярилы, близ Искры-реки, оградились стеной. Как давно это было, и как мало их было тогда, если этого место хватило им для поселения! С тех пор местные жители многократно размножились, выстроили большой город и другие поселения, распахали поля, добывали соль на солончаках и торговали ею со всеми окрестными землями, своими и чужеземными. Городские стены Яргорода спустились вниз широким кольцом, а другое каменное кольцо окружало княжеский детинец. Остатки же первых укреплений давно покрылись землей, и лишь в одном месте немного выглядывали наружу. Да и там многие камни повалились, заросли зеленым мхом, раскрошились. А некоторые почернели, оплавились, словно стекло.
Алигер читал, что здесь, на вершине Холма Ярилы, где впоследствии вырос Яргород, произошел решающий бой между людьми и детьми Ящера. И до сих пор нет да нет плуг яргородского пахаря выворачивал из земли зубастый череп невиданного существа, причудливые кости, не звериные и не человеческие, а то и чудовищные останки дракона...
Да, это произошло здесь! Алигер стоял у полуразрушенных, вросших в землю камней, и чувствовал, что это место и сейчас еще имело силу. Почти как в Лугийском Святилище, только здесь присутствовала другая сила: упрямая, несокрушимая готовность человеческого рода бороться за свою жизнь, за счастье, за свою любовь и свободу.
И еще Алигеру показалось, что те древние деяния, свершившиеся, быть может, еще во времена Погибшей Земли или вскоре после ее гибели, - еще не вполне закончились тысячелетия назад. Что-то должно было еще произойти именно здесь, на Холме Ярилы, что поставит, наконец, точку в древнем противостоянии творений Отца-Небо и творений Ящера. И, возможно, это произойдет уже скоро...
Но, пока Алигер потрясенно разглядывал место древнего сражения, его брата Адальрика тревожил единственно успех его сватовства, о котором сейчас шла речь в яргородском детинце. Он не находил себе места, бродил по Холму Ярилы, не разглядывая его красот, не думая о памятниках прошлого. Наконец, он подошел к брату и спросил у него тихо, доверительно:
- А как ты думаешь: отец Светозары, яргородский князь, не ответит нам отказом?! Все-таки, наш отец служил Верховному Королю Арвернии, а значит, враг для восточных народов...
Алигер тонко улыбнулся и успокаивающе положил руку на плечо старшему брату.
- Ну, успокойся! Ведь наш отец - побратим князя Мечеслава Моравского, Хранитель Заодорья. Его по заслугам чтут не только при Аллеманском дворе, но и за Одером, а будут еще и здесь, на Искре.
Адальрик обвел перед собой солнечный круг - знак, почитаемый повсюду в обитаемом мире.
- Ах, если бы так и сбылось!.. Знаешь, Алигер: я когда-то смеялся над нашим братом Ангерраном, когда он тревожился, сватаясь к Арнегунде. И только теперь я вполне понял его чувства. Когда любишь, нет ничего страшнее разлуки с любимой... Когда ты сам встретишь ту, с кем страстно пожелаешь соединить судьбу, поймешь меня...
Алигеру припомнилось, как ему слышалось в перезвоне свадебной музыки имя Прекрасной Гвендолин. Но он не привык, в отличие от Адальрика, откровенно выражать все, что было у него на душе. И лишь попытался отвлечь брата:
- Спой пока что-нибудь веселое, радостное! Глядишь, и время пройдет скорее...
- Да что ты! - старший брат отмахнулся от младшего. - Я же не князь Милослав! Вот он всегда находит настоящие слова, чтобы поведать обо всем, о счастье и о горе, словно соловей поет! Мне до него далеко! Тогда бы я точно был достоин любви Светозары и уважения ее отца... А так... Мне только многое хотелось бы сказать ей, но у меня не получится спеть песню, достойную ее...
- Ну, расскажи что-нибудь красивое, занимательное, - не отставал Алигер от брата.
Адальрик тяжело вздохнул и стал рассказывать младшему брату:
- Ладно, поведаю тебе, о чем пел князь Милослав. А ему эту легенду поведали наши родичи, "дети богини Дану", переселившиеся в Великую Моравию. Она повествует о твоем тезке Алигере, сыне Вальдрига Лесного, и о Прекрасной Гвендолин.
Младший брат прямо-таки подскочил, чувствуя, как у него бешено бьется сердце.
- Как, ты знаешь легенду о них? - спросил он, запинаясь от волнения.
И Адальрик начал рассказывать ему:
- Алигер и Прекрасная Гвендолин познакомились во время переговоров в Кенабуме, когда король Гродлан Вещий передал Меч Нуады императору Карломану Великому. После этого много дней продолжались пиршества, охоты, турниры и состязания, в которых арверны и "дети богини Дану" участвовали вместе, как один народ. При этом многие молодые воины и девушки стали приглядываться друг к другу. Прекрасной Гвендолин любовались многие рыцари. Однако она оставалась строга и холодна, как Владычица Луны, которой она служила. Один лишь Алигер полюбился ей, и на всех празднествах появлялся в ее обществе. Для него Гвендолин отрезала кайму от своего пледа и позволила юноше повязать ее на копье во время турнира, узнав, что таков обычай арвернов. И Алигер победил на том турнире, одолев всех, даже своего побратима, могучего Роланда.
- Любовь придала ему сил, - прошептал нынешний Алигер.
- Все видели, что Алигер и Гвендолин полюбили друг друга, - продолжал рассказывать Адальрик. - И сам император согласился посватать девушку для молодого рыцаря, чтобы укрепить союз арвернов с "детьми богини Дану". Согласился и король Гродлан Вещий, хотя друиды яростно возражали ему.
Однако настала пора всем возвращаться домой. И в последнюю ночь, когда светила полная луна, Алигер пришел проститься с Гвендолин к священному озеру Белизаны. Он застал девушку на берегу, озаренную лунным светом. Ее волосы, ниспадавшие до колен, серебрились, и сама она, казалось, светилась, когда, глядя в озеро, отражавшее круг луны, пела гимн Белизане. И Алигер остановился, очарованный еще больше.
Гвендолин, не оглядываясь, почувствовала его присутствие и оглянулась на юношу с любовью и грустью. Он же приблизился и поцеловал ей руку. А затем взволнованно обратился к девушке:
- Я уезжаю, но очень скоро вернусь, и мы с тобой не расстанемся больше, моя Гвендолин!
Девушка крепко обняла его и тревожно проговорила, заглянув ему в глаза:
- О, скорей возвращайся, мой храбрый рыцарь, бесстрашный, как сокол!.. Светлая Белизана говорит мне, что, если ты не приедешь скоро, то не вернешься уже никогда!.. Видишь, что отражение луны залито кровью? Видишь на Ее светлом лике фигуру поверженного воина?.. Если ты не вернешься ко мне, то меч и огонь пройдут по Арморике. И ничья любовь уже не примирит наши народы долго-долго, пока не придет время вереску прорасти сквозь пепел... О, лучше было бы не давать волю ярости, не сжигать вереск!..
И, хотя Алигер увидел луну по-прежнему ясной, и не уловил тревожных знамений, он обнял невесту и ласково прижал ее к себе, успокаивая. И так они пробыли вместе до утра.
А на следующий день Алигер уехал, чтобы вскоре уйти в поход на Междугорье вместе с Роландом и войском императора. И знамениям Гвендолин суждено было сбыться...
Нынешний Алигер, отделенный почти девятью веками от тех времен, слушал рассказ брата, затаив дыхание. Когда Адальрик умолк, младший брат забросал его вопросами, как в детстве:
- Значит, Гвендолин вправду увидела, что лишь их с Алигером любовь может отвести беду от Арморики? Но, если он ушел и погиб, значит, так судили Норны? А когда наступит время вереску прорасти сквозь пепел, Гвендолин не увидела?
Юноша расспрашивал старшего брата с таким жаром, что тот даже попятился и пожал плечами.
- Да откуда мне знать?.. Для меня это только песня, и я не знаю, как было на самом деле. Спроси у Лугайда: он сам из Арморики, и должен знать больше...
Тут как раз из ворот княжеского детинца выбежал Лугайд и бросился к братьям.
- Сватовство успешно окончилось, Адальрик! - воскликнул он. - Яргородский князь и княжна Светозара дали свое согласие! Теперь ждут тебя!
Из груди юноши вырвался ликующий крик, и он бросился вверх, к детинцу, быстрее оленя.
А Алигер принялся расспрашивать оборотня о том, что показалось для него вдруг едва ли не более важным, чем для брата - его сватовство.
-
Смогли ли бы древние Алигер и Гвендолин примирить два народа или это только красивая легенда, на самом деле несбыточная? Если бы Гвендолин смогла объяснить арвернам насчёт ши, что это не нечисть, а хранители и друзья, это сняло бы достаточно большую часть противоречий, но не сняло бы главную. Всё равно одни остались бы завоевателями, а другие - завоёванными. И Дети богини Дану - не такой народ, который будет это терпеть, ни разу не восставая. Войн, наверное, было бы меньше, может быть, даже Священного Похода Хильдеберта Строителя не случилось бы. Конечно, всё равно был бы Ги Верденский, и Хильдеберт всё равно был бы обижен на вейл, но если бы Братство Донара к тому времени чётко различало нормальных альвов и детей Имира, то оно не поддержало бы их. И Ги с Хильдебертом не вдвоём же тогда в поход бы пошли ;D Но всё равно в примирение завоёванных с завоевателями мне что-то не верится. Разве что Гвендолин и Алигер как-то убедили бы арвернов освободить Арморику, которую они с таким трудом завоевали, но в это тоже слабо верится.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Пишите нам почаще, пожалуйста! Оба автора будут крайне признательны Вам!
Смогли ли бы древние Алигер и Гвендолин примирить два народа или это только красивая легенда, на самом деле несбыточная? Если бы Гвендолин смогла объяснить арвернам насчёт ши, что это не нечисть, а хранители и друзья, это сняло бы достаточно большую часть противоречий, но не сняло бы главную. Всё равно одни остались бы завоевателями, а другие - завоёванными. И Дети богини Дану - не такой народ, который будет это терпеть, ни разу не восставая. Войн, наверное, было бы меньше, может быть, даже Священного Похода Хильдеберта Строителя не случилось бы. Конечно, всё равно был бы Ги Верденский, и Хильдеберт всё равно был бы обижен на вейл, но если бы Братство Донара к тому времени чётко различало нормальных альвов и детей Имира, то оно не поддержало бы их. И Ги с Хильдебертом не вдвоём же тогда в поход бы пошли ;D Но всё равно в примирение завоёванных с завоевателями мне что-то не верится. Разве что Гвендолин и Алигер как-то убедили бы арвернов освободить Арморику, которую они с таким трудом завоевали, но в это тоже слабо верится.
Вы затронули много интересных вопросов, над которыми нам пришлось основательно поломать голову; но тем лучше. :)
Если бы древние Алигер и Гвендолин поженились, то со временем достигли бы большого влияния в своих народах. И Роланд со своей семьей были бы им в помощь. Они послужили бы примером для Арвернии, что "дети богини Дану" способны быть равными им. С ними чаще имели бы дело не как с врагами и пленниками, а как с разумными людьми, с которыми возможно договариваться. Ведь Карломан Великий заключил союз с Гродланом Вещим, договорился позднее с князем Моравом. Если бы остальные арверны следовали его примеру, им действительно удалось бы сплотить разные народы под своей властью добром, а не силой. Союз Гвендолин и Алигера мог бы этому способствовать. Кроме того, им удалось бы образумить друидов, которые чаще всего стояли за восстаниями в Арморике. Даже самые фанатичные из них не смогли бы привлекать народ на свою сторону, если бы арверны обращались с "детьми богини Дану" более справедливо. В свою очередь, арверны больше доверяли бы "детям богини Дану" и привлекали их на свою сторону. Во времена Карломана Кенабумского будет происходить нечто подобное, но тогда уже безнадежно упущено время для доверия и прочных союзов. А при Карломане Великом все это было еще возможно. И Братство Донара научилось бы различать дружественных ши или альвов и непримиримых детей Имира, с которыми возможно только воевать. Алигер и Гвендолин принадлежали бы обеим странам, и постарались бы сделать как можно лучше и для Арвернии, и для Арморики. И их потомки продолжили бы дело.
Об этих возможностях как раз далее рассуждают наши герои, можете поглядеть.
Вереск над пеплом (продолжение)
После того, как Адальрик стремительно убежал в княжеский детинец, его младший брат Алигер с оборотнем Лугайдом остались наедине. Они тоже направились в сторону детинца, вверх по склону Холма Ярилы. Но не спешили, и поступь их была тиха и спокойна. Им прежде всего нужно было поговорить с глазу на глаз.
Зато начал беседу Алигер горячо и быстро, спеша высказать то, что было у него на душе, узнать о самом важном для него:
- Знаешь, Лугайд: Адальрик сейчас рассказал мне о моем тезке, древнем Алигере, и о прекрасной Гвендолин, об их последнем свидании возле озера Белизаны.
Оборотень кивнул.
- Это историю знает вся Арморика, об их любви сложено много песен. Они были несбывшейся надеждой для обоих народов. Но им не суждено было соединить судьбы. Алигер погиб, Гвендолин прожила жизнь благочестивой жрицей. А наследники императора Карломана Великого и короля Гродлана Вещего оказались не столь мудры, и не сумели предотвратить новых распрей. Все сбылось, как видела Гвендолин в зеркале воды: огонь и меч прошли по Арморике, и вереск был выжжен дотла...
- Но когда же он прорастет вновь?! - не выдержав, воскликнул Алигер. - Ведь Гвендолин обещала, что придет время вереску снова прорасти! Прошло столько столетий... Теперь, наконец, обретен Меч Нуады, он хранится в Лугийском Святилище... Увидим ли мы, как расцветет над Арморикой оживший вереск?
Лугайд улыбнулся, слушая горячие расспросы юноши. Он вспомнил первое знакомство с Алигером, как он, еще мальчик, вот так же азартно расспрашивал его об Арморике. Оборотень еще тогда удивился, как много знает этот мальчик, и как сильно он любит Арморику, где никогда не бывал. Сейчас глубокие глаза бисклавре многозначительно блеснули. Он предчувствовал, что этому мечтательному юноше суждено высокое будущее, и его роль в возрождении Арморики станет одной из самых важных. Но Лугайд не спешил поведать то, что людям было неведомо до поры до времени. Слишком рано было об этом говорить...
Впрочем, кое о чем Лугайд мог поведать юноше. И, позволив Алигеру выговориться, он приготовился отвечать. При этом оборотень повел своего спутника вверх по склону Холма Ярилы, не спеша. Это Адальрик взбежал наверх короткой дорогой, торопясь поскорее увидеть свою невесту и близких. А Лугайду и Алигеру спешить было некуда, им сейчас хотелось поговорить о самом важном. И они направились дальней тропой, через вершину, туда, где над землей едва поднимались руины древних укреплений, где в незапамятные, легендарные времена предки сварожан одолели порождений Ящера.
По пути туда Лугайд тщательно подбирал слова, собираясь ответить юноше. Он тоже чувствовал в этом месте отголоски древней и великой силы. Своим чутьем оборотня он гораздо яснее Алигера ощущал память былого, эхо битвы с детьми Ящера. Там, вместе с людьми, своими братьями, сражались и оборотни, дети Кернунаса. И он явственно почувствовал, что эта битва еще не закончилась. До Лугайда доходили слухи о враге с Востока, Императоре-Драконе, великом и бессмертном, от которого бежали даже воинственные кочевые племена, вархониты и хунгары. Здесь, на значимом месте, вещее чутье оборотня говорило еще больше, и о той битве, что произошла вот тут тысячи лет назад, и о том, что состоится тут же в будущем. Для того Герою, Что Славен Мечом, и суждено было обрести меч Нуады - для могучего нечеловеческого противника.
Однако всему свое время. Прежде всего Мечеславу предстояло одолеть Предводителей Запада, остановить их нечестивую власть. А более всего Лугайд знал, что после всех свершений Меч Нуады должен вернуться в Арморику, что будет к тому времени освобождена. В преддверии этих событий все имело значение. И то, что юный Алигер, третий сын графа Тристана Кенабумского, нынче задавал такие вопросы, что он услышал древнее сказание, - тоже могло сыграть свою роль в будущем.
И Лугайд внимательно поглядел в лицо Алигеру и стал не спеша, обстоятельно отвечать на его вопросы.
- Если бы твой тезка, древний Алигер, вернулся с войны и женился на Прекрасной Гвендолин, огонь и меч не залили бы Арморику кровью. Взаимоотношения "детей богини Дану" и арвернов, ши и людей, пошли бы в другую, лучшую сторону. Их взаимная любовь и семейная жизнь, их возможные потомки подали бы пример обоим народам, как можно жить, уважая обычаи и образ жизни друг друга. Они взяли бы лучшее, перенимая то, чем славны и арверны, и "дети богини Дану". Примеру Алигера и Гвендолин последовали бы другие сородичи из обоих народов. Им было чему научить друг друга! Потому что император Карломан Великий был мудрым человеком и охотно принимал на службу всех, кто был полезен. Всякий, кто верно служил его делу, был для императора ничем не хуже чистокровного арверна, где бы он ни родился. К его двору приезжали люди из самых разных стран, перенимали обычаи Арвернского двора и сами обогащали его тем, чему выучились в своих родных краях. И "дети богини Дану" могли сродниться с арвернами, как два братских народа. Символом того должно было стать главное святилище в Кенабуме, сооруженное "детьми богини Дану" и перестроенное арвернами по приказу императора Карломана. Среди арвернов было много искусных строителей, художников, мастеров. Им было чему поучить "детей богини Дану", если бы те пожелали учиться. Да и на поле боя рыцарский строй арвернов был сильнее, чем военные обычаи Арморики, их боевые колесницы. Потому-то завоевание и оказалось возможным. С другой стороны, если бы они примирились, то лучшие, наиболее одаренные из "детей богини Дану" служили бы при королевском дворе Арвернии, привносили бы в его политику свою мудрость, были бы посвящены в рыцари, и многое могли бы сделать для своей родины...
- Да ведь такие попытки делались много позже! - не выдержав, воскликнул Алигер. - Впоследствии короли Арвернии приглашали на службу лучших из "детей богини Дану". Сама королева Гвиневера Армориканская воспитывалась в Арвернии, а ее отец, Риваллон Сто Воронов, был майордомом. А потом - сам Карломан Почти Король и некоторые из его родственников...
- Верно, но к тому времени слишком много крови пролилось между Арвернией и Арморикой, и слишком поздно было искать примирения, - тихо вздохнул Лугайд, пристально глядя на Алигера. - Они, безусловно, продлили мир между нашими народами еще на сто лет, но слишком трудно было выстроить мост над рекой крови. Слишком легко было раскачать его - хоть с одной стороны, хоть с другой. Но, если бы состоялся союз Алигера и Гвендолин, все пошло бы совсем иначе. Прекрасная Гвендолин была прорицательницей, ученицей мудрых ши. Она могла бы образумить друидов, что яростнее всех протестовали против союза с арвернами и поднимали народ Арморики на восстания. Пока не пролилась кровь, многое можно было бы предотвратить...
Алигер слушал своего друга-оборотня взволнованно, и глаза его ярко блестели. Однако уже в следующее мгновение юноша вздохнул, лицо его сделалось печальным.
- Увы, я слишком хорошо знаю, что было дальше! Об этом пишут во многих книгах и поют в песнях... Алигер вместе со своим другом Роландом погибли в сражении с междугорцами. Сестра Алигера, Альда, что была невестой Роланда, вскоре умерла от горя, а Гвендолин посвятила себя в жрицы. Никто из них не смог ничего сделать для сближения Арвернии с Арморикой. Ныне опустошенная земля Арморики покрыта пеплом, а арверны не принимают ничьих обычаев, кроме своих, почитают себя народом победителей. Они даже наслаждаются, навязывая покоренным народам свои обычаи... Арверны верят, что все, что происходит, предначертали Вещие Сестры, и сам Всеотец Вотан не вправе изменить Их волю, - юноша испытующе поглядел в глаза оборотню. - Стало быть, и вражда Арвернии с Арморикой была предначертана? Так разве могло сложиться иначе?
Лугайд загадочно улыбнулся. Беседовать с Алигером порой бывало непросто, но тем лучше: обоим для этого приходилось думать и лучше понимать жизнь во всей ее сложности.
- Приговор Вещих Сестер уже исполняется нынче, после того, как император Карломан Великий заключил договор с князем Моравом. Этот договор исполнялся свято обеими сторонами, вплоть до нынешнего века. Император отдал Меч Нуады Одеру, что сохранил его для Героя, Что Славен Мечом - потомка князя Морава, Мечеслава. Вернувшись с Одера, уже постаревший Карломан Великий дал вторую клятву Гродлану Вещему: о том, что Меч Нуады будет возвращен в Арморику, когда она станет свободной. Но об этой клятве мало знают даже в Арморике, большинство "детей богини Дану" были уверены, что обещанный герой родится в их народе. Но сейчас наступает его время, и скоро все узнают его руку! Мечеславу суждено дать отпор Предводителям Запада, а после остановить угрозу с Востока. Но все это, так сказать, общие очертания гобеленов Норн. В рамках этого предначертания всё живущее и вправду сковано с давних пор. И ты действуешь так, как было предопределено, и я. И все наши предки с давних времен. Однако внутри рамок, начертанных предназначением, мы свободны. Какие образы заполнят гобелены Вещих Сестер, какие формы они обретут, как расцветят картины - зависит от нас, живущих. Исполнение предначертаний Норн зависит от многих сил. В том числе и от выбора, какой иногда Небеса дают живущим...
- Я слышал, что даже Розамунд Кровавая могла бы пойти другим путем, если бы вышла замуж за князя Святополка Моравского, прадеда Мечеслава, - припомнил Алигер.
- Да; и тогда она стала бы матерью Героя, Что Славен Мечом, пришедшего на два поколения раньше. А угроза с Запада пришла бы в этом случае от другого правящего рода. Здесь тоже была развилка. Королева Фредегонда Чаровница, желая защитить свою дочь, свернула не туда, и наследие перешло к линии ее сестры Брунгильды. А сколько было таких развилок еще прежде! Но все они, в итоге, тем или иным путем, вели к осуществлению предначертания Вещих Сестер.
- Значит, Алигер и Гвендолин тоже были одной из развилок? - уточнил юноша. - Расскажи мне, Лугайд! Ведь ты, как оборотень, видишь больше других...
- Вполне возможно! - кивнул бисклавре, положив руку на плечо своему молодому другу. - Быть может, если бы древние Алигер и Гвендолин соединились и примирили свои народы, теперь, спустя 900 лет, власть над странами Запада прибрали к рукам другие потомки Карломана Великого, не из Арвернии.
- И для нас было бы лучше, если бы наша родная страна стала жертвой завоевателя, чем превратиться в палача народов! - хмуро бросил Алигер.
Лугайд скрыл усмешку: юноша говорил, как потомок Матери богов, но не как знатный арверн. Вслух же оборотень продолжал обстоятельно рассказывать:
- Завоеватель с Запада все равно повел бы войска на Восток, за Одер, и тем самым предначертание Вещих Сестер осуществилось бы. Но Арверния и Арморика, двуединое королевство, быть может, устояли бы перед натиском завоевателя, помогая друг другу, и не участвовали бы в его злодеяниях. А твой отец, граф Кенабумский, в любом случае, приехал бы сюда, за Одер, чтобы найти здесь свою судьбу. Только приехал бы не как изгнанник, бежавший от Верховного Короля, а как путешественник, выполняя волю своего государя.
- Значит, предначертание Норн исполнилось бы, только по-другому, - тихо повторил Алигер, осмысливая сказанное Лугайдом.
- Представь себе дорогу, по которой мы ехали сюда, в Яргород, - предложил оборотень. - Мы могли ехать по прямой из Велеграда, по большому тракту, а могли свернуть кружным путем: через Богемию, через Лугийское Святилище. Или пройти по рекам: по течению Одера, затем по его притокам, ведущим на восток, потом перетащить ладьи волоком до Искры. И, в итоге, все равно дошли бы до Яргорода.
- Значит, города - это события, что определили Норны, а разные дороги и реки - наш собственный выбор, - уловил Алигер его мысль.
- Вот-вот! - одобрительно кивнул Лугайд. - Норны видят исток каждой жизни, каждого события, и предначертанный исход. Но каким путем идти к нему - возможны сотни вариантов. И, чем больше проходит времени, тем более широкие возможности открываются. Ведь каждый человек - сам по себе судьба, и своей волей тоже влияет на судьбу всего сущего. У каждого живущего есть предначертанная судьба, но есть и свободный выбор. И очень может быть, что Норны определяют путь каждого, именно зная, какой выбор он сделает в самых важных обстоятельствах.
- Выбор... - проговорил Алигер, глубоко задумавшись. - Ведь и нашему с тобой прародителю, Карломану Почти Королю, сама Морриган дважды предлагала выбор: жить или умереть. И мой батюшка, граф Тристан Кенабумский, стоял на пороге чертогов Вотана, после поединка с графом Алезийским. И его побратим, князь Мечеслав Моравский, когда Одер вынес его тело вместе с Мечом Нуады, зажатым в руке.
- Для Мечеслава это было испытание, - уточнил Лугайд. - Он казался мертвым, но на самом деле был жив, и должен был вернуться к жизни. Но ход твоих мыслей, скорее всего, верен!
- Стало быть, все на свете имеет значение, - продолжал Алигер размышлять вслух. - Вот сейчас мой отец вместе с князем Мирославом ведут не просто переговоры о сватовстве моего брата Адальрика, но и стараются заручиться поддержкой яргородского князя, а может быть, и его родичей, в других сварожских княжествах. Они тоже предлагают ему выбор, привлекая в союзники против Верховного Короля Арвернии. Станут ли сварожане заодно с другими народами Востока? От этого выбора зависит, сколько усилий будет вынужден приложить Тот, Кто Славен Мечом, в своей битве с Предводителями Запада... А битву предвидели Вещие Сестры. Ее не миновать.
Лугайд с уважением поглядел на юношу.
- Я вижу, ты научился понимать взаимосвязь всех судеб и событий! - тихо промолвил он.
Тут они как раз дошли до самых руин, остатков первого поселения на Холме Ярилы, разрушенного во время древнего сражения с ящерами. И здесь Алигер остановился и, поглядев в глаза оборотню, спросил о том, что для него втайне было важнее всего:
- А как же вереск, что должен прорасти сквозь пепел? Ведь о нем говорила Прекрасная Гвендолин в своем пророчестве. И Моран пел о том же, и моя прародительница, вещая герцогиня Груох, обещала, что вереск возродится вновь...
Лугайд остановился напротив юноши. Он оглядел зелень Холма Ярилы, пышные сады, в которых утопали деревянные терема и глиняные хаты-мазанки яргородских обитателей, сверкающую на солнце ленту Искры. Это был прекрасный вид края, освоенного и обжитого людьми давным-давно.
А здесь, где тысячи лет назад решалось, кому быть на земле - людям или ящерам, - из-под наслоений почвы выглядывали камни, оплавленные огненным дыханием драконов. Они совершенно остекленели, превратились в гладкий черно-серый адамант, как после извержения огненной горы. Они так и не разрушились за все минувшие тысячелетия. Ни ветер, ни вода не могли повредить обожженным камням.
И Алигер тоже проследил за взглядом оборотня, и задержал взгляд на оплавленных камнях. А затем тихо проговорил, размышляя про себя, обращаясь не столько к Лугайду, сколько к самому себе:
- Должно быть, так нынче и в Арморике, со времен разгрома восстания моей прабабушки Боудикки... Но я надеюсь, что пепел станет удобрением для новых ростков вереска, и он расцветет вновь!.. Вот как трава и луговые цветы, что выросли сейчас на Холме Ярилы, не зная о былых бедствиях...
Лугайд ответил на его слова, тоже сосредоточенно размышляя вслух:
- Согласно старинным пророчествам, после будущей победы над Предводителями Запада, Герой, Что Славен Мечом, поддержит своих союзников, имеющих право на престолы своих стран. Но им предстоит еще утвердиться, показать себя достойными власти. Самопровозглашенная империя Сигиберта Завоевателя не сможет прожить долго. Она распадется, как некогда распалась империя Карломана Великого. Однако королям Арвернии предстоит еще признать независимость Арморики. Это произойдет, лишь когда Меч Нуады вернется на родину. То есть, еще не скоро, Алигер! Сперва он должен исполнить свое предназначение в руках Героя, Что Славен Мечом. Ему предстоит остановить угрозу с Востока и сразиться один на один с наследником тех сил, что оставили на память о себе вот эти руины...
Он коснулся темной глади обожженного, остекленевшего камня. В него можно было глядеться, как в зеркало, а рука Лугайда скользнула по камню.
Алигер поглядел сперва на руины, затем на оборотня, который продолжал размышлять вслух:
- Все повторяется в том или ином виде, и, кто знает историю, найдет в ней урок для нашего времени! И ныне вновь возродились Алет и Звана, что теперь зовутся Мечеславом и Либуше, потому что их враг, бессмертный ящер-колдун, снова живет на свете! Им предстоит вновь бросить вызов Императору-Дракону. Так должно произойти и с Арморикой. Во главе Арвернии вновь станет возродившийся Карломан Великий, которому предстоит обратить свой народ к более справедливым началам, чем те, что завели нынче его потомки. Тогда он признает Арморику свободной, и тем исполнит вторую клятву, данную им Гродлану Вещему в прошлой жизни.
Слова оборотня воодушевили Алигера. Он слышал и раньше, что есть вечное возрождение, что Небеса определяют, кому и где родиться вновь. Но прежде не задумывался о том, как это относится к его собственной жизни. Однако сейчас юноша почувствовал, что это важно. Быть может, прошлая жизнь определяет что-то до сих пор в его судьбе, как и для других живущих?..
И он пристально поглядел в яркие глаза Лугайда, словно пытаясь понять, кем они с ним были в прошлых жизнях. Оборотням ведь многое ведомо, раз они живут на грани двух миров - людей и зверей, живых и мертвых...
Однако Лугайд, хоть и понял, о чем думает юноша, не стал говорить об этом. Вместо того он улыбнулся и проговорил:
- Я уверен, что еще при нашей с тобой жизни, Алигер, вереск Арморики прорастет сквозь пепел былых сражений!
- Да пошлют Небеса, чтобы так все и сбылось! - истово произнес юноша и осенил себя солнечным кругом, поглядев на солнце, сияющее над зеленой дубравой за городом.
- Мы живем, быть может, в самые важные времена на свете, когда сбываются тысячелетние пророчества, когда решается, жить миру или погибнуть в извечной борьбе, - тихо проговорил оборотень. - И ты сделаешь все, что в твоих силах, ради жизни на земле. Другого смысла нет.
- Пусть будет так! - Алигер, как и Лугайд до него, коснулся гладкого камня, почти не нагревшегося в жаркий солнечный день. - Я обещаю сделать все, если это будет зависеть от меня, чтобы земля оставалась живой, не мертвела, как эти камни!
Лугайд дружески хлопнул юношу по плечу.
- Я верю в тебя, Алигер!.. Ну а теперь пойдем с тобой в детинец! Нас там, верно, уже заждались твои отец и брат, да и все остальные!
И они, продолжая беседовать, вернулись от древних руин на накатанную дорогу. И направились вверх по склону Холма Ярилы, к белокаменному детинцу, что венчал холм, словно княжеская корона.
А вечное Солнце, видевшее и древних ящеров, и первых людей, поднималось все выше огненным щитом светлоликого Хорса. Его лучи коснулись Лугайда и Алигера, словно лаская и запоминая их, чтобы осветить им дальнейший путь.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Прошло еще две зимы и два лета, и наступил 929 год от рождения Карломана Великого. К этому времени его потомки, старшие сыновья графа Тристана Кенабумского, счастливо женились на своих избранницах. Старший из них, Ангерран, служил при дворе аллеманского короля, деда своей жены. Адальрик же, после свадьбы с яргородской княжной Светозарой, обосновался во владениях своего отца при Одере, близ моравской границы. Там он много времени проводил вместе с князем Милославом, супругом речной девы Вилии. Воин и певец хорошо понимали друг друга, и между ними сложилась крепкая дружба.
И только самый младший сын Тристана и Верхуславы, Алигер, пока что не заглядывался на самых красивых девушек и не просил родителей о сватовстве, хоть ему и исполнилось уже 19 лет. Родители же не спешили неволить юношу.
В эти годы Алигер часто сопровождал своего отца, когда тот, как обычно, разъезжал по разным странам, выполняя дипломатические поручения короля Адальберта Аллеманского.
Когда Тристан вел важные переговоры, младший сын приглядывался и прислушивался, перенимая непростую науку дипломатии. Но в то же время Алигер много читал и старался узнать как можно больше обо всем, чем славились те народы, с которыми приходилось иметь дело. Юноша успел понять, что всем народам нравится, когда гости проявляют уважение к их обычаям, интересуются их песнями и сказаниями, творениями их рук.
И вот, однажды граф Тристан Кенабумский, вместе с сыном Алигером, оборотнем Лугайдом и небольшой свитой слуг и воинов выехал в сторону Земли Велетов, что граничила с захваченной арвернами частью Моравии.
Шла зима, начало сеченя-месяца. Высокие сугробы заметали дорогу, и лошади порой плыли по ним, как по воде. Дыхание белыми клубами вырывалось из ноздрей путников, закутанных в теплые одежды, поскольку стоял сильный мороз.
Они остановились в небольшой приграничной крепости Приозерной. Близ нее и вправду лежало несколько мелких озер, окруженных густыми лесами. Но сейчас озера совершенно заледенели, и лишь занесенные снегом котловины показывали, где они лежали. А темная зелень сосен и елей почти не видна была под снежным покрывалом. Лишь когда дул ветер, деревья стряхивали снег, и он спадал с ветвей, рассыпаясь на лету.
Такой вид открылся Тристану и его спутникам, когда они приехали в Приозерную крепость. Здесь их встретил моравский воевода, начальствующий в крепости. Он был высокого роста, с широкими плечами и густой русой бородой. По всему облику заметно было, что в нем течет кровь велетов.
- Зовите меня Громобоем! - пророкотал воевода, пожимая руку Тристану при встрече. И имя его тоже намекало на кровь старших родичей людей, сотворенных из камня.
Тристан уважительно приветствовал воеводу и проговорил, разминая руки, замерзшие в рукавицах:
- Мы счастливы побывать в столь прекрасном заповедном краю, благородный воевода! Конечно, хотелось бы побывать здесь в более радостную погоду, скажем, в конце весны или летом, или в начале осени. Но не нам было выбирать! Для нас большая честь приехать в Землю Велетов, где редко бывают гости.
Воевода Громобой одобрительно кивнул, огляделся по сторонам, разглядывая заметенный снегом пейзаж.
- Это правда: могучие велеты держатся обособленно и редко пускают к себе чужаков. Им нипочем самые суровые условия, куда людям даже целым полком трудно пройти. Послов они принимают в приграничных крепостях. Редко кого камнелюды пускают вглубь своих владений! Но тут вдруг приехал ко мне в Приозерную крепость посланник от князя велетов. Он сообщил, что ему требуется встреча с Тристаном Кенабумским... С тобой, стало быть!
Отец Алигера учтиво кивнул.
- Ну что ж, я сам к вашим услугам, со своими спутниками! Готов сделать все, что в моих силах, ради мира между нашими народами.
Итак, воевода Громобой проводил гостей в крепость. Был морозный, но удивительно солнечный зимний день.
Воевода показал им гостевые покои, где жарко горела печь. Во внутреннем помещении не было окон, и его освещали факелы, укрепленные на железных стойках. Крепость построили велеты, и стены были сложены из прочного серого гранита. На стенах и на полу были развешены ковры из звериных шкур, красиво подобранных и сшитых таким образом, что отдельные кусочки меха составляли настоящие красочные орнаменты. Вдоль стен стояли массивные деревянные скамьи с резными узорами на спинках. На столе стояли толстые восковые свечи. Войдя в горницу, гости быстро согрелись после долгой поездки по морозу, так жарко было натоплено. В печи и сейчас неистово горело пламя, билось алыми сполохами.
На столе ждало приготовленное угощение. На больших блюдах грудились свежеиспеченные пряники, блины. Здесь же стояла корчага, полная янтарного меда. Были приготовлены чаши с горячим сбитнем и травяными напитками. Они ждали гостей.
Однако здесь, в маленькой горнице, остались сидеть только воевода Громобой с виконтом Алигером Кенабумским. А Тристан и Лугайд сейчас находились в смежных покоях, беседуя с послом велетов. Тот оказался родственником Лугайда, его дядей со стороны матери, из стаи моравских волколаков, связанных родством и тесной дружбой с велетами. Они радостно встретились, обменявшись могучими объятиями. Но, о чем они беседовали далее между собой и с графом Кенабумским, никто не расслышал, потому что они сразу же закрыли толстую дубовую дверь. А Алигер, как уже говорилось, остался беседовать с моравским воеводой Громобоем.
Присев за стол, юноша с удовольствием почувствовал тепло и запахи пищи, особенно приятные после долгой поездки по морозу. Но не разомлел в уютной обстановке. Другое желание преодолело в нем и город, и усталость: жаркое любопытство ко всему, что творилось в мире.
- Если ты можешь, расскажи мне, пожалуйста, почтенный воевода, - обратился он к Громобою. - Что побудило велетов пригласить моего отца для переговоров? Я читал, что они обыкновенно живут обособленно в своих владениях, и крайне редко вмешиваются в дела окружающего мира...
Воевода Громобой провел по своей роскошной бороде огромной ладонью с толстыми красными пальцами.
- Это правда: обычно велеты осторожны, и интересуются только тем, что касается их самих. Я и сам несказанно удивился, когда приехал посланник от князя Вернидуба, повелителя велетов! - приглушенно прогудел он. - Ты, должно быть, слышал, благородный виконт, что Отец-Небо сотворил велетов из камня, дал им жизнь, дыхание и бессмертную душу раньше, чем создал людей? Велеты получились могучими и мудрыми, но неподатливыми, как камень, из которого вышли. Хотя они живут подолгу и владеют волшебством, так что их трудно одолеть любому противнику, но их всегда было немного. Не им было победить детей Ящера, прежде владевших всей землей! Тогда Отец-Небо создал другую породу людей, из дерева. Эти были меньше и слабее велетов, зато брали свое количеством и изобретательностью. Так и пошло с тех пор! Разные пути у людей и велетов. Только огонь все равно горит, высекли ли его из двух половинок камня или из дерева!..
- Я видел князя велетов, могучего Вернидуба, на свадьбе его внука, князя Милослава, - припомнил Алигер. - Он совсем не выглядел старым, хотя у него уже взрослые, женатые внуки. Он выглядел сильнее любого воина. Даже волосы и борода у него без седины.
- Настоящие, чистокровные велеты могут прожить сотни лет, пока не придет пора обратиться снова в камень, - подтвердил воевода Громобой. - Их земли суровы, но богаты. Велеты мало возделывают землю, разве что на окраинах. Большая часть их владений лежит среди гор и непроходимых чащ, где протекают бурные реки. Они кормятся, главным образом, охотой на разных зверей. Звери же в их краях под стать самим велетам: исполинские, древних пород, какие жили еще во времена Великих Льдов, а ныне вымерли почти повсеместно. Но велеты одолевают их, а многих и приручают.
- Но для чего же такому сильному народу может потребоваться договор с людьми? - Алигер не смог сдержать удивления.
Громобой покачал тяжелой косматой головой.
- Увы, хоть я и живу на границе с велетами много лет, и знаю их, может быть, ближе всех в Великой Моравии, но и мне они не открывают своих тайн! Никогда, сколь мне известно, велеты не обращались к людям первыми. Верно, произошло что-то совсем необычное, если они сами прислали посольство... Впрочем, теперь, после обретения Меча Нуады, все становится возможным, и ничему нельзя удивляться! Велеты, как и все дивии, понимают, насколько все взаимосвязано в Прави, Яви и Нави!
При словах "все взаимосвязано" что-то взволнованно шевельнулось в душе Алигера, и он проговорил, желая напомнить, что тоже не вовсе чужд здешним обитателям:
- А ведь мой прародитель, граф Карломан Кенабумский, гостил в землях велетов вместе со своим побратимом, моравским княжичем Ростиславом! Велеты тепло приняли его, и от них Карломан узнал путь к порогам Одера, где хранится Меч Нуады. А ныне описание его пути помогло князю Мечеславу исполнить предназначение, добыть чудесный меч. То есть, и в этом есть заслуга велетов!
Воевода Громобой уважительно кивнул в ответ.
- Кто же в Великой Моравии не знает о подвигах волколака Карломана! О нем до сих пор поют песни. А велеты помнят его тем более. Может быть, потому им и потребовался именно твой отец, что он - потомок Карломана. Велеты не всегда замечают смену человеческих поколений, для них твой отец, хоть и уродился человеком, гораздо ближе к Карломану, чем на самом деле, и они ждут от него продолжения давно заключенного союза.
- Интересно, о чем их посланник говорит с батюшкой и Лугайдом, - вздохнул Алигер, глядя на закрытую дверь. Но та молчала, надежно скрывая предполагаемые тайны.
И вновь Алигер стал размышлять о том, какими причудливыми путями связаны между собой судьбы людей и целых народов, сквозь времена, сквозь расстояния в Срединном Мире. И он проговорил вполголоса, не то обращаясь к воеводе Громобою, не то рассуждая вслух:
- Кто знает - может быть, и сегодняшняя встреча моего батюшки с послом велетов принесет нечто необычное? Может быть, она каким-то образом поможет князю Мечеславу одолеть Предводителей Запада, а потом справиться с великим врагом с Востока? И тогда Меч Нуады можно будет возвратить в свободную Арморику, в которой вновь зацветет вереск!
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Вместе ответа на слова юноши воевода Громобой лишь снова загадочно погладил бороду.
- Все возможно в этом мире, мой юный друг! Я издавна живу в здешнем суровом приграничье. В моих жилах течет как кровь велетов, так и их младших братьев, людей, - он сложил руки на столе. - Я знаком с обоими народами, с двумя различными мирами, насколько это вообще возможно для живущего. И, если уж велеты некогда принимали у себя Карломана Кенабумского, то, конечно, не случайно, что ныне его потомок вновь оказывается вблизи Земли Велетов.
Такой ответ дал моравский воевода сгорающему от нетерпению Алигеру. О более подробных сведениях оставалось лишь мечтать. И юноша вновь поглядел на закрытую дверь, за которой его отец вел переговоры с послом велетов. Увы, Алигера не пригласили войти вместе с отцом. А он все отдал бы, чтобы узнать, о чем они беседуют сейчас! Юношу томило предчувствие, тревожное и вместе с тем сладкое, что все это будет иметь отношение к его судьбе, повлияет на нее самым непредсказуемым образом.
***
Тем временем, в соседних покоях шли переговоры. Внутренность этого помещения была устроена почти так же, как и смежные покои. И там тоже был накрыт стол с угощением. Однако здесь не было приготовлено никакой еды, кроме медовых лепешек и свежего каравая хлеба, да кубков с напитком. Прежде всего здесь должны были пройти переговоры, а уж потом можно станет думать об отдыхе и угощении.
За столом сидел Тристан Кенабумский, рядом с ним - Лугайд, а напротив - его дядя, посол велетов.
Посла звали Лесьяр. Он был высокого роста, а ширина его плеч указывала, что в его жилах, кроме оборотнической, текла также кровь могучих велетов. По плечам Лесьяра рассыпалась целая косматая грива рыжевато-каштановых волос, словно у пещерного льва. Свою длинную бороду он заплел в косы. На его широкой груди, поверх дублета из бычьей кожи, тоже висел амулет из бивня зверя Ифа, в виде волчьей головы, в солнечном круге. Но глаза у Лесьяра светились, точно янтарь, пронизанный солнцем, как у истого волколака.
Прежде чем сесть напротив посла, Тристан пожал ему руку и проговорил:
- Я счастлив познакомиться с тобой, благородный Лесьяр! Мне вдвойне приятно узнать, что посол князя Вернидуба - родственник моего друга Лугайда!
Лесьяр с удовольствием пожал руку Тристану.
- Я и столь же рад познакомиться с тобой, благородный граф Кенабумский, наследник Карломана, Коронованного Волколака! Его до сих пор помнят и высоко чтут могущественные велеты и мои сородичи волколаки, живущие к востоку от Одера. С тех пор мы даже имели честь породниться с потомством Карломана, - он поглядел на Лугайда, своего племянника, сидящего рядом с Тристаном.
Тот обменялся с дядей яркими блестящими взорами оборотней.
Молодой оборотень одобрительно кивнул.
- Что ж, хорошо, что повелитель велетов поручил переговоры именно тебе, дядя Лесьяр!
Тот коснулся своего резного оберега в виде волчьей головы.
- Я близок по крови и душевному сродству и велетам, и людям, а потому государь Вернидуб попросил меня об этой услуге. Я - оборотень, посредник.
- Об этом поведал в своих письмах мой прародитель, граф Кенабумский, - припомнил Тристан. - Оборотни - посредники между Миром Живых и Миром Мертвых, а также - между людьми и Другими Народами, будучи самым человекоподобным народом среди них. Понимая тех и других, оборотни служат связующим звеном мироздания.
Лесьяр уважительно кивнул потомку Карломана.
- Что ж, я постараюсь достойно исполнить свое поручение.
На полу возле его ног стояла небольшая кожаная сумка. Оборотень развязал ее и извлек необыкновенно плотный лист пергамента, исписанный причудливыми знаками.
- Это велетский пергамент? - спросил Тристан, удивившись толщине и прочности материала.
- Да, из кожи зверя Ифа, - подтвердил Лесьяр, разворачивая пергамент на столе.
То был чертеж Срединного Мира, похожий на тот, что достался нынешнему графу Кенабумскому в наследство от его прославленного прародителя, Почти Короля. Только названия и надписи были начертаны здесь не арвернскими буквами, а причудливыми знаками, состоящими из граней и острых углов.
- Руны футарк, письменность викингов? - удивился Тристан, поглядев на чертеж.
- Не совсем так, - поправил его Лесьяр. - Это каменные руны, какими владеют велеты. Люди севера, соседствуя с ними, некогда переняли часть священных рун и научились правильно чертить их. Этот чертеж Срединного Мира был сделан во времена молодости твоего прародителя, Карломана Кенабумского, когда он гостил у велетов вместе с княжичем Ростиславом Моравским.
- Так им все-таки посчастливилось побывать в глубине Земли Велетов? - спросил Тристан с любопытством, что сделало бы честь его младшему сыну, сидевшему сейчас за дверью в смежных покоях.
- Нет, они останавливались в одном из приграничных замков Земли Велетов, - ответил Лесьяр. - Но именно Карломан тогда составил для них очертание земель. Как видишь, здесь отмечены границы разных стран, какими они были в конце седьмого века, во времена Карломана Кенабумского. До тех пор велеты пользовались чертежом, составленным за 500 лет до того. Что поделать: велеты живут закрыто, и лишь в Приграничье у них есть союзники, что хотя бы изредка поддерживают связь с внешним миром, с поселениями людей. Особенно, конечно, с ближними соседями: моравами, норландцами, аллеманами... И, разумеется, Дети Камня помнят о водных стихиях: реке Одер на востоке и о Море на севере.
Пока посол велетов рассказывал об этом, и сам он, и его племянник Лугайд, и Тристан Кенабумский время от времени поглядывали на чертеж, расстеленный на столе.
- С тех пор многое изменилось, - вздохнул наследник Карломана. - И большая часть перемен - не в лучшую сторону.
Яркие глаза Лугайда вспыхнули и почти почернели, когда он увидел на карте Арморику - прислонившуюся к боку своей старшей сестры, Арвернии, но все-таки удостоенную отдельного именования. Да Карломан Кенабумский и не мог начертить иначе!
- Нынче Арморика сломлена, втоптана в грязь, обескровлена на долгие годы, - произнес молодой оборотень с болью в душе. - О, если бы мой прародитель, Коронованный Бисклавре, мог знать, во что превратит его родину Арверния после его гибели!..
- Его судьба - урок нам всем, что даже мудрейшие среди людей и дивий не всемогущи, - вздохнул Тристан. - И не только судьба Арморики нынче внушает боль! Поглядите: вот другие земли на Западе, что были самостоятельными королевствами во времена Карломана. Вот Нибелунгия, давшая Арвернии двух королев; Адуатукия со Шварцвальдом; Междугорье; Тюрингия; наконец, Аллемания, наша соседка, уже захватившая часть Моравии. Сто лет назад все они были свободны, заключали союзы или враждовали, в том числе и с Арвернией. Иные из них, например, междугорцы, сами были опасны, они стремились покорить окрестные земли, и, если бы история пошла по иному пути, мы сейчас воевали бы с кем-то из них. Но любой народ, споря с равными себе, только набирает силу, учится, выдвигает вперед лучших сыновей. Сейчас же все эти земли находятся под властью узурпатора, Верховного Короля Сигиберта. Уже скоро тридцать лет, как он захватил престол, свергнув своего отца! А в завоеванных землях правят его наместники, братья и кузены, "Волчата Розамунд". Для всех нас хорошо, что король Адальберт Аллеманский втайне ненавидит Верховного Короля, и повинуется ему лишь нехотя. И все-таки, арвернские и аллеманские полки уже стоят по эту сторону Одера, и рано или поздно двинутся дальше!
Лесьяр, оборотень и родич велетов, сурово кивнул, показывая на восточную часть чертежа, где простиралась Великая Степь.
- Враг с Запада силен, искусен в битвах и неукротим, - согласился он. - Но далее, со стороны Восхода Солнца, напирают воинственные кочевые племена. Они были известны уже и во времена Карломана Кенабумского...
- "Вархониты", - прочел Лугайд руническую надпись на чертеже. - Все знают об их нашествии, о кагане Бояне, едва не истребившем Великую Моравию! Ее княжеский род был уничтожен тогда почти полностью. Лишь чудом удалось спасти маленького княжича Святополка, будущего прадеда Мечеслава. Вархониты и сейчас кочуют в степях, угрожают сварожанам и моравам. С Востока пришли и хунгары, - этих, правда, князь Мечеслав привлек на свою сторону, обещая им землю для поселения. Но дело в том, что кочевые племена сами уходят на Запад, спасаясь от более страшного врага! С Востока на Запад медленно, но верно надвигается воинство, которое ведет возродившийся ящер-колдун!
Эти слова, словно прикосновение каленого железа, заставили содрогнуться всех троих.
Затем оборотень Лесьяр сурово поглядел на своего племянника и на Тристана Кенабумского.
- Об этом и речь, доблестные господа! Велетов мало заботят людские распри. Но зато они издалека чувствуют вонь этого проклятого ящера, который приближается к нашим границам год за годом! Некогда велеты первыми столкнулись с ящерами и сражались с ними... Князь Вернидуб велел мне передать тебе, граф Кенабумский: "В далеком прошлом велет Агрик изготовил Меч Стихий, которым вы, люди, истребили детей Ящера. Тот меч перестал быть, он вернулся к стихиям, из которых сотворен. Но вот, у вас есть дар Небес, Меч Нуады. Я горжусь тем, что мой внук Мечеслав добыл его! Нынче Меч Нуады хранится в Лугийском Святилище. Однако к нему рвется Сигиберт Завоеватель, недостойный король Арвернии! Куда годится, если священное оружие попадет в его подлые руки?"
Выслушав это послание, Тристан печально нахмурился, словно чувствовал себя виновным в том, что нынче творилось на земле.
- Положим, не то чтобы Верховный Король именно сейчас рвался к Лугийскому Святилищу, - уточнил он. - Сейчас он сражается на юге, пытаясь сломить Агайю. Но она не очень-то легко поддается ему. А вот Островное Королевство, где некогда правила королева Беатриче, дочь моего прародителя Карломана, где она усмирила свирепого духа огня, уже покорилось Верховному Королю.
- Как и всегда: Хранители оберегают землю, а люди приходят на готовое, не задумываясь, кому и чем обязаны, - сурово произнес Лесьяр.
Лугайд кивнул в знак согласия. А Тристан продолжал свое печальное повествование:
- В Море Туманов пиратствует флот Арвернии. Он грабит берега Альбиона, захватывает корабли "детей богини Дану", чтобы они не могли оказать поддержки Арморике. От них достается даже норландским викингам, хоть те и сами мало кому дают спуску. Новая империя простирается от севера до юга! Даже удаленные иберы и лузитаны, и андосийцы в своих горах, платят дань Верховному Королю. Однако основные силы Сигиберт Завоеватель готовит для большого похода на Восток - в Моравию, Лугию, а может, и до самых Сварожьих Земель.
Тогда Лесьяр ткнул твердым пальцем в Арморику, там, где она была отмечена на чертеже.
- Наши прорицатели узнали, что армориканские друиды готовят новое восстание! Они рассчитывают, что Верховный Король уведет войска на восток, и Арморика сможет отделиться.
Тристан Кенабумский взвился, словно укушенный змеей.
- Этого нельзя допустить! Друиды что, хотят истребить всех "детей богини Дану"?! Сигиберт покарает их еще более жестоко, чем было при восстании герцогини Боудикки! Нет, мы не можем этого позволить!..
Лугайд тоже вскочил со скамьи, словно уже готов был мчаться куда угодно. А его дядя Лесьяр кивнул, удовлетворенный их поведением.
- Кто-то из нас должен незаметно поехать в Арморику с посольством, чтобы засвидетельствовать перед вождями и друидами, что время для восстания еще не пришло!
Тристан, подумав, согласился:
- Наш посланник должен быть мудр, чтобы убедить "детей богини Дану", что время еще не пришло! Ведь, если Арморика восстанет сейчас, то после некому будет возвращать Меч Нуады! Я сам охотно поеду туда; они прислушаются ко мне, потомку своих знаменитых вождей!..
Но Лугайд потянул Тристана за руку, заставляя его сесть на скамью.
- Нет, благородный Тристан! Тебя слишком хорошо знают в землях, подвластных Верховному Королю, ты не сможешь проехать незаметно! - возразил он. - Наш посол должен, прежде всего, действовать осторожно! Кругом кишат шпионы...
Тристан сел, признавая правоту молодого оборотня. И они втроем принялись обсуждать, кого отправить тайным послом в Арморику.
-
Друиды всё никак не уймутся. Странно, казалось бы служители богов должны быть, наоборот, самыми мудрыми. Но на практике что-то регулярно идёт не так.
Что касается посланца в Арморику, а чем плох Лугайд? Он как раз оттуда, его возвращение будет вполне естественным и никого не насторожит.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Друиды всё никак не уймутся. Странно, казалось бы служители богов должны быть, наоборот, самыми мудрыми. Но на практике что-то регулярно идёт не так.
Друиды идейны до фанатичности; неудивительно, что им труднее всего мириться с чужой властью, и что они настраивают народ на восстания. Во времена римских завоеваний в Галлии и Британии именно кельтские друиды подбивали народ сопротивляться римлянам.
А в данном случае, еще и обретение Меча Нуады разжигает в Арморике страсти. Ведь, согласно пророчеству, после этого она должна стать независимой. Вот многие и думают, что пора сражаться.
Что касается посланца в Арморику, а чем плох Лугайд? Он как раз оттуда, его возвращение будет вполне естественным и никого не насторожит.
Видимо, велетские прорицатели увидели, что нужен именно Тристан или кто-то из его рода, судя по тому что пригласили его для переговоров. Кроме того, в Арморике понадобится посол, близкий к Мечеславу, тот, кто сможет их убедить, что он действует, и заслуживает владеть Мечом Нуады. Лугайд, хоть и живет в Моравии несколько лет, не настолько близок к Герою, Что Славен Мечом.
Вереск над пеплом (продолжение)
Некоторое последующее время Алигер просидел, гадая, о чем говорят там, за закрытой дверью.
Но вот, наконец, дверь отворилась, и через порог перешагнул его отец. От юноши не укрылось напряженное выражение на его лице. Граф Кенабумский словно собирался с силами и мыслями, чтобы сообщить нечто важное.
И Алигер тут же вскочил со скамьи, принимая серьезное выражение, под стать отцу. Он видел, что вслед за ним подошел и Лугайд. А позади них остановился могучий Лесьяр, чуть склонив голову под притолокой.
Тристан Кенабумский, не произнося ни слова, жестом велел сыну подойти к нему. Юноша тотчас шагнул навстречу, предчувствуя, что его призывают для большого и значимого дела, что ему, впервые в жизни, доверят нечто важное.
А его отец медлил, не решаясь начать разговор. Прежде, чем поведать сыну, что его ждет, Тристан поглядел на юношу долгим пронзительным взглядом, как бы проверяя: достаточно ли возмужал его Алигер, хватит ли у него и сил, и мудрости, чтобы удержать "детей богини Дану" от падения в бездну?
На мгновение Тристан увидел в своем третьем сыне себя самого в юности. Графу Кенабумскому тоже было 19 лет, когда он вынужден был уехать далеко от отчего дома. Здесь, за Одером, его ждали новые люди, ждала смертельная опасность от рук графа Рагнахара Алезийского, убийцы его отца. Но здесь же он встретил новых друзей и союзников, испытал радость победы, и, в конце концов, обрел свою любовь - красавицу Верхуславу...
А теперь, видно, пришла пора его третьему сыну Алигеру испытать себя, как подобало мужчине! Но все-таки Тристан медлил, глядя на юношу. Втайне он любил Алигера больше, чем старших сыновей, поскольку чувствовал в нем нечто особенное. Ангеррану предстояло унаследовать титул графа Кенабумского и его нынешние владения за Одером. Адальрик стремился завоевать себе воинскую славу. Но Тристану все время думалось, что Алигер способен добиться большего, чем его братья. Хотя он пока не знал, чего именно...
Что ж, предстоящая поездка должна была помочь Алигеру пробудить дремлющие в нем силы! И все-таки, Тристан еще сомневался, прежде чем отпустить сына в дальнюю дорогу, ради посольства, от которого многое будет зависеть. Доберется ли Алигер до Арморики, если и на суше, и на море властвуют арверны? Сможет ли неопытный юноша образумить непокорных "детей богини Дану", которых безумные друиды готовы отправить под арвернские мечи? Получится ли у Алигера пробраться незаметно и вернуться обратно, не попав в лапы шпионам Верховного Короля?..
Тристан глубоко вздохнул. В конце концов, был лишь один способ узнать, что ждет впереди! Случится только то, что судили Норны. Но, если держать при себе повзрослевшего сына, ему точно никогда не стать собой, не проявить в полной мере дремлющие в нем силы.
И вот, Тристан отогнал тревогу и проговорил, как подобало графу Кенабумскому:
- Благородный Лесьяр, посланник князя велетов, поведал мне тревожные известия из Арморики! Друиды призывают "детей богини Дану" к новому восстанию, как только Верховный Король и его войска обратятся на Восток, к Моравии.
Алигер тревожно вскрикнул.
- Нельзя этого позволить! Еще одного восстания Арморика не переживет! Верховный Король жестоко покарает их, и вереск никогда не прорастет сквозь пепел...
Тристан и Лугайд уважительно переглянулись. И даже Лесьяр, прежде не знавший юношу, кивнул, видя, что тот уловил самую суть.
А Тристан Кенабумский тут же ответил сыну:
- Ты все правильно понял, мой Алигер! "Дети богини Дану", особенно их друиды, вообразили, что обретения Меча Нуады достаточно, чтобы новое восстание принесло победу. Только мы, с нашей стороны Одера, можем убедить их, что нужно еще терпеть, ждать и готовиться. Я хотел сам отправиться в Арморику. Там еще прислушиваются к потомкам Карломана Почти Короля...
Тут вмешался Лугайд, позволив себе перебить Тристана:
- Нет, благородный граф Кенабумский! Тебе следует оставаться в Моравии, не привлекать к себе внимания! Лучше будет, если я поеду в Арморику. Уж я-то как-нибудь постараюсь проникнуть туда незамеченным! И я - тоже потомок Коронованного Бисклавре, так что ко мне должны прислушаться...
Но тут его дядя Лесьяр, посол велетов, остановил племянника, положив руку ему на плечо.
- Я рад, что ты готов действовать и помогать близким, племянник! Но, как ты думаешь: случайно ли я, от имени князя Вернидуба, повелителя велетов, пригласил на переговоры именно графа Кенабумского и его сына?
Молодой оборотень пристыженно склонил голову.
- Нет... Прости меня, дядя Лесьяр: я забыл, что ничего не происходит случайно.
- Если велетские прорицатели указали, что старшую ветвь потомков Коронованного Бисклавре ждет их предназначение, значит, все зависит от них, - пророкотал Лесьяр, глядя на Тристана и Алигера, продолжавших стоять лицом к лицу.
Тогда Алигер шагнул вперед, словно поднявшись на гребне волны. И, словно со стороны, услышал свой собственный голос, еще не осознав как следует, как это он решился:
- Я готов поехать в Арморику! Батюшка, и вы, почтенные волколаки: прошу вас, подготовьте меня к этому путешествию, напутствуйте, как подобает, чтобы я смог исполнить ваше поручение!
Два оборотня и моравский воевода, внимательно наблюдавший за разговором, изумленно обернулись к юноше. А его отец шагнул вперед и положил ладони на плечи сыну, стараясь скрыть тревогу за него:
- Я горжусь тобой, мой Алигер! Ты - настоящий наследник графов Кенабумских, не только по крови, но и душой!.. Что ж, ты поедешь вместе с Лугайдом в Арморику, чтобы предотвратить самоубийственное восстание! Действовать необходимо быстро, но осторожно и незаметно!
Алигер внимательно слушал отца. Он старался держать себя в руках, как подобало полномочному посланцу, от которого зависела судьба целой страны. Юноша изо всех сил пытался не выдать ни волнения, ни страха, как настоящий мужчина. И лишь его преувеличенная бесстрастность говорила опытным мужам, насколько он на самом деле потрясен, что на него свалилась честь поехать на родину предков, в беспокойную Арморику.
Про себя же юноша думал о том, как встретит его некогда прекрасный, а нынче разоренный край. Сможет ли он, хоть и потомок Коронованного Бисклавре, убедить горячих "детей богини Дану" не навлекать на себя мстительный огонь и меч?.. В новом огне неминуемо сгорели бы дотла жизнестойкие корни и семена вереска, и он уже никогда не смог бы прорасти над пеплом...
И совсем уж потаенная мысль мелькнула у юноши: ведь Лугайд говорил ему, что ныне при дворе Арморики живет дева, похожая на древнюю героиню, Прекрасную Гвендолин, что в ней ожила та, кого любил его тезка... Быть может, ему удастся увидеть ее?..
Юноша был напряжен, как тетива боевого лука, готовая вот-вот пустить стрелу в цель. Но он ответил коротко и просто, глядя в глаза своему отцу:
- Я готов исполнить ваше поручение!
Тристан сделал еще шаг вперед и обнял сына, крепко прижал его к себе.
- Я знал, что другого ответа ты не мог дать, Алигер, мальчик мой! Ты преодолеешь трудный путь и сумеешь убедить беспокойный народ Арморики, я твердо верю в тебя!.. А, чтобы "дети богини Дану" вполне поверили и положились на тебя, возьми фамильное кольцо графов Кенабумских, принадлежавшее самому Карломану Почти Королю! Я чувствую, что оно поможет тебе.
Тристан снял со своей руки и вложил в ладонь сыну тяжелый перстень с черненой волчьей головой, увенчанной короной. Голова волка была обращена анфас, и в ее глазницах сверкали изумруды. Это кольцо некогда сняли с руки Карломана Кенабумского, когда река вынесла его тело после поединка с Ужасом Кемперра. С тех пор оно передавалось из поколения в поколение в роду Ангеррана, первенца Почти Короля. И вот, теперь Тристан отдал его третьему сыну, Алигеру, которому оно должно было пригодиться больше всего.
Алигер полюбовался фамильным кольцом, сознавая, какая богатая история стоит за ним. Затем надел его на указательный палец, волнуясь, придется ли как раз. Но успокоился: перстень графов Кенабумских пришелся ему как раз по руке, словно был сделан для него.
- Благодарю тебя за доверие, батюшка! - растроганно проговорил Алигер. - Это кольцо означает сразу и большую честь, и великую ответственность. Но я постараюсь быть достойным ее! Не могу же я подвести своих славных предков...
Тристан обратился к сыну, не спеша отпускать его руку:
- Лугайд будет сопровождать тебя. Доверяйся его опыту и умению, но и сам не плошай! Раз уж почтенные велеты обратились к нам, стало быть, конечный успех поручения все же от тебя зависит. И помни: ты будешь послом и от князя Мечеслава, Героя, Что Славен Мечом. Тебе предстоит убедить "детей богини Дану", что он - их надежный защитник, и что Меч Нуады находится в достойных руках.
- Я постараюсь убедить их, батюшка, и вернусь с победой! - Алигер надеялся, что его голос выражал уверенность опытного воина.
- И не смей пропасть по пути! Иначе что же я скажу твоей матушке?! - добавил граф Кенабумский, пряча за напускной строгостью тревогу за сына.
- Я надеюсь, что и матушка, и ты еще сможете гордиться мной! - вдохновенно пообещал юноша.
Затем они впятером некоторое время обсуждали предстоящее путешествие Алигера и Лугайда, старались предусмотреть все, что могло оказаться важным во время пути и в самой Арморике. При этом воевода Громобой вызвал челядинцев и распорядился подготовить для двух путников все необходимое.
А к вечеру того же дня Алигер и Лугайд покинули Приозерскую крепость, выступив в поход. Они направились в сторону Одера, тоже сейчас дремавшего подо льдом, в своем хрустальном дворце. А перед юношей и оборотнем лежал долгий путь, и, какую бы дорогу они ни выбрали, он должен был пролегать по владениям Верховного Короля Арвернии. А значит - их почти наверняка подстерегали опасности.
Их провожали, стоя на крепостной стене, только Тристан Кенабумский, Лесьяр - посол велетов и воевода Громобой. Напоследок они осенили путников солнечным кругом, посвящая их поддержке и заботе Высших Сил. И глядели им вслед, пока путники не скрылись за черными заснеженными елями. Лишь тогда трое мужчин позволили себе обменяться взглядами, исполненными надежды.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
В горнунге-месяце в Междугорских горах бывало опасно путешествовать. Во второй половине зимы здесь властвовал белый ветер. Снежные бураны вихрились в горной долине, близ одного из перевалов, ведущих в Арвернию. Снежные лавины нередко скатывались с гор, погребая на своем пути все живое. А сами снежные пики высились выше облаков, пронзая бледно-серое зимнее небо, и молчали, как бы напряженно прислушиваясь. Горы многое помнили...
Здесь, в долине, закрытой скалами, прямо в гранитном основании горы, было вырублено небольшое святилище в честь Циу, покровителя справедливой войны. И, хотя оно было невелико, а путь сюда - непрост даже в более благоприятную погоду, но здесь каждый год бывало немало гостей. Летом, когда переставали грохотать лавины, и на оттаявших склонах гор зеленела трава, и лишь на самых вершинах оставались нетающие ледники, сюда, в Долину Битв, съезжались множество паломников. И не диво: ведь это было место гибели маркграфа Роланда, Алигера и их храбрых соратников! Здесь они погибли в сражении с междугорцами, без малого 900 лет назад, прикрывая дорогу воинству императора, ушедшему за перевал.
Подтверждением тому был мраморный обелиск, стоявший на уступе в долине. Раненый воин, в изрубленных доспехах, опиравшийся на свой щит, склонился над другим, умирающим, лежавшим у его ног. Надпись золотыми буквами на арвернском языке у подножия монумента не оставляла сомнений в том, что произошло здесь в былые времена. Это изваяние воздвигли здесь по приказу Карломана Великого, а об его сохранности заботились жрецы из здешнего святилища.
Да, летом сюда съезжались паломники со всей бывшей Империи! Рыцари и оруженосцы просили тень героя Роланда дать им мужество в сражении, чтобы биться с врагом так же храбро, как он. Миннезингеры приезжали в Долину Битв ради поэтического вдохновения. Ученые стремились изучить, как все произошло на самом деле. Сострадательные дамы плакали, представляя себе Долину Битв залитой кровью. Иные из них, быть может, вспоминали невесту Роланда, Альду, умершую от горя, хотя император Карломан готов был отдать ее замуж за собственного сына; и невесту Алигера, Прекрасную Гвендолин, ставшую жрицей. Наконец, просто любопытствующие хотели своими глазами поглядеть на знаменитую Долину Битв. Словом, летом здесь постоянно гостили приезжие.
Сейчас, когда в горах часто бушевали снежные вихри, и лавина готова была скатиться от любого неосторожного движения, паломников в Долине Битв было мало. Но жрецы в святилище Циу давали пристанище любому путнику, откуда бы тот ни приехал. Они издавна помогали всем, потому что хорошо знали суровый нрав гор, особенно зимой.
Вот и в этот зимний день они приютили двух путников, что ехали через горы на запад. Жрецы узнали в старшем из путников вервольфа по блеску его глаз, но не спрашивали ни о чем ни его, ни молодого спутника. Их препроводили в святилище, высеченное в скалистом склоне.
- Отдохните после дороги и возблагодарите Циу, Покровителя Храбрых, за то что Он привел вас в это суровое время в наши безопасные стены! - произнес старший жрец, показав паломникам дорогу в святилище.
Те, оставшись наедине, стали оглядываться по сторонам. Святилище в самом деле некогда было высечено в сплошном граните скальной гряды. Массивные стены с узкими аркообразными проходами указывали на древний арвернский стиль. Круглые колонны как бы выступали из капителей, украшенных лиственными орнаментами, как в Кенабумском святилище, хотя храм в Долине Битв и не мог сравниться с ним величиной и богатством отделки.
В скальном массиве не было пробито окон, зато кругом горели факелы, так что святилище ярко освещалось днем и ночью. И при их свете можно было разглядеть барельефы, искусно вырезанные на стенах вокруг главного алтаря.
Изображения были сделаны выпукло, и отесаны так гладко, что хотелось касаться руками и гладить их. Внимательно разглядывая барельефы, паломники поняли, что здесь рассказывается вся история Карломана Великого и его рыцарства, а также Роланда и Алигера. Здесь запечатлелась в камне вся история: от выступления арвернского воинства из Кенабума в Междугорье, и до картин последней битвы, изображенной во всех подробностях.
Последний из барельефов изображал, как на повозке, покрытой знаменем Арвернии, увозили с поля боя тела погибших Роланда и Алигера. За ними следовал, склонив голову и сгорбив могучие плечи, сам император Карломан Великий.
Двое паломников, в которых можно, конечно, узнать Алигера и Лугайда, пробиравшихся в Арморику, долго и внимательно разглядывали старинные барельефы. Они почтительно взирали на подвиги древних прародителей, и вместе с тем, восхищались работой старинных мастеров.
Святилище почти пустовало в этот поздний час. Большинство жрецов разошлись по своим спальным помещениям, как и немногочисленные паломники, рискнувшие в это время посетить Долину Битв. Только возле главного алтаря, перед изваянием Циу, однорукого Аса, стояли два жреца. Они возвышались, статные и прямые, облаченные в кольчуги и шлемы, в длинных воинских плащах, как подобало жрецам-воителям. А Алигер с Лугайдом, незамеченные жрецами, стояли вдалеке, глядя, что те станут делать.
Посвященные служители Циу простерли руки над огнем, горевшим на алтаре, символически выражая готовность пожертвовать собой, подобно вложившему руку в пасть волку Фенриру, если потребуется для справедливого дела. И они заговорили по очереди, приглушенными голосами, отзывавшимися эхом от каменных стен святилища:
- Выслушай нас, справедливый Циу! Ты даришь храбрость воинам, а закон - королевствам. Ты некогда заострил мечи воинства Карломана Великого и одарил храбростью воинов Роланда и Алигера, когда они сражались с жестоким врагом здесь, в Долине Битв. Тот поход был угоден тебе, о, Циу, ибо междугорцы готовились напасть первыми, и Арвернию с ее вассалами ждали бы великие смуты. Ради победы заплатили жизнью храбрейшие из арвернских героев. Коротка жизнь твоих любимцев, храбрых, как сам Циу, потому что Всеотец Вотан первыми призывает их в свое небесное воинство. Но их самопожертвование способствовало делу мира, и умиротворенное Междугорье приняло скипетр Карломана Великого, равным войдя в семью народов.
А что же творится ныне, взгляни, о, правосудный Циу! Прислушайся к просьбе своих служителей, ибо больше нам неоткуда ждать помощи! Нынче Сигиберт Завоеватель прибрал к рукам почти всю Западную половину Срединного Мира и стремится дальше, на Восток. Но Арверния при нем становится не семьей народов, но темницей, где завоеванные народы обязаны работать и воевать для своего завоевателя. Хотя король Сигиберт сам сын междугорской принцессы, и был наместником в Междугорье в правление своего отца, но ныне он требует ото всех лишь одного - золота и войск, чтобы двинуться на Восток. Паломники, посещающие Долину Битв, приносят тревожные известия. А нынче осенью к нам в святилище приходили королевские сборщики налогов, взыскали со святилища десятую долю доходов, что доставляют нам паломники... Тебе ведомо, о, великий Циу, чего стоило нам, Твоим служителям, не схватиться за мечи и не изрубить королевских посланников, как обычных бесчестных грабителей! Ни один король никогда не взыскивал с храмов налоги, как со своих подданных... Правление узурпатора Сигиберта ничего не дало Срединному Миру, кроме рек крови и разорения! Никому не стало лучше от того, что он устанавливает всюду единообразный порядок, как в военном лагере! Услышь же нас, о, славный Циу, внемли истовой просьбе своих жрецов! Не позволь долго властвовать неправедному королю, останови его нечестивые завоевания! Пусть взывает к тебе воинство короля Сигиберта и приносит богатые жертвы - Ты же рассуди по справедливости и пошли победу правому! Пусть же скорее все вернется на свои места, и каждая страна останется собой, ибо в этом все же больше справедливости и чести, чем в том порядке, что несет с собой Сигиберт Завоеватель! Останови его поскорее, о, справедливый Циу, не то он навлечет Рагнарёк прежде времени!
Так молились жрецы у алтаря Циу. И черты мраморного изваяния, озаренные пламенем, оживали, двигались. Казалось, что лицо Его то становилось непреклонно суровым, то искажалось от страдания, словно Он только что вложил руку в пасть лютому зверю, то смягчалось, выражало сочувствие к просьбам людей...
Алигер и Лугайд понимающе переглянулись, слушая, о чем молились благочестивые жрецы Циу. Как видно, и в Междугорье многие были бы рады избавиться от такого властелина. Великодержавные замыслы Сигиберта Завоевателя все меньше прельщали его подданных, уставших от походов и сражений.
Юноша и оборотень не стали прерывать молитву жрецов, а вошли в один из меньших приделов святилища. Там тоже горел огонь на алтаре, словно ожидая благочестивых паломников. Алигер первым шагнул к нему, чувствуя особое вдохновение, словно некий внутренний голос подсказал ему подойти именно сюда. Он был уверен, что посещение святилища в Долине Битв поможет ему исполнить свое предназначение в Арморике.
За последний месяц, что они с Лугайдом провели в странствии по горам и долам суровой зимней порой, Алигер сильно повзрослел и телом, и душой. Он раздался в плечах, его лицо с черным пушком на щеках и подбородке обветрилось. Ясные серые глаза юноши глядели твердо, как у человека, немало повидавшего на свете. Но самое главное - Алигер узнал себя и научился полагаться на свои чувства. Уже не раз во время путешествия друзья поступали так, как Алигер находил правильным, и выходили сухими из воды. Даже волчье чутье оборотня порой уступало в остроте предчувствиям юноши, и Лугайд привык сперва советоваться со своим молодым другом.
Вот и сейчас Алигер сразу шагнул в малый придел, безошибочно чувствуя нечто, чему пока не знал названия. Лугайд же внимательно следил за юношей, готовый либо последовать за ним, если тот в очередной раз окажется прав, либо остановить его, если потребуется.
-
Ага, значит, жрецы Циу против Сигиберта. Логично. Но, интересно, все ли? В достаточно больших организациях всегда находятся разные течения. Или, всё же, нет? У друидов так, но вот, помнится, братство Донара было полностью монолитным. Кстати, а как оно сейчас поживает? В фаворе или в загоне? Или он и их подчинил?
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Ага, значит, жрецы Циу против Сигиберта. Логично. Но, интересно, все ли? В достаточно больших организациях всегда находятся разные течения. Или, всё же, нет? У друидов так, но вот, помнится, братство Донара было полностью монолитным. Кстати, а как оно сейчас поживает? В фаворе или в загоне? Или он и их подчинил?
Раскошеливаться на военные расходы короля, скорее всего, никому особо не хочется. Хотя думаю, что жрецы Циу руководствуются также и более благородными мотивами. Сейчас они действительно едины в неприязни к Верховному Королю, что вмешивается в их дела.
Но, если Сигиберт достаточно умен, чтобы не только требовать, но и давать, или, по крайней мере, обещать, то некоторые жреческие братства могут и поддержать его. Те же донарианцы ему наверняка пригодятся в восточном походе для борьбы с тамошними дивиями. Да и, если Арморика восстанет, на нее наверняка спустят опять-таки донарианцев. Может быть, им и выгодно поддерживать Верховного Короля. А возможно, и между ними встречаются люди с разными стремлениями. Даже в одном братстве могут быть люди с радикальными взглядами, которые пойдут на все ради своей идеи, и более умеренные.
Вереск над пеплом (продолжение)
Алигер и Лугайд подошли к алтарю, стоявшему в малом приделе, посвященном Фригг и Ее сыну, светлому Бальдру. Но прежде всего их внимание привлекли барельефы, украшавшие алтарь. Приглядевшись при свете факелов, Алигер убедился, что и они тоже посвящены истории Роланда, как и все в Долине Битв.
На алтаре было высечено, как мать Роланда, принцесса Бертрада, сестра великого императора, благословляла своего единственного сына перед уходом на войну. Она изображалась величественной женщиной в пышном старинном одеянии, и фигура ее была выше других женщин, стоявших вокруг. Бертрада осеняла солнечным кругом своего сына Роланда, стоявшего перед ней в полном боевом облачении. Даже если бы в камне не были выбиты старинными витиеватыми буквами имена действующих лиц, Алигер и Лугайд все равно узнали бы их.
Позади Роланда на барельефе выстроились рыцари, которыми командовал молодой коннетабль. Ближе всех к нему, на шаг позади, стоял Алигер, лучший друг Роланда. Он чуть склонил голову, вместе с другом принимая благословение сестры императора...
А позднейший Алигер, живущий спустя почти 900 лет, стоял перед алтарем вместе со своим другом, оборотнем Лугайдом, разглядывая барельефы на камне.
Огонь, горевший на алтаре, озарял изваяния Фригг и Бальдра. Они были изображены держащимися за руки, и мать подняла правую руку, также благословляя сына. Это был памятник материнской любви. Паломники не сомневались, что в свое время именно принцесса Бертрада приказала построить в святилище, возведенном ее царственным братом на месте гибели Роланда, еще и придел в честь Фригг и Бальдра.
На краю очага, где огонь еще не успел разгореться как следует, лежали приношения паломников. Здесь были сухие цветы, пергаменты с написанными на них молитвами, драгоценные смолы и благовония, и все, что люди могли по разным причинам посвятить Небесам.
Алигер подумал про себя, что и ему следует что-то пожертвовать, хотя мало что из его небогатого дорожного имущества годилось в дар. И еще он вспомнил о своем предке - Карломане Почти Короле. Верно, он приезжал сюда, в Долину Битв, когда ехал тем же путем, только наоборот - из Арвернии в Моравию.
Юноша не сомневался, что Карломан Кенабумский должен был придти именно сюда, в придел Фригг и Бальдра. Ведь и его мать, королева Гвиневера Армориканская, тоже, верно, благословляла сына в дальний путь, и также неистово готова была бороться за его жизнь, как и мать Роланда, и как сама Фригг, стоявшая здесь! К счастью, в отличие от них, Гвиневера дождалась сына живым и здоровым, хоть ей и суждено было, в конце концов, пережить его...
По наитию Алигер извлек из-за пазухи платок, что вышила ему мать, графиня Верхуслава. Затем он снял с шеи висевший на цепочке оберег - клык его ручного волка, который несколько лет назад погиб на охоте, запоротый кабаном. Юноша завернул клык в платок и положил на алтарь, взволнованно проговорив:
- Прошу вас, великие Владыки Асгарда, властвующие над Арвернией: помогите нам с Лугайдом в пути! Ради благословения матери и преданности друга-волка, отдавшего жизнь ради своего двуногого собрата, - помогите нам добраться до Арморики и выполнить наше предназначение! - истово молился он.
Лугайд же ничего не сказал, только в его ярких глазах отражалось пламя алтаря.
Как только Алигер произнес свою молитву, на алтаре тут же ярко вспыхнул огонь, сразу поглотив все приношения.
- Теперь я знаю: Небеса услышали мою просьбу! - проговорил юноша повеселевшим голосом.
Лугайд серьезно ответил, так, чтобы слышал только его друг:
- На Небеса надейся, а сам не плошай! Мы еще не прошли через перевал. Вокруг Долины Битв кружится слишком много народа, за перевалом наверняка следят арвернские патрули.
- Это так, но зимой трудно найти другой подходящий перевал в горах, - возразил Алигер.
Ничего не решив с вечера, друзья добрались до спальни, предоставленной им благочестивыми жрецами, и улеглись на постели из конского волоса. Поскольку оба устали после долгого пути, то заснули быстро и крепко.
Ночью Алигеру привиделся сон, да такой яркий, будто все происходило наяву.
Ему приснилась девушка, стройная и изящная, как водяная лилия, в одеянии "детей богини Дану". Она стояла на зеленом речном берегу и глядела своими бездонными синими очами ему в самое сердце, так что он уже ничего не видел, кроме нее и ее глаз. Он был уверен, что это Гвендолин. Именно такой она и должна быть!
Затем девушка обратилась к нему на языке "детей богини Дану", и он запомнил каждое ее слово, хотя сердце трепетало от волнения:
- Мы с тобой и народ Арморики долго ждали заветного часа, мой Алигер! О, как долго!.. Но теперь ожидание подходит к концу. Если "дети богини Дану" не погубят себя в последний миг неразумным нетерпением, скоро мы дождемся свободы! Вот-вот вереск прорастет сквозь пепел! - она повела рукой в вышитом рукаве.
Юноша взглянул в ту сторону, куда она показывала. И в самом деле увидел вереск, что быстро и бесшумно прорастал вокруг него. Мгновение - и кругом расцвел лиловый живой ковер.
Алигер замер, восхищенный. Но тут же услышал другой голос, мужской:
- Тебе следует поспешить, чтобы исполнить свое предназначение!
Юноша стремительно обернулся и увидел перед собой высокого черноволосого мужчину в старинном одеянии, с сияющими зелеными глазами оборотня. Он держал в руках дар, принесенный Алигером на алтарь - вышитый платок и волчий клык на цепочке.
- Карломан Кенабумский, Почти Король! - изумленно выдохнул юноша, глядя в глаза своему знаменитому прародителю.
Тот польщенно улыбнулся.
- Вы с Лугайдом хорошо начали свой поход! - проговорил он. - Но вам предстоит ехать дальше. Советую вам отправиться через Риндсфалльский перевал, мимо Замка Львов, там, где погиб мой младший сын Аделард, повторив подвиг Роланда. И далее держите путь через Шварцвальд. Там вам помогут местные альвы. Они противятся Сигиберту Завоевателю, а вам с Лугайдом, моим потомкам, окажут поддержку, чтобы вы незаметно добрались до Арморики. Вы должны сделать это раньше, чем недостойные друиды поднимут восстание, что грозит страшными последствиями!
- Я готов это сделать, мой досточтимый прародитель! - проговорил Алигер и опустил голову во сне. - Но я не могу поручиться, что смогу переубедить народ Арморики, привыкший почитать друидов!
- Объявите с Лугайдом, что вы действуете по поручению мудрых людей и ши; что даже велеты, обычно живущие обособленно в своих горах, теперь не на шутку встревожились судьбой, что готовят себе "дети богини Дану", друзья ши! Расскажи также на Совете Кланов о Мечеславе, Герое, Что Славен Мечом. Поведай, что он решительно действует, собирает военную силу, чтобы остановить нечестивое владычество Сигиберта Завоевателя. Поведай и о том, что Мечеслав уважает каждый народ, подобно нашему прародителю, Карломану Великому, и что его наставниками были лучшие из людей и Хранителей. Пусть Партия Меча в Арморике убедится, что Меч Нуады находится в надежных руках, и надо лишь подождать немного. Но, если "дети богини Дану" поднимут восстание, погубят себя навсегда! Скажи им это, Алигер! - голос Карломана Почти Короля прозвучал властно, словно призыв боевой трубы.
Алигер запомнил все, что ему говорили Гвендолин и Карломан, до последнего слова. И, пока он слушал и запоминал, чувствовал сквозь сон, как металл фамильного кольца греет ему палец, словно сам могущественный прародитель пожимал ему руку во сне.
Затем сон унес Алигера еще глубже, и он больше ничего не видел и не слышал. Но, когда проснулся утром, сразу вспомнил все, что ему говорили во сне.
Наутро он встретил бодрого, как всегда, Лугайда. Оборотень вообще очень мало нуждался в отдыхе, ведь два его облика черпали силы друг у друга. Во время пути Лугайд всегда оставался в дозоре, когда Алигер отдыхал, и мог обходиться без сна несколько дней.
Вот и сегодня Лугайд встретил своего молодого друга внимательным взглядом блестящих глаз, чувствуя в нем нечто особенное.
- Умывайся и завтракай, а потом мы выезжаем, - весело проговорил он.
За завтраком Алигер рассказал другу о своем сновидении и о совете Карломана насчет выбора пути.
- Я думаю, мы должны последовать его предупреждению и ехать через Риндсфалльский перевал, - закончил он.
Лугайд кивнул, поразмыслив.
- Тропа там еще круче, чем в Долине Битв, но мы сумеем пройти, не будь я бисклавре! Зато там нам не встретятся пограничные арвернские разъезды, - согласился он.
И вскоре оба молодых путника двинулись верхом на выносливых мохноногих горских лошадях по заснеженному склону горы в сторону Риндсфалльского перевала.
По пути они продолжали беседовать о том, что Алигер видел во сне, надеясь извлечь из полученных им откровений указание, как им действовать в дальнейшем.
При этом юноша, наконец, решился спросить своего старшего друга и наставника о том, что волновало его больше всего:
- Прошу тебя, Лугайд: расскажи мне о деве, нареченной в честь Прекрасной Гвендолин! Какая она, и к какому клану принадлежит? Увидим ли мы ее при королевском дворе в Чаор-на-Ри?
Лугайд уловил волнение юноши и, погасив улыбку, стал рассказывать:
- Гвендолин родом из Озерного Края, из потомков Номиноэ Вещего. А по матери она - внучка короля Арморики, племянница таниста Дунстана, и потому часто гостит при королевском дворе. Вещие ши, присутствовавшие при церемонии ее имянаречения, сразу увидели, что в ней ожили красота и мудрость Прекрасной Гвендолин, и велели наречь ей это имя. Она выросла, воспитанная лучшими наставниками, и проявила такие дарования, что к ней уже в юности прислушиваются вожди кланов. Я уверен, что Гвендолин поможет нам исполнить поручение!
При этих словах у Алигера часто-часто забилось сердце. Ему стало жарко, хотя вокруг веял морозный воздух горных вершин. Юноша мечтал увидеть эту деву, такую, какой она предстала перед ним во сне. Чем больше он узнавал о Гвендолин, тем больше сознавал, что его сердце принадлежит ей одной. И он погружался в заветные мечтания. Ведь, если она пришла в его сон, значит, их души и судьбы в самом деле соединены! Они родились друг для друга, и скоро их ждет встреча!..
Однако, мечтая о лучшей из дев, Алигер ни на минуту не забывал, ради чего он послан в Арморику. Прежде всего он должен был дать решительный бой Партии Меча, издавна существовавшей в Арморике. Она готова была в своем безумном исступлении вырвать с корнями вереск из священной земли Арморики. Он же, потомок древних властителей, должен был сделать все, чтобы "дети богини Дану" не поддержали восстание. Лишь тогда он будет достоин любви Прекрасной Гвендолин!
-
Вот, с одной стороны, все восстания всегда кончались одинаково. А, с другой, как не восставать, когда с тобой совсем не считаются? А так, хотя бы, опасаться восстания будут. Или вот сейчас. На троне даже не законный король, на каком основании ему подчиняться?
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Вот, с одной стороны, все восстания всегда кончались одинаково. А, с другой, как не восставать, когда с тобой совсем не считаются? А так, хотя бы, опасаться восстания будут. Или вот сейчас. На троне даже не законный король, на каком основании ему подчиняться?
На сей раз обретен Меч Нуады, а, согласно пророчеству, после его обретения Арморика станет свободной. Неудивительно, что "дети богини Дану", особенно друиды, рассчитывают на успех восстания. Но только они не учитывают причинно-следственных связей, о которых им как раз напомнят Алигер и Лугайд.
Король-то незаконный, зато повиноваться ему приходится на основании военной силы, которой он располагает. Такой силы и власти не было ни у одного законного правителя. Все страны Запада, до Одера, подвластны ему. Попробуй-ка справиться с ним!
А сразу, как Сигиберт захватил власть, он покарал своих противников, зато дал большую власть и привилегии своим сторонникам, что помогли ему совершить переворот. К тому же, заставлял покориться несогласных, используя заложников, начиная с собственного отца, брошенного в тюрьму. Хлодиона Кенабумского, дядю Тристана, казнили за то, что отказался присягать Сигиберту. Вряд ли после этого многим вельможам хотелось возражать. Адальберт Аллеманский, брат Сигиберта, не осмелился восстать, но повинуется брату лишь нехотя. Но за годы, что прошли с тех пор, власть Верховного Короля только возросла, а подданные научились бояться. А Арморика до сих пор выбирала меньшее из зол. Хотя там всегда хватало тех, кто хотел бы решить все в открытом противостоянии.
Вереск над пеплом (продолжение)
После долгих странствий по заснеженным нагорьям, Алигер и Лугайд, наконец, добрались до Риндсфалльского перевала. Здесь в 815 году погиб младший сын Карломана Почти Короля, Аделард, вместе с другими воинами Циу защищая перевал от войск междугорцев. Они пожертвовали собой, уничтожив вражеское войско, а тела арвернов и их врагов погребла под собой лавина, уничтожившая Замок Львов.
Теперь на перевале тоже стоял обелиск, но гораздо скромнее, чем в Долине Битв. Погибших здесь героев не подобало равнять с их древними предшественниками. Лишь из-под снега выглядывала огромная мраморная рука, сжимающая меч - знак братства Циу. Подъехав ближе, путники разглядели на постаменте высеченные имена защитников Риндсфалльского перевала. Алигер и Лугайд спешились, обнажили головы, скинув отороченные мехом капюшоны своих дорожных плащей, и постояли так с минуту в почтительном молчании. Северный ветер гудел над перевалом, и пролетающие снежинки запутывались в волосах обоих путников, и в косматых гривах их коней.
Риндсфалльский перевал в самом деле оказался безлюден. Когда лавина разрушила Замок Львов, жрецы Циу не стали восстанавливать его, сочтя место ненадежным. Так что Алигеру и Лугайду не приходилось беспокоиться о нежелательных встречах. Особенно в эти зимние морозные дни, когда склоны гор обледенели так, что страшно было ступать. А под ногами разверзались бездонные пропасти. И ветер днем и ночью свистел в ушах: сорвись и лети!..
Никто не пошел бы в эту пору в горы без крайней необходимости. Да и Алигер с Лугайдом смогли проехать, главным образом, благодаря ловкости и волчьему чутью оборотня. Лугайд всегда находил тропу там, где тропы не было, и помогал Алигеру преодолевать опасные места. Несколько раз бывало, что он втягивал юношу на надежный участок скалы, а потом успокаивал лошадей, чтобы они сумели невредимо преодолеть ледовые трещины.
Риндсфалльский перевал был крут и опасен. Но вот, наконец, путники преодолели его и стали спускаться по другую сторону Белых Гор.
Они быстро поняли, что находятся в совсем другой стране, чем по ту сторону гор. Все здесь было другим: и камни, и пока еще редкая растительность на пригревах у южных склонов гор. Даже у воды в горных речках, где плескалась форель, был другой вкус, хотя распробовать ее было трудно: от невероятного холода ломило зубы.
Но вот ледники остались позади, и путники спустились в густой лес, сплошь покрывавший склоны гор. Здесь росли в основном сосны и ели, высокие и мрачные деревья. Сквозь снег проглядывала темная зелень их колючих лап, но она не радовала глаз и душу. Могучие темные деревья закрывали весь окоем, да и найти дорогу, блуждая по этому вековечному лесу, было непросто. Сквозь него можно было ехать много седьмиц подряд, но так никуда и не добраться, и вокруг все продолжали бы расстилаться одни лишь хвойные дебри. Едва путники находили проезжую тропу, как вокруг них смыкались черные еловые лапы, застилали свет. За колючими вершинами деревьев часто нельзя было разглядеть бледное зимнее солнце.
- Мы уже почти в Шварцвальде, - ободряюще говорил Лугайд своему молодому спутнику.
- Теперь я понимаю, почему Шварцвальд зовется Черным Лесом, - проворчал Алигер, отводя от своего лица очередную твердую, как копье, ветку, норовившую выколоть ему глаза. - Одна надежда: верно, наш прародитель, Почти Король, не ошибался, посылая нас этой дорогой!
- Он никогда не ошибается! - с полной уверенностью ответил Лугайд. - Думаю, что местные альвы уже знают, куда и зачем мы едем, и помогут нам в пути!
Оборотень не ошибся. По мере того, как они ехали через темные леса вниз по горному склону, им все чаще попадались знаки. Они находили камни, поставленные друг на друга, или зарубки на деревьях, похожие на следы медвежьих когтей.
Увидев однажды целую скалу, вывороченную из ее гнезда в земле и поставленную ребром, Алигер даже удивленно присвистнул.
- Вот это да! Здесь что, обитают велеты?
- Нет - оборотни-медведи, хозяева Шварцвальда. Они указывают нам дорогу, чтобы мы не заблудились в пути.
- Где же они живут? - юноша огляделся по сторонам, но ничего не разглядел, кроме сумрака лесных чащоб.
- У них в лесах вдоволь укромных мест, где они живут семьями и целыми поселениями. Охотятся и собирают мед. Они редко показываются пришлым, однако, как видишь, готовы помочь нам, - и Лугайд учтиво поклонился перед путеводным камнем.
Молодой оборотень оказался прав. Они так никого и не встретили в горных лесах, однако все время находили знаки, что те оставляли им. А когда у них закончились припасы, путники несколько дней подряд находили под камнями вяленое мясо и медовые лепешки. Для их коней же были приспособлены торбы с зерном и лесными орехами.
- Благодарим вас, почтенные альвы-Хранители!- Алигер с Лугайдом каждый раз кланялись на все четыре стороны, принимая подношение.
Юному сыну Тристана Кенабумского хотелось хоть раз увидеть здешних хозяев. Но те так и не показывались, лишь оставляя для путников знаки. Как говорил Лугайд, они знали, куда и зачем те спешат, и не хотели задерживать их.
Однажды, когда путники уже спустились в Шварцвальд, им послышалось что-то странное. В лесу звонко распевали птицы. Среди зимы, там, где на протяжении многих дней можно было услышать разве что пересвист синиц, воронье карканье да жуткое уханье филинов по ночам, это звонкое щебетанье поразило путников. Алигер даже приостановил коня, слушая птичьи трели и мелодичный перезвон лесного ручья.
- Что это? Разве птицы здесь не улетают на зиму? - прошептал юноша.
Лугайд внимательно прислушался и тоже шепотом ответил ему на ухо:
- Вейлы, прекрасные девы-птицы! Здесь их заповедное место. Хочешь повидать их? - он внимательно поглядел на своего молодого друга. - Только учти: если мужчина, чье сердце свободно, встретит красавицу вейлу, он может забыть обо всем на свете, и не захочет покинуть ее!
Лицо Алигера ярко вспыхнуло на морозе, но он твердо взглянул в глаза другу и отвечал, вспомнив прекрасный образ Гвендолин, ожидавшей его в Арморике:
- Мое сердце уже отдано, да и задерживаться в пути нам с тобой никак нельзя! Пусть нас простят очаровательные вейлы, но мы должны ехать дальше.
- А я бы, может быть, и захотел познакомиться с вейлами, но в другой раз, - добавил Лугайд, поглядев в глубь леса, откуда слышался птичий перезвон. - Сейчас у нас важное дело, что касается всех альвов и людей.
Легкий ветерок донес из леса чуть слышный протяжный вздох. Но друзья поехали дальше, и скоро все звуки смолкли позади.
Так они доехали до развилки двух троп. Обе они уводили неведомо куда вглубь леса, и друзья приостановили коней, думая, по какой тропе свернуть. Но на одной тропинке лежала, прямо на снегу, цветущая веточка вереска. Алигер соскочил с коня, бережно взял веточку в руки и спрятал за пазухой.
- Спасибо вам, вейлы, за помощь в пути! - воскликнул он, прежде чем свернуть на указанную тропу.
Из леса вновь долетела прощальная птичья трель...
Взволнованный не состоявшейся встречей с вейлами, Алигер удивленно проговорил, когда они с Лугайдом отъехали подальше:
- Я как-то не задумывался, что в Шварцвальде живут еще и вейлы.
- Что ж им сделается? Они берегут свои заповедные места, как было испокон веков. Донарианцы еще не заглядывали сюда, - ответил Лугайд.
Алигер проговорил, тщательно выбирая слова:
- Прежде, думая о вейлах, я вспоминал лишь дочерей Вультраготы: Брунгильду и Фредегонду. Ведь они родились здесь, в Шварцвальде, и воспитывались матерью, знающей все тайны дев-птиц. Но насколько же разные жизни прожили родные сестры, и какое разное наследие они передали своим потомкам! Ведь они положили начало нынешним распрям! Фредегонда и ее потомки виноваты во всем. Теперь ее наследник, Сигиберт Завоеватель, стремится захватить весь обитаемый мир, а князь Мечеслав, потомок Брунгильды, готовится встретить его с оружием в руках. Уму непостижимо, как до такого дошло!
- Не так уж и удивительно, - возразил Лугайд своему другу. - Прекрасные девы-птицы выросли в одном гнезде, да разлетелись в разные стороны. Брунгильда стала женой князя велетов, прожила жизнь среди мудрых ши, что чтили не только ее красоту, но и природные дарования. Ей ничего не мешало передать все лучшее в наследство своей плоти и крови. А Фредегонде довелось жить среди людей, рано столкнуться с подлостью и коварством. Ее красота лишь мешала, притягивала желания мужчин, а дар ей приходилось скрывать, использовать его исподтишка. Вот она и растратила свои лучшие задатки, привыкла бороться за себя и своих детей, не разбирая средств, и ее потомки усвоили, что им все дозволено. Так бывает в судьбах и людей, и ши... Вот, как та развилка дорог, которую нам указали здешние вейлы. Кажутся совсем одинаковыми, но только одна из них приведет к верной цели, а вторая уведет от нее.
Алигер внимательно слушал рассуждения друга, и, наконец, кивнул, выражая согласие. И тут же его осенила еще более важная мысль.
- Ты говоришь, Лугайд - развилка дорог, только одна из которых ведет к верной цели! Но точно так же получается и в Арморике, с партией Лиры и Партией Меча! Каждый может выбрать тот путь, что ему подходит, но только один приведет Арморику к счастью и свободе, а второй погубит всех. Так и следует сказать на Совете Кланов тем, кто жаждет сражаться! Пусть только они согласятся подождать, когда князь Мечеслав соберет войска и разгромит Предводителей Запада, - и все будет хорошо! - в интонациях Алигера звучала и твердая убежденность, и страстная юношеская мечтательность.
Лугайд взглянул на него своими блестящими глазами сквозь полумрак черного леса.
- Что ж, удачи тебе по приезде! По крайней мере, ты можешь рассчитывать на мою помощь. И думаю, что не только на мою, - он слегка улыбнулся.
Но, чтобы добраться до Арморики, друзьям предстояло сперва проехать через Шварцвальд, а затем спуститься к Леджии, которая как раз должна была оттаять к тому времени.
-
Красивая история. Наверное, мы узнаем о том, как сбудется пророчество о Мече Нуады. Надеюсь, Алигер и Гвендолин найдут своё счастье, а Арверния и Арморика пойдут каждая своим путём.
-
Благодарю Вас, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Красивая история. Наверное, мы узнаем о том, как сбудется пророчество о Мече Нуады. Надеюсь, Алигер и Гвендолин найдут своё счастье, а Арверния и Арморика пойдут каждая своим путём.
Надеюсь, что узнаем, если мы сможем рассказать обо всем!
Вереск над пеплом (продолжение)
Прошло немало времени, пока Алигер и Лугайд проехали через темные леса Шварцвальда. Они по-прежнему избегали дорог и поселений, держа путь через глухие чащобы. Однако странники благополучно преодолели долгий путь, благодаря волчьему чутью оборотня и знакам, что продолжали оставлять для них местные альвы-Хранители.
К началу весны Алигер с Лугайдом, похудевшие, пообносившиеся, но исполненные сил и решимости, добрались до Леджии. Великая река Арвернии и Арморики недавно полностью оттаяла ото льда, вобрала в себя талые воды со всей окрестности, и широко разлилась, так что даже прибрежные луга и заросли скрылись под водой. И теперь она катила свои мутные взбаламученные волны на запад, к Морю Туманов.
Здесь путникам посчастливилось сесть на торговый корабль. "Быстрокрылый", один из первых кораблей, что вышли на воду этой весной, был всего лишь крутобоким купеческим судном с большим квадратным полосатым парусом на мачте. Он вез из Дурокортера в Чаор-на-Ри запасы сукна, кож, глиняной посуды, изделия из керамики и дерева, и всякую всячину, какую только можно было продать на торгах. Но, хотя корабль был основательно загружен, хозяин-купец ради дохода согласился взять на борт двоих путешественников. Правда, сперва он с недоверием встретил их, потрепанных скитаниями. Но, стоило им щедро заплатить, как купец радушно пригласил их на борт своей ладьи.
- Милости прошу вас, господа! - поклонился хозяин ладьи, беря золото. - Отдаю вам лучшую каюту на носу, рядом со своей. Спасибо вам, что почтили мой корабль своим вниманием! Ведь мне надо чем-то кормиться и продолжать торговлю! Из своих доходов я вынужден изрядную часть отдавать королевским сборщикам налогов... Королю Сигиберту нужно золото, чтобы продолжать свои завоевания, вот он и повышает подати для всех и на все! - в голосе купца явственно прозвучала обида.
Алигер с Лугайдом украдкой переглянулись. Они еще раз убедились, что власть Верховного Короля тяготила даже его подданных.
Итак, они продали своих лошадей в ближайшем селении и взошли на борт "Быстрокрылого", чтобы плыть дальше по течению Леджии.
Несмотря на свое название, купеческая ладья двигалась неспешно. День проходил за днем, а она все еще шла вниз по реке, и гребцы вращали весла.
Оба молодых путешественника часто стояли на палубе и глядели на разливы реки, на селения и города, раскинувшиеся по ее берегам. Уже зеленели поля, и однажды путники увидели, что над рощами и садами зазеленела туманная дымка разворачивающейся из почек молодой листвы.
Глядя с борта проплывающего корабля, Алигер и Лугайд подолгу разглядывали берега Арвернии. Оборотень не был здесь уже давно, а виконт Кенабумский впервые глядел на землю своих предков. Он всегда считал Арвернию и Арморику своей родиной, хотя родился далеко отсюда.
И однажды, в один теплый весенний день, они увидели с палубы "Быстрокрылого" древний Кенабум.
Кенабум, бывшая столица Арвернии, творение "детей богини Дану"! Старинный священный город, где короновались короли Арвернии, и где они же находили свое последнее пристанище в мраморных гробницах, даже после того, как Хильдеберт Строитель отдал Кенабум во владение своему племяннику Карломану! Город, где гармонично сочеталось лучшее, что могли предложить миру арверны и "дети богини Дану"! С каким волнением Алигер глядел на земли, что по праву принадлежали ему, его отцу и братьям, но где никто из них не имел возможности побывать...
Он смотрел на величественный старинный замок, где жили его прародители. Тот высился над рекой, и его шпили и башни отражались в воде.
- Вот он - Кенабумский замок, оставшийся без господина! - прошептал Алигер одними губами. - Я счастлив, что могу повидать его! Для меня большая честь приехать сюда, первым из нашего семейства!
С этими словами юноша коснулся фамильного кольца с изображением волчьей головы. И увидел, как ярко блеснули ее глаза-изумруды. Может быть, их осветило весеннее солнце. Но юноша счел этот блеск знамением. Это кольцо многое помнило, так же как и башни Кенабумского замка.
Лугайд пояснил своему молодому другу:
- Местные ши берегут наследие графа Кенабумского, не дают замку разрушаться. Также замком управляет надежный кастелян, потомок Хлодиона - брата Карломана Почти Короля.
- Это значит - из рода Ужаса Кемперра? - удивился юноша, знавший историю своего семейства.
- Да. Вспомни, что мы с тобой говорили о выборе, Алигер, - напомнил Лугайд. - Этот род дал двух свирепых оборотней-выродков. Но их последующие потомки сделали совсем другой выбор. И нынешний потомок Хлодиона оберегает наследие твоего семейства, хотя твой отец, граф Кенабумский, и живет в изгнании.
Алигер снова взглянул на прекрасный замок, оставшийся уже позади, с другими чувствами.
- Я благодарен тем, кто хранит наследие моих предков! - искренне проговорил он. - Но неужели Кенабум вовсе остался без властителя? А как же моя бабушка, графиня Гвенаэль? Она не приезжает сюда?
Лугайд иронически усмехнулся.
- Твоя бабушка все еще находится во власти Верховного Короля Сигиберта. Он не выпускает из своих рук то, что завоевал однажды, сколько бы лет ни прошло. Возможно, такая верность с его стороны заслуживала бы уважения, если бы он не сделал графиню Кенабумскую своей фавориткой, погубив ее мужа и разлучив ее с сыном.
Алигер вздохнул, думая о судьбе своей бабушки, которую никогда не видел. И тут ему вспомнилось еще кое-что важное.
- А что стало с реликвией нашей семьи - портретом Карломана Кенабумского и его жены, нашей прародительницы Альпаиды? Сохранился ли он ныне?
- Я рад, что ты помнишь все, что касается фамильной истории! - уважительно произнес Лугайд. - Я слышал, что портрет хранится в надежном тайнике, защищенный от повреждений. Если законный владелец когда-либо вернется в Кенабумский замок, он сможет снова найти кенабумский пандан, реликвию нашей семьи.
- Если это произойдет! - прошептал Алигер, думая про себя, что вернуться в Кенабум его родные смогут не раньше, чем будут побеждены Предводители Запада, и Арморика получит свободу. Лишь после того, как вереск расцветет над пеплом.
Вскоре Лугайд прервал размышления своего друга, незаметно подтолкнув его в бок:
- Взгляни на главное Кенабумское святилище! Его возвели "дети богини Дану", а Карломан Великий приказал воздвигнуть над ним стеклянный купол и поставил алтари в честь Владык Асгарда наряду со здешними покровителями.
Алигер поглядел в ту сторону, куда показывал оборотень. Там, сквозь еще не одевшиеся деревья священной рощи, высилось кольцо стоячих камней, покрытое огромным стеклянным куполом. С борта корабля было не разглядеть внутреннего убранства святилища, но и то, что открывалось издалека, поражало воображение. Казалось невероятным, как люди смогли возвести такое величественное сооружение, обтесать и плотно уложить вместе исполинские каменные плиты. А купол, отлитый из прозрачного стекла невероятным искусством старинных мастеров, покрывал каменное кольцо точно по диаметру, словно небесный свод. Когда лучи солнца освещали купол, он принимал и рассеивал свет, надолго задерживал его золотистое сияние. А на рассвете и закате сквозь стеклянный купол все огромное помещение святилища озарялось живым пламенем.
Алигер был потрясен больше всего даже не монументальными размерами святилища. Он знал его историю, и удивился, в первую очередь, гармонии между каменным кругом и стеклянным куполом, между творением "детей богини Дану" и арвернов. Казалось невероятным, что они будут дополнять друг друга, вместе создавая образ земного и небесного величия. Но это было именно так, насколько Алигер мог разглядеть со стороны.
Словно уловив мысли юноши, Лугайд проговорил так же задумчиво:
- Кенабумское святилище - лучший пример того, как "дети богини Дану" и арверны могут творить лучшее, работая вместе, а не противостоя друг другу! Ведь его недаром зовут чудом света.
Алигер порывисто обернулся к другу, и глаза его блеснули, как у оборотня.
- На Совете Кланов в Арморике я напомню всем о Кенабумском святилище, как доказательство, что арверны принесли "детям богини Дану" много хорошего, и что не следует отвергать без разбора все, созданное ими! Даже разделившись, наши народы могут остаться братьями, вместе творить и помогать друг другу!
Лугайд сделал в воздухе солнечный круг.
- Да помогут Небеса, чтобы Совет Кланов прислушался к твоим доводам!..
А Алигер, провожая взглядом древнюю столицу и святилище, вновь вспоминал гобелены, изображавшие присягу короля Гродлана императору Карломану, и своего тезку, древнего Алигера, и Прекрасную Гвендолин с веткой вереска в руках. Это было здесь, в священном круге камней, под только что возведенным куполом. Святилище продолжало помнить поступь давно ушедших, тихие вздохи и удивленные взгляды, когда юноша и девушка встретились, сопровождая своих государей...
Корабль прошел, не останавливаясь, вниз по реке, и вскоре святилище осталось позади, как и сам Кенабум. Лишь солнце напоследок блеснуло на вершине огромного стеклянного купола...
Спустя несколько дней плавания по Леджии, "Быстрокрылый" достиг границы между Арвернией и Арморикой. Хотя никто не объявлял об этом, и никаких указателей не было видно, но Алигер знал об этом. Он стоял на носу корабля, один, без Лугайда, желая сам разглядеть места, значимые для его семейства, потомков графа Карломана Кенабумского.
Юноша знал, что здесь, на самой границе, стоит замок Тинтагель, где родился его знаменитый прародитель, Карломан Почти Король. И здесь же, по его собственному завещанию, он был погребен вместе с супругой Альпаидой. Над их погребальным костром возвели большой курган, чтобы они и после смерти объединяли оба своих народа. Ведь Карломан равно принадлежал Арвернии и Арморике, а Альпаида не могла расстаться с мужем ни в жизни, ни после смерти.
С корабля Алигер разглядел высокий курган, усыпанный белыми первоцветами. Можно было решить, что на нем еще не растаял снег, настолько он был бел посреди едва одевшегося травой берега. Вершина кургана высоко поднималась над берегом, окутанным идущим от реки туманом. Юноша почтительно поклонился и очертил в воздухе солнечный круг.
Он почувствовал, что кто-то есть рядом с ним. Юноша обернулся и увидел Лугайда. И обратился к нему, как бы поясняя:
- Вот, я смотрю на курган наших прародителей, что отмечает границу. Но ведь и он одинаково священен для арвернов и "детей богини Дану", как часть нашего общего наследия! Да поможет нам дух Почти Короля почтить его память созиданием, а не разрушением!
Лугайд одобрительно кивнул в ответ.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Спустя несколько дней плавания "Быстрокрылый" миновал высокие скалы, отвесно спускавшиеся в воды Леджии. Здесь гребцам пришлось попотеть, потому что вода под скалами клубилась водоворотом, брызгала белой пеной. Корабельщики заранее отвели ладью к другому берегу, подальше от опасного места. Но даже там ощущалось, как ускоряется течение, как оно притягивает к себе упрямый корабль. Благо еще, вода стояла высоко, и "Быстрокрылому" не грозило напороться на подводные скалы.
А Алигер с Лугайдом вновь смотрели с борта корабля на высокий отвесный берег. Здесь находилось еще одно знаменательное для рода Карломана Почти Короля место.
Сын Тристана Кенабумского сразу узнал его, хотя никогда не видел; так много ему рассказывали с самого детства. На скале из светлого гранита чернели силуэты обнявшихся мужчины и женщины. Это место в древности запечатлело память о влюбленной паре, бросившейся вниз, чтобы не дать своему арвернскому господину разлучить их. Память о несправедливости завоевателей тоже продолжала жить.
И все же, не эта история взволновала двух друзей, хоть они и сочувственно поглядели на силуэты на скале. Другое привлекло их взгляды, когда они, не сговариваясь, мысленно измерили высоченную скалу и кипящий под ней водоворот.
- Так это отсюда бросился наш прародитель, Карломан Кенабумский, вместе с Ужасом Кемперра? - Алигер даже задрожал, представив, как два огромных волка, черный и белый, жестоко изранив друг друга, летят вниз, с огромной высоты, прямо в водоворот, что подхватывает их тела и крушит их о камни...
- Да, они погибли здесь! - Лугайд с не меньшим чувством, чем его молодой друг, сделал знак солнечного круга - знак нескончаемости жизни, непрекращающихся стремлений.
Они почтительно проводили взглядом значимое место, и склонили головы перед подвигом своего прародителя.
Лишь спустя некоторое время, когда Скала Двух Сердец осталась позади, и течение вышло на привычный стрежень, им удалось собраться с мыслями.
Тогда Алигер задумчиво проговорил:
- Карломан Кенабумский решился на смерть и обрел бессмертие. Он являлся мне во сне, когда мы ночевали в святилище Циу. Он приходил в трудный час и к моему отцу, и к князю Мечеславу, помогал им одержать победу.
- Ему, должно быть, было трудно решиться пожертвовать собой, - промолвил Лугайд. - Он знал наперед, что ему предстоит. Оборотни всегда знают, когда над ними парят вороны Морриган. Однако у него был выбор, и он мог бы остаться в стороне. Карломан был майордомом Арвернии, Почти Королем, властительным, счастливым, почитаемым всеми! Его жизнь была нужна и Арвернии, и Арморике. Но он решил, что его гибель принесет больше пользы для будущих поколений. И сразился с Ужасом Кемперра сам, не поручая своего предназначения никому другому. И после смерти сделался одним из наиболее почитаемых Хранителей.
- Благодаря Карломану Почти Королю, арверны с "детьми богини Дану" худо-бедно прожили сообща еще сто лет, - признал Алигер. - Но все опять упирается в выбор каждого живущего, как ты говоришь, Лугайд. Правители Арвернии слишком часто выбирали неправильно. И теперь потомкам Карломана Кенабумского и многим знатным "детям богини Дану" приходится жить на берегу Одера, а не Леджии!
- Одер, конечно, суровее и грознее, - признал Лугайд, любуясь широкой рекой. - Недаром лишь его порогам Карломан Великий доверил Меч Нуады, чтобы никто не смог добыть его прежде времени! На Леджии не так уж много опасных мест, вроде водоворота под Скалой Двух Сердец.
Алигер вспомнил, как князь Мечеслав рассказывал о подводных чертогах Речного Хозяина, и сумрачно кивнул.
- Да, Одер выполнил свое предназначение! Теперь Меч Нуады находится в надежных руках Героя, Что Славен Мечом, и он собирает войска и силы, чтобы действовать. Осталось лишь немного подождать. Пусть каждый сделает все, что в его силах - и мы победим! Нужно только терпение, и войска Востока дадут отпор Предводителям Запада!
Лугайд тихо вздохнул, глядя, как из-под кормы "Быстрокрылого" убегали назад светлые струи воды.
- Прежде надо укротить армориканских друидов. "Детей богини Дану" всколыхнуло обретение Меча Нуады. И друиды тут же вспомнили древние пророчества, говорящие, что теперь Арморика станет свободной. Они уже собрали Партию Меча из тех, кто любит драться и ненавидит арвернов - а ненавидят их нынче многие!
- Но разве Арморика настолько сильна, чтобы одержать победу? - усомнился Алигер.
- Конечно, нет! - Лугайд с горечью усмехнулся. - Я не понимаю фениев с горячими головами! Сколько раз "дети богини Дану" поднимали восстания, а арверны топили их в крови... Но теперь, когда Верховный Король обладает военной силой много больше, чем старинные правители, они вопреки очевидному надеются победить! Им кажется, что для этого достаточно Меча Нуады, даже находящегося не в их руках! Я говорю об этом, Алигер, чтобы ты имел ясное представление, с кем нам придется иметь дело по приезде.
- Я читал, как друиды втягивали Арморику в безумное кровопролитие, и постараюсь следовать примеру наших славных прародителей, - заверил юноша. - Ведь, если все пойдет своим чередом, осталось ждать недолго! Мы еще увидим Арморику свободной и цветущей!
- Если люди согласятся подождать, не бросаясь наобум, - заметил Лугайд. - Не то Арморику и всех ее обитателей, людей и ши, истребят, и вся земля обратится в пепел!..
Друзья крепко взялись за руки, разглядывая живописные берега Арморики, мимо которых проплывал корабль...
***
Примерно через седьмицу после Скалы Двух Сердец, "Быстрокрылый" прибыл в Чаор-на-ри, столицу Арморики, Королевский Город. Алигер, так много слышавший о нем, разглядывал причал на широком плесе, улицы и дороги, уводившие вверх.
Он слышал, что прежде к городской пристани причаливали десятки кораблей, что сразу за ней тянулись обширные торги, куда приезжали купцы со всего света. Сейчас, кроме рыбачьих лодок, сновавших в разливе, у причала стояли всего три ладьи. И причина была не только в том, что "Быстрокрылый" опередил с началом судоходства другие корабли...
- Арморика сильно разорена после восстания герцогини Боудикки. Чаор-на-Ри тогда сгорел, его пришлось отстраивать вновь, - произнес Лугайд с горьким сожалением в голосе. - А как только удалось немного наладить жизнь, Верховный Король так повысил налоги, что люди едва дышат. Тут уж не до торгов, народ может покупать лишь самое необходимое.
Беседуя так, оба путешественника пристально вглядывались в расстилавшийся перед ними город. Молодой оборотень, что несколько лет не бывал дома, разглядывал, что изменилось здесь за время его отсутствия. Алигер же просто глядел во все глаза на Королевский Город. И скоро он уяснил, что Чаор-на-Ри даже сейчас остается величествен и красив. Может быть, круглые хижины, крытые соломой, что лепились одна к другой на окраине города, выглядели несколько однообразно. Но, окруженные цветущими плодовыми садами, молодой зеленью, пробивающейся из земли, золотистыми нарциссами и алыми анемонами, они привлекали глаз. А дальше и выше на холмах, поднимавшихся над Леджией, возвышались уже дома знати и замок королей Арморики, сохранивший немало от былого процветания. Алигер, много слышавший, что Арморика в настоящее время разорена, все равно с восхищением глядел на открывшийся взгляду город.
Лугайд прервал размышления друга, взволнованно проговорив:
- Вот и вороны, как всегда, летают над водой! Значит, наши скоро узнают о прибытии гостей.
В самом деле, Алигер взглянул в ту сторону, куда указывал его друг, и увидел двух черных воронов. Они промчались над самым кораблем, едва не задевая крыльями мачту. Гребцы-арверны помянули копье Всеотца Вотана, полагая, что это Его птицы, воплощенные Мысль и Память. И только на губах оборотня играла насмешливая улыбка.
А вскоре путники увидели на берегу, поодаль от причала, нескольких огромных волков с человеческими глазами. Они пробежали по берегу, держась вровень с плывущим кораблем. Один из них увидел Алигера с Лугайдом и одобрительно кивнул.
Но тут и корабельщики заметили волков, и поднялась суматоха. Гребцы судорожно ударили веслами, стремясь увести корабль от опасного берега. Кое-кто из купеческой охраны схватился за луки, и уже готовились пускать стрелы. Но хозяин ладьи, хоть и глядел на волков круглыми, как монеты, глазами, прикрикнул на своих спутников.
- Не стрелять! Вы видели воронов Всеотца Вотана, а разве волки не служат Ему вместе с ними? Быть может, сам Властитель Побед послал свою свиту сегодня в Чаор-на-Ри.
- Это не волки Всеотца, это здешняя лесная нечисть! - скривился один из охранников, не спеша опускать лук. Но тетивы он так и не спустил.
Однако купец не дал сбить себя с толку.
- Если это здешние волки-альвы, то нам лучше не ссориться с силами Арморики, пока находимся здесь. Не стреляйте, если на нас не нападут!
Тут волки, чувствуя, что привлекли к себе лишнее внимание, скрылись в ивовой роще, окаймлявшей берег. Арверны облегченно выдохнули и вскоре направили ладью к причалу.
Лугайд поспешил сообщить Алигеру:
- Нас с тобой ждут и встречают!
Виконт Кенабумский ничего не ответил вслух. Лишь поправил на своей руке фамильное кольцо, благоговейно глядя на землю своих предков.
Вскоре "Быстрокрылый" подошел к пристани в Чаор-на-Ри. Его команда знала свое дело: они причалили ловко и быстро, хотя то и дело тревожно озирались, а охранники продолжали держать луки наизготовку. Но никто так и не появлялся. И, пока гребцы спускали сходни, владелец купеческой ладьи подошел проститься с Алигером и Лугайдом.
- Хвала Всеотцу Вотану: мы доплыли без происшествий, видят Его вещие вороны! - он поднял руки ладонями вверх. - Надеюсь, что и вы, добрые господа, не пожалеете об этой поездке, и я смогу поторговать не без пользы для себя, хоть и не надеюсь на богатые выручки! Сами видите: волки среди бела дня бегают по улицам Чаор-на-Ри, где когда-то толпился народ, собравшийся на торги! Жутко даже смотреть на таких огромных волков, будто они родом из Йотунхейма!.. Увы, Верховный Король Сигиберт и его предки, что подавили последнее восстание, начисто опустошили Арморику... Прежде, по слухам, она была богата и многолюдна, а нынче даже вереск не растет на выжженных полях, - какие уж тут торги! Только Верховный Король требует все новых податей, вот мне и приходится крутиться, чтобы было на что жить. Так что я благодарен вам за дополнительный доход!
Алигер и Лугайд уважительно попрощались с купцом.
- Да помогут тебе Небеса удачно поторговать в Чаор-на-Ри, и на сей раз, и в будущем! - горячо пожелал Алигер, позволив себе высказать сокровенную надежду.
Затем он сошел на берег вместе с Лугайдом. И с удовольствием ступил после долгого плавания на твердую землю, и вдохнул медовый аромат цветущих садов и лугов.
Юноша последовал за оборотнем подальше от причала и торгов, туда, где их уже не мог разглядеть ничей посторонний взгляд. И тут вскоре навстречу им выступил отряд воинов, судя по расцветке пледов, принадлежавший к младшей ветки королевского клана. Первым к ним подошел воин средних лет, очень похожий на Лугайда. Его плавные движения и блеск глаз указывали, что это бисклавре.
- Здравствуй, наш родич и гость, Алигер Кенабумский! - сперва он почтительно поздоровался с юношей, а затем широко улыбнулся молодому оборотню. - И ты здравствуй, Лугайд, мальчик мой! Вы приехали как раз вовремя!
- Отец! - Лугайд крепко обнялся со старшим оборотнем, затем повернулся к Алигеру и пояснил: - Вот мой отец, Кадмар, советник короля и начальник дворцовой стражи.
- Благодарю за встречу, благородный Кадмар! - произнес юноша, пожав руку оборотню.
Тот внимательно взглянул на приезжего, затем сделал знак стражникам привести коней.
- Добро пожаловать в Чаор-на-Ри! - пожелал он.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Вскоре гости приехали к королевскому замку в Чаор-на-Ри, в сопровождении почетной стражи из "детей богини Дану". Алигер с восторгом увидел старинные башни и галереи, о которых ему столько рассказывали родственники по обеим линиям. Здесь каждый камень, каждая плита помнили поколения знаменитых королей и героев. Чаор-на-Ри - легендарный город "детей богини Дану"!
Однако воодушевление не помешало юноше пристально оглядываться по сторонам и замечать все на своем пути. Когда Кадмар провел их с Лугайдом в ворота королевского замка, юноша разглядел, что часть ворот и стена вокруг них были сложены заново, гораздо позже, чем все остальное. Как ни старались строители восстановить все в точности, цвет кладки все-таки немного отличался от основных строений замка. А поодаль на светло-сером граните стены явственно виднелась копоть, въевшаяся настолько, что ее не могли отмыть ни дожди, ни снега.
Юноша не решился задавать неуместных вопросов здешним обитателям. Но Лугайд, как всегда, понял его без слов и пояснил:
- Это следы восстания герцогини Боудикки, Воительницы Арморики! Ворота и стены тогда были сильно разбиты. А копоть осталась там, где во время штурма стояли на галерее друиды. Они спровоцировали арвернов на атаку, и сами погибли, когда галерея загорелась и обрушилась. Уцелели лишь те друиды, что отказались участвовать в мятеже, как Бран и Мирддин.
Алигер покачал головой, представив себе неистово упрямых жрецов, взывавших к Морриган, когда замок уже горел.
- Если и нынешние друиды унаследовали тот же нрав, с ними будет непросто справиться, - вздохнул он.
А Лугайд добавил, вновь указав на закопченную стену:
Король Ллевелин приказал восстановить замок в Чаор-на-Ри, после того как принес присягу новому королю Арвернии в замке Тинтагель. Он был внуком Карломана Почти Короля, ты об этом знаешь... Однако он велел оставить на стене копоть от пожара в знак траура и скорби над всей Арморикой, да и на память будущим поколениям. Стене Королевского Замка предстоит оставаться закопченной, пока Меч Нуады не будет обретен!
Беседуя так, путники миновали ворота и стали подниматься по ступеням, чтобы войти в богато отделанные двери. При этом Алигер вновь оглядел внутренний двор. Ему представилось, как мать его отца, Гвенаэль, в то время маленькая девочка, уходила вместе со своей прабабушкой, герцогиней Груох, прочь от войны. Она сохранила жизнь, но лишилась родины, той, что особенно дорога всякому, в ком течет кровь "детей богини Дану". И вот, лишь он, внук Гвенаэль, вновь возвратился на землю своих предков, в древний Чаор-на-Ри...
Погрузившись в размышления, Алигер едва заметил, как их с Лугайдом проводили в отведенные для них смежные покои. Там услужливые слуги уже приготовили для них постели и ванны, а также свежие одежды. Здесь гости могли привести себя в порядок и отдохнуть вволю.
***
Во второй половине того же дня Алигер с Лугайдом встретились вновь. Молодой оборотень зашел к своему другу, в его комнату. Тот как раз осматривался по сторонам, удивляясь и восхищаясь.
Стены и потолок в покоях были расписаны орнаментами "детей богини Дану" и устроены богато, но на местный лад. Здесь Алигер имел возможность поглядеть, как жители Арморики устраиваются у себя дома. Кругом стояла удобная мебель, покрытая резными узорами, но без лишних украшений. Нигде не видно было ни позолоты, ни картин, ни изваяний из серебра и бронзы. Арверны или аллеманы обязательно заполнили бы это помещение предметами роскоши. "Дети богини Дану" устраивались проще, но Алигеру понравилась обстановка его комнаты. Сквозь широкое окно лился солнечный свет, золотил все деревянные поверхности. Пахло мятой и вербеной.
Лугайд зашел в комнату Алигера, переодевшись в богатый наряд "детей богини Дану", лишь оставив на шее оберег велетов, из бивня зверя Ифа. Он преобразился после долгой дороги. Глаза у него горели счастьем, вся рослая, статная фигура молодого оборотня излучала силу, неиссякаемую энергию. То ли одежды своего народа, то ли возвращение домой так сильно повлияли на него. Сейчас Лугайд выглядел истинным сыном Арморики, ее Хранителем. Оборотню требовалось для восстановления сил меньше времени, чем человеку.
Но и Алигер к тому времени успел отдохнуть и теперь стоял рядом с другом, тоже одетый во все новое. Его наряд тоже выглядел богато, но на привычный ему лад. Юноше не дали шерстяного клетчатого пледа, какие носили "дети богини Дану". Вместо того он надел зеленый камзол из аллеманского сукна, вышитый дубовыми листьями и золотыми птицами, как любили украшать одежду моравы.
Оглядываясь по сторонам, юноша с удовольствием заметил, что не все предметы обстановки были изготовлены в Арморике. На одной из стен висел тяжелый арвернский двуручный меч. По углам покоев стояли несколько рыцарских доспехов примерно времен Карломана Почти Короля. Имелись также книжные полки со старинными книгами в богатых переплетах, что были озаглавлены на арвернском языке. Разглядев все это, Алигер не мог скрыть удивления, и обратился к Лугайду:
- А говорят, что "дети богини Дану" ненавидят арвернов! Но я вижу, что, по крайней мере, в этих покоях сохранили их след, хоть они и ввергли в Арморику кровь и огонь...
- Дело в том, что тебе отвели покои бывших наместников Арморики - принцев Сигиберта и Дагоберта, а также герцога Магнахара, - пояснил Лугайд. - Хоть они и были арверны, родичи тех, что принесли великое зло Арморике и ее народу, но каждый из них в свое время многое сделал для мира в нашей стране. "Дети богини Дану" сохранили о них добрую память, тем более что и Карломан Почти Король высоко чтил этих людей. Поэтому убранство покоев наместников сохранили таким, как было в их времена.
По губам Алигера скользнула улыбка.
- Что ж, отлично: я, как посланник земель за Одером, напомню "детям богини Дану" о тех арвернах, что оставили в Арморике добрую память, чьи имена продолжают жить до сих пор! Разве они не доказывают, что арверны могут быть дружественны "детям богини Дану", если только ими будут править справедливые люди? Даже Партии Меча придется это учесть на Совете Кланов!
Лугайд положил руку на плечо юноше.
- Хорошо, что ты уже решил, о чем говорить на Совете Кланов! Но сперва нас с тобой ждут при дворе короля, чтобы мы поведали, с чем приехали в Чаор-на-Ри.
Как бы в подтверждение его слов, к ним в дверь тут же постучался и вошел Кадмар. Он тепло переглянулся с сыном, затем взглянул на Алигера и обратился к обоим юношам:
- Доброго дня вам, молодые господа! Вас уже ждут в Малом Зале Советов, а мне поручено проводить вас туда! - заметив удивленный взгляд гостя, оборотень пояснил: - В Малом Зале, среди священных реликвий Арморики, короли "детей богини Дану" совещаются с самыми близкими советниками и принимают значимые решения.
***
Вскоре друзья последовали в сопровождении Кадмара через залы и переходы, запутанные, как в любом королевском замке. Алигер внимательно оглядывался по сторонам, стараясь запомнить дорогу. Но вокруг было столько необычных предметов, что юноша удивлялся все более.
В одном из залов, что они проходили, стены полностью покрывал ковер-гобелен, покрытый изящной многоцветной вышивкой. Темные контуры швов очерчивали фигуры людей, животных, зданий, и те складывались в целые картины, содержание которых стало ясно Алигеру даже без изучения подписей.
Гобелен начинался с клятвы Карломана Великого и Гродлана Вещего. В сопровождении знати и воинов из обеих стран они стояли перед алтарем в Кенабумском святилище, скрепляя клятву пожатием рук над огнем. А на следующей картине король Арморики уже передавал своему сюзерену, императору, Меч Нуады. Это изображение живо напомнило Алигеру аллеманские гобелены. Однако "дети богини Дану" изобразили давние события на свой лад и представили своих предков с гораздо большим достоинством. Сцена со взаимной клятвой напоминала без слов, что не только у "детей богини Дану" есть обязательства перед Арвернией, но и у сюзерена перед вассалом - тоже.
Алигер поискал взглядом своего тезку и Прекрасную Гвендолин, и нашел их среди свит государей - они глядели друг на друга, встретившись глазами. К сожалению, ему приходилось идти дальше, следуя за Кадмаром и Лугайдом, и он мельком окинул глазами другие картины из истории Арморики и Арвернии. Он увидел, как постаревший император Карломан Великий отдавал Меч Нуады Одеру, и другие гобелены тянулись один за другим, вплоть до последних, где с большой любовью были запечатлены подвиги Карломана Кенабумского, Коронованного Бисклавре. За ним изображалось, как король Ллевелин, принявший власть после восстания герцогини Боудикки, целует меч перед молодым королем Арвернии. И, наконец, на последнем из гобеленов был вышит подводный чертог Одера, где сам Речной Хозяин вручал Меч Нуады Герою, Что Славен мечом. Соткать дальше здешние мастера не успели. Хотя на стенах еще оставалось место для новых гобеленов, но лишь Норны знали наперед, что запечатлится на них.
Успев лишь бегло проглядеть многие гобелены, Алигер пообещал себе вернуться сюда и разглядеть все как следует. Однако пока что ему приходилось идти дальше. Но он почувствовал, этот юный сын и потомок изгнанников: здесь, в Чаор-на-Ри, его дом, здесь настоящая родина не только для его предков, но и для него самого. Его душа, его судьба была неразрывно связана с жизнью его рода, оставшегося на родине предков, с прошлым и будущим Арморики.
Пока они шли через замок, в переходах то и дело встречались люди. Большинство из них были слугами, которые торопливо кланялись и тут же спешили по своим делам. Но иногда встречались и придворные, принадлежавшие к разным кланам; они здоровались с Кадмаром, как с равным, и бросали любопытные взгляды на Алигера с Лугайдом, но не решались задавать вопросы.
И лишь в зале с гобеленом они ненадолго остановились и почтительно уступили дорогу. Навстречу им вышла знатная дама в платье цветов королевского клана, богато вышитом золотом. Ее голову украшала изящная диадема с изумрудами. Позади царственной дамы следовала целая вереница ее фрейлин из разных кланов. Они шли, весело беседуя.
Кадмар первым посторонился, а, когда царственная дама поравнялась с ним, почтительно поклонился. Его спутники последовали примеру. Алигер понял, что им встретилась важная особа.
- Приветствую тебя, высокочтимая принцесса! - обратился к ней начальник стражи.
- И я приветствую тебя, доблестный Кадмар! - прозвучал властный, выразительный голос принцессы. Она, как и другие встречные, поглядела на послов из-за Одера, но не стала задерживать их, лишь пожелала: - Да сопутствует вам удача!
Когда она прошествовала дальше, Лугайд шепотом сказал Алигеру:
- Это принцесса Рианна, супруга таниста Дунстана, и ее приближенные девы!
Алигер обернулся, желая разглядеть супругу наследника престола Арморики. Та держалась с подлинным царственным величием, но юноше нелегко было понять, красива ли она, и даже - сколько ей лет.
Но, оглянувшись на жену таниста, юноша вдруг встретился взглядом с одной из дев, сопровождавших ее. Она держалась ближе всех к принцессе, как приближенная к королевской семье. Алигер сперва успел заметить лишь, что она высока и стройна, с изящной и гибкой фигурой. Платье девушки украшала клетка зеленых, синих и голубых оттенков. Юноша знал от Лугайда, рисовавшего для него знаки всех кланов Арморики, что это - цвета клана Озерного Края.
Но тут девушка повернула к нему голову, и сердце Алигера пропустило удар, а сам он замер, потрясенный. Перед ним предстала дева из его сновидения, говорившая ему о предназначении! Он мгновенно узнал ее лицо, нежные и в то же время гордые черты, молочную белизну ее кожи, изгиб губ, бездонную синеву ее глаз в тени густых ресниц. Под прозрачной сеткой, украшенной аквамаринами, скрывались роскошные волны ее золотых волос, запомнившиеся Алигеру свободно рассыпавшимися по ее плечам и спине.
Все это юноша осознал быстрее мгновения ока, и образ лучшей из дев навсегда запечатлелся в его памяти. Но даже не ее красота, действительно впечатляющая, потрясла Алигера больше всего. Он узнал в ней ту, что говорила с ним во сне. И его сердце, как было уже сказано, пропустило удар, а потом горячо забилось, словно в неистовом разбеге.
"Это может быть только она - ученица мудрых ши, та, в ком возродилась красота Прекрасной Гвендолин!"
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Вскоре после этой встречи гостей привели в Малый Зал Советов. Там хранились наиболее почитаемые реликвии "детей богини Дану", тщательно сохраняемые последующими поколениями. Народ Арморики мог утратить свободу, разориться, лишиться самых почитаемых вождей и героев, - но он продолжал истово беречь историческую память, и потому устоял вопреки всему.
Под главным знаменем Арморики, зеленым с золотыми трилистниками, сидели король Аодхан и его сын, танист Дунстан. Потомки Карломана Кенабумского от его второго сына были бисклавре, как и их самые знаменитые прародители. Двое высоких черноволосых мужчин с яркими блестящими глазами. Их можно было скорее принять за родных братьев, чем за отца и сына. Оборотни мало менялись с возрастом и долго сохраняли молодость. Их широкие плечи совсем одинаково облегали пледы цветов королевского клана. Только на пледе короля была шире золотая кайма, да на его правой руке сверкал широкий золотой браслет, знак власти королей Арморики.
Алигер постарался выдержать взгляды владетельных оборотней, хотя невольно робел. Правда, ему не раз приходилось беседовать с правителями Аллемании, Моравии и даже Сварожьих Земель. Но для них он был лишь младшим из сыновей графа Кенабумского, и мало кто придавал ему значение. А теперь он приехал в качестве посла от могущественных людей и ши, и ему предстояло едва ли не в одиночку изменить весь ход истории! Переубедить фанатичных друидов, что и для Карломана Кенабумского в былые времена становилось непростой задачей! Неудивительно, что юноша немного оробел под яркими взглядами короля и его сына. Но он чувствовал, как фамильное кольцо с волчьей головой потеплело на его руке, словно дружески пожало ее. Кольцо хотело сказать: "Ничего не бойся! Ты не один!"
И юноша продолжал внимательно разглядывать реликвии "детей богини Дану", тогда как правители рассматривали его. Он заметил, что круглый резной стол, за которым они сидели, был весь изрезан священными знаками народа Арморики. На стенах, помимо боевых знамен, висели также гобелены с родословным древом королевского рода и других правящих кланов. На гобеленах были изображены древние покровители и герои Арморики. Алигер разглядел там же изображения древних реликвий: Котла Дагды, всепоражающего Копья Луга, и особенно - Меча Нуады. Он долго глядел на изображение легендарного клинка, который видел наяву, в руках князя Мечеслава Моравского. Затем он перевел взгляд на нос корабля Эохайда Техтмара, Пришедшего Из-за Моря, выступавший из стены. Казалось, еще чуть-чуть - и старинный корабль выплывет сквозь каменную толщу стен.
Во всем этом Алигер чувствовал волшебство, разлитое повсюду, и думал о своих корнях. Три поколения его семьи были с болью и кровью вырваны отсюда - а множество поколений принадлежали Арморике, она была их родным миром. Для него много значили священные реликвии "детей богини Дану", хотя он был воспитан на арвернский лад, как и вся старшая ветвь рода графов Кенабумских.
За круглым резным столом хватило бы места для тринадцати человек, но сейчас король и танист сидели там вдвоем. Однако Кадмар, подведя к столу своего сына и его друга, остался стоять рядом с ними, как советник короля. А вот стражники, стоявшие у дверей, тоже вышли по знаку короля Аодхана.
Тогда Лугайд почтительно обратился к властителям Арморики:
- Приветствую тебя, великий государь Аодхан, и тебя, танист Дунстан! Позвольте представить вам виконта Алигера Кенабумского, потомка Коронованного Бисклавре!
Юноша учтиво склонил голову в ответ. Тогда король Арморики взглянул на него и одобрительно проговорил:
- Что ж, добро пожаловать на родину предков, наш дорогой родич и друг!
Алигер улыбнулся уголками губ, преодолевая невольную робость.
- Постараюсь быть для вас надежным родичем и другом... Постараюсь!..
Тогда король кивнул своему сыну, как бы доверяя ему говорить. И танист Дунстан произнес:
- Вы прибыли в Арморику как раз вовремя, дорогие друзья! Ваш путь был нелегок и непрост...
- Мы приехали сюда благодаря велетам, предупредившим о кознях друидов в Арморике, - скромно произнес юноша. - Да и то, что мы смогли пройти через Междугорье и Шварцвальд незамеченными для арвернов - тоже заслуга Хранителей.
Дунстан возвел глаза ввысь, словно жрец, обращающийся к Небесам.
- Если уж мудрые ши дают советы людям, значит, видят, что дело серьезно, и иначе не справиться! И это правда. Друиды вновь собрали Партию Меча, готовую поднять восстание. Они по-своему толкуют пророчество о Мече Нуады, что должен принести Арморике свободу. Теперь они собирают единомышленников из числа тех, чьи семьи больше всего пострадали от рук арвернов. Друиды хорошо знают, как и на кого удобно влиять. Разжигают в наследниках погибших фениев жажду мести, клянутся, что теперь пришло время для освободительной войны. Обращаясь к Небесам, друиды определяют все знамения в свою пользу. Как прежде Майлгун и Бригакос, они готовы идти против воли Высших Сил, чтобы поднять восстание. Мы не можем просто запретить людям браться за оружие, поскольку закон Арморики не дозволяет королям распоряжаться единовластно. Все зависит от решения Совета Кланов. А на Совете будут вспоминать, у кого родные убиты арвернами, чей клан пострадал больше всех, - и тем самым страсти разгорятся еще сильнее.
Король Аодхан подытожил сказанное сыном, положив на стол руку с королевским браслетом.
- Вот почему очень важно твое свидетельство, Алигер, о том, где находится Меч Нуады! Ты близок к Мечеславу Моравскому, и можешь поручиться, что он станет действовать в нужное время, и поможет нам отвоевать свободу. Твое слово будет много значить на будущем Совете!
Эти слова будто окрылили Алигера. Он выпрямился, словно разом повзрослел на десять лет. Юноша ощутил особое вдохновение, словно рядом с ним незримо стоял некто знающий и мудрый - быть может, его прародитель, Карломан Почти Король...
- Я сделаю все, что должен, поверьте, мои царственные родичи! Сейчас самое главное - чтобы сохранился народ "детей богини Дану" и было кому, в итоге, передать Меч Нуады! - юноша показал на гобелен, на котором была изображена знаменитая реликвия Арморики. - Ведь, чтобы "дети богини Дану" обрели свободу, необходимо, чтобы наш народ сохранился! - он сам не заметил, как причислил себя к "детям богини Дану" с чувством полной убежденности. - А для этого нужно помешать восстанию! Я и мое семейство знаем властителей Арвернии и их родственников. Могу поклясться Мечом Нуады, что произойдет, если разгорится смертоубийственное восстание! Верховный Король Сигиберт утопит в крови Арморику, так что она уже никогда не возродится вновь! А затем он тут же двинется на Восток, за Одер, узнав, откуда "дети богини Дану" ожидали поддержки. Там он поодиночке разгромит народы Востока, пока они еще не успеют объединиться! Моравов, лугийцев, сварожан, хунгар, - всех, на кого рассчитывает князь Мечеслав!.. Даже если их войска, наскоро обучившись и вооружившись кое-как, совладают с воинством Предводителей Запада, то полностью исчерпают силы, и сами полягут в полях у Одера вместе с арвернами! Этого ли желает Партия Меча?
Алигер говорил так горячо и убедительно, что оборотни заслушались его, мысленно признавая, что к ним приехал весьма незаурядный союзник. Даже Лугайд, вроде бы знавший виконта Кенабумского с детства, удивился. Тот говорил сейчас складно и красиво, как самый красноречивый государственный муж, привыкший спорить, доказывать, убеждать. В его интонациях звучала и горячая надежда, и выдержка испытанного спорщика.
Король и его сын уважительно кивнули, соглашаясь, что юноша прав. А затем Дунстан дополнил в тон ему:
- Ведь война с Предводителями Запада - не единственное предназначение Героя, Что Славен Мечом. С востока движутся полчища кочевников. Их гонит, как пастух свои стада, Император-Дракон, последний из ящеров-колдунов. Против него-то и предназначен Меч Нуады! Но Мечеслав должен дожить до победы, до того, как заступит путь врагу с Востока.
Затем проговорил и король Аодхан, сурово нахмурившись:
- Наши упрямые "дети богини Дану", скорее всего, даже не подозревают о враге с Востока. Они уверены, что все начинается и заканчивается в Арморике. Придется многое поведать им, когда я соберу Совет Кланов. Нашим вождям и воинам будет полезно небольшое потрясение основ, чтобы их мозги встали на место!
Кадмар и Лугайд вздохнули в ответ, как бы желая напомнить, что это будет непростой задачей.
Алигер же снова пообещал им:
- Я помогу вам убедить Совет Кланов, лишь бы не было поздно! По вашим словам выходит, что восстание означает верную гибель для всего Срединного Мира. Такие возможности слишком напоминают арвернское предание о Рагнарёке, чтобы захотелось его осуществить! Не хватает только нескончаемой зимы Фимбульветр, что должна настать накануне... Навряд ли даже Сигиберту Завоевателю захочется, чтобы его стремление к власти привело к такому итогу! Но он, конечно, не поверил бы, если бы ему сказали, и кто - "дети богини Дану"! А поймут ли друиды и вожди кланов?
Король и его сын выразительно переглянулись.
- За наших друидов никто не может поручиться вполне, - проговорил со вздохом танист Дунстан. - Чтобы научиться понимать их, надо прожить в Арморике всю жизнь. Большинство друидов, живя обособленно среди своих собратьев, становятся фанатиками. Им невыносимо подчиняться арвернам, и они готовы лучше потерять все, чем подождать немного. А обретение Меча Нуады еще более разворошило осиное гнездо.
- Все правильно! - согласился король Аодхан. - Но мы должны образумить безумных фениев, пока еще не сделалось слишком поздно! Ради Арморики и ее жителей, народа Матери Богов и Хранителей, мы обязаны поставить Партию Меча на место!
Он снова положил на резную поверхность круглого стола руку с золотым королевским браслетом. Затем и танист Дунстан возложил руку на руку отца. Третьим положил свою ладонь Лугайд, поверх их рук, за ним - его отец. Последним, чуть помедлив, присоединился Алигер. Пятеро потомков Карломана Почти Короля договаривались действовать сообща.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Прошло несколько дней после прибытия Алигера и Лугайда в Чаор-на-Ри. За это время король Аодхан объявил дату Совета Кланов, и вскоре стали съезжаться люди со всей Арморики.
Тем временем, Алигер, не теряя времени, знакомился ближе с землей предков, с условиями и обычаями "детей богини Дану".
Но больше всего юноша мечтал вновь встретить свою прекрасную Гвендолин. Он искал встречи с ней, хоть и не желал навязываться. И в то же время, ему хотелось произвести на нее верное впечатление, чтобы она сразу же поняла, что он сочувствует ее народу и делает все, что может, для его спасения. Ведь она и в этой жизни многое знала, и заботилась о народе Арморики, как посвященная мудрая жена. И он, посланник от народов Востока, сможет быть достойным ее, только если они вместе смогут удержать Партию Меча от восстания.
А пока Алигер просил Лугайда показать ему город и королевский замок. Теперь уже юноша мог в подробностях разглядеть старинные реликвии своих предков, прочесть по облику древнего Чаор-на-Ри всю его историю, былую и нынешнюю.
Лугайд, как всегда, охотно сопровождал своего друга и разъяснял ему все, что мог. Однако он сам несколько лет не жил в Арморике, и еще не успел доподлинно разузнать, насколько здесь успела измениться политическая обстановка. Но в этом им помогал его отец. Кадмар часто сопровождал сына и его друга и подсказывал им, с чем придется столкнуться по прибытии на родину.
Однако все, что узнавал Алигер, только больше разжигало в нем стремление встретиться с Гвендолин. И в один прекрасный день он снова пришел в зал с гобеленами, где встретил ее в первый раз. Если она бывала здесь, значит, могла придти снова, и он встретит ее...
Теперь у него появилось свободное время, и он мог разглядеть те гобелены, что сразу не привлекли его внимания.
На них, после присоединения Арморики и Арвернии, рассказывалась и история Прекрасной Гвендолин. Она была изображена благочестивой жрицей в святилище Белизаны, в белоснежном одеянии, под покрывалом. Там рассказывалось, что девушка, сделавшись жрицей и на всю жизнь отказавшись от личного счастья, многое сделала для своего народа. Она была верной соратницей короля Гродлана Вещего и помогала ему сдерживать неукротимых друидов. Гвендолин, жрица Луны, всю жизнь пользовалась огромным уважением в Арморике.
Разглядывая гобелен, Алигер убедился, что друиды во все времена готовы были разжигать в Арморике огонь войны. Поколение за поколением состояли из тех, кто не мог смириться с властью арвернов. Такое упорство само по себе заслуживало уважения, если бы не толкало почтенных жрецов на преступления. Теперь они, не сознавая того, могли погубить все. И переубеждать по-настоящему фанатичных жрецов было бесполезно. Но, видя на гобелене фигуру Гвендолин в белом облачении, противостоящую разгневанным друидам, Алигер подумал, что на Совете Кланов можно постараться опровергнуть их трактовку знамений. Но кто в Арморике пользовался достаточным уважением, чтобы выступить против друидов? Само собой, оборотни и другие ши, - хотя последние редко вмешивались в людскую жизнь. Но и среди людей были одаренные свыше пророки, такие, как была Прекрасная Гвендолин. Такие, как она, не смели лукавить, подобно друидам, переоценивающим собственную мудрость. Да помогут Небеса, чтобы и на нынешнем Совете Кланов было кому дать отпор жрецам!..
Размышляя так, Алигер вновь почувствовал, как перстень с волчьей головой тепло пожал ему руку. Юноша улыбнулся, поняв знак. Стало быть, он на верном пути!..
И тут же он услышал шаги. Шел не один человек, а несколько, и, судя по их легкой походке, Алигер понял, что среди них должны быть женщины.
Вскоре в зал с гобеленами вошли танист Дунстан и принцесса Рианна в сопровождении нескольких фрейлин. Среди них Алигер с великой радостью увидел и Гвендолин из Озерного Края.
Войдя в зал, процессия остановилась. Алигер почтительно поклонился наследнику престола и его супруге, и тут же поднял глаза на Гвендолин. Сегодня ее плед, сколотый на груди, украшала фибула в виде цветущей веточки вереска...
- Приветствую тебя, танист Дунстан, и тебя, благородная принцесса Рианна! - проговорил юноша, встречая чету наследников престола Арморики.
Говоря так, Алигер снова непроизвольно взглянул на Гвендолин, стоявшую позади принцессы. И она все время внимательно глядела на юношу, хоть и не могла обратиться к нему, пока он беседовал с танистом Дунстаном и его женой.
- Ну, как у тебя дела, наш дорогой родич? - приветливо обратился Дунстан к Алигеру. - Готовишься ли ты выступить на Совете Кланов, чтобы удержать народ от восстания?
- Я готовлюсь, и тем временем изучаю Арморику и ее жителей, чтобы правильно высказаться на Совете, - ответил юноша, чувствуя на себе ясный взгляд синих глаз Гвендолин.
Танист Дунстан кивнул и переглянулся с женой, которую держал под руку. И обратился к ней, очевидно, продолжая начатый разговор:
- И нам с тобой, моя дорогая супруга, следует подготовиться к Совету Кланов, как и Алигер!.. Кстати, я узнал, что Партия Меча надеется на поддержку из Альбиона, твоей родины, моя Рианна. Ведь и там, за Морем Туманов, тоже живут "дети богини Дану", связанные с нами общим происхождением и давним союзом. К тому же, наши знатные кланы много раз роднились между собой. Немудрено, что они надеются...
Принцесса Рианна не помедлила с ответом мужу. Было видно, что она хорошо разбирается в государственных делах, и при этом мыслит заодно с ним. Впрочем, оборотень не мог бы жениться на другой женщине.
- Это правда: я происхожу от принцессы Гвенаэль, дочери королевы Гвиневеры Армориканской, а сама приехала из Альбиона в Арморику, к тебе, Дунстан, муж мой! Но это не значит, увы, что Альбион сможет оказать поддержку Арморике, - женщина решительно покачала головой. - Ведь флот Арвернии уже не раз нападал на берега Альбиона и захватывал альбионские корабли. Арверны нынче властвуют и на суше, и на море. За Морем Туманов могут принять беглецов, изгнанников, которым невмоготу оставаться дома. Но о военной помощи придется еще какое-то время помечтать... Может быть, наш уважаемый гость и родственник, виконт Алигер Кенабумский, сможет на Совете Кланов переубедить многих, что мечтают поскорее ввязаться в войну? - с этими словами принцесса взглянула на юношу твердым, пронизывающим взором.
Алигер постарался выдержать ее взгляд, понимая, какая отчаянная надежда звучит в словах принцессы. И он ответил учтиво и решительно, думая о Гвендолин, смотревшей на него сейчас:
- Я сделаю все, что смогу, благородная принцесса Рианна! Однако, если Партия Меча надеется на поддержку из Альбиона, им потребуется недвусмысленное свидетельство, что такой поддержки не будет.
Принцесса поправила жемчужное ожерелье на своей груди и проговорила уверенно, как всегда:
- Я покажу им письмо от моих родичей, властителей Альбиона, и тогда всем придется поверить! Хвала Небесам, альбионцы не сошли с ума и не служат Верховному Королю, чтобы ввязываться в губительное восстание! Даже друиды в Альбионе правильно толкуют знамения, посланные Небесами, и не вмешиваются в политику больше необходимого, не то что здешние безумные фанатики.
- Это потому что Альбион сохранял независимость от чужих племен, - заметил танист Дунстан. - Ну что ж, я рад, что с Альбионом все прояснилось! Так и сообщим на Совете Кланов, чтобы знали, как следует жрецам и правителям служить родной земле!.. Ну а если Небеса пошлют друидам в Альбионе знамения, что настает надлежащее время для восстания, и теперь "дети богини Дану" одержат победу?..
- Тогда альбионцы не помедлят, и станут плечом к плечу со своими братьями из Арморики в общем строю! - заверила мужа принцесса Рианна. - Мои соотечественники не побоятся бросить вызов Верховному Королю Сигиберту, хотя и сами немало вытерпели от его разбойных нападений. Но лишь когда Небеса пошлют знак, что пришло время, и мы победим!
Танист Дунстан поцеловал руку своей супруге.
- Это вот и называют испокон веков волшебством, которым якобы владеют "дети богини Дану": умение совершать правильный поступок в нужное время и в нужном месте, слушаясь советов свыше! Хорошо, что хотя бы за Морем Туманов сохранили этот дар, тогда как армориканские кланы готовы броситься прямо в огонь... - он перевел взгляд на Алигера и слегка улыбнулся, словно извиняясь: - Мой благородный родич и друг, виконт Кенабумский, мне жаль, что тебе довелось побывать на родине предков в столь беспокойные времена! Хотелось бы, чтобы ты составил мнение о "детях богини Дану" не по тем безумцам, с которыми доведется скоро столкнуться на Совете Кланов...
- Можешь не сомневаться, благородный танист Дунстан! - ответил Алигер, поклонившись собеседнику и его супруге, а сам с ликованием в душе чувствуя на себе заинтересованный взгляд Гвендолин.
Разговор с танистом и его супругой помог юноше найти еще несколько важных доводов, а также разобраться, что даже разные народы "детей богини Дану" думают порознь, и многие из них помнят честь и древнюю мудрость. Но самым главным была для него новая встреча с Гвендолин, и он продолжал, обращаясь к ней столько же, сколько к правящей чете:
- Я уже успел убедиться, что обитатели Арморики во все времена умели ценить и красоту, и мудрость. Для меня большая честь познакомиться с лучшими из ее сыновей и дочерей! - он сделал особый акцент на этом слове, встретившись глазами с девушкой. И убедился, к своей радости, что он не ошибся: Гвендолин продолжала глядеть на него, почтительно и сдержанно, но безо всякой застенчивости.
И в самом деле, то, что сейчас видела и чувствовала девушка, больше всего напоминало причудливое сновидение, после которого человек не спешит очнуться, а, придя в себя, не может разобраться, где сон, а где явь. Наследница вещего оборотня Номиноэ, ученица знающих ши, Гвендолин смутно припоминала, что когда-то она уже видела этого юношу. Его облик и манера держаться, голос, жесты, даже его имя напоминали ей нечто близкое, значимое родное. И она переводила взгляд с него на гобелены и обратно, словно старинные изображения должны были подсказать ей, кто он такой и почему вспоминается ей.
Но Гвендолин была не такова, чтобы безоглядно поддаться первому же мимолетному чувству симпатии. Ей требовалось сперва узнать и понять этого юношу, испытать его и свое сердце, чтобы определить: вправду ли их встреча послана Небесами, имеет ли она значение?..
Пока что, осторожно приглядываясь к юноше, Гвендолин все больше убеждалась, что он достоин уважения. Она знала, что Алигер приехал с берегов Одера, преодолел дальний путь и множество опасностей, чтобы остановить войну, - это было и ее горячим желанием. Он выполнял поручения ши со своей родины, а они не удостаивали своим доверием и покровительством недостойного человека. Наконец, и сейчас он держался и говорил, как человек, твердо решивший, что ему предпринять ради общего дела. Совсем еще молодой, он выглядел много рассуждающим человеком, и видно было, что он готов бороться за то, во что верит. Такие качества импонировали Гвендолин, и ей хотелось получше узнать гостя с востока, чтобы убедиться, что она не ошиблась в отношении него. Кроме того, девушка подумала, что ему может пригодиться помощь от того, кто лучше знает Арморику и ее обитателей, вождей кланов и друидов, с которыми придется иметь дело. Она, выросшая при королевском дворе в Чаор-на-Ри, могла бы помочь ему в выполнении его предназначения.
-
Итак, Алигер достиг Арморики и увидел Гвендолин. Думаю, он достойно выполнит свою миссию и тем завоюет сердце девушки.
-
Благодарю, эрэа Карса! :-* :-* :-*
Итак, Алигер достиг Арморики и увидел Гвендолин. Думаю, он достойно выполнит свою миссию и тем завоюет сердце девушки.
С "детьми богини Дану" бывает непросто иметь дело.
А девушка, может быть, и не станет сидеть сложа руки и ждать, пока он станет действовать. Возможно, она и сама захочет помочь ему. ;)
Вереск над пеплом (продолжение)
Между тем, танист Дунстан участливо спросил у Алигера:
- Скажи, наш благородный гость и союзник: все ли есть у тебя, что может потребоваться на Совете Кланов? Быть может, нам следует помочь тебе, чтобы ты смог убедить Совет Кланов отказаться от войны?
Юноша поклонился в ответ танисту и его супруге, однако думал в это время, что его слышит еще и Гвендолин.
- Благодарю тебя, благородный танист Дунстан! Я не нуждаюсь ни в чем, меня прекрасно содержат в королевском замке. Сейчас я стараюсь изумить Арморику изнутри, чтобы найти верные слова на Совете Кланов. Как ты говоришь: совершить правильный поступок в нужное время и в нужном месте, - юноша слегка улыбнулся собеседнику. - История окружает меня здесь на каждом шагу! Надеюсь, что я не загублю важное дело своей неопытностью и недостатком знаний! - Алигер прижал руку к груди, представив лишь на мгновение, что не сможет достучаться до горячих голов из Партии Меча.
И тогда вперед шагнула Гвендолин. Она видела, что юноша исполнен надежды помочь им, а его простодушное сомнение в своих силах еще больше привлекло ее к нему. И она дала волю чувствам, просыпающимся в ее груди, так как поняла, что сейчас как раз настало нужное время и место.
Девушка подошла к Алигеру и взглянула в глаза танисту и его супруге, чьей фрейлиной состояла:
- Мне кажется, что я могла бы помогать нашему гостю, виконту Кенабумскому, готовиться к Совету Кланов... Прошу тебя, танист, и ты, высокочтимая принцесса: отпустите меня на те дни, что еще остались до Совета! Ведь виконт совсем недавно в Арморике, и то, что он знает о наших обычаях из чужих уст, не идет ни в какое сравнение с тем, что может встретиться наяву. Я помогу нашему союзнику разобраться в законах "детей богини Дану", в наших священных книгах, а также - в речах правителей и поэтов прошлого, у которых есть чему поучиться. Я знаю, где искать их в королевской библиотеке. А еще я помогу виконту Кенабумскому узнать наперед знаменитых друидов и вождей кланов, чтобы он был готов встретиться с ними на Совете и знал, как говорить с каждым из них!.. Прошу вас, мои властители: дозвольте мне в эти дни помогать виконту Кенабумскому в подготовке к Совету Кланов! Я одна в состоянии это сделать!..
Гвендолин стояла перед танистом и его женой, тонкая, стройная и решительная. Внешне она была совершенно спокойна, и только голос девушки, звенящий, как весенний ручей, выдавал ее скрытое волнение.
Несколько фрейлин, стоявших позади принцессы Рианны, удивленно переглянулись, глядя на девушку. Но ни у одной из них не мелькнуло на губах и тени ехидной улыбки. Видно было, что Гвендолин уважали при королевском дворе Чаор-на-Ри.
Принцесса Рианна перевела взгляд с девушки на Алигера, стоявшего рядом с ней, а потом взглянула на своего мужа. Тот пожал плечами, не возражая по поводу просьбы девушки. И принцесса одобрительно кивнула:
- Что ж, ступай, Гвендолин! Мне будет нелегко обойтись без тебя, но ведь речь идет о важном деле. Желаю тебе удачи в ваших поисках с виконтом Кенабумским!
Алигер и Гвендолин, стоявшие в нескольких шагах друг от друга, выразительно переглянулись. И протянули руки, но пока еще осторожно, соприкоснувшись только кончиками пальцев.
Но уже в следующий миг юноша склонился к ее руке и поцеловал, чувствуя, как горячо бьется сердце в его груди:
- Благодарю тебя, прекрасная Гвендолин! С твоей помощью мне непременно удастся поставить Совет Кланов с ног на голову...
- Лучше наоборот: вернуть на ноги то, что неправедным образом стояло на голове, - поправила его девушка, и Алигер с теплом в душе подумал, что она умеет и шутить.
- Пожалуй, так будет лучше! - согласился он, снова искоса поглядывая на девушку.
А она, в свою очередь, вновь подняла глаза на гобелен у них над головами, тот, что рассказывал историю жрицы, в честь которой ей дали имя. Казалось, что он мог бы подсказать ей нечто важное. Почему ей знаком и голос, и облик этого юноши? У нее что-то всколыхнулось внутри, когда он назвал ее Прекрасной Гвендолин. Она чувствовала, что ответ скрыт где-то рядом, руку протянуть! И все-таки, она сдержалась бы, если бы не чувствовала своей обязанностью помочь ему в подготовке к Совету Кланов. Он многое знал и обладал даром разбираться в людях, но ему следовало еще помочь освоиться в Арморике, чтобы одержать победу.
Тем временем, танист Дунстан проговорил, многозначительно поглядев на юношу и девушку:
- Что ж, удачи вам в ваших поисках и подготовке! Ну а нам пора идти. Нас ждет мой царственный отец...
И супруги, в сопровождении фрейлин, направились дальше. А Алигер и Гвендолин, стоя в зале с гобеленами, переглянулись снова. Им предстояло сделать многое, и они были готовы исполнить свое предназначение...
- Благодарю тебя за то, что пожелала помочь мне! - Алигеру хотелось бы поговорить с девушкой о ней самой, о том, как много она значит в его судьбе уже сейчас. Однако он сосредоточился, чтобы говорить с ней о деле.
А Гвендолин, к ее чести, и сама не стремилась отвлекать на себя его внимание. Она проговорила с надеждой:
- Я только рада помочь тебе, если это способствует нашей победе на Совете Кланов!.. Но теперь нам с тобой пора в библиотеку. Там хранятся важные записи, что могут пригодиться нам.
"Нам!" Это слово горячо и радостно отозвалось в сердце Алигера, хоть он еще не задумывался, насколько далеко оно способно зайти. Однако радость преобразила лицо юноши, и он воскликнул:
- С тобой, прекрасная Гвендолин, я пойду куда угодно!
Девушка поглядела на него с мягкой укоризной.
- Ты приехал сюда не ради меня, виконт Алигер, а чтобы мы вместе могли найти путь к спасению Арморики!
Юноше хотелось заверить прекрасную деву, что он приехал в Арморику и ради нее тоже, что она сама являлась ему во сне и призывала приехать, что их судьбы связаны между собой, как у древних героев, чьи имена они носят. Однако он рассудил, что нужно завоевывать ее сердце постепенно, чтобы не спугнуть прежде времени. Ведь даже просто находиться рядом с ней, сидеть вместе среди старинных книг и свитков, касаясь иногда руки друг друга над раскрытыми страницами, чувствовать аромат ее волос, когда они приближаются к его лицу, уже было для юноши счастьем. А ведь теперь они будут встречаться часто, изучать старинные сведения, что могут пригодиться им, вместе готовить речь для Совета Кланов. И Гвендолин первой произнесет своим серебристым голосом то, что затем он станет говорить перед друидами и вождями кланов... О чем же еще мог мечтать впервые влюбившийся юноша? Только лишь о том, чтобы им удалось совместными усилиями удержать Арморику от гибельного восстания! Алигеру порой мнилось, что его добровольная помощница есть душа Арморики: мечтательная, глубокая, таинственная, внутренне непокорная, не сломленная вражеским игом, сохранившая древнюю мудрость и внутренний огонь. И, если он сможет уберечь Арморику до решающего часа, то обретет и любовь Прекрасной Гвендолин.
А девушка принялась истово помогать гостю с Востока готовиться к Совету Кланов. При этом, проводя вместе с ним много времени, она сознавала, что его общество становится для нее все более значимым, день ото дня. Как ученица знающих ши, она чувствовала, что их судьбы связывает прочная нить, уводящая в далекие глубины за пределами нынешней земной жизни. Но девушка сосредоточилась на предстоящем Совете Кланов, на том, чтобы выиграть мир. Если у них с Алигером получится, то можно будет подумать обо всем остальном...
***
А в то время, как Алигер и Гвендолин готовились исполнить свое предназначение, в Чаор-на-Ри разгорались страсти. Король Аодхан, законный наследник изначальных властителей Арморики, разослал каждому клану приглашения на Совет. Все вожди, что не были со своими семьями истреблены арвернами или изгнаны из Арморики, как остатки клана Брокилиена, засобирались в Чаор-на-Ри. До них доходили слухи о том, что творится на свете, и они тоже не теряли времени даром. Самые горячие и воинственные сговаривались действовать сообща, вооружали и обучали воинов сверх дозволенного арвернскими законами количества. Причем устраивали сборища втайне не только от арвернских шпионов, но и от собственных правителей в Чаор-на-Ри. Но вот теперь приверженцы Партии Меча собирались, чтобы открыто проголосовать на Совете Кланов за восстание.
К счастью, не все вожди кланов мечтали воевать. Партия Лиры продолжала жить, хотя ее миролюбивый призыв порой было трудно услышать в бряцании клинков. Многие вожди кланов, особенно те, что были близки к ши, еще сохраняли древнюю мудрость, учившую терпеть и ждать. Другие, к несчастью, привыкли бояться арвернов, и готовы были впредь проявлять полную покорность. Наконец, многие собирались ехать на Совет Кланов, еще не определившись в своем выборе, колебались, не могли принять окончательного решения, взвешивали все за и против. Вот за них-то следовало побороться; их голоса должны были определить результат Совета Кланов. Их надеялись перетянуть на свою сторону король Аодхан и танист Дунстан со своей супругой, оборотень Кадмар и его сын Лугайд, Алигер, посланец Востока, и его помощника, Гвендолин из Озерного Края.
Однако не дремали и друиды, готовые любой ценой втянуть Арморику в восстание, которое, как они полагали, принесло бы ей свободу. Они собирали вокруг себя народ, ораторствовали в священных рощах, посылали бродячих проповедников и певцов в другие части Арморики, чтобы они разжигали воинственный пыл в каждом клане. Теперь, готовясь к Совету Кланов, самые красноречивые из друидов открыто проповедовали с городских площадей, уже не опасаясь, что их услышат шпионы Верховного Короля. Во-первых, вдохновенных жрецов сопровождали воинственно настроенные толпы народа, вооруженные всем, что подвернется под руку. Во-вторых, друиды не сомневались, что восстанию все равно скоро быть, и готовы были действовать открыто, не страшась никого.
- Меч Нуады светит нам, как путеводная звезда, потомки Матери Богов! - взывали фанатичные жрецы. - С Востока подул освежающий ветер свободы, ибо пришло время для борьбы и для победы! Знамения говорят, что скоро Арморика сбросит иго арвернов! - так призывали друиды.
В таком внутреннем противоборстве проходили последние дни перед Советом Кланов...
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Итак, Алигер и Гвендолин готовились к Совету Кланов в древней библиотеке королевского замка в Чаор-на-Ри. В этом обширном книгохранилище, не пострадавшем, к счастью, во время прошлых войн, содержалось множество книг, свитков, документов на разных языках. Многие из них повествовали об обычаях Арморики, в них записывалось, как происходили прежние Советы Кланов. Осматриваясь в королевской библиотеке, Алигер, сам весьма знающий, образованный юноша, признавал, что, если где-то можно найти нужные ему сведения, то разве что здесь.
Впрочем, вряд ли он смог бы разобраться в таком количестве сведений, если бы не его добровольная помощница. Гвендолин знала библиотеку с детства, по разрешению ее хранителя, бывала повсюду, и сразу могла предложить юноше то, что ему полезно, оставив все лишнее.
Заодно она знакомила юношу с обычаями Арморики, порой сильно отличающимися от знакомых ему в других странах.
- На Совете Кланов каждый может высказаться, как считает нужным. Одни будут говорить в пользу восстания, другие - против, и все постараются привлечь на свою сторону больше народа. Сам король вправе высказаться, лишь как один из многих, и его голос значит не больше других. Если большинство на Совете проголосует вопреки ему, королю ничего не останется, как повиноваться им либо отречься от престола - такое в истории тоже бывало, - девушка показала на свитки с описаниями древних Советов Кланов.
Алигер читал их и качал головой.
- Я вообще-то читал про обычаи "детей богини Дану". Но одно дело - прочесть, и совсем другое - столкнуться наяву. Как же короли Арморики правят своими беспокойными кланами?
Гвендолин укоризненно взглянула на юношу.
- Среди королей и королев Арморики было множество мудрых, хорошо знающих жизнь, и они умели сохранять мир, и им повиновались добровольно. Наши обычаи помогли Арморике пережить долгие века и устоять, остаться собой, даже под властью арвернов.
Алигер вздохнул, чувствуя себя пристыженным.
- Ты права, как всегда!.. Но расскажи мне о предводителях Партии Меча, с которыми придется столкнуться на Совете Кланов!
Девушка вздохнула и проговорила:
- Из вождей кланов самый опасный - тан Бреннан с Вересковых Пустошей. Жесток, упрям, обладает даром красноречия, чтобы привлекать союзников в Партию Меча. Арверны забрали у него старших сыновей для службы, и с ним остался только младший сын. От старших Бреннан отрекся, как от предателей.
- Можно понять, что он ненавидит арвернов, - в голосе Алигера прозвучало сочувствие. - Но как договариваться с таким суровым и непреклонным человеком?
- С таном Бреннаном и теми, кто мыслит, как он, справиться трудно, - признала Гвендолен. - А ведь есть еще друиды. Точнее - верхушка их сообщества. Они уверены, что всегда знают, как надо поступать. Обретение Меча Нуады внушило им ложные надежды, вот они и спешат поднять восстание.
- Они борются за свободу для Арморики, - Алигер старался понять каждого.
Его стремление не укрылось от девушки.
- Они хотят, чтобы в освобожденной Арморике жречество властвовало над королями и над умами всех людей! Если что-то и остается неизменным во все времена, то это - упрямые, фанатичные и беспокойные армориканские друиды! - Гвендолин положила обе ладони на пожелтевший от времени свиток с описанием одного из древних Советов Кланов.
В это время Алигер как раз собирался взять тот же свиток, внимательно слушая, о чем говорила девушка. Он старался сосредоточиться на деле, но это не всегда легко удавалось. Порой серебристый голос Гвендолин заслонял смысл ее слов, и юноша радовался, что она рядом с ним, а все прочее становилось неважным. Гвендолин, Гвендолин - имя, состоящее из перезвона мелодичных колокольчиков...
И сейчас, в очередной раз соприкоснувшись руками, юноша и девушка ощутили неловкость. В то же время, им было приятно сидеть вот так, рядом, чувствовать дыхание и прикосновения рук друг друга. Они улавливали, как что-то происходит. Словно огонь добывают трением из двух кусков дерева: вначале ничего нет, затем они нагреваются, так что начинают дымиться, и вот, наконец - будто по волшебству вспыхивает пламя!
Однако Гвендолин первой очнулась от наваждения. Отняла свою ладонь у юноши и скромно сложила руки на столе. Ее лицо стало строгим, и голос прозвучал под стать выражению:
- Мы должны прежде всего подготовить речь для Совета Кланов, чтобы убедить народ отказаться от восстания! Или ты думаешь, Алигер, что, если Арморика ввяжется в восстание, Герой, Что Славен Мечом, сможет одержать победу в ближайшее время?
Алигер поразмыслил и покачал головой.
- Нет! Князь Мечеслав еще не собрал все союзные войска с восточных земель, чтобы остановить Предводителей Запада. Войско Верховного Короля нынче огромно, и трудно отразить его.
- Тогда готовь свою речь и найди доводы, чтобы на Совете Кланов все прислушались к Партии Лиры, - посоветовала девушка. - Не забывай: только пока мечи вложены в ножны, слово имеет значение. Стало быть, мы должны найти такие слова, что помогут людям сделать верный выбор на Совете Кланов!
Мимоходом вспомнив, что почти теми же словами ему говорил о выборе и Лугайд, юноша кивнул в знак согласия. Сам же он задержал взгляд на красивом, решительном лице своей юной наставницы. Ему хотелось бы многое сказать ей, но он подавил вздох и проговорил, разворачивая очередной свиток:
- Хорошо, давай искать дальше!
И они продолжали вместе искать любые сведения, что могли помочь им в создании доходчивой и проникновенной речи для Совета Кланов.
Однажды, когда они сидели так, рядом на одной скамье, обложившись множеством книг, к ним незримо подкрался граги, домашний Хранитель. Он давно уже наблюдал за молодой парой, в последнее время проводившей так много времени в библиотеке, вверенной его попечению. Граги живут долго, могут застать на своем веку несколько людских поколений. Правда, если погибнет дом, которому служит Хранитель, он тоже умрет. Но граги из замка Чаор-на-Ри пережил многое, и юноша с девушкой привлекли его внимание. Девушку, правда, он часто видел и раньше. Юноша появился в королевском замке недавно, но Хранитель сразу почувствовал в нем кровь Карломана, Коронованного Бисклавре. Граги видел, что этих двоих связывают неразрывные нити. И он решил помочь им, зная, что они ищут.
Гвендолин, воспитанница ши, на мгновение увидела его - маленького человечка, ростом с трехлетнего ребенка, но всего в мохнатой бурой шерсти, как медвежонок, с черными глазками-бусинами. Граги показал девушке на один из фолиантов, лежащих на столе. И в тот же миг пропал из виду. Только книга вдруг открылась сама собой, и тяжелые пергаментные страницы зашелестели, перелистываемые, точно невидимой рукой.
И вот, перед юношей и девушкой открылась на пожелтевшем от времени материале причудливая вязь старинных букв.
- "Завещание Гродлана Вещего, бисклавре, что был королем Арморики", - не без труда прочел Алигер заглавие и взволнованно переглянулся со своей подругой. - Гвендолин, это может пригодиться нам!
- Я тоже думаю, что это очень пригодится нам! - ликующе вторила ему Гвендолин, вчитываясь в старинные полустертые буквы. - Мы, конечно, не случайно нашли его! Благие ши, увидев наши усердные поиски, открыли нужную книгу в нужном месте...
И юноша с девушкой стали внимательно читать, о чем пишет древний король-оборотень.
"Я - Гродлан, которого его народ звал Вещим. Теперь мое время на исходе. Скоро наступит будущее - с другими королями, которым суждено править Арморикой, как вассальным королевством. Быть может, кто-то осудит меня за то, что я признал императора Арвернии нашим сюзереном и передал ему Меч Нуады. Но наш договор и взаимная клятва будут действовать над нашими народами много столетий после того, как мы с императором Карломаном уйдет к предкам. Ради своей родной земли не всегда требуется быть готовым красиво умереть. Иногда для нее приходится еще и напряженно жить, чтобы люди возделывали поля и растили детей, чтобы вереск цвел на холмах Арморики и Леджия текла в своих берегах. Мы сделали все, чтобы связать наши народы братскими узами; не наша вина, что не все удалось сделать.
Во всяком случае, теперь уже ничего не изменить. Меч Нуады хранится в подводных чертогах Одера, и лишь Герой, Что Славен Мечом, сможет обрести его, в далеком будущем. Друиды не смогут властвовать над "детьми богини Дану", не поставят свои заблуждения выше решений королей и мудрости ши. Хотя, я думаю, они и в будущем станут ждать, когда королевская власть ослабеет, чтобы воспользоваться возможностью возвеличиться самим. Но им никогда не достанется величайшая реликвия Арморики!
Я оставляю это завещание для будущих поколений, что придут, когда Меч Нуады будет обретен. Получив тревожные знамения, я советовался об их смысле с Гвендолин, пророчицей в святилище Белизаны. Ей довелось пережить глубокое горе, и она знает жизнь и людей. Отрекшись от радостей жизни, она развила свои незаурядные дарования и сделалась мудрой девой, дарующей свет, как луна, что отражается в водах озера Белизаны. Гвендолин посоветовала мне оставить завещание для тех времен, когда придет в мир Герой, Что Славен Мечом.
Я знаю, что к тому времени короли Арвернии нарушат клятву править справедливо, и станут злоупотреблять своей военной силой. И знаю, что друиды по-своему истолкуют знамения, связанные с Мечом Нуады, и будут призывать народ Арморики к восстанию. Пусть Небеса помогут, чтобы мой голос прозвучал вовремя, пока еще не произойдет непоправимого! Ибо, когда бряцают мечи, мужам остается лишь сражаться, бардам - воспевать войну, а мудрецам - молчать. Но, пока меч еще вложен в ножны, любую распрю может рассудить слово.
Клянусь вам, дети мои, скрытым мной Мечом Нуады: Арморика станет свободной после его обретения, и Герой, Что Славен Мечом, окажет ей помощь. Но это произойдет не сразу, и вначале Меч Нуады потребуется ему против врага с Востока, потомка Ящера. Но, чтобы величайшая реликвия Арморики вернулась домой, нужно, чтобы было кому возвращать ее, чтобы сохранился народ Матери Богов! Прошу вас: будьте мудры и терпеливы, и обретете все! Иначе погубите себя и все сущее. От вашего выбора зависит все!"
Под подписью Гродлана Вещего виднелся рисунок волчьей головы, отпечатанный на зеленом воске.
Алигер почувствовал, как фамильный перстень горячо сжал ему руку, словно говоря: "Ты на верном пути!" Юноша поднял голову и переглянулся с Гвендолин. Ее глаза сияли радостью, уста озаряла улыбка.
- Мне кажется, - проговорил Алигер, протягивая девушке руку, - мы нашли важный довод для Совета Кланов!
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Гвендолин, воодушевленная не менее юноши, горячо воскликнула, изменив своей привычной сдержанности:
- Да, лучшего нам и искать не приходится! Король Гродлан Вещий предусмотрел все, на девятьсот лет вперед... Друидам и Партии Меча придется выслушать его слово!
- Он и Прекрасная Гвендолин, что помогла королю советом, - добавил Алигер, улыбаясь девушке.
И она тоже улыбнулась ему в ответ, и они долго смотрели друг на друга, радуясь своей находке и тому, что они вместе сделали большой шаг к победе. Им хотелось продлить очарование этой минуты, подольше посидеть вот так, глядя друг на друга, хотелось бы продолжить любоваться и беседовать.
Но Гвендолин усилием воли прервала затянувшееся наваждение и произнесла:
- Следует показать завещание королю Аодхану и его советникам.
Алигер почувствовал, как будто враз обрушилась хрустальная гора, скрывавшая сокровища. Ему хотелось бы поговорить с девушкой совсем о другом, но он преодолел себя и встал со скамейки, бережно поднял тяжелую книгу.
- Ты права, как всегда, мудрая Гвендолин!
И юноша с девушкой вновь улыбнулись друг другу. А домашний Хранитель, мохнатый граги, незримо наблюдавший за молодой парой, радостно потер ладошки с острыми коготками. Он предчувствовал, что скоро Меч Нуады вернется в освобожденную Арморику...
***
Тем же вечером, не теряя времени, Алигер и Гвендолин принесли фолиант, в котором обнаружили завещание Гродлана Вещего, королю Аодхану.
Тот пригласил их в Малый Зал Советов. За круглым столом, среди священных реликвий Арморики, снова сидели сам король и танист Дунстан со своей супругой, принцессой Рианной. Тут же сидели за круглым столом Лугайд и его отец Кадмар. Остальные кресла оставались свободными. Возле стола, напротив короля, стояли Алигер и Гвендолин. Они только что принесли книгу, и король прочел завещание своего древнего предшественника. Теперь книга лежала перед ним, готовая послужить Партии Лиры на предстоящем Совете Кланов. А те, кто нашел ее, ждали, что им скажут правители Арморики.
Наконец, король Аодхан с благодарностью взглянул на молодую пару.
- Что ж, благодарю вас, мои юные друзья! С завещанием Гродлана Вещего мы можем уверенно выступить на Совете Кланов. Оно станет щитом для Партии Лиры. Завещание найдено как раз вовремя, прямо накануне Совета Кланов.
Дунстан прочел завещание вместе с отцом, и одобрительно проговорил:
- Что ж, слово короля Гродлана, мудрого бисклавре, все еще значимо в Арморике! Он обладал вещим даром, как доказывает и это завещание. Отдав Карломану Великому Меч Нуады, он укротил друидов и предугадал, что и его отдаленным потомкам придется столкнуться с ними. Он был истинным бисклавре, знающим тайны прошлого и будущего.
Принцесса Рианна повела плечами, словно ей было холодно в шерстяном пледе, надетом поверх платья.
- Да помогут Небеса, чтобы хоть кому-то удалось повлиять на Партию Меча! Чтобы тан Бреннан кого-то выслушал, новые замыслы пришлось бы вбивать ему в голову гвоздями длиной в палец.
Мужчины выразительно переглянулись.
- В общем-то так, - признал Кадмар. - Тан Бреннан настолько ослеплен ненавистью к арвернам, что отрекся от родной крови, своих старших сыновей. А ведь они согласились служить в арвернском войске не по своей воле, но из повинности, вмененной Верховным Королем, чтобы не пострадал их клан и родовые земли! Сам же Бреннан предпочел бы, чтобы их убили, лишь бы его сыновья не служили арвернам.
- Трудный противник, - вздохнул король Аодхан. - Однако Гродлан Вещий и королева Гвиневера справлялись и не с такими фанатичными друидами и безумными фениями.
- Удивительно, что столько столетий никто не находил завещание короля Гродлана, - заметил Лугайд.
- Скорее всего, никто не подозревал о нем, кроме здешних ши, - ответил сыну Кадмар. - Или слухи все-таки ходили? - он поднял глаза на короля.
- Когда мой дед Ллевелин стал королем, он говорил, что нечто подобное должно существовать, - сказал Аодхан. - Но до сих пор не находилось никаких следов завещания.
- Верно, тогда еще не пришел срок, - заметил Дунстан. - Теперь Меч Нуады обретен, и настало время, что предвидел Гродлан Вещий. Теперь его призыв прозвучит как раз кстати.
- В нужное время и в нужном месте, - вполголоса произнес Алигер фразу, имевшую особое значение у "детей богини Дану".
Король поднял глаза на юношу и девушку, стоявших перед ним.
- Благодарю тебя, Алигер, наш дорогой гость! И тебя, милая Гвендолин, за то что помогла ему в поисках.
Юноша с девушкой уважительно поклонились в ответ.
- Если уж так, то не мы нашли завещание, - скромно заметила Гвендолин. - Граги раскрыл перед нами нужную книгу на нужной странице. А то, может, и не нашли бы.
Танист Дунстан переглянулся со своей супругой и проговорил:
- А сколько вы до того искали в библиотеке нужные сведения? Едва ли не седьмицу! Граги помог вам, потому что счел достойными, а Малый Народ редко ошибается. Да и из вас получилась сплоченная команда.
- Еще какая! - воскликнул Алигер, торжествующе взглянув на девушку. - Гвендолин очень помогла мне в поисках!
Девушка дружелюбно улыбнулась в ответ.
- Не благодари меня слишком, благородный Алигер! Я очень рада работать вместе с тобой. Но самое главное сейчас - чтобы нам удалось привести к миру Совет Кланов.
- С твоей помощью у нас непременно все получится, прекрасная Гвендолин! - юноша поцеловал руку своей подруге, не смущаясь присутствием высоких особ. И девушка не отняла у него руку, а взглянула весело и ласково, от чего у него сразу сладко замерло сердце.
Наблюдая за ними, принцесса Рианна многозначительно переглянулась со своим супругом. От нее не укрылось, что между Алигером и Гвендолин зарождалась любовь. Что ж, будет хорошо, если они, поспособствовав миру в Арморике, заодно обретут друг друга на всю жизнь!..
***
После совещания у короля Алигер вместе с Лугайдом пришли в свои покои, где некогда жили наместники Арморики. В последние дни, пока виконт Кенабумский был занят напряженными поисками в библиотеке, друзья почти не виделись. И только теперь они могли побеседовать обо всем, что происходит.
- Ну что ж, мы можем отправиться на Совет Кланов во всеоружии, - Лугайд уселся в кресло, вертя в руках кубок с мятным отваром.
Алигер улегся на свою постель, блаженно закинув руки за голову, и наслаждался отдыхом.
- Я надеюсь, что Партия Меча прислушается к завещанию короля Гродлана, - мечтательно проговорил он, но тут же спросил совсем другим, серьезным тоном: - А как у вас дела? Я в последнее время ничего не замечал, с этими поисками... Собирается ли народ?
- Иначе и быть не может, когда назначен Совет Кланов! - убежденно ответил Лугайд. - Со всей Арморики съезжаются вожди кланов, их родичи и воины, и все, кто имеет сколько-нибудь значимое влияние среди "детей богини Дану".
Тут Алигер удивленно вытаращил глаза.
- Погоди, но ведь такие приготовления не могут остаться незамеченными!.. А что же арверны, разве они не следят за тем, что происходит в Арморике?
- Следят, конечно, - глаза Лугайда ярко блеснули из полутемного угла, где он сидел в своем кресле. - Но дело в том, что наш король давно выявил всех шпионов, явных и тайных. И просто платит им больше, чем они получают на службе у Верховного Короля и его канцелярии. За хорошую мзду они сообщат в своих отчетах, что в Арморике все спокойно, и мы сможем незаметно провести Совет Кланов...
Алигеру было трудно поверить в то, что он узнал.
- Я понимаю, алчные люди есть везде, но - на государственной службе?.. Неужели в Арвернии не подозревают, что их шпионов так легко подкупить?
Лугайд весело усмехнулся.
- Видишь ли, Арверния начинает пожирать себя изнутри. Ей служат теперь не ради чести и славы, не из любви к родине, а прежде всего ради выгоды. А продажные слуги завтра обманут и самого Верховного Короля, если им будет выгодно. Кто больше заплатит, тот им и господин. Но нам это на руку, хотя избави Небеса Арморику от таких алчных крыс! По мне, уж лучше спорить с друидами и воинственными танами, вроде Бреннана с Вересковых Пустошей, чем убаюкиваться ложными донесениями продажных слуг. Наши противники - храбрые воины. Даже слишком храбрые.
И тут Алигеру пришло в голову еще кое-что.
- Если достаточно подкупить нужных людей, то почему же тан Бреннан, глава Партии Меча, не откупил своих сыновей от службы арвернам?
- Думаю, что он слишком горд, чтобы пускаться хоть на какие-то уловки с врагом, - ответил Лугайд. - А, когда сыновья смирились и согласились пойти на службу к арвернам, отец и вовсе не пошевелил бы пальцем ради них. Погоди, ты еще увидишь на Совете, что за человек тан Бреннан! Его гордость так же велика, как и жажда свободы.
Алигер вновь улегся поудобнее и задумчиво вздохнул. Судя по тому, что он узнавал, Совет Кланов в самом деле обещал быть нелегким. Слишком много ненависти накопилось у "детей богини Дану" против арвернов, слишком горячи, вспыльчивы были обитатели Арморики, чтобы легко подчиниться разумным доводам. Но зато благодаря предстоящему Совету он, Алигер, смог познакомиться с милой Гвендолин, и надеялся, что и она пожелает впредь разделять его общество...
Лугайд прервал мечтания друга, угадав его мысли.
- Ну а как ты провел эти дни? Что еще тебе удалось найти в библиотеке, кроме завещания короля Гродлана?
- О, я много читал про обычаи "детей богини Дану" и о том, как проходили былые Советы Кланов, чтобы знать, как вести себя с вождями и друидами. Гвендолин открыла передо мной душу здешнего народа, - это имя юноша произнес с невольным придыханием, и его лицо сразу же посветлело.
Лугайд кивнул, улыбнувшись весело и лукаво.
- Так-так! Ну что ж, я вижу, что прежде всего ты нашел здесь Гвендолин, а все остальное не так уж и важно! Пусть Небеса помогут, чтобы эта встреча сделала тебя счастливым.
- Я уверен, что так и будет! - воскликнул Алигер, радуясь, что может откровенно побеседовать с другом. - Гвендолин - именно такая, какой я видел ее во сне: прекрасная, как солнце, и мудрая, как всеведущий ши. Когда мы с ней искали завещание Гродлана Вещего, мне не хотелось прекращать поиски, чтобы она не уходила от меня. Даже когда она держится со мной, как строгая наставница, мне в радость слушаться ее. И знаешь, Лугайд: мне порой кажется, что она тоже радуется мне! Не только успеху наших поисков или будущей победе на Совете Кланов, а мне, мне самому!..
Молодой оборотень видел, что происходит на душе у друга, и постарался призвать его к осторожности.
- Советую тебе, друг, сейчас сосредоточиться на том, как выступить на Совете Кланов. Если Партия Лиры победит, в этом будет и твоя заслуга, и Гвендолин. А уж тогда решится, суждены ли вы с ней друг другу.
Алигер кивнул, признавая, что его друг прав.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
И вот, настал Совет Кланов, к которому готовились и которого ждали с таким волнением все: и Партия Лиры, и Партия Меча, и друиды. И, конечно же, ждал, что произойдет, гость с Востока - Алигер, виконт Кенабумский.
Совет Кланов собрался, по обычаю, в нарочно обустроенном зале, где стоял высокий сосуд с приготовленными для голосования черными и белыми камнями. По окончании Совета их количество должно было решить, чему быть в Арморике - миру или войне.
В середине зала был обведен красный круг, а над ним крыша поднималась стеклянным куполом, подобным тому, что поднимался над Кенабумским святилищем, только гораздо меньших размеров.
Алигер все время оглядывался по сторонам. Хотя он в последнее время много узнал о том, как в Арморике проходят Советы Кланов, но их необычная обстановка была в новинку юноше.
К счастью, рядом с ним находились Гвендолин и Лугайд. Они по очереди поясняли юноше то, в чем он еще не успел разобраться как следует.
- В этот круг становятся те, кто произносит речи на Совете Кланов, - тихо сказал молодой оборотень своему другу.
А Гвендолин прибавила:
- А стеклянный купол сделан, чтобы сияющий Луг видел всех со своей огненной колесницы. Он освещает всякого, кто выскажется, только не каждый нравится себе при солнце.
Алигер уже другими глазами поглядел на круг, обведенный красной чертой. Сверху в самом деле падал снопами золотой солнечный свет, образуя круг света в середине Зала Советов.
Тем временем, в зале продолжали собираться участники Совета Кланов. Рассаживались в креслах и становились вокруг, занимая сторону среди своих единомышленников. Огромный человеческий полукруг, пестревший цветной шерстью пледов всех видов клеток, ждал, когда начнется Совет. Люди занимали свои места, передвигались, теснились, перешептывались. Постепенно прояснялись их взгляды, судя по тому, как они старались стать рядом - союзники к союзникам. Партия Меча отходила в левую сторону зала, а Партия Лиры - на правую.
Алигер, продолжая оглядываться по сторонам, поискал взглядом среди стоявших напротив главу Партии Меча, о котором был столько наслышан. И вскоре заметил его, догадываясь по всем повадкам, что это должен быть тан Бреннан из Вересковых Пустошей. Тот горделиво стоял на своем месте, оглядывая своих сторонников, точно бык посреди послушного ему стада. Тан Бреннан был уже немолод, его коротко остриженные волосы совсем поседели. Взгляд его серых пронзительных глаз не всякому было под силу выдержать. Невзирая на, очевидно, немалые годы, тан выглядел крепким. Вся его коренастая, широкоплечая фигура говорила о стойкости и упорстве, а его поза с широко расставленными ногами выдавала главную черту характера - несокрушимую гордость.
Озирая своих сторонников, словно желал напомнить им держаться заодно, тан Бреннан не глядел на людей, стоявших напротив. Он даже не заметил среди "детей богини Дану", одетых в самые лучшие наряды, гостя из Аллемании и Моравии, одетого на манер этих стран. Главу Партии Меча не волновало, кто собрался стать против него, настолько он был убежден в своей правоте.
Рядом с седовласым таном стоял юноша лет двадцати, одетый в плед тех же цветов. Он выглядел мрачным и все время теребил свой плед, словно ему не нравилось то, что должно было произойти нынче.
Заметив, куда смотрел Алигер, Гвендолин положила руку ему на плечо и шепотом пояснила:
- Тан Бреннан из Вересковых Пустошей, с младшим сыном Коннором.
Алигер кивнул. Так он и думал. И снова продолжал оглядываться по сторонам. Он разглядел друидов, стоявших посреди зала. В белых одеждах, что означали отречение от всех земных привязанностей, украсив головы дубовыми венками, увитыми омелой, они должны были исполнять роль беспристрастных посредников на случай, если на Совете Кланов возникнут споры. Однако на самом деле жрецы "детей богини Дану", особенно их верхушка, отнюдь не были беспристрастны. Их белые одежды скрывали заинтересованность в победе Партии Меча.
Друиды переглядывались с таном Бреннаном и его единомышленниками, мысленно выражая им полную поддержку. Никто не сомневался, о чем они станут говорить на Совете. А вожди Партии Меча, в свою очередь, твердо знали, что друиды выскажутся в их поддержку, осветят будущее восстание именем Высших Сил. И теперь наиболее воинственные из вождей кланов всем своим видом выражали отчаянную решимость, праведный гнев против арвернов и неукротимую отвагу. Яростные фении подкручивали усы, расправляли плечи, точно уже готовы были идти в бой. Они ждали начала Совета Кланов, чтобы страстно призвать народ к восстанию. Вожди Партии Меча не сомневались, что после их призывов все, кто нынче еще сомневался, возьмутся за оружие и поднимутся против арвернов.
Алигер глядел и на них, думая, как убедить "детей богини Дану" не идти за теми, кто призывает к гибели. Глядя на воинственных фениев, юноша думал, что, если они добьются своего, вся Арморика опустеет. На сей раз ши не вступятся за хранимую ими землю, как было при королеве Гвиневере. Они не мешают людям сделать выбор, к чему бы тот ни привел. А на сей раз "дети богини Дану" своей неразумной поспешностью нарушат весь ход истории. К этому легко придти, если сейчас неукротимые фении поднимут восстание. Тогда уж будет окончательно разрушен прекрасный замок в Чаор-на-Ри, и сгорят все редкие книги, что нашли в библиотеке они с Гвендолин. И ее сияющая улыбка погаснет навсегда. Если арверны потопят восстание в крови, в Арморике больше не останется ни человека, ни ши. Не зазвучат больше песни, не родятся дети у матерей. И даже жизнестойкий вереск больше не прорастет сквозь пепел, не расстелется лиловым цветом.
И, предвидя такую возможность, Алигер готовился бросить вызов Партии Меча.
Но первым должен был открыть Совет Кланов король Аодхан Армориканский. Он стоял в окружении Партии Лиры, открыто показывая, чью сторону занял, и даже самые непримиримые противники опускали глаза под блестящим взглядом короля-оборотня.
Видя, что всё и все готовы к Совету Кланов, король вышел вперед и оказался внутри круга света. Сияние окутало его плащом, сотканным из чистого света, отразились в ярких глазах бисклавре. Сейчас король Аодхан был поистине достоин своего имени, означавшего "Яркое Пламя".
Король протянул руки навстречу людям, и свет блеснул на его золотом браслете, знаке королевской власти.
- Народ Арморики! Вожди кланов, храбрые воины и мудрые друиды! Земля моя, с которой обручен весь наш род испокон веков! Всеведущие ши, Хранители Арморики! - так начал свою речь король Аодхан во всеуслышание. - Я собрал всех вас в важнейший час, когда решается судьба нашей Арморики! Решается, обрести ли ей и всем нам свободу, жить ли дальше под властью арвернов, или погибнуть всем до последнего! - прибавил король с особым выражением. - Я знаю, всем нам равно дорога Арморика, земля, где мы родились и выросли. Иначе просто не может быть! Споры возможны лишь о том, какой путь будет лучшим для всего народа "детей богини Дану". Особенно это обретает ключевое значение теперь, когда обретен Меч Нуады, что был обещан нам с древних времен!
В этот миг вожди Партии Меча, внимательно слушавшие речь короля, зашевелились, заговорили между собой, сперва тихо, затем все громче и громче. В их нарастающем гуле явственно раздался голос тана Бреннана, и сам он шагнул вперед, сурово обратившись к королю:
- Ага, значит, Меч Нуады найден, как предвидел в свое время король Гродлан Вещий! Значит, наше время пришло!
Король слегка улыбнулся, в противоположность яростному выражению главы Партии Меча.
- Ну что же, я готов уступить слово тебе, благородный тан Бреннан!
Глава Партии Меча решительно двинулся вперед, словно в бой. Солнечный свет, льющийся через стеклянный купол, лишь еще ярче подчеркнул выражение непреклонной суровости на его лице.
- Вот как, государь Аодхан: ты сам признался, что настало время исполнения древних пророчеств. Все "дети богини Дану", от мала до велика, знают: когда Герой, Что Славен Мечом, обретет Меч Нуады, Арморика завоюет свободу! Где же обещанный герой, и у кого сейчас Меч Нуады? Я спрашиваю тебя, король Аодхан! Потому что, если не сейчас, то когда же, скажи нам всем, придет время поднять восстание? Или мы уже не фении, но покорные овцы, которых арверны будут вечно стричь и резать? - голос и непреклонная фигура тана Бреннана ясно опровергали такую возможность. Затем он обвел руками полукруг собравшихся: - Храбрые вожди Арморики, вспомните, сколько бедствий причинили нам арверны! Вряд ли хоть в одном клане не живет память о погибших близких! Ведь даже камни Королевского Замка в Чаор-на-Ри носят следы копоти, после того, как он горел во времена восстания герцогини Боудикки, Воительницы Арморики! На землях моего клана, в Вересковых Пустошах, ее войско разгромили арверны с помощью бесчестного обмана. На выжженных полях до сих пор ничего не растет, напоминая нам о пережитых страданиях! Вспомните же, "дети богини Дану", все зло, что причинили нам арверны! Я, у которого наши поработители отняли старших сыновей, превратив честных юношей в предателей, взываю к вам: вооружитесь Мечом Нуады, бросьте вызов арвернам! Пришло наше время! - он решительно потряс кулаками, словно они уже сжимали долгожданный клинок.
Сын тана Бреннана тихо вздохнул и отвел глаза при этих словах отца. Зато остальные вожди Партии Меча принялись воодушевленно переглядываться и переговариваться, поддерживая своего главу. Друиды, хоть и молчали пока что, встретили речь Бреннана одобрительными жестами. А их оппоненты, что видели правду в словах короля Аодхана, угрюмо глядели, оценивая, какой упрямый противник встретился им.
В такой обстановке начался Совет Кланов.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
На эту пылкую, требовательную речь вождя Партии Меча необходимо было достойно ответить. И король оглядел стоявших вокруг него.
По знаку своего царственного отца, вперед вышел танист Дунстан. Войдя в круг света, он обратился к фениям с призывом, полным горечи, упрека, укоризны:
- Выслушайте и поймите правильно, храбрые "дети богини Дану"! Все мы помним то, о чем напомнил тан Бреннан. Наши кланы с древних времен многое вытерпели от рук арвернов. Но давайте держаться, как мужчины, а не как капризные дети!
По рядам Партии Меча прошел недовольный ропот. Храбрые фении почувствовали себя оскорбленными. Танист Дунстан внимательно наблюдал за ними и, убедившись в их реакции, продолжал:
- Если мы с вами - воины, храбрые и мудрые, то должны держаться, как подобает. Если на поле боя войско атакует прежде времени, не подготовившись как следует, оно будет разбито. Мы, "дети богини Дану", испокон веков умели выбирать нужное время и место для каждого поступка. Почему же теперь мы становимся нетерпеливы, как маленькие дети, не думающие о последствиях? Почему мы готовы все потерять, лишь бы не подождать еще немного, до нужного часа?
Тан Бреннан, набычившись нетерпеливо бросил со своего места, в обход обычая говорить поочередно:
- Что ты имеешь в виду, танист Дунстан?
- Хочу сказать, что не время поднимать восстание! Клянусь вам обретенным Мечом Нуады: скоро настанет наше время! Если мы дождемся заветного часа, еще при нашей жизни увидим Арморику свободной. Но, если мы сейчас поднимем восстание, арверны истребят нас всех. Потому что их сила нынче многократно возросла. Верховный король Сигиберт захватил земли от Окруженного Моря до берегов Одера, и войска всех покоренных народов сражаются за него. Это огромная сила, и одной Арморике не выстоять против нее. Арверны учинят резню, хуже, чем было при герцогине Боудикке. Нынче они способны истребить народ поголовно, разрушить наши города! Этого вы добиваетесь, поднимая восстание?
Навстречу танисту шагнул один из вождей, судя по окраске его пледа - вассал герцога Нимуэиенского. Алигер, внимательно наблюдавший за тем, как проходил Совет Кланов, не успел спросить его имени. Тот уже вошел в круг света и недружелюбно взглянул на короля и таниста:
- Почему же мы должны сражаться с арвернами в одиночестве? У нас есть союзники - другие племена "детей богини Дану", живущие на Альбионе и других островах. Они близки нам и по крови, и по своим стремлениям. Если они не поддержат нас, то войска Верховного Короля обратятся и против них.
- Вопрос правомерный, - кивнул король Аодхан. - Пусть на него ответит моя невестка, принцесса Рианна, уроженка Альбиона.
Все взгляды обратились к принцессе, высокой и величественной. А та, надменно улыбнувшись всем присутствующим, вошла в круг света. Падавшее сверху сияние окутало ее, словно золотой венец.
- Как уроженка Альбиона, я обязана сказать вам, о, воинственные фении Арморики, что мои царственные родичи слишком мудры, чтобы ввязываться в самоубийственное восстание! - произнесла она низким голосом, выражая нескрываемое пренебрежение к Партии Меча. - Они ручаются, что помогут Арморике, лишь когда придет должный час. Мои родичи не намерены губить себя вместе с нами. Альбион тоже страдает от нападений флота Верховного Короля, и не собирается навлекать на свою землю его гнев. И даже друиды, живущие за Морем Туманов, не забыли древнюю мудрость, в отличие от здешних, армориканских, - женщина насмешливо взглянула на жрецов, облаченных в белое, и пока что стоявших обособленно от всех. - Они ждут знамений, когда придет пора бросить вызов Арвернии. До сих пор Небеса указывают нам терпеть и ждать, хотя Меч Нуады уже обретен. Нам будет послан знак, когда мы сможем одержать победу. А до тех пор лишь глупцы или враги, слуги Верховного Короля, могут призывать Арморику к восстанию, - ее презрительный взгляд задержался на высоком жреце с черно-седой бородой, стоявшем впереди. - Друиды в Альбионе пока еще правильно толкуют волю Небес, и не подменяют ее собственным воображением, - Рианна слегка опустила уголки рта, давая понять, что лишь из вежливости не заменила это слово более оскорбительным.
Несомненно, принцесса говорила все это обдуманно, желая задеть друидов и заставить их потерять голову. И в самом деле, волна облаченных в белое колыхнулась, словно готова была ринуться вперед. Жрец, на которого глядела Рианна - видимо, нынешний Верховный Друид, судя по богато украшенному посоху, который он сжимал в руках, - теперь стиснул его побелевшими от ярости пальцами, словно хотел ударить им женщину. С минуту он молчал, затем собрался с мыслями. Дрожь пробежала по его рукам и лицу, а затем он шагнул вперед и проговорил с прежним видимым бесстрастием:
- Государь, и увы, уважаемые участники Совета Кланов! Речь зашла о священных реликвиях Арморики и о вопросах, касающихся нас, коллегии друидов! Как мне кажется, я имею право высказаться от имени жречества Арморики!
Король Аодхан осенил себя солнечным кругом и ответил, соглашаясь:
- Разумеется, ты имеешь право высказаться на Совете Кланов, высокочтимый Гриффит, Верховный Друид Арморики! Прошу тебя, рассуди наши споры по справедливости, как велят Небеса.
Когда Верховный Друид вошел в круг света, Алигеру почудилось, что его фигура, облаченная в белоснежное одеяние до пят, стала таять, растворяться в ярком сиянии. Из круга донесся его звучный, хорошо поставленный голос, однако сам Гриффит стал почти невидим в солнечном свете.
- Все знамения указывают нам, что Меч Нуады вернулся в мир. Его добыл Герой, Что Славен Мечом, которого столько поколений ожидали наши прародители. Но где же он живет, и где спрятан Меч Нуады? - друид возвысил голос. - Государь Аодхан, так уверенно клянущийся важнейшей реликвией Арморики! Ты можешь открыть Совету Кланов, где скрыт Меч Нуады?
Король отвечал невозмутимо, не сходя со своего места, отнюдь не перебивая у оппонента его очередь говорить:
- Меч Нуады хранится в Лугийском Святилище за Одером. Им владеет герой, которому суждено совершить великие деяния. "Дети богини Дану" ждали, что он родится среди нашего народа, в Арморике. Однако Небеса распорядились иначе. И, глядя на вождей и друидов, недостойных доверия, я понимаю, почему! Вы непременно попытались бы злоупотребить силой, понимания которой лишились окончательно!
Друиды глядели на короля пронизывающими взглядами, словно не могли поверить тому, в чем он упрекал их. В зале стало так тихо, что слышалось, как жрецы тяжело дышали, как кто-то из них яростно скрипнул зубами. А затем из столба света вновь загремел голос Гриффита, а его самого не было видно:
- Зачем же ты, государь Аодхан, упрекаешь нас, друидов, в том, в чем мы вовсе неповинны? Мы, разумеется, чтим волю Небес, если Им заблагорассудилось отдать величайшую реликвию Арморики чужестранцам! Мы чтим и королевский род, тем более, что он испокон веков был связан с мудрыми бисклавре! Нам только нужны обязательства, что Меч Нуады действительно находится в достойных руках! Ведь даже если Герой, Что Славен Мечом, вправду столь доблестен и благороден, как гласит пророчество, пожелает ли он из своего далёка помочь Арморике освободиться от нечестивой власти арвернов?
Слушая речь Верховного Друида, Алигер уже порывисто шагнул вперед, думая, что пришло время ему высказать то, ради чего он приехал на Совет Кланов. Однако Гвендолин незаметно для других сжала руку юноши похолодевшими от волнения пальцами, и он остался на месте, ожидая своей минуты.
Король ответил Верховному Друиду решительно и властно:
- Я, как Хранитель Арморики, обрученный королевским браслетом с Ее священной землей, ручаюсь, что в это время Герой, Что Славен Мечом, не бездействует! Он собирает силы, чтобы одолеть воинство нашего общего врага - Верховного Короля Сигиберта Завоевателя! И мы окажем ему помощь, когда придет время! А, выступив преждевременно, можем только все погубить!
Верховный Друид глубоко вздохнул, и мраморные стены Зала Советов отразили эхом этот звук, преисполненный горького сожаления.
- Сколько же нам ждать еще, о, многострадальный народ Арморики? - вопросил он, обращаясь уже не к королю, но ко всем, слышавшим его. - Пока мы ждем, поколения лучших сыновей и дочерей Арморики гибнут от рук нечестивых арвернов! Я не говорю даже о героях прошлого, чьи имена уже произносились здесь сегодня! И в наши дни продолжают гибнуть несчастные, чьи сердца бились за родину! Только вчера пришло известие, что друид Ниал, с двумя своими учениками, Коналлом и Мархой, посланные в Землю Всадников проповедовать, что Меч Нуады обретен, - были схвачены арвернскими воинами. Всех троих повесили прилюдно, сперва вырезав языки. А месяц назад в Брокилиене попал в плен к завоевателям вдохновенный бард Ридиан Серебряный Язык. Вся его вина состояла лишь в том, что он пел для народа героические песни нашей родины. Арвернские кнехты жестоко разогнали его слушателей, а самому Ридиану также отсекли язык и руки, а затем, еще живого, утопили в священных водах Леджии. Скажите мне, "дети богини Дану": должна ли быть отомщена их кровь, их муки? Кого же мы должны оплакать следом за Ниалом и Ридианом? Где же грань нашему вековечному терпению? Вспомним ли мы еще когда-нибудь, что мы - мужчины, что в нас еще живет воинственный дух наших прародителей, настоящих фениев?! Ныне обретен Меч Нуады, и Небеса посылают нам знамения свободы! А мы все еще продолжаем повиноваться Верховному Королю, пока он не бросит нас всех своим псам! Как рабы, как самые жалкие, трусливые рабы! - не то прорычал, не то простонал жрец, простирая руки к собравшимся.
Толпа заколыхалась. Вожди и воины, не знавшие о гибели посланцев Верховного Друида, печальным воплем встретили известие. Со всех сторон слышались угрозы, проклятия арвернам, боевые кличи кланов, входивших в Партию Меча.
В этот момент "детей богини Дану" легко было склонить к восстанию...
-
И снова всё повторяется. Совет Кланов, Партия Меча, Партия Лиры. Но теперь уже и Партия Лиры не стоит за мир, а лишь за то, чтобы выбрать более удачный момент. И те из Партии Меча, кто что-то смыслит в военном деле должны бы это понять. На самом-то деле, все хотят одного. Будем надеяться, разум пересилит нетерпение.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
И снова всё повторяется. Совет Кланов, Партия Меча, Партия Лиры. Но теперь уже и Партия Лиры не стоит за мир, а лишь за то, чтобы выбрать более удачный момент. И те из Партии Меча, кто что-то смыслит в военном деле должны бы это понять. На самом-то деле, все хотят одного. Будем надеяться, разум пересилит нетерпение.
В чем-то повторяется, в чем-то нет. Со времен Гвиневеры и Карломана арвернские короли лишились права управлять "детьми богини Дану", они нарушили клятву править справедливо. Поэтому и Партия Лиры стремится отделить Арморику. А вот сила еще у арвернов, и это необходимо учитывать. А учитывать приходится не только военное дело, но и геополитику. Хотя в условно-средневековом мире простительно не думать о том, что от тебя буквально за тридевять земель, а - тоже оказывается важным!
Надеюсь, что к разумным доводам все должны прислушаться! Смотрим кульминацию Совета Кланов.
Вереск над пеплом (продолжение)
Когда Верховный Друид, наконец, завершил свою горячую речь, по знаку короля, вперед вышел Кадмар, отец Лугайда. Войдя в круг света, он обратился прежде всего к разгневанным жрецам:
- Я скорблю вместе с вами о погибших собратьях! Но только не лукавь, прошу тебя, высокочтимый Гриффит! Твои посланцы не только проповедовали обретение Меча Нуады. Они также призывали народ вооружаться и сбросить арвернов, пытались разжечь гибельный огонь восстания по всей Арморике. Ты ведь сам послал их призывать народ на бунт! Не диво, что арверны жестоко расправились с подстрекателями. Хорошо еще, что они не взыскали со всей многочисленной друидической коллегии! То, что казнили всего трех друидов-подстрекателей и одного барда - благо для Арморики, которой вы все-таки нужны. Ведь арверны приучили "детей богини Дану", что за преступление одного человека отвечает весь его клан или сообщество, к которому он принадлежит. Так что арверны поступили сравнительно мягко, даже с учетом их собственных законов, - закончил Кадмар, выйдя из круга света.
Сильнее всего слова оборотня, казалось, повлияли на Коннора, юного сына тана Бреннана. Он нахмурился еще сильнее и потупил взор, прикрыв руки свободным краем пледа, словно они у него мерзли.
Алигер заметил это и шепотом спросил у Гвендолин:
- Что происходит с сыном тана Бреннана? Он не разделяет взглядов своего отца?
Гвендолин, знавшая все и обо всех, тихо прошептала на ухо юноше:
- Коннор влюблен в девушку, что прислуживает кнехтам из арвернского гарнизона. Сама она полукровка, ее отцом был такой же арверн, кнехт, при случае опозоривший девушку из "детей богини Дану". Нечего и думать, чтобы тан Бреннан позволил своему сыну и нынче единственному наследнику жениться на безродной полукровке, на которой с рождения лежит клеймо позора...
Алигер только кивнул в ответ. Про себя же он удивился, насколько различаются между собой тан Бреннан и его сыновья. Как это яростный фений, кричавший всему свету о ненависти к арвернам, не сумел передать ее собственным сыновьям?
А тем временем, Верховный Друид Гриффит снова вошел в круг света и воодушевленно проговорил, стоя в блистательном сиянии:
- Вот как ты говоришь, Кадмар, знающий ши-оборотень, потомок Карломана, Коронованного Бисклавре! - голос Гриффита так и сочился ядом. - Мы должны благодарить арвернов, что они погубили лишь немногих посвященных братьев? На коленях благодарить наших поработителей, что они не истребили всех друидов Арморики? Ты - не бисклавре, говорящий волк, а собака на задних лапах перед завоевателями! Этого-то от нас хотят арверны!.. Говорю вам, "дети богини Дану"! - неистово призывал Гриффит. - Не страшно погибнуть за родину! Посвященный Ниал и его ученики, и вдохновенный бард Ридиан знали, на что идут, навлекая на себя преследования арвернов! Они пожертвовали собой, чтобы их кровь воззвала к Небесам и к земле. Из крови мучеников прорастают цветы свободы! А те, кто призывает народ к покорности, обращают его в толпу рабов, мертвых еще при жизни! - речь Верховного Друида была исполнена вдохновенной ненависти.
Кадмар хотел ответить ему не менее яростно. Однако король подал знак Лугайду, и тот вошел в круг света вместо своего отца, учтиво кивнув Верховному Друиду, с которым встретился по дороге.
- Приветствую вас, вожди кланов Арморики, знающие друиды и наши благородные гости! - молодой оборотен указал рукой на Алигера, привлекая к нему внимание собравшихся. - Вернувшись в Арморику после нескольких лет отсутствия, я с состраданием гляжу на то, к чему готовятся кланы Партии Меча, к чему призывают нас вдохновенные друиды! Ты сам, высокочтимый Гриффит, говоришь, что цветы свободы расцветут из крови жертв. Однако я ручаюсь тебе Мечом Нуады, что, если вы с таном Бреннаном и своими единомышленниками втянете Арморику в восстание, арверны уничтожат ее! Не цветы свободы, а выжженная пустыня останется повсюду, от Моря Туманов до замка Тинтагель! И все это - от вашего неистового нетерпения. Тогда как, немного подождав, мы обязательно выиграем все! Арморике после 900 лет ожидания не так уж трудно подождать еще несколько лет. Быть может, эти годы будут трудными, и еще прольется кровь невинных. Но, если Арморика выступит вовремя, когда наш враг будет готов пасть, мы обретем свободу. И даже там, где сейчас только слабые ростки прорастают сквозь пепел, можно будет наслаждаться смолистым ароматом вереска.
Речь Лугайда была полна образов, понятных "детям богини Дану". Однако сегодня не все готовы были принять то, что говорил им молодой оборотень. Тан Бреннан вновь не в свою очередь бросил со своего места, исподлобья взглянув на него:
- А чем ты докажешь, будто сейчас Арморика не может отвоевать свободу, а позднее - сможет? Что должно для этого измениться через несколько лет? Если ты хочешь, чтобы мы поверили тебе, докажи, что вы с Партией Лиры не обрекаете нас всех на вечное рабство! Ты сам, благородный Лугайд, на днях вернулся с Востока. Что удалось тебе узнать о Мече Нуады и о Герое, Что Славен Мечом? Расскажи нам! - требовательно обратился вождь Партии Меча к молодому оборотню.
Лугайд тонко улыбнулся в ответ.
- Извольте: я недаром десять лет прожил в Моравии, при дворе князя Мечеслава, Героя, Что Славен Мечом! Я успел убедиться, насколько он мудр и смел. Воистину, Небеса не могли вручить священную реликвию в руки более достойному человеку. Князь Мечеслав Моравский пользуется всеобщим уважением не только у своих подданных, но и у окрестных народов, среди которых ныне готовит военный союз против Предводителей Запада. Наставниками князя Мечеслава были изгнанники из разных стран, нашедшие пристанище в Арморике... Но, впрочем, пусть лучше о том, что происходит по ту сторону Одера, расскажет мой спутник - прямой потомок Карломана Почти Короля и родич Героя, Что Славен Мечом! Он приехал из Моравии на Совет Кланов нарочно, чтобы выступить в пользу Партии Лиры. Мудрейшие из ши и людей направили его в Арморику! - с этими словами Лугайд указал рукой на своего друга, призывая его высказаться на Совете Кланов.
Все взгляды теперь обратились к Алигеру - одни дружеские, подбадривающие, другие - оценивающие, колючие, подозрительные.
Верховный Друид Гриффит и тан Бреннан выразительно переглянулись при виде этого неожиданного свидетеля. И вождь Партии Меча произнес ледяным тоном:
- Что ж, представьте нам этого неожиданного гостя, если ему есть что сказать Совету Кланов! Выглядит он как арверн, и воспитан арвернами!
Такая встреча обескуражила Алигера, который представил, что будет, если многие вожди встретят его, как тан Бреннан. Он остался стоять на месте, не спеша обращаться к собравшимся.
Но тут же король Аодхан подал знак своим близким. И его сын с супругой, а также Кадмар шагнули вперед, вышли из круга Партии Лиры, словно готовились охранять своего гостя. А Гвендолин взглянула на Алигера, и он, несмотря на страшную тревогу, от которой по коже пробегал мороз, отметил, что глаза у нее глубокие и синие, как бездонное море, и еще - что она побледнела, словно волновалась не меньше него.
И девушка тихо проговорила:
- Алигер, тебе пора! Будь решителен! Я с тобой! И не только я. Вся Партия Лиры, все наши прародители, все Хранители-ши сейчас с тобой!
Она на мгновение сжала руку юноши, прежде чем он глубоко вздохнул и шагнул в круг света, чувствуя на себе скрестившиеся взгляды множества людей.
На мгновение свет ослепил его, и он ничего не видел, кроме яркого, как солнце, сияния, падавшего со всех сторон. Затем в свете проявилась высокая темная фигура, и юноша узнал Карломана Почти Короля. Зеленые глаза Коронованного Бисклавре торжествующе блестели.
- Ты проделал долгий путь, мой потомок! - произнес он слышимое только Алигеру. - Успеха тебе теперь, когда нужно спасти нашу Арморику! Помни, мы все с тобой! - он почти повторил сказанное Гвендолин.
В следующий миг Карломан исчез вместе с неистовым сиянием. А Алигер, приободрившись, огляделся по сторонам. И встал рядом с Лугайдом. Набрав воздуха в грудь, он обратился ко всем присутствующим:
- Приветствую вас всех, доблестные "дети богини Дану", каких бы взглядов вы ни придерживались! Я - Алигер, виконт Кенабумский, потомок Карломана Почти Короля, по линии его старшего сына Ангеррана, как уже сообщил мой друг Лугайд. Но этого мало: я также правнук герцогини Боудикки, Воительницы Арморики, внук ее единственной дочери Гвенаэль. По материнской линии я тоже восхожу к герцогу Морврану Храброму, как правнук его младшего сына Квинлана, нашедшего пристанище в Моравии. Сама Груох Плакальщица рассказывала мне, когда я был ребенком, пророчество о вереске, которому суждено прорасти сквозь пепел. Наконец, мой отец, граф Тристан Кенабумский, изгнанный Верховным Королем, сделался побратимом князя Мечеслава, Героя, Что Славен Мечом. Довольно ли вам этого, о, "дети богини Дану", чтобы выслушать меня?
Беглая речь юноши, которого они считали чужеземцем, и знание собственных корней, что он проявил, порадовали участников Совета Кланов, привыкших учитывать хотя бы и отдаленное родство. Его единомышленники в Партии Лиры одобрительно рукоплескали. И даже со стороны их противников послышалось несколько возгласов:
- Ладно уж, говори!.. Похоже, парень и вправду помнит родство!.. Говори, мы слушаем тебя!
Алигеру стало немного легче на душе. Он понял, что ему удалось привлечь внимание слушателей. И юноша раскланялся на три стороны, а затем приложил руку к груди, выражая чистоту намерений. При этом он, словно невзначай, показал кольцо с волчьей головой, принадлежавшее Карломану Почти Королю. И почувствовал, как оно согревает ему руку, словно тоже на свой лад выражает поддержку.
- Благодарю вас, величайшие мужи и жены Арморики, что сочли меня достойным доверия! - продолжал Алигер. - Благодарю не только от своего имени, но и от мудрых ши, что снаряжали меня в путь и помогали нам с Лугайдом добраться до Арморики! Далеко, очень далеко отсюда лежит Великая Моравия, но и там люди и ши волнуются о нашей судьбе! Даже суровые велеты обратились к нам за помощью, потому что им явились тревожные знамения. Они просили меня поведать вам: два противника ожидают Героя, Что Славен Мечом. Первый из них - недостойный потомок Карломана Великого, Верховный Король Сигиберт, со своими родичами и вассалами. Нынче князь Мечеслав собирает войска, чтобы отразить их натиск, когда они перейдут Одер. А второй враг движется из бескрайних восточных степей: то кочевые отряды, повинующиеся Императору-Дракону. Он бессмертен, и многие сотни лет ведет своих подданных, что рождаются и умирают по пути, в кочевых кибитках. Его войска теснят другие племена на запад, поколения обновляются в пути и в вечных сражениях, а Император-Дракон живет вечно. Потому что он - в самом деле дракон, ящер-колдун, последний из детей Ящера, некогда правившего миром. Он возродился среди людей и использует их, чтобы людскими руками отомстить самим же людям за своих сородичей. Герою, Что Славен Мечом, суждено одолеть Императора-Дракона. Вот для чего он добыл из чертогов Одера Меч Нуады, которым в древности великие герои разили чудовищ. Когда князь Мечеслав совершит свою вторую великую победу, он вернет Меч Нуады Арморике, что станет свободной! Клянусь вам вот этим фамильным перстнем, что на моей руке: князь Мечеслав знает о бедственном положении Арморики. Он восхищается творениями "детей богини Дану", а также их мужественной борьбой за свободу. Он давно поклялся моему отцу на Мече Нуады: если будет в его власти, он поможет Арморике сбросить иго. Но сейчас для этого еще не пришло время. Арверния, хоть и начинает гнить изнутри, о чем свидетельствуют подкупленные соглядатаи, все еще сильна в военном отношении, а Меч Нуады пока нельзя передать "детям богини Дану". Если Арморика восстанет сейчас, не имея ничьей поддержки, арверны уничтожат ее полностью, страшнее, чем было при сыновьях Розамунд Кровавой. Но что они сделают затем, скажите? - возвысил голос Алигер. - Они узнают о том, что мы надеялись на помощь с Востока, если только арвернские палачи умеют пытать пленных. И бросятся за Одер прежде, чем собирались. Верховный Король давно стремится сам завладеть Мечом Нуады! Его встретят еще не успевшие собраться и подготовиться войска Востока. Если князь Мечеслав Моравский и одержит победу, то такой ценой, что страны по обе стороны Одера будут совершенно обескровлены. И победу одержит древний враг - Император-Дракон, который придет, чтобы царствовать вечно!.. Этого ли вы желаете, "дети богини Дану"? Нет, я не могу в это поверить! Должно быть, вам просто неведомы те события, что происходят далеко от Арморики, но оказывают влияние и на ее судьбу. А ваши друиды, которым Небеса посылают знамения как раз на такой случай, думают лишь о том, как разжечь восстание в Арморике, якобы по воле Высших Сил, - юноша невозмутимо поднял глаза на Верховного Друида, с яростью сжимавшего свой посох. - Что ж, теперь, когда вы знаете все, доблестные "дети богини Дану", выбор за вами! Поднять восстание сразу и погубить свою землю и свой народ - или подождать еще несколько лет и обрести свободу, когда это станет возможным? Решайте сами! Судьбу, в конечном итоге, определяет выбор каждого живущего. Об этом мне говорили мудрые люди и дивии, которых здесь именуют ши. Но прошу каждого из вас: прежде, чем сделать выбор, узнайте, о чем девятьсот лет назад предупреждали будущие поколения король Гродлан Вещий и Прекрасная Гвендолин, жрица Белизаны! Им уже тогда было ведомо, что любовь к свободе слишком далеко способна завести многих вождей и друидов Арморики!
И Алигер наизусть и с большим выражением рассказал во всеуслышание завещание Гродлана Вещего. При этом Лугайд, стоявший рядом с ним, указывал всем сомневающимся на старинный фолиант, найденный Алигером и Гвендолин, предлагая желающим самим ознакомиться и убедиться, что там все написано верно.
В неподвижной тишине Алигер произнес последние строки завещания:
- "Клянусь вам, дети мои, скрытым мной Мечом Нуады: Арморика станет свободной после его обретения, и Герой, Что Славен Мечом, окажет ей помощь. Но это произойдет не сразу, и вначале Меч Нуады потребуется ему против врага с Востока, потомка Ящера. Но, чтобы величайшая реликвия Арморики вернулась домой, нужно, чтобы было кому возвращать ее, чтобы сохранился народ Матери Богов! Прошу вас: будьте мудры и терпеливы, и обретете все! Иначе погубите себя и все сущее. От вашего выбора зависит все!"
И примолк, переводя дух. Юноша чувствовал себя так, словно выполнил тяжелую, почти непосильную работу: он сделал все, что мог, чтобы убедить народ поддержать Партию Лиры! И сейчас он, казалось, повзрослел на десять лет. Негодующие взгляды вождей Партии Меча уже не задевали его. Он хорошо служил делу, что было выше их воинственных стремлений.
Алигер также чувствовал взгляды вождей Партии Лиры. Они гордились им, благодарили за произнесенную им речь. Каждый их взгляд выражал признательность и вечную поддержку. Он улавливал на себе взгляды Лугайда и Гвендолин, исполненные радости. И ему было хорошо.
-
Достойное выступление. И как вовремя нашлось завещание! Вот что значит оказаться в нужном месте в нужное время.
-
Слова Гродлана Партии Меча будет трудно опровергнуть, но посмотрим, может, что и придумают.
-
Премного благодарна вас, эрэа Карса, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Достойное выступление. И как вовремя нашлось завещание! Вот что значит оказаться в нужном месте в нужное время.
Будем надеяться, что Алигер сумеет повернуть Совет Кланов в нужную сторону!
Правильно определить место и время, чтобы применить свои силы - настоящее волшебство, возможное для каждого.
Слова Гродлана Партии Меча будет трудно опровергнуть, но посмотрим, может, что и придумают.
Поглядим, что получится дальше. :)
И что бы "дети богини Дану" делали без знающих ши, чей авторитет выше, чем у друидов?
Вереск над пеплом (продолжение)
Король Аодхан одобрительно улыбнулся в ответ на речь юноши. Хвала Небесам, этот неожиданно объявившийся в Арморике родственник в самом деле оправдывал величайшие надежды Партии Лиры!
Он сделал знак, и Алигер с Лугайдом вышли из круга света, представляя всем желающим возможность ответить. При этом оборотень крепко сжал руку юноше в знак уважения.
- Как ты мудр и красноречив! Никто еще и понятия не имел, чего ждать от тебя, Алигер! - улыбнулся он.
- Да брось! Еще ничего ведь не закончилось... - прошептал юноша, глядя перед собой.
Там, рядом с королевской семьей, стояла Гвендолин, глядя прямо на него. Торжественность Совета Кланов не позволяла девушке броситься навстречу Алигеру, выразить восхищение и благодарность. Но она глядела, не отрываясь, и в ее синих глазах было столько тепла, что юноша уже ничего, кроме них, не видел...
Однако Совет Кланов еще продолжался. Верховный Друид Гриффит и тан Бреннан быстро переглянулись. Обоим хотелось знать, как поступить с неожиданно встретившимся им препятствием.
Даже неукротимый глава Партии Меча засомневался, выслушав речь Алигера. Он ненавидел арвернов и готов был сейчас же бороться за свободу своего народа и родной земли. Однако завещание Гродлана Вещего удивило воинственного тана. Он подошел к столу, на котором лежал фолиант с завещанием, прочитал его, с усилием разбирая древний текст. И нахмурился, размышляя про себя. Тан Бреннан был воином, он понимал, из какого множества неучтенных и на первый взгляд незначительных моментов складывается либо победа, либо поражение. Но для многострадальной Арморики поражение могло стать верной гибелью. И даже победа, давшаяся слишком дорогой ценой, бывает горькой...
Верховный Друид Гриффит видел, что тан Бреннан заколебался, что его поддержка начала таять. Даже самый надежный из союзников поддался чарам этого приезжего юнца! Все ускользало, расползалось, словно прибрежные водоросли и пена... Необходимо было удержаться, перетянуть тех, кто еще не сделал выбор, на сторону Партии Меча!
И Гриффит вновь вступил в круг света и заговорил проникновенно, исполненный яростной убежденности:
- Слушайте меня, "дети богини Дану"! Внемлите священным знамениям, что посылают нам Небеса! Каждый раз во время жертвоприношений в огне открывается одно и то же видение: выжженная пепельная пустошь, над ней поднимается волна крови, омывает ее. И, когда кровь впитывается в землю, пустошь оживает, и на ней расцветает вереск. Такие знамения посылают нам, "детям богини Дану", наши покровители на нашей родной земле! Однако приезжает какой-то мальчишка-арверн, и мы уже слушаем его, как глупые дети! Я говорю вам, "дети богини Дану": это арвернская уловка! Верховный Король подослал к нам виконта Кенабумского, чтобы призывать к покорности. И теперь этот хитрый шпион пользуется своим родством с "детьми богини Дану", чтобы вкрасться к нам в доверие. Подумайте: кому выгодны его призывы к миру? - восклицал Гриффит.
О завещании древнего короля он намеренно не упомянул ни слова, будто его и не было, стараясь отвлечь участников Совета. Верховный Друид знал, как легко увлекаются "дети богини Дану", и на что они способны, если их воодушевить по-настоящему.
Выйдя из круга света, Гриффит постарался восстановить пошатнувшийся союз. Он пристально взглянул на тана Бреннана и обратился к нему недовольным тоном:
- Что ты думаешь, доблестный глава Партии Меча? Неужели и тебя обморочил этот арвернский мальчишка? Ты, у которого арверны отняли сыновей, готов служить им, как вол? Даже если ты сломался, я и один пойду до конца, найду истинных фениев, гордых, непримиримых! Призову народ к восстанию даже без твоей помощи! Видят Небеса, я пойду до конца!
Тем временем, по знаку короля, Алигер вновь вошел в круг света, и Верховному Друиду пришлось примолкнуть.
- Почтенный Гриффит, ты отвергаешь все, сказанное мной, только потому что я арверн по отцовской линии! Конечно, для этого есть причины. Увы, арверны причинили "детям богини Дану" много зла! Даже самые миролюбивые участники Партии Лиры согласны, что Арморика должна стать свободной, вопрос лишь в том - когда. Но отношения между народами и между людьми многогранны, и отнюдь не исчерпываются одной лишь враждой. Никакой народ не выдержал бы девятьсот лет непрерывной вражды! За минувшие века арверны и "дети богини Дану" много раз взаимно обогащали друг друга своими обычаями, знаниями, творениями своих рук. Недаром король Гродлан Вещий, мудрый бисклавре, доверился императору Карломану Великому и стал его вассалом. Он даже передал императору Меч Нуады, сочтя арвернского завоевателя более достойным доверия, чем свои же, армориканские друиды, - насмешливо произнес юноша. - По пути в Арморику я видел с борта ладьи Кенабумское святилище - величайший образец совместного творения "детей богини Дану" и арвернов. Поверх величественного каменного круга, возведенного нашими с вами пращурами, арверны соорудили исполненный стеклянный купол - истинное чудо света. Кенабумское святилище чтят оба народа. Там происходят торжественные государственные церемонии, сквозь стеклянный купол возносятся молитвы к покровителям Арвернии и Арморики. Не по образцу ли Кенабумского святилища возведен и стеклянный купол над Залом Советов? - юноша воздел руки к сияющему кругу над головой. - Купол, откуда льется солнечный свет - что может быть прекраснее? Наши с вами предки и не заметили, как переняли его у арвернов. А также рыцарский строй и копья, которые вы втайне точите против завоевателей. А ваши великолепные замки, благородные вожди? Арверны научили "детей богини Дану" строить прочные стены и башни, отводить от них воду, пользоваться строительными сооружениями. Арвернские мастерицы научили наших ткать прекрасные гобелены, что украшают наши жилища. Все это перенято давным-давно, и мы уже не задумываемся, используя в обиходе изобретения арвернов, любуясь ими и даже почитая их. Так можно ли сказать, что арверны причинили нам только зло? А сколько доблестных и справедливых вождей было среди них! Ведь и Карломан Кенабумский, которого до сих пор чтит вся Арморика, был сыном арвернского короля. А наместники, столько сделавшие для блага Арморики - принцы Сигиберт и Дагоберт, герцог Магнахар! И даже герцогиня Боудикка, Воительница Арморики, потерявшая почти всю семью по вине арвернов, избрала себе в мужья арверна, изгнанного принца Адальрика. Так могут ли арверны жить рядом с "детьми богини Дану" в мире и братском союзе? Они и жили так многие сотни лет, до Войны Королев! Со времен Карломана Великого и Гродлана Вещего, короли Арвернии исполняли их клятву, и обращались с "детьми богини Дану", как с собственным народом. И, если Арвернией станут вновь править мудрые короли, а не алчные властолюбцы, вроде Сигиберта Завоевателя, то нам ничто не помешает жить рядом с бывшим сюзереном, свободно, как равные рядом с равными. Вот и все, что я обязан сказать вам, "дети богини Дану"!
Бурные рукоплескания Партии Лиры были ответом на речь Алигера. Прекрасные глаза Гвендолин сияли, как звезды. Даже те вожди, что еще не сделали выбора, теперь всем видом выражали одобрение виконту Кенабумскому. Сын тана Бреннана, тихо стоявший рядом с отцом, теперь вскинул голову, встретившись глазами с Алигером. Возможности, о которых тот говорил, открывали юноше путь к счастью вместе с любимой.
Алигер вернулся к своим, где его ждал шквал благодарностей. Лугайд первым крепко обнял друга.
- Это было великолепно! Ты говорил, как мог бы только Карломан Почти Король или другой великий муж! - воскликнул молодой оборотень.
Танист Дунстан, Кадмар и другие вожди Партии Лиры дружески приветствовали юношу, выражали ему знаки дружбы. Король Аодхан растроганно благословил его.
- Благодарю тебя, Алигер, за все, что ты сделал для мира в Арморике! - проговорил он.
- Я рад помочь вам! Ведь Арморика - и моя родина тоже! - тихо ответил Алигер.
Но сильнее всего забилось его сердце, когда люди расступились, и перед ним оказалась Гвендолин.
Она взяла юношу за руку и проговорила дрожащим от волнения голосом:
- Ты - настоящий герой Арморики, Алигер! Твоя речь многих призвала сегодня сделать правильный выбор! Верь в себя! Теперь нам осталось продержаться еще немного.
Она не спешила убирать руку, и юноша поцеловал ее в тонкое горячее запястье, пахнущее вереском, там, где билась голубая жилка.
- Благодаря тебе, Прекрасная Гвендолин, я смог оказать Арморике эту услугу!..
Между тем, друиды и вожди Партии Меча мрачно озирались по сторонам, шептались между собой, но никто так и не решился взять слово. Им было трудно найти слова, чтобы возразить Алигеру. Даже тан Бреннан стоял, ссутулившись, и сурово смотрел перед собой, тогда как его сын явственно приободрился, и в его лице читалась надежда на лучшее.
Видя, как долго тянется затишье, король торжественно провозгласил:
- Кто еще желает высказаться на Совете Кланов?
- С твоего позволения, я хотела бы сказать! - произнесла девушка, стоявшая рядом с Алигером.
- Гвендолин из Озерного Края, наследница дара Номиноэ Вещего, всегда будет пользоваться уважением при дворе Арморики! - произнес король. - Говори, вдохновенная дева!
Теперь уже Алигеру довелось провожать Гвендолин взглядом, мысленно поддерживать ее. Он видел, как она вошла в круг света, словно саламандра, ныряющая в огонь, и остановилась там, высокая, светлая и прямая, точно Звезда Постоянства, указывающая людям путь.
- Я прошу вас, благородные вожди и почтенные друиды, всерьез прислушиваться к знамениям, что посылают нам Небеса! - проговорила она. - Ты говорил, высокочтимый Гриффит, что в твоем видении выжженное поле расцвело, когда его оросила кровь. Но я клянусь - и Небеса меня услышат! - девушка вдохновенно воздела руки к золотому сиянию, - что в видении подразумевалась уже пролитая в былые времена кровь защитников и мирных жителей Арморики. Вовсе не подразумевалось, что мы должны проливать новые потоки крови. Ведь тогда некому станет возродить Арморику! Священное озеро на моей родине, часто открывавшее будущее моему пращуру Номиноэ, послало и мне видение. В его водах отражалась полная луна во всем ее блеске. Вдруг вода замутилась, и луна на глазах покрылась кровью, а после почернела, словно умерла. Но, когда я открыла глаза, луна снова сияла, отражаясь в озере. И я поняла, что это было знамение. Если мы позволим нашим умам замутиться, то после крови придет лишь чернота. Не мутите воду, о, участники Совета Кланов! Прежде чем голосовать, подумайте: жизни или гибели вы желаете для священной земли Арморики, для своих близких и для самих себя! - голос Гвендолин зазвенел, как струна, и оборвался. Она вздохнула и вышла из круга света к Алигеру, что встретил ее с восхищением.
После этого в Зале Советов воцарилось долгое молчание. Никто не находил слова, чтобы выразить одобрение Алигеру и Гвендолин. Даже самые воинственные фении примолкли, выискивая обходные пути для своих целей, и, по-видимому, уже не надеялись, что большинство проголосует на Совете в их пользу.
Наконец, когда молчание продлилось достаточно долго, король Аодхан провозгласил:
- Если обе стороны уже изложили свои взгляды на предмет спора, настало время для голосования! И да помогут Небеса осуществиться правильному выбору!
И началось голосование. Все участники Совета Кланов, один за другим, приближались к сосуду, перед которым лежали груды черных и белых камней, брали по одному и бросали в сосуд, в зависимости от своего выбора. Черные камни брали сторонники немедленного восстания, белые - те, кто готов был ждать, сколько потребуется.
Когда наиболее почтенные друиды перевернули сосуд и посчитали камни, то черных оказалась едва треть. Большая часть были белыми, поданными за мир.
Король подвел итоги Совета Кланов, стараясь щадить чувства проигравших:
- Совет Кланов очевидным большинством голосов отказался от восстания! Мы все должны объединить наши силы, чтобы сообща трудиться над возрождением нашей Арморики! Решение Совета Кланов обжалованию не подлежит!
Ликующий хор одобрительных голосов был ответом королю. Кричали и свои, и недавние противники, за исключением самых убежденных фениев. Эти продолжали молчать, держась обособленно от победителей. Наконец, тан Бреннан нехотя разомкнул губы и проворчал:
- Ваша взяла! Вы сумели дать нам надежный отпор. Глядишь, из ваших методов защиты что и получится, - и больше не проронил ни слова.
Зато его сын Коннор улыбнулся украдкой от отца, впервые за все время Совета Кланов. Поведение юноши было более чем красноречиво.
Но Верховный Друид Гриффит продолжал угрюмо глядеть на победителей. "Это еще не конец!" - мысленно пообещал он, яростно сжимая обеими руками свой посох.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
После Совета Кланов, Верховный Друид Гриффит был готов на крайние меры, чтобы вызвать восстание прямо сейчас, вопреки принятому решению. Он был уверен, что Алигер, склонивший всех в пользу мира, попросту обманул короля и Партию Лиры, что завещание Гродлана Вещего, так кстати найденное, подделано арвернами. Он по-прежнему считал войну единственным способом для "детей богини Дану" обрести свободу, и верил, что Меч Нуады поможет им. Чтобы склонить чашу весов судьбы в пользу восстания, Гриффит готов был отдать что угодно. И догадывался, что плата за спасение отечества будет велика. Принадлежа к замкнутой жреческой коллегии, воспитанный другими друидами в служении Арморике, как он его понимал, Гриффит не имел земных чувств и привязанностей ни к одному земному существу. Взамен он сосредоточился на своих жреческих обязанностях, а также на политике, какую вели его собратья на протяжении столетий. Большинство друидов, за исключением одаренных свыше и действительно служивших Небесам, воспитывались фанатиками борьбы за свободу. И на этом пути становились людьми с железным духом, безжалостными к другим и к себе.
Гриффит дошел до священной рощи в напряженном молчании, и никто из его собратьев не посмел обратиться к нему. Там он остановился возле высокого старого дуба, поросшего мхом. И подозвал знаком своих любимых учеников, Бризена и Кейна. Глядя им в глаза, Гриффит произнес самую вдохновенную речь в своей жизни:
- Собратья мои, посвященные друиды! Вы видели сами, как нашу священную Арморику втягивают в беспросветное рабство! Арверны обманули короля, обманули весь Совет Кланов, даже нашего союзника, тана Бреннана. Нам не на кого надеяться, кроме самих себя! Пока еще не поздно, я намерен сделать все возможное, чтобы "дети богини Дану" поднялись против арвернов! Чтобы не могли не подняться! - от фигуры Гриффита, казалось, исходили молнии. - Что ж, пусть будут нам примером наши погибшие собратья, мученики Найл, Коннал, Марха и Ридиан! К несчастью, их жертвы оказалось недостаточно, чтобы разжечь в "детях богини Дану" мужество и отвагу! В самый темный час, когда речь идет о жизни и смерти, лишь одна жертва может спасти Арморику! Я, зная это, иду на врага! И да узнает сегодня же весь Чаор-на-Ри о новом злодействе арвернов. Прощайте, милые собратья мои!
Оба молодых друида шагнули к нему, в едином порыве воскликнув:
- Мы пойдем с тобой, учитель, куда ты велишь, в огонь и в воду!
Гриффит протянул им руки и усмехнулся. Сам выбирал среди молодых учеников таких, что будут не только сильны и решительны, но и преданны, сам воспитывал их, чтобы почитали его, как отца...
- Да будет так, дети мои! Небеса с нами!!!
И они втроем, в своих жреческих одеяниях, с дубовыми венками на головах, по которым сразу узнавали друидов, направились в город. Там они свернули к скандально известной таверне "Арвернская Корона", где обычно собирались кнехты из городского гарнизона.
Кто бы что ни говорил о Верховном Друиде и его единомышленниках, но в смелости им никто не отказал бы. Они, не задумываясь, решили пожертвовать собой ради блага отечества, как понимали его.
По стечению обстоятельств, именно в этой таверне работала служанкой возлюбленная Коннора, сына тана Бреннана. Сам юноша как раз пришел туда после Совета Кланов, чтобы встретиться со своей милой - хорошенькой смуглой и темноволосой полукровкой Мирной. Она стояла за стойкой, лишь иногда выходя, чтобы принести требуемые напитки и закуски посетителям, когда те стучали по столу, подзывая ее. Рядом с девушкой, оживленно беседуя с ней, сидел на скамейке Коннор.
- У нас большая радость: Партия Лиры выиграла Совет Кланов! - говорил он. - Теперь в Арморике сохранится мир! Ах, слышала бы ты, моя дорогая, того юношу, что приехал из Моравии - Алигера, виконта Кенабумского!.. Совсем молодой, не старше меня, а говорил, как умудренный муж! Он напомнил о том, что арверны сделали для Арморики много добра, о том, что они могут жить с нами в мире. И, когда он закончил говорить, почти вся Арморика поддержала его! Мирна, если все получится, то и мы с тобой сможем пожениться, ты слышишь?!
Девушка глубоко вздохнула.
- Твой отец никогда в жизни не позволит нам с тобой быть вместе!
Коннор сжал руку девушки и ободряюще улыбнулся.
- Мы пойдем к королю, упадем ему в ноги, попросим благословения!..
- Да помогут Небеса, чтобы нам удалось! - с надеждой проговорила Мирна.
Так они шептались, пока не раздавался очередной стук по столу или какой-нибудь кнехт не подзывал служанку грубым рявканьем. Впрочем, кнехтов в "Арвернской Короне" сегодня собралось не слишком много, так что у Мирны было время любезничать со своим милым.
В этот-то момент в таверну и вошли Верховный Друид Гриффит со своими учениками. Он оглядел арвернов в кожаных дублетах, что увлеченно играли в кости.
"Ничего-то вы не знаете, дурачьё, безмозглые бараны! - презрительно подумал Гриффит. - У вас под носом "дети богини Дану" провели Совет Кланов, а вы ничего не заметили, потому что король подкупил ваших начальников! Ну что ж, тем лучше!"
Оглядевшись, Гриффит подошел к столу, за которым сидели кнехты, и воскликнул самым воодушевленным голосом проповедника:
- Эй вы, гнусные арвернские псы! Зачем вы явились к нам, на священную землю Арморики? Здесь вы набиваете свои животы и кошельки за счет "детей богини Дану", пьянствуете и предаетесь гнусному разврату! Вон та девушка, плод насилия и позора - доказательство тому! - Гриффит энергично махнул рукой в сторону Мирны, испуганно прижавшейся к Коннору, и вновь грозно загремел, обращаясь к арвернам: - Но суд настигнет вас, подлые выродки, бешеные псы! Меч Нуады поразит вас, как поражал он ледяных великанов фоморов и фир болг! Черный Анку пожрет ваши мерзкие души, а ваши непогребенные тела пожрут собаки и склюют вороны Морриган! Вы сгниете без погребения, и ни один из вас не вернется домой!
Кнехты сперва увлеченно играли в кости, и не сразу обратили внимание на жреца. Однако многие из них давно служили в Арморике и понимали здешний язык. Когда им надоело слушать оскорбления, несколько человек поднялись из-за столов и схватились за ножи, что носили за поясом.
- Старик сошел с ума! Схватим его и доставим в кордегардию, пусть узнает, как оскорблять арвернских воинов!
Но один из кнехтов, трезвее и рассудительнее прочих, остановил своих товарищей.
- Нет, стойте! Это друид, и, судя по облачению, он занимает высокое звание в своей коллегии. Нам запрещено трогать друидов, иначе вся Арморика ополчится на нас, как бешеная!
При этих словах Гриффит злорадно усмехнулся: ведь как раз такого результата он со своими учениками и добивался, явившись сюда, и ради него они все трое были готовы пожертвовать собой.
Шагнув вплотную к столу, где сидели арверны, Верховный Друид воскликнул громовым голосом:
- Запрещено трогать друидов? А что же вы в Земле Всадников повесили посвященного Ниала и его учеников? А те из ваших собратьев, кто осквернил священные воды Леджии кровью барда Ридиана, - они помнили о законах? Вы их соблюдаете, когда вам угодно, а когда захотите - творите беззаконие!
Тут же оба молодых друида, Бризен и Кейн, подошли к своему начальнику и, стоя плечом к плечу, обрушили на арвернов новый поток оскорблений:
- Немудрено, что таковы арвернские воины: ведь их король - первейший беззаконник на свете! Сигиберт Завоеватель сверг с престола своего отца и бросил его в темницу! Он погубил двух графов Кенабумских, потомков нашего Карломана Почти Короля! Забрал себе в наложницы нашу Гвенаэль, дочь Воительницы Арморики, только что овдовевшую, сделал из честной женщины развратницу! Сколько с тех пор он извел всякого люду, явно и тайно! Сколько земель и сокровищ он прибрал к рукам, и все ему мало! Скоро обожрется и лопнет, и останется только зловонная лужа от вашего короля и от всей Арвернии!
Такого поношения своего короля арверны, конечно, не могли стерпеть! Они бросили игру в кости и опять схватились за ножи, а кое-кто и за короткие копья, приставленные к столу. Они окружили друидов, бесстрашно продолжавших оскорблять кнехтов, Верховного Короля и всю Арвернию.
На Коннора и Мирну, сидевших за стойкой, никто не обратил внимания. Но юноша мгновенно оценил обстановку и крикнул девушке:
- Беги в замок за подмогой! Зови тана Кадмара, кого сможешь! Скажи, что Гриффит... Верховный Друид затеял смуту!
Мирна выбежала за дверь, а Коннор бросился к сцепившимся кнехтам и друидам, пытаясь разнять их.
- Оставьте жрецов, почтенные кнехты! Они только и добиваются, чтобы вы подняли на них руку, и началось бы восстание! - взывал он, отводя арвернские копья. И тут же обращался к друидам, что, сопротивляясь, царапались, как дикие коты: - Прекратите, почтенные жрецы! Ведь король не велел!..
Отчаянная брань на арвернском наречии и языке "детей богини Дану" была ответом благоразумному юноше...
***
Тем временем, Алигер вместе с Лугайдом гулял по роскошному королевскому саду, который теперь мог осмотреть, не спеша. Юноша остановился, беседуя с оборотнем, на поляне, где некогда рос дуб, заговоренный на Карломана Почти Короля.
Лугайд поинтересовался у своего молодого друга, загадочно улыбаясь:
- Ну, что же ты собираешься делать теперь, когда успех на Совете Кланов завоевал тебе уважение всей знати Арморики? Вернешься домой?
Алигер задумчиво покачал головой.
- Пожалуй, нет. Я постараюсь найти благовидный предлог и задержаться при Армориканском дворе, если это возможно... У моих родителей есть Ангерран с Адальриком, их семьи... А я еще не все закончил здесь.
- Понимаю, что тебя держит здесь! - улыбка Лугайда стала еще более многозначительной, хоть он и не назвал напрямую имени Гвендолин.
Но тут же бисклавре призадумался, и улыбка замерла на его устах. Его коснулось предчувствие возможной беды, и его волчья половина вздыбила шерсть и стала настороженно принюхиваться. Похоже было, что Алигеру придется задержаться в Чаор-на-Ри для более важных дел. Совет Кланов не решил всех проблем, и предназначение его друга в Арморике еще не завершилось...
И тут, зримо подтверждая предчувствия оборотня, на поляну выбежала Гвендолин, почти таща на себе обессиленную от быстрого бега Мирну.
- Там... В "Арвернской Короне"... Друиды... Они злят кнехтов, - выдохнула Мирна, запыхавшись.
- Верховный Друид Гриффит со своими учениками затеял смуту, - пояснила Гвендолин, исполненная самообладания, как всегда. - Кадмар со стражей уже поспешил туда.
Лугайд быстро переглянулся с Алигером. "Вот оно!" - его предчувствие сбывалось быстрее, чем он ждал.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Тем временем, в таверне "Арвернская Корона" разгорелась неистовая распря. Кнехты окружили троих друидов и пытались увести их с собой.
- А ну, пойдемте с нами! Пусть наш начальник решит, что с вами делать!
Но Гриффиту это было некстати. Арвернский военачальник, прикормленный королем Аодханом, не захочет ссориться с друидами, да еще в самом Чаор-на-Ри, не посмеет казнить их, как поступили арверны в других частях Арморики. Чтобы ему с учениками сделаться мучениками, надо распалить этих кнехтов, заставить их потерять голову от ярости. И Верховный Друид продолжал выкрикивать оскорбления, подавая пример своим ученикам:
- Мы никуда не пойдем с вами, грязные арвернские крысы! Нам мерзко даже дышать одним воздухом с вами! - он гневно оттолкнул протянутые к нему руки двоих кнехтов.
Бризен и Кейн не отставали от своего начальника, осыпая кнехтов проклятьями.
- Пусть ваша Арверния и вы вместе с ней провалится сквозь землю, мерзкие черви, ничтожества! Вам суждено погибнуть от огня и воды, когда наступит Рагнарёк! Нам же, потомкам Матери Богов, на роду не написана гибель, наш народ будет жить вечно! Мы никогда, во веки веков, не будем рабами!
Кнехты отвечали им забористой руганью, все еще пытаясь взять в плен друидов.
- Вы что перепились, или вас покусала бешеная собака?! Пойдете с нами или вас связать? За оскорбление Его Арвернского Величества и его воинов с вас стрясут хорошую виру! Не будь вы жрецы, вас ждала бы прилюдная порка! - крикнул тот самый кнехт, что ранее пытался остановить своих товарищей.
Только этого не хватало Гриффиту, побледневшему от оскорбления. Он пришел в таверну со своим резным посохом, и теперь ударил ближайшего кнехта в середину груди.
- Нет уж, вам не увидеть опозоренных друидов! - выкрикнул он громовым голосом. - Испокон веков даже законные короли не смели поднимать на нас руку, а тут подлые завоеватели, блохастые арвернские псы!..
Друиды стояли плечом к плечу - в середине Гриффит, по сторонам - Бризен и Кейн. Они не слушались никаких приказов, отталкивали от себя кнехтов, пытавшихся связать их и увести. Зато, стоило арвернам нацелить на них копья, Верховный Друид и его ученики сами бросились вперед. И кнехты, рассчитывавшие взять живыми столь необычных противников, едва успели отдернуть оружие.
- Лучше убейте нас сразу! - рычал Гриффит, отбиваясь своим посохом. - Мы никогда не пойдем за вами! Арморика отомстит за нас!
Кнехты, продолжая браниться, окружали друидов, так, чтобы им некуда было деваться. А между ними продолжал отчаянно метаться Коннор, сын тана Бреннана, пытаясь разрядить обстановку.
- Я прошу вас: успокойтесь и выслушайте! - кричал он, срывая голос, надеясь, вопреки всему, что хоть кто-то его услышит. - Очнитесь, люди! Будьте разумны! Иначе это закончится восстанием и всеобщей гибелью!
Но разве кто-то мог сейчас услышать его? Юношу несколько раз отталкивали, так что он чуть не упал. Но в ответ ему продолжали греметь проклятия кнехтов и друидов.
- Повинуйтесь, когда вам приказывают воины Верховного Короля Арвернии! - требовали кнехты.
- У короля Арвернии нет власти над нами! - яростно выкрикивали Гриффит и его ученики. - Да поднимется Арморика вновь в силе и власти, точно вереск, выросший над пеплом! Да исчезнут враги ее! Скоро Арморика разорвет свои путы!
Под эти вопли и оскорбления арвернские кнехты все крепче сжимали круг, надеясь все-таки взять упрямых друидов живыми. А те, напротив, стремились принести себя в жертву ради свободы своей родной страны. И между ними продолжал метаться Коннор, взывая хриплым, сорванным голосом то к одним, то к другим:
- Остановитесь же! Не губите все, чего с таким трудом удалось добиться!
Но никто не слушал юношу. Напряжение нарастало с каждой минутой. Уже несколько раз друиды пытались броситься на арвернские копья, и кнехты, не понимавшие этих безумцев, едва успевали не дать им напороться на острия.
Неизвестно, к чему бы это привело, но тут в таверну вбежал Кадмар, отец Лугайда, в сопровождении большого, хорошо вооруженного отряда стражи. Оглядевшись по сторонам, он мгновенно оценил обстановку. Здесь пахло яростью и гневом, и неистовым, исступленным фанатизмом. Уж эти-то запахи оборотень, родственник королей Арморики, хорошо успел изучить, зная столько лет друидов, и особенно - их нынешнего главу, высокочтимого Гриффита...
- Что здесь происходит? - воскликнул Кадмар спокойным с виду голосом, но с такой силой, что все, как один, обернулись к нему.
А он продолжал спрашивать, твердо и властно, хоть и не угрожал никому:
- Что ты задумал, посвященный Гриффит? Решил покончить с собой руками арвернов, чтобы погубить заодно и всю Арморику? - он пристально взглянул в глаза Верховному Друиду.
Однако тот не смущался никого, и бестрепетно выдержал горящий взор оборотня.
- Вовсе нет! Это вы, вместе с королем, с Партией Лиры, с решением вашего трусливого Совета Кланов, губите ее, а я спасаю! - Гриффит заодно упомянул при арвернах о прошедшем Совете Кланов, рассчитывая разжечь в них ярость, на которую, он знал, "дети богини Дану" ответят собственной яростью. - Я взывал к Небесам, моля указать нам путь к свободе! И лишь один возможный путь открылся мне: через очистительный огонь войны! "Дети богини Дану" не боятся огня: погребального костра не избежать никому из нашего племени. Огонь выжигает все ненужное, грязное, наносное, и оставляет, как в кузнечном горне, лишь совершенство формы и содержания. Пусть же огонь восстания охватит всю Арморику! Он расплавит цепи векового рабства, испепелит все, что прогнило, что недостойно жить! И, когда Меч Нуады рассеет тьму, Арморика войдет в новую эпоху, исполненную радости и справедливости! - Гриффит размахнулся посохом, словно готов был ударить им Кадмара, но все-таки передумал и ткнул навершием посоха в пол таверны.
Оборотень, родственник и советник короля Арморики, укоризненно взглянул на Верховного Друида.
- Сколько раз уже поднимались восстания, и пламя пылало, да только выжигало дотла саму Арморику, и она становилась все слабее после очередной вспышки непокорности! Еще одного восстания наша страна и ее несчастный народ просто не выдержат! Время для спасения еще не пришло, - в отличие от друида, Кадмар не мог выдать арвернам самую сокровенную надежду. - Остановись, Гриффит! Не жалеешь себя и своих последователей - пожалей молодежь Арморики! Пожалей тех, кто обречен погибнуть в разожженном тобой восстании! Невинных женщин и детей, которых погубят арверны! В любой войне больше всех страдают беззащитные. Или ты думаешь, что они предназначены Небесами для того, чтобы стать удобрением для семян новой Арморики? Но кто же станет растить урожай, если все будет выжжено дотла - и поля наши, и души жителей?
- Небеса вознаградят павших за родину! - воскликнул Гриффит с фанатичным огнем в глазах. - А вас, что боятся обнажить меч, поглотит Анку, и вы исчезнете в пустоте!..
Пока шел этот спор, арвернские кнехты отошли немного в сторону. Им не очень-то понятно было, о чем спорят "дети богини Дану", но они сочли, что лучше не вмешиваться. Стражники, приведенные Кадмаром, оцепили таверну, и сила теперь была на их стороне. А поодаль ото всех, прижавшись к стойке, переводил дух Коннор, сын тана Бреннана. Он дрожащей рукой обвел перед собой солнечный круг. Хвала Небесам: Мирна успела предупредить! Лишь бы теперь тану Кадмару удалось остановить друидов и арвернов!..
В это время тот из кнехтов, что казался старше и рассудительнее прочих, обратился к советнику короля:
- Благородный тан, эти... друиды сами вызвали распрю! Мы мирно сидели в таверне, играли в кости и никого не трогали. Но вдруг ворвались эти трое и стали оскорблять нас и всю Арвернию, и даже, - кнехт понизил голос, наклонившись к уху Кадмара. - Его Величество Верховного Короля! Мы же только хотели схватить их, не причиняя вреда!
Кадмар кивнул, получив подтверждение своих догадок.
- Этот неприятный случай касается только "детей богини Дану", наших правителей и друидов, - заметил он. - Они и взыщут с виновных, как подобает, не поднимая шума. Огласка этого дела не пошла бы на пользу ни одной из сторон.
Кнехт подмигнул оборотню, радуясь, что может отделаться от друидов без лишних затруднений.
Совершенно с другими чувствами выслушал эти слова Гриффит, Верховный Друид Арморики. Слушая, как Кадмар примирительно договаривается с арвернами, он все больше мрачнел. Ему совсем не нужно было уйти отсюда "без огласки", он жаждал огня и крови! А при намеке, что с него взыщут виру за оскорбление арвернов, вся кровь бросилась в лицо Гриффиту. Заплатить - значило признать себя виновным, склониться навеки перед ненавистным завоевателем!
В этот миг Кейн, стоявший рядом с ним, коснулся его плеча условленным знаком. И тут же Бризен прошептал исполненным негодования голосом:
- Наставник, еще не поздно?..
Гриффит видел лица своих учеников, искаженные жгучим стыдом. Он хорошо их воспитал: они не боялись смерти, и даже рады были принять ее ради отечества, но не выносили позора. Сейчас они все трое были едины, понимали друг друга, как никогда. Верховному Друиду и самому хотелось ударить своим посохом в грудь ближайшему кнехту, да посильнее, чтобы тот рухнул замертво, и вперед, на арвернов! И тут же его ученики бросятся вперед, пока кнехты не ожидают такого отпора. Тогда уж им придется схватиться за копья, и руки арвернов все-таки обагрятся горячей кровью посвященных друидов!..
Все это промчалось в голове Гриффита во мгновение ока. Но тут же он встретил блестящий взгляд зеленых глаз Кадмара. Тот насмешливо покачал головой. И друида словно крапивой обожгло: он понял, что бисклавре все знает! Он уже готов, и не позволит им ничего сделать. А движение у оборотня не отстает от мысли, его не опередить.
С тяжким вздохом Верховный Друид шагнул навстречу Кадмару, опустив свой посох.
-
Вереск над пеплом (продолжение)
Вскоре в Малом Зале Советов состоялась важная встреча и трудный разговор.
Король Аодхан сидел на своем месте за круглым столом, мрачно глядя перед собой. Рядом с отцом сидели танист Дунстан и его жена, принцесса Рианна. Возле стола стояли Лугайд и Алигер с Гвендолин. Поодаль от них юный Коннор поддерживал под руку Мирну, испуганно озиравшуюся по сторонам. Ей, полукровке, не принятой ни одним кланом, впервые довелось побывать в королевском замке, да еще в обществе таких знатных особ, можно сказать, в средоточии всего мира "детей богини Дану"!
Чуть поодаль от своего последнего сына стоял тан Бреннан, вождь Партии Меча. А напротив короля замерли трое друидов в своих жреческих одеяниях: Гриффит и двое его учеников. Им не удалось осуществить свой замысел, и теперь их привели к королю. Однако трое жрецов и теперь держались величественно и непреклонно. Они прекрасно знали свои права, неподсудные королевской власти. Казалось, их вовсе не тревожило, что стояли они в окружении стражи. Тут же находился и Кадмар, доставивший мятежных друидов в замок.
Никто пока еще не начинал разговор, но все были крайне напряжены. Казалось, даже воздух вокруг них звенел, как туго натянутая струна лиры, готовая вот-вот оборваться. Все тревожно молчали, но каждый думал о том, что было для него важнее всего. И каждому невольно приходило в голову: как отразится на их будущей судьбе то, что сегодня произошло или чуть было не произошло?..
Сильнее всех тревожились Коннор и Мирна: ведь их будущее было ненадежнее всего. Юноша и девушка стремились, чтобы в Арморике сохранился мир, и они смогли бы соединиться и прожить в счастливом браке всю жизнь. Однако оба они сознавали, что это невозможно. Никогда тан Бреннан, что стоял сейчас, мрачный, как туча, не глядя на них, не позволит им пожениться! Если только Коннору ради своей любви придется отвергнуть отца, получить проклятье, как его старшие братья, и жить вместе с Мирной отверженным изгоем, чужим для всех. Но такая судьба была бы тяжкой для любого человека, тем более - для потомка Матери Богов, преданного своему клану...
Тан Бреннан, когда его оповестили о замысле давнего союзника, Верховного Друида Гриффита, был изумлен и разочарован. Он стремился поднять восстание, веря, как и Гриффит, что в нем единственное спасение для Арморики. Однако сам он чтил решение Совета Кланов и не посмел бы пойти против него. Кроме того, доводы, высказанные Партией Лиры на Совете, отчасти повлияли на упрямого тана. Он осознал, что Арморика невелика в сравнении с обширными владениями Верховного Короля, и у нее слишком мало обученных воинов. Во время войны каждый мужчина и юноша у "детей богини Дану" становился в строй, и даже многие женщины. Но куда им до подготовленных рыцарей и кнехтов!.. Взвешивая все "за" и "против", тан Бреннан все больше убеждался, что восстание было бы безнадежным. Зря он тогда позволил Гриффиту убедить себя! Тот клялся, что Меч Нуады поможет им одержать победу. Но получалось, что он не будет возвращен в Арморику в ближайшее время. Стало быть, Гриффит использовал его, Бреннана, и Партию Меча для своих безумных целей. Тану Вересковых Пустошей было отчего помрачнеть, даже если бы он не видел опять своего последнего оставшегося сына вместе с этой трактирной девкой!
Тем временем Алигер переглянулся с Гвендолин, и они украдкой пожали руки друг другу, даря надежду на лучшее. Если они и могли чему-то радоваться в сложившихся условиях, то лишь тому, что теперь юноше, пожалуй, придется задержаться в Арморике. И значит, их расцветающее чувство получит продолжение...
Но король Аодхан был настроен гораздо серьезнее. Ему предоставилась отличная возможность показать последователям Верховного Друида его истинное лицо. Теперь он мог законным образом приструнить жрецов и сломить опасное двоевластие. Ведь король, как и его наследник, танист Дунстан, был ши - бисклавре, оборотнем. Им было ведомо больше, чем жрецам, слугам Высших Сил, возомнившим себя избранниками Небес. Сейчас, когда был обретен Меч Нуады, было особенно важно, чтобы им распорядились правильно...
В таких чувствах собравшиеся в Малом Зале Советов и начали разговор.
Король Аодхан первым спросил у своего родича и советника:
- Благородный Кадмар, расскажи нам всем, что произошло!
Начальник стражи стал докладывать, коротко и ясно, не тратя лишних слов:
- Ко мне прибежала девушка-служанка из таверны "Арвернская Корона", вот она, - Кадмар указал на Мирну, прижимавшуюся к Коннору. - Она сказала, что Верховный Друид Гриффит затеял смуту. Девушку послал ее друг, сын тана Бреннана. А сам он остался, пытаясь остановить распрю друидов и арвернских кнехтов. Когда я пришел с отрядом стражи, спор был в самом разгаре. Я быстро понял, что там происходит. Посвященный Гриффит, которому решение Совета Кланов не указ, решил любой ценой втянуть Арморику в восстание, - голос оборотня сочился ядом. - Он и его ученики явились в таверну и принялись оскорблять арвернов и их короля, рассчитывая погибнуть от их рук. Они верили, что их провозгласят мучениками, и вся Арморика поднимется, чтобы отомстить за них. Если бы не Коннор и Мирна, у них могло бы получиться! - Кадмар подчеркнул заслугу юноши и девушки, главным образом, для тана Бреннана. - Я с отрядом стражи успел вовремя, чтобы разнять их. Арверны согласились принять виру за оскорбление Верховного Короля. Мне же не без труда удалось убедить Гриффита и его учеников последовать за нами.
Король насмешливо взглянул на Верховного Друида.
- Признаться, такого я все же не ожидал от тебя, посвященный Гриффит!
Верховный Друид ничего не ответил ему, лишь гордо вскинул голову, показывая всем видом, что не намерен оправдываться ни перед кем, и неподвластен даже самому королю Арморики.
Тогда король сделал знак Коннору и Мирне подойти ближе.
- Так ли все было, как говорит благородный Кадмар? Что произошло в таверне?
- Так все и было, государь! - заверил юноша, поддерживая свою подругу под руку. - Верховный Друид и его ученики пришли в таверну, стали оскорблять сидевших там арвернских кнехтов, и не позволили им схватить себя. Я послал Мирну за помощью, а сам попытался разнять их, но они не слушали... Друиды, как будто, нарочно шли на копья, желая погибнуть!..
- А я побежала со всех ног в замок, нашла тана Кадмара, а потом - благородную Гвендолин, позвала на помощь, - добавила Мирна.
Король кивнул, получив подтверждение тому, в чем он, впрочем, и без того не сомневался.
- Стало быть, - напрямую обратился он к жрецу хладнокровно, взвешенно, - ты, Гриффит, Верховный Друид Арморики, решил вовлечь нашу многострадальную страну в восстание, вопреки решению Совета Кланов? Ты, со своими учениками, Бризеном и Кейном, задумал спровоцировать арвернских кнехтов, чтобы вас убили и провозгласили мучениками! И думаешь, что ваше безумие принесло бы счастье Арморике и "детям богини Дану"?
Верховный Друид стоял несокрушимо, как священный дуб. Он был слишком горд, чтобы отрекаться от содеянного, тем более - при своих учениках. Кроме того, все было ясно.
- Да, я и мои ученики хотели разжечь в "детях богини Дану" священный пыл восстания! Зачем вы пришли и помешали нам? Из-за Вас Арморика останется в рабстве!
При этих словах Гриффита, его союзник, тан Бреннан из Вересковых Пустошей, вдруг отодвинулся от него подальше и осенил себя священным кругом. И тут же горячо воскликнул, заверяя собравшихся:
- Я к этому непричастен, клянусь Мечом Нуады! Посвященный Гриффит ничего не говорил мне о том, что собирается сделать. Пусть я не согласен с вами, но повинуюсь решению Совета Кланов. Я не могу поверить, как могут друиды, хранители древних обычаев "детей богини Дану", сами же и нарушать их!..
Король кивнул недавнему противнику на Совете Кланов.
- Я всегда знал, что ты - честный человек, тан Бреннан, и я принимаю твое обещание!.. Хочу только попросить тебя отдать должное твоему сыну Коннору и его подруге Мирне. Они сегодня спасли Арморику от гибельного восстания. Если бы Гриффит добился своего, последствия были бы ужасны. Сам я безмерно благодарен юной паре, и надеюсь, что и ты поймешь, как велика их заслуга, и поступишь соответственно. В них обоих живет истинный дух "детей богини Дану", не зараженный губительной ненавистью!
Тан Бреннан взглянул на сына и его избранницу, потупившихся под его взором. Он не ожидал, что сам король найдет такие высокие слова для этой девчонки-полукровки. Возможно, спустя некоторое время он мог бы смягчиться в отношении Мирны. Но упрямство родилось прежде него, и он проворчал, отвечая королю:
- Я постараюсь отдать им должное, и, может быть, со временем смогу изменить свое отношение к их союзу. Правда, не ручаюсь, что это будет скоро...
- Спасибо и на том, что хотя бы подал надежду, - поблагодарил король. - Теперь ступай, тан Бреннан! И вы ступайте, Коннор и Мирна! Арморика не забудет вашей заслуги!
Глава Партии Меча и его сын с подругой покинули Малый Зал.
А король Аодхан вновь взглянул в глаза Верховному Друиду, ожидая, что тот скажет. Он знал, что Гриффит, в конце концов, не выдержит первым.
А тот, убежденный и сейчас, что был прав во всем и досадуя лишь, что его самопожертвование не удалось, не страшился короля и его советников. Они не вправе были судить Верховного Друида. Если бы попытались, жречество во всей Арморике завтра свергло бы самого короля! Судить Гриффита могли только его собратья по коллегии друидов. Но и их он не особенно страшился, хотя среди друидов были разные люди. Одни разделяли стремления Гриффита, воспитанные в том же фанатичном духе ненависти к арвернам. Другие боялись Верховного Друида, или привыкли повиноваться ему, или были обязаны ему повышением и высокими назначениями. Эти должны были поддержать его. Хотя в коллегии были и такие, кто спорил с ним. Эти призывали к осторожности и толковали знамения не так, как он.
В любом случае, какая бы судьба не ожидала Гриффита, сам он был убежден в своей правоте, и жалел лишь о том, что не удалось поднять восстание. Ему хотелось, чтобы все это поняли. Он с вызовом поглядел на собравшихся. И, наконец, задержал взгляд на Алигере. Именно этого юношу, никому не сделавшего зла, Верховный Друид считал виновником всех неудач. И он дерзко воскликнул, обращаясь к нему:
- Если бы не ты, проклятый арвернский мальчишка, Партия Меча выиграла бы Совет Кланов! Теперь мы готовились бы к освободительной войне! Ты, со своими предательскими призывами к миру, склонил кланы "детей богини Дану" к позорному рабству!
-
Однако приезжает какой-то мальчишка-арверн, и мы уже слушаем его, как глупые дети! Я говорю вам, "дети богини Дану": это арвернская уловка!
Когда кончаются аргументы, начинаем уточнять национальность ;D
Однако же, в бесстрашии и неистовой убеждённости Гриффиту не откажешь. Был бы он фением - цены бы ему не было. Но друиду полагается ещё и мудрость. А вот с этим как-то не сложилось. Про Меч Нуады знает, а легенду про Героя, что Славен Мечом, видимо, мимо ушей пропустил. И о том, что любую войну надо начинать в подходящее время, тоже, видать, не слышал. Но самое главное даже не это, а то, что он не слушает ничьих аргументов, считая себя самым умным и знающим - и это точно не признак мудрости. И если это у них Верховный, то каковы остальные?
-
Благодарю, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Когда кончаются аргументы, начинаем уточнять национальность ;D
Однако же, в бесстрашии и неистовой убеждённости Гриффиту не откажешь. Был бы он фением - цены бы ему не было. Но друиду полагается ещё и мудрость. А вот с этим как-то не сложилось. Про Меч Нуады знает, а легенду про Героя, что Славен Мечом, видимо, мимо ушей пропустил. И о том, что любую войну надо начинать в подходящее время, тоже, видать, не слышал. Но самое главное даже не это, а то, что он не слушает ничьих аргументов, считая себя самым умным и знающим - и это точно не признак мудрости. И если это у них Верховный, то каковы остальные?
Хоть в Алигере не меньше и крови "детей богини Дану", но для Гриффита, если призывает к миру - значит, арвернский шпион.
Пожалуй, воином ему и вправду подошло бы быть лучше, чем жрецом. А так, он ударился в политику, как многие армориканские друиды, и принимает только те факты, что подходят под их теории.
А по-настоящему мудрые и знающие друиды там наверняка есть, как были раньше Бран и Мирддин. Только они служат Небесам, а не влезают в политику, а потому и остаются не на слуху.
Вереск над пеплом (продолжение)
Алигер изумленно глядел на друида, не зная, как вести себя со служителем Небес, которому еще вчера выразил бы почтение. Но король Аодхан подал юноше знак, и тот ответил с чувством собственного достоинства:
- Я не имею власти приказывать людям делать то, к чему у них не лежит душа! Если большинство в Совете Кланов проголосовало за мир, значит, к этому их влечет душа. А решение Совета Кланов - закон у "детей богини Дану", которому повинуются даже короли и Верховные Друиды. Ведь правда, высокочтимый Гриффит? - юноша насмешливо поклонился.
- Отлично сказано, мой дорогой родич! - усмехнулся король, и тут же обернулся к сидевшему рядом с ним сыну: - Ну а ты что скажешь, Дунстан, танист Арморики?
- Я предлагаю поручить Гриффиту, Бризену и Кейну поездку ко двору родственников моей Рианны - властителей Альбиона. Как раз думал о том, что нам нужен посол, который сможет достойно представлять интересы Арморики. И, в то же время - арверны не посмеют перехватить влиятельных друидов по пути на Альбион.
Король Аодхан одобрительно кивнул сыну.
- Да будет так! Поручаю тебе, высокочтимый Гриффит, и твоим верным ученикам отплыть с посольством на Альбион.
Гриффит мгновенно понял, что это поручение - просто почетное изгнание. Они втроем, лишившись всех своих союзников, ничего не смогут предпринять в чужой стране. Если уж альбионцы отказались поддержать Арморику в возможном восстании, то, конечно, не поддержат воинственных замыслов и впредь. Зато сам Гриффит и его ученики окажутся под надежным наблюдением, в этом можно не сомневаться! Король и его наследник обращались к нему учтиво, внешне выражали свое уважение по отношению к сану Верховного Друида. Но их истинное отношение читалось между строк.
Гриффит глядел на своих противников, признавая поражение. Он ненавидел их всех: короля, и таниста, и Кадмара, что так некстати помешал ему осуществить замысел, и его сына, и Гвендолин, с дарованиями которой все носились. Но больше всех он ненавидел Алигера, помешавшего ему поднять Арморику на восстание!
А король, между тем, невозмутимо продолжал, обращаясь к Гриффиту:
- Я рассчитываю на твою помощь, высокочтимый Верховный Друид, поскольку дело касается не только властителей Альбиона, родственников моей невестки Рианны, но и друидов. Передай им, от первого лица, что Меч Нуады нынче находится в руках Героя, Что Славен Мечом, и что он распорядится им наилучшим образом.
На самом деле король Аодхан рассчитывал, что альбионские друиды узнают наперед о безумных замыслах Гриффита. И тогда они сами решат, как обойтись со своими преступными собратьями. Он знал жрецов из-за Моря Туманов: те не претендовали на большее, чем быть служителями Высших Сил, и не вмешивались лишний раз в политику, в отличие от своих собратьев из Арморики. Они смогут по справедливости решить, чего заслуживает Гриффит.
А тот выслушал волю короля, понимая, что не может отказаться. Он изучал историю родной страны, и знал судьбу друида Майлгуна, который сошел с ума в подземелье королевского замка за то, что, как и Гриффит, считал восстание единственным спасением для отчизны, и готов был на многое пойти ради этой цели. Уж лучше встретить свою судьбу в Альбионе, что бы ни ждало там Гриффита и его учеников!
Верховному Друиду хотелось обвинить короля в бесчестном лицемерии. Однако он с трудом, но совладал с собой, и ответил:
- Благодарю тебя, государь, за оказанную честь! Для меня награда побывать в Альбионе, где свято почитают древние обычаи "детей богини Дану", - в голосе друида прозвучала едва заметная ирония.
Про себя же Гриффит размышлял, кого коллегия друидов выберет своим временным главой, пока он с Бризеном и Кейном будут отсутствовать. Он понимал, что вряд ли выбор падет на его сторонника. Скорее всего, жрецы предпочтут самого хитрого и осторожного из собратьев, что мигом согласится с решением Совета Кланов, да и над остальными друидами не станет строго властвовать, как правил он, Гриффит...
Король кивнул, глядя на Верховного Друида с определенным уважением. Гриффит был смел, решителен и готов бестрепетно служить своей родине. Ему следовало быть фением, а не жрецом. Но судьба сделала его друидом, однако не смогла погасить его горячую кровь. И теперь ничего не оставалось, как отослать его с учениками подальше, пока они все-таки не устроили в Арморике мятеж.
- В таком случае, готовься в путь, посвященный Гриффит, - произнес Аодхан вслух. - Дело срочное, и нужно уезжать сразу же.
Принцесса Рианна извлекла из складок пледа запечатанное письмо и подала его в руки Гриффиту.
- Передай моим родным это послание и мои наилучшие пожелания! - попросила она.
Гриффит только кивнул в ответ, взяв письмо. Ему ничего не осталось, как сохранить лицо в глазах окружающих. Он не мог открыто бросить вызов королю-бисклавре. Так, должно быть, чувствовали друиды, которым пришлось видеть, как Гродлан Вещий отдал Арморику арвернам...
- Пусть будет так! - произнес он, и обвел перед собой солнечный круг.
Даже предполагая, что ему не позволят вернуться из Альбиона, никогда или в ближайшее время, Гриффит продолжал думать о будущем. Как-никак, в Арморике останутся его сторонники и шпионы. И, даже если он погибнет, они поведают об этом всей Арморике. Таким образом, он все-таки станет мучеником, и его судьба пробудит "детей богини Дану" от векового забытья!
- Что ж, нам пора! - произнес Гриффит таким тоном, словно сам вполне распоряжался своей жизнью. Но стражники тут же повели друидов к выходу из зала, и Бризен с Кейном тоже последовали за своим наставником.
Кадмар во главе стражи проводил друидов до дверей и убедился, что они в самом деле ушли. А после вернулся в зал.
Теперь в Малом Зале Советов остались, сидя за круглым столом, король Аодхан, его сын, танист Дунстан, и невестка, принцесса Рианна. А перед ними стояли Алигер, Гвендолин, Лугайд и его отец, терпеливо ожидая, когда к ним обратятся. Алигер поддерживал под руку девушку, выразительно переглядываясь с ней, исполненный тревоги и надежды.
Король Аодхан устало потер складку между бровями. Сейчас он выглядел старше, чем обычно, и даже яркие глаза царственного оборотня не так блестели, как всегда.
- Порой приходится поступать коварно и бесчестно, - с горечью усмехнулся он.
Дунстан постарался успокоить отца:
- Бесчестно? По отношению к кому - к жрецам, что сами забыли о чести, намереваясь нарушить решение Совета Кланов? Коварным? Но ведь ты не обманул никого, не исключая Гриффита! Ты видел, с каким лицом он вышел отсюда: он все понял, и не сожалеет ни о чем, и готов решительно встретить свою судьбу.
- Это правда! - согласился король. - Гриффит горд и храбр, и эти качества заслуживают уважения даже в противнике... Впрочем, нам следует позаботиться не о нем, но о том, чтобы больше у нас не происходило такого, что чуть было не учинил он!
Рианна убежденно проговорила:
- Не беспокойся, батюшка! В Альбионе за Гриффитом и его учениками будут следить, как подобает. Я предупредила об этом своих родных в письме. Друиды, что общаются с Небесами среди Стоячих Камней, быстро поставят Гриффита на место. Для него политика выше служения, а стало быть, он попирает обычаи жрецов "детей богини Дану".
Король облегченно вздохнул.
- Я надеюсь, что все обойдется! За Гриффитом нужен присмотр, пока он еще что-нибудь не натворил.
Кадмар кивнул в знак согласия.
- До тех пор, пока Гриффит и его ученики не сядут на корабль, что увезет их в Альбион, за ними будет негласный надзор. Им не позволят больше ничего натворить, так что не беспокойся, государь!
- Это успокаивает! - согласился король, показывая, что закончил с делом Верховного Друида. И тут же, словно невзначай, остановил взгляд на Алигере.
Дунстан, лучше всех знавший своего царственного отца, тут же обратился к юному виконту Кенабумскому:
- Теперь ты сам видишь, благородный Алигер, в каких условиях нам приходится жить! Мы все безмерно благодарны тебе за то, что ты помог нам изменить ход Совета Кланов в лучшую сторону! Если ты, не подозревая того, и нажил в Арморике врагов, то зато обрел и благодарность ее людей и ши!
- Я счастлив быть полезным вам и Арморике, и не боюсь никого! - звонко ответил юноша, заслужив ласковый взгляд Гвендолин.
Дунстан одобрительно улыбнулся молодому человеку и продолжал:
- Мы, конечно, не неволим тебя, Алигер, пойми правильно! Если тебе нужно ехать домой, то Лугайд проводит тебя, и вновь останется в Моравии, при дворе Героя, Что Славен Мечом. Однако мы просим тебя, в нынешних напряженных обстоятельствах, повременить с отъездом и пока что задержаться в Чаор-на-Ри.
Алигер огляделся по сторонам. Рядом с ним, плечом к плечу, стоял Лугайд. Что может быть лучше, чем чувствовать надежную поддержку друга?
Повернув голову, юноша уловил нежное дыхание Гвендолин. Она также стояла рядом с ним, глядя на него глубокими синими глазами. Девушка ни о чем не спрашивала, готовая принять любой его выбор, как должное. Только слегка порозовевшие щеки выдавали ее волнение. В глубине души ее гораздо больше тревожило, что выберет Алигер, чем она желала показать. Лишь теперь девушка вполне осознала, насколько много он уже значит для нее. Если он уедет, она будет тосковать всю жизнь, как ее древняя тезка, лишившаяся своего жениха...
Но Алигер уже сделал выбор. Он не мог покинуть тех, кто стал ему близок. И, с усилием отведя от девушки взгляд, он ответил танисту Дунстану:
- Я буду счастлив остаться в Арморике, раз уж вы предлагаете мне! Я нашел здесь родню и близких, а также дело, которому готов посвятить свою жизнь. Для меня главное - мир в Арморике, и я сделаю все, чтобы сохранить его и впредь. Вы все, господа, можете вполне рассчитывать на меня и в будущем!
Алигер уловил радость в устремленных на него взорах собравшихся, заметил мимолетную счастливую улыбку Гвендолин... Теперь он сможет многое сказать ей, у них будет достаточно времени!
И еще юноша почувствовал, как от фамильного перстня исходит тепло, словно невидимая рука пожимала ему руку. Тем самым его прародители одобряли сделанный им выбор.
-
Вереск над пеплом (окончание)
Прошло несколько седьмиц, и весна в Арморике давно вступила в свои права, обещая солнечное, плодородное лето. В зеленых рощах звенели, не умолкая, птичьи голоса. А на полях прорастали хлебные колосья, обещая поселянам будущий урожай. И ничто не мешало "детям богини Дану" спокойно жить на своей земле, пусть и подвластной пока еще Верховному Королю Арвернии.
В тот день Алигер с Лугайдом прогуливались по саду, где некогда высился Королевский Дуб. Теперь же там рос только вереск - сплошное переплетение колючих веток, готовое вскоре расцвести лиловым цветом.
Прогуливаясь вместе с другом по тропинкам, выложенным плитками, Лугайд рассказывал ему:
- Что ж, теперь Гриффит и его ученики останутся в Альбионе, среди друидов этой страны. Там за ними внимательно следят и поручают им достаточно важных дел, чтобы они и не думали в скором времени возвратиться к нам, в Арморику.
- Хорошо, что так получилось, - улыбнулся Алигер, вспомнив ненавидящий взгляд Гриффита. - Он мог сильно повредить нам, но, по крайней мере, я не желаю ему зла... А кто стал новым Верховным Друидом Арморики?
- Ален, которого избрали временным Верховным Друидом. Хоть он и обязан Гриффиту своим возвышением в жреческой коллегии, но сам по себе умен и осторожен.
- Значит, он не захочет лезть на рожон, как говорят моравы? - выразил надежду Алигер.
- По крайней мере, сейчас Алена больше волнует, как удержать власть и влияние на своих собратьев, чем следовать примеру Гриффита, - заверил Лугайд. - От души надеюсь, что он не захочет сеять смуту и навлекать на нас гнев Арвернии!
- Бывают ведь и другие друиды: истинно мудрые, знающие служители Высших Сил, - задумчиво проговорил Алигер. - Гвендолин рассказывала мне, сколь многому научили ее друиды, которые истинно служат Небесам, как они помогали ей развивать ее дарования...
- Гвендолин знает и Алена, нынче временно избранного Верховным Друидом, - подтвердил Лугайд. - Она тоже одобрила его избрание. Хотя и предупреждает, что среди друидов нынче начнется соперничество за влияние над коллегией. Впрочем, это к лучшему для нас! Пока друиды будут заняты соперничеством между собой, им, даже самым фанатичным и упрямым, станет некогда призывать "детей богини Дану" к восстанию.
- Да: Гвендолин говорила мне, что мой приезд и речь на Совете Кланов изменили в Арморике гораздо больше, чем я могу себе представить, - Алигер покраснел и многозначительно улыбнулся, подумав о прекрасной и мудрой деве Арморики. - Гвендолин еще говорила...
Голос юноши задрожал, и он махнул рукой, не желая выдать свое смущение.
Но Лугайд все понял и лукаво улыбнулся в ответ.
- А я давно уже приметил, как Гвендолин обрадовалась твоим словам о том, что ты не собираешься никуда уезжать!..
- Я-то не собираюсь! Здесь я нашел свое место, и постараюсь быть полезным властителям Арморики, пока мои отец и братья помогают князю Мечеславу готовиться к войне. Но я еще не объяснился с Гвендолин и не знаю, что она ответит мне... - юноша с сомнением покачал головой.
Лугайд ободряюще хлопнул друга по плечу.
- Если ты захочешь, я готов попросить моего отца содействовать тебе в сватовстве к Гвендолин!
Юноша улыбнулся, исполненный радости и надежд на лучшее.
- Если она станет моей женой, я буду счастливейшим из живущих! И постараюсь сделать ее счастливой! - пообещал он.
Беседуя так, друзья миновали то место, где некогда рос Карломанов Дуб. Сейчас только легкий ветерок ласкал стебли вереска, покрытые почками-бутонами.
Глядя на вереск, Алигер проговорил, вспомнив пророчество прародительницы Груох:
- Вереск прорастет сквозь пепел и покроет всю землю Арморики, когда Меч Нуады вернется домой, исполнив свое предназначение!
- Хвала Небесам, что Герою, Который Славен Мечом, будет кому возвращать сей клинок, потому что "дети богини Дану" доживут до тех времен! - ответил Лугайд в тон своему другу.
Они глядели в будущее с надеждой на лучшее.
***
К счастью, в ближайшие годы самым сокровенным надеждам, по-видимому, суждено было сбыться. Вскоре Кадмар действительно посватал Гвендолин за Алигера, гостя с Востока. Девушка была счастлива стать его женой, и ее клан дал согласие. Так Алигер и Гвендолин все-таки соединили свои судьбы в этой жизни. Теперь им предстояло сделать все возможное, чтобы примирить "детей богини Дану" и арвернов, сделать братьями бывших врагов.
За последующие годы они немало сделали для этой цели. Алигер и Гвендолин были надежными советниками короля Аодхана, а после - его сына Дунстана. Они помогали рассудить по справедливости Меч и Лиру, не раз пресекали козни друидов и наиболее воинственных вождей, недовольных сложившимся порядком. И со временем им удалось убедить кое-кого, что ожидание поможет Арморике выиграть гораздо больше, чем принесло бы восстание.
Спустя несколько лет даже непримиримый тан Бреннан принял выбор своего сына Коннора и позволил ему жениться на Мирне. Он убедился, что эта девушка, хоть и полукровка, достойна принадлежать к "детям богини Дану", и принял ее, чтобы не лишиться своего последнего сына. Коннор и Мирна тоже жили счастливо, так же как и Алигер с Гвендолин.
Однако обитатели Арморики все чаще с тревогой оглядывались на Восток. Теперь Сигиберт Завоеватель, объявивший себя императором, повел, наконец, воинство из Арвернии и подвластных стран на Восток, через Одер. Вместе с ним последовали его родственники и вассалы; кто-то охотно, а кто-то, как Адальберт Аллеманский - потому что у них не оставалось выбора. И многочисленное воинство Предводителей Запада ринулось на Восток.
Но их встретило полностью подготовленное войско народов Востока. Князь Мечеслав и его доблестные родичи успели собрать и обучить войско, не уступавшее арвернскому готовностью к бою. Там были моравы, исполненные решимости отомстить за былые завоевания; гордые и пылкие лугийцы; сварожане из разных княжеств, упорные в сражении. Вместе с ними шли в битву и недавние кочевники - хунгары, которым была обещана земля для поселения. Даже былые противники - вархониты сражались во Второй Битве на Одере, под предводительством хана Воислава, потомка кагана Бояна. Все народы Востока встали, как один, даже живущие совсем уж далеко, на берегах Алатырьного Моря, литтские племена; то было их первое мгновение славы. И северяне-норландцы, и хитрые агайцы прислали свои войска на Одер, чтобы сокрушить самопровозглашенного императора Арвернии. А вместе с ними пришли и "дети богини Дану", что, наконец, могли отомстить арвернскому завоевателю, хоть и на чужой земле.
Вместе с дружественными людскими народами сражались и дивии. Могучие велеты, родичи князя Мечеслава, сокрушали всех врагов на своем пути. Оборотни - волки и медведи дрались каждый за десяток человек, устраивали засады. Лешие скрещивали лесные тропы перед арвернскими отрядами, пытавшимися зайти в тыл воинству Востока, и не выпускали врагов живыми. Сам Отец Одер бушевал дни и ночи, разносил мосты, наведенные арвернами, утопил немало рыцарей и кнехтов, внезапно выйдя из берегов.
Но основная борьба все-таки досталась союзному воинству под предводительством князя Мечеслава. А вместе с ним сражались и изгои из стран Запада, а также их потомки. Отчим Мечеслава, Дитрих Швабский, что заслонил собой пасынка во время предательского покушения и умер у него на руках. Принц Гейзерих Тюрингенский, названый брат Героя, Что Славен Мечом. Военный наставник Мечеслава, Карломан-Кшесимир Суровый, родич арвернских королей, погибший в бою. Потомки Квинлана-Чтибора, воссоединившиеся в битве с другими "детьми богини Дану". И, конечно же, граф Тристан Кенабумский и его старшие сыновья, Ангерран и Адальрик, тогда как Алигер оставался в Арморике.
В этой битве погиб Адальрик, вместе со вдохновенным певцом Милославом, братом Героя, Что Славен Мечом. Воин и певец сражались вместе, и их жаркая кровь, как и кровь многих героев, впиталась в землю близ Одера.
Но Восток все же победил Запад. В решающем сражении пал сам император Сигиберт и многие из его воинственных родственников. А вместе с ними иссякла и жажда власти, обуревавшая арвернов. Остатки разгромленного войска откатились назад, до самого Дурокортера, позабыв все завоевания. Обескровленной Арвернии уже не удержать было прежде захваченных земель. Вскоре после Второй Битве при Одере они отложились, одна за другой. В Арвернии еще остались потомки королевы Розамунд, происходившие от ее младших внуков, братьев Сигиберта Завоевателя. Но их владения сократились до размеров столетней давности.
Так продолжалось еще десять лет. Взоры всех сторон обратились на восток, к князю Мечеславу, чтобы он, по праву победителя, решил их судьбу.
Но Мечеслав знал свое предназначение, и вместе с ним ждал своего часа Меч Нуады. Когда спустя десять лет надвинулось, как туча саранчи, воинство Императора-Дракона и опустошило Моравию, Герой, Что Славен Мечом, заступил им путь. Он узнал древнего врага и сразил его Мечом Нуады, навсегда закончив распрю между творениями Ящера и творениями Небесных Владык.
После второй войны Мечеслав перенес столицу в Лугию, чьи жители выбрали его королем. Там он и стал жить со своей супругой, королевой Либуше, и во всей семьей, положив начало новому правящему роду.
Своему побратиму, графу Тристану Кенабумскому, Мечеслав поручил возвратить Меч Нуады его законным владельцам, "детям богини Дану". И Тристан отвез его в Чаор-на-Ри. Там он после многих лет встретился со своим младшим сыном Алигером, познакомился с невесткой и внуками.
К тому времени Алигер сделался опытным государственным мужем. Их с Гвендолин почитала вся Арморика. Нынче даже самые упрямые фении признали, что их народ дожил до обретения Меча Нуады только благодаря им. Тристан был счастлив и горд своим младшим сыном, Алигером Мудрым, и его семьей.
Так сбылось пророчество Гродлана Вещего: "дети богини Дану" обрели Меч Нуады, а вместе с ним - и свободу, потому что Арвернии уже не по силам было удерживать их. Груох Плакальщица и ее внук, бард Моран, тоже были правы: вереск, священное растение Арморики, наконец, пророс сквозь пепел пожарищ и погребальных костров, и украсил страну долгожданным цветом жизни.
Алигер со своей супругой участвовали в составлении мирного договора о разделе владений между Арвернией и Арморикой, и произвели самое благоприятное впечатление на арвернскую сторону.
Быть может, именно потому спустя некоторое время, когда последний из старшей ветви королевского рода Арвернии умер, не оставив потомства, Королевский Совет предложил корону Алигеру, потомку Карломана Почти Короля. К тому времени, родные Алигера обосновались в Кенабуме, своем родовом замке. Сам же Алигер, когда ему предложили стать королем Арвернии, уступил престол своему старшему сыну Карломану, неспроста названному в честь наиболее выдающихся прародителей. Недаром Алигер с детства получил уроки, необходимые настоящему государственному деятелю. Он предоставил действовать и блистать более молодому, сам же остался советником своего царственного сына, поддерживая его своей мудростью, где это было необходимо.
Алигер и Гвендолин были счастливы до конца своих дней, осуществляя давнюю заветную мечту: братский союз арвернов и "детей богини Дану". Теперь, когда обе страны излечились от гибельного безумия, и в них правили родственные династии, соединенные дружбой, ничто не мешало обоим народам поддерживать друг друга и перенимать лучшее. Создавался тот самый союз, к которому некогда стремились император Карломан Великий и король Гродлан Вещий. Ради этой цели жили, боролись и умирали многие поколения людей и ши. И вот, спустя 900 лет, Алигер и Гвендолин совершили то, что им не удалось в предыдущей жизни. А что ожидало впереди новые страны и новые поколения? Об этом пока что знали одни лишь Норны, неустанно созерцающие прошлое, настоящее и будущее.
-
Недолгое счастье (начало)
Как началась судьба Фредегонды Чаровницы, будущей королевы арвернской? Впоследствии, удивляясь необыкновенному возвышению прекрасной и зловещей королевы, даже наиболее знающие придворные летописцы редко вспоминали, как она появилась в Дурокортере, при королевском дворе Арвернии.
Но сама Фредегонда до своего последнего часа продолжала помнить то время, когда она была молода и счастлива, когда она любила и ее любили. В те времена она только узнавала свои возможности и училась распоряжаться ими, и была уверена, что употребит их только к добру...
Все началось в 814 году от рождения императора Карломана Великого. Тогда Фредегонда, очаровательная четырнадцатилетняя вейла, приехала в Арморику в свите своей кузины, принцессы Бертрады Шварцвальдской, невесты принца Хильперика. Лишь немногие в Арвернии знали, кто она такая - дева-птица, Хранительница целебного родника, наследница давно истребленного рода прекрасных чародеек. Дочь Вультраготы, Чаровницы Чертополох, и графа Эрмингола. Внучка Хильдеберта Потерянного Принца и вейлы Морганетты.
Одним из немногих посвященных был майордом Арвернии, граф Карломан Кенабумский, именуемый Почти Королем. Он, приходившийся дядей молодому королю Хильдеберту IV, знал, кто такая Фредегонда. Сам Карломан был бисклавре, оборотнем-волком, как и его мать, королева Гвиневера Армориканская. Он нарочно устроил приезд ко двору одной из дочерей Вультраготы, чтобы она помогла снять проклятье своих погибших прародительниц. Благодаря этому проклятию короли Арвернии погибали безвременно и жестоко. Снять проклятье могла лишь наследница погибших вейл. Карломан и другие мудрые оборотни рассчитывали на помощь либо Фредегонды, либо ее старшей единоутробной сестры Брунгильды. Последняя была бы даже предпочтительнее для дальновидных Хранителей. Но она сделала другой выбор, и ее вскоре просватали за княжича велетов. Ее путь вел к альвам, ши, дивиям - словом, Другим Народам, потомкам древних волшебных рас. Фредегонда же, одаренная не меньше сестры, тяготела к людям, и отправилась к ним, в Арвернию, где еще недавно преследовали альвов. Карломан Кенабумский надеялся заручиться ее поддержкой, хотя и видел, как и другие оборотни, что девушку окружает тьма, и ее выбор еще не сделан. Но Коронованный Бисклавре предполагал помочь ей выбрать правильно. И, по его приглашению, Фредегонда приехала в Арвернию, еще не подозревая, какие большие надежды возлагают на нее.
В последующие седьмицы девушке довелось стать свидетельницей многих удивительных и тревожных событий. Она познакомилась с королем и спасла ласточку от сокола. Узнала королеву Кримхильду Нибелунгскую и нечаянно услышала неприятный разговор между ней и королевой-матерью, Бересвиндой Адуатукийской, которую при дворе именовали Паучихой.
Карломану Кенабумскому не удалось поговорить с Фредегондой вскоре после ее приезда. Он был ранен своим царственным племянником, став на дороге у короля, впавшего в свойственную ему безумную ярость. Карломан получил рану, опасную даже для оборотня. А при дурокортерском дворе начался передел власти.
Во время всех этих и последующих событий юная Фредегонда была скорее свидетельницей, чем деятельной участницей. Однако она смотрела, делала выводы, изучала закономерности взаимоотношений при дворе, - словом, училась политике, словно предчувствуя, что ей суждено играть в ней значительную роль.
Среди тех, кого ей довелось узнать, король Хильдеберт вызвал у девушки недоумение, а царственная кузина Кримхильда - искреннее сочувствие. Герцогиня Матильда Окситанская, блистательная и остроумная, несмотря на то, что ей довелось пережить много несчастий, восхитила Фредегонду, и той захотелось стать похожей на нее. Ну а великолепный Карломан Кенабумский удивил юную вейлу больше, чем кто-либо из живущих. Чем больше она слышала и узнавала о нем, тем сильнее убеждалась, с какой незаурядной личностью ей посчастливилось пересечься. И, пока она выясняла правду о способностях Карломана, да и о своих собственных, ей все больше хотелось, чтобы именно он сделался ее наставником, помог ей научиться правильно распоряжаться врожденными дарованиями.
Однако пока на это было трудно надеяться. Карломан после ранения лежал без чувств, не приходя в себя, и его тело медленно умирало. Казалось, что ничего уже не могло помочь ему...
И тогда Фредегонда услышала о целебном источнике вейл, ее прародительниц. По преданию, живая вода могла исцелить без последствий даже смертельные раны и болезни. Правда, источник был разрушен воинами Ги Верденнского, Верховного Расследователя дел альвов при Хильдеберте Строителе. Но молодая вейла надеялась, что сможет вернуть живую воду, как наследница ее Хранительниц.
Ей помогли друзья, которыми она успела обзавестись при дворе, - два мальчика, сыновья герцога Гворемора из Земли Всадников в Арморике: Гарбориан, ровесник Фредегонды, и хромой бастард Мундеррих, двумя годами младше. Они показали девочке Старые Камни - древнее полуразрушенное святилище. А поблизости от него юная вейла нашла и место, где прежде бил родник. Некогда заповедное, а теперь оскверненное место узнало свою Хранительницу и само помогло ей пробудить дремлющую в ней силу. Во время своего посвящения Фредегонда многое узнала о себе, о прошлом и о будущем рода, от которого происходила. Между прочим, она увидела в источнике, что станет женой Гарбориана, и эта возможность понравилась ей.
Но самым главным было, что юная вейла восстановила источник живой воды и собрала ее во фляжку. Оставалось только напоить раненого Карломана живой водой. А сделать это было трудно: ведь его ни на миг не оставляли одного. Девушке же приходилось действовать крайне осторожно, и она не знала, на кого, кроме своих друзей, может положиться при королевском дворе. Но и последующие ее приключения многому научили Фредегонду и позволили ей лучше узнать людей, среди которых ей отныне предстояло жить. К тому времени королева Кримхильда, желавшая иметь рядом преданную душу, пригласила Фредегонду в свои фрейлины, и та с радостью согласилась.
Наконец, живую воду удалось передать, и Карломан Кенабумский ожил. Его чудесное возвращение к жизни обрадовало не только близких, но и весь двор, потому что политика Арвернии без Карломана складывалась все более непредсказуемым образом.
Правда, стараниями Карломана успел сложиться военный союз, направленный против экспансии воинственных и несговорчивых междугорцев. В этом старший сын Карломана, Ангерран, его дед по матери, принц Дагоберт, и сенешаль Варох продолжали прежний курс. Однако в Арморике королеве Гвиневере едва удалось удержать свой непокорный народ от восстания под предлогом мести за таниста Карломана. Но самым опасным были меры, задуманные королевой-матерью, женщиной решительной и порой чересчур своеобразно понимающей благо Арвернии. Готовясь к неизбежной, как всем казалось, смерти Карломана, она искала оправдание для своего безутешного сына-короля. Для этой цели Паучиха возвратила в Королевский Совет барона Верденнского, постаревшего, но еще бодрого ненавистника альвов. Тот убедил молодого короля, что его приступы ярости, жертвой которых случайно стал Карломан - на самом деле дар Донара Громовержца, что королю назначено возглавить Священный Поход против Других Народов. Для этой цели король восстановил былые привилегии Братства Донара, хотя наряду с ними возвысил и Братство Циу.
Даже когда Карломан вернулся к жизни, он не мог отыграть все назад, как было. Ему тоже приходилось считаться с новыми влияниями, когда майордом Арвернии восстановился настолько, чтобы взяться за свои многообразные обязанности.
Своей спасительнице, юной вейле Фредегонде, он был безмерно благодарен, однако решено было помалкивать о ее заслуге. Никому не нужно было, чтобы узнали, кем на самом деле является эта девушка. Тем более - когда рядом находился Ги Верденнский, истребивший ее прародительниц. Для всех Фредегонда оставалась всего лишь шварцвальдской кузиной молодой королевы, скромной фрейлиной, и только ее красота, расцветающая день ото дня, все больше привлекала внимание.
Втайне от всего двора Карломан и его друг, сенешаль Варох, тоже оборотень, многому научили юную вейлу. Она помогла им снять проклятье, тяготевшее над королями Арвернии, и научилась всему, что следовало знать и уметь настоящей Хранительнице. Фредегонда училась пользоваться своими природными дарованиями, и одновременно - не злоупотреблять ими.
Свои тайные уроки она сумела скрыть даже от ближайших друзей, сыновей Гворемора. Их дружба все больше крепла, однако ее омрачало некое подспудное обстоятельство: оба брата как-то незаметно влюбились во Фредегонду. Исходящему от юной вейлы обаянию было трудно противостоять. И, конечно, девушка все охотнее принимала знаки внимания от Гарбориана, высокого и статного юноши, наследника своего отца. А что до Мундерриха, то у него не было никаких преимуществ перед братом. И он молчал, хоть и жестоко страдал в глубине души.
А родители Гарбориана, герцог Гворемор Ярость Бури и герцогиня Ираида Моравская, уже давно приметили дружбу своего сына с красавицей-фрейлиной. И, к тому времени, как Гарбориан и Фредегонда окончательно повзрослели, супруги убедились, что кузина молодой королевы будет прекрасной парой их наследнику.
О том же думал и Карломан Кенабумский, размышляя о судьбе своей ученицы. Красота вейлы сделала бы ее приманкой для мужчин, если у нее не найдется надежного защитника. И чары тогда не защитят ее, как не защитили от насилия ее мать Вультраготу...
Была и еще одна причина, по которой Карломан позаботился о будущем Фредегонды. Дело в том, что сам он знал, что ему суждена скорая гибель. Он полностью восстановился после ран, и был по-прежнему силен и крепок, и почти не старел с годами, как все оборотни. Однако ему явлено было его будущее, и в оставшееся ему время Коронованный Бисклавре спешил подвести итоги. Его враг, Ужас Кемперра, оборотень-убийца, все еще бегал по лесам, неуловимый для всех, кроме того, кому суждено победить его ценой своей жизни. И Карломан должен был постараться, чтобы ни государственные дела, ни будущее его близких не пострадали бы после его гибели.
Вот почему в 816 году он решил посватать юную вейлу Фредегонду за Гарбориана, сына Гворемора.
-
Недолгое счастье (продолжение)
В один светлый ясный весенний день виннемоната месяца 816 года Карломан Кенабумский, майордом Арвернии, стоял возле окна в своих покоях. Он смотрел на оголенный дуб, уже по-весеннему одевшийся листвой. На ветках, выступающих из кроны, как обычно, сидели два всеведущих ворона - посланцы Риваллона, деда Карломана.
Коронованный Бисклавре видел это привычное зрелище, но не задумывался о нем. Он размышлял о чем-то другом, мрачно, сосредоточенно. Карломан уже давно был таким - с тех пор, как в хельмонате прошлого года погиб на войне с междугорцами их с Альпаидой младший сын, Аделард. Эта трагедия сильно изменила и Карломана, и Альпаиду. Они все время вспоминали своего младшего сына: то веселым и непоседливым мальчиком, каким тот был в детстве, то таким, как видели его в последний раз - посвященным воином Циу, храбрым героем, защитником отечества. Вместе с другими воинами Циу, Аделард заступил путь сильному вражескому войску на Риндсфалльском перевале. Они повторили подвиг Роланда и погибли все до одного, однако истребили междугорцев, значительно превосходящих их численностью. Затем обрушилась лавина и похоронила под собой многих погибших. Тело Аделарда не было найдено. Вся земля Арвернии, которую он защищал, сделалась ему гробницей, меж тем как дух юноши нынче радовался в Вальхалле, равный героям древности.
И Карломан, и Альпаида безутешно оплакивали своего младшего сына, и в то же время гордились им. Но у графа Кенабумского эта трагедия вызывала и другие мысли, которыми он не делился ни с кем. Сын подавал ему пример мужества и самоотверженности. Если юноша, которому жизнь ласково улыбалась, смог пожертвовать собой в смертельном бою, то ему, бисклавре, Хранителю, Небеса велели не жалеть себя ради родной земли и ее жителей.
Но, прежде чем выйти в свой последний бой, ему следовало уладить все здесь, в этой жизни. И прежде всего - должным образом устроить будущее тех, за чью судьбу он чувствовал ответственность.
И потому сейчас майордом Арвернии думал о том, как устроить судьбу своей ученицы, юной вейлы Фредегонды. Он недаром задумал выдать ее замуж за Гарбориана, сына своего кузена Гворемора. Юноша и девушка с самого начала приглянулись друг другу, - значит, Норны шли навстречу его замыслу.
Карломан знал вейл, олицетворение вечной женственности, знал и свою ученицу Фредегонду. Ей был нужен сильный, надежный и любящий супруг, который сможет вполне удовлетворить ее желания и защитить от возможных посягательств других мужчин. В то же время, он не должен был смущаться ее чародейскими дарованиями. Ведь Фредегонда была вейлой, она знала и умела многое, и, насколько видел Карломан, ей нравилось заниматься магией. Вряд ли кто-то из знатных арвернов понял бы жену-чародейку, они приучены бояться альвов и всего, что исходит от них. "Дети богини Дану" - совсем другое дело: они почитают ши и гордятся быть их избранниками. Многие кланы в Арморике возводили свой род к прародителям-ши. Кроме того, если Фредегонда уедет вместе с Гарборианом в Землю Всадников, будет там в безопасности от Ги Верденнского и донарианцев, ненавидящих альвов.
Так размышлял Карломан, и он был прав во всем. Не учел только брата Гарбориана, хромого бастарда Мундерриха. Но в то время никто не подозревал, как все сложится, и сам Мундеррих еще не догадывался, что из него получится...
В то время, как Карломан Кенабумский думал о будущем Фредегонды, послышался стук в дверь.
- Войдите! - крикнул майордом.
Вошел его друг, сенешаль Варох, а за ним незнакомый человек в запыленной дорожной одежде.
- Гонец из Шварцвальда! - объявил Варох, указав на нашивку с гербом на дублете пришедшего вместе с ним.
Карломан быстро обернулся и кивнул гонцу.
- Здравствуй! Ты привез послание от герцога Гримоальда Шварцвальдского?
Гонец поклонился и отвечал:
- Приветствую тебя, благородный граф Кенабумский!.. Да, я привез письмо от светлейшего герцога, а также от его названой дочери, принцессы Вультраготы, и от ее супруга, графа Эрмингола.
- А, это должен быть ответ на мое послание им! - произнес Карломан, зная, что дело касается Фредегонды, о которой он только что думал. - Передай же мне его!
- С радостью, мой господин! - гонец передал майордому Арвернии кожаный футляр с оттисненным на нем гербом Шварцвальда, в каких возили важные послания.
Карломан взял футляр, затем подал знак шварцвальдскому гонцу:
- Ступай в кордегардию, друг! Там тебя накормят и устроят отдохнуть.
Гонец поклонился и вышел, оставив Карломана наедине с Варохом. Тот стоял в нескольких шагах от своего начальника, родственника и друга, и внимательно наблюдал за ним.
Тогда Карломан быстро открыл футляр и достал письмо. Сломав на нем печать, он стал читать его про себя, быстро пробегая глазами. Варох молчал, но чутко ждал. Он понимал, что Карломан сейчас занят важным делом, и не годилось перебивать его.
Карломан прочел письмо, кивнул в такт своим мыслям и передал пергамент в руки Вароху. Сам же он опять отвернулся к окну, любуясь видом. Там царила весна, расцветали цветы и роскошная пышная зелень, звенели птичьи голоса, даже в воздухе нынче веяло солнцем и радостью. Вот и самое упрямое дерево - старинный дуб, посаженный еще вейлами, наконец, зазеленел, и потянулся всеми своими листьями навстречу солнцу. А за ним, если приглядеться зорким взглядом оборотня, в зеленой дымке молодой листвы виднелись Старые Камни, священное и заповедное место. Там, над гротом, где упокоились девы-птицы, алели первые весенние анемоны, словно окрашенные их кровью. Там снова бил родник с живой водой, возрожденный Фредегондой, и, по слухам, к нему снова начались паломничества. Жители окрестных селений и служители из замка тайком брали живую воду, исцеляли раненых и больных. Уже за одно это юная вейла заслуживала благодарности, а, между тем, ей было опасно оставаться в Дурокортерском замке, не имея надежного защитника.
Любуясь картиной расцветающей весны, Карломан неизбежно подумал о том, что его младший сын Аделард уже не увидит земной красоты в этой жизни. На зимнем перевале, среди снегов Белых Гор, он сложил голову, и сами горы упокоили его, а ветер спел ему последнюю колыбельную. А Фредегонда видит эту весну, и непременно должна увидеть еще много вёсен, таких же светлых и цветущих, как она сама, очаровательная дева-птица. Пусть ей придется уехать от своего источника, это не беда: живая вода будет бить из земли и вдали от своей Хранительницы. Зато, если Фредегонда станет женой Гарбориана и уедет с ним в Арморику, до нее не доберется Ги Верденнский, имеющий прямо-таки волчье чутье на альвов, - тут Карломан печально усмехнулся, - ни донарианцы, "опоясанные молотом". Граф Кенабумский совсем не исключал, что их значение возрастет опять, когда его не станет. Король и королева-мать станут опять покровительствовать воинским братствам. Но до Священного Похода не должно дойти. Королева Кримхильда не позволит своему воинственному супругу, который души не чаял в ней, особенно после того, как она родила ему дочь, принцессу Женевьев. На Кримхильду, Нибелунгскую Валькирию, Карломан полагался полностью. А значит, Арморика и обитавшие там ши будут в безопасности и без него, Коронованного Бисклавре. Хотя королева-мать и барон Верденнский наверняка попытаются и в его гибели обвинить Другие Народы. Карломан не удивлялся самой причудливой иронии судьбы...
Его размышления прервал негромкий голос Вароха. Тот прочитал письмо из Шварцвальда и теперь повторил вслух его самые важные строки:
- "Во имя Фрейи, Возжигательницы Сердец, мы, родители виконтессы Фредегонды, и ее названый дед, герцог Гримоальд Шварцвальдский, с радостью даем согласие на ее брак с наследником Земли Всадников, что в Арморике! Если ты, наш родственник и союзник, мудрый граф Кенабумский, решил, что этот юноша будет для Фредегонды самым лучшим мужем, мы доверяем твоему решению. Да благословят Небеса молодую пару, как и мы благословляем их до конца наших дней! Сим письмом дозволяем тебе, благородный граф Карломан Кенабумский, сватать Фредегонду за Гарбориана из Земли Всадников, в отсутствие ее семьи", - дальше перечислялось приданое будущей невесты и вновь следовали всевозможные благие пожелания...
Закончив читать, Варох положил письмо на стол и обратился к Карломану нарочито бодрым тоном:
- Ну что ж: все складывается как нельзя лучше! Родственники Фредегонды дали согласие на ее брак с Гарборианом. Да и почему они должны быть против, если ты ручаешься за будущего жениха?
- Осталось теперь заручиться поддержкой Гворемора и его семьи, - заметил Карломан.
- Ну, за ними дело не станет! - Варох, в свой черед, взглянул в окно, и его синие глаза заискрились на свету, словно ясное весеннее небо. - И Гворемору, и Иде нравится Фредегонда. Она часто бывает у них в гостях, а, кроме того, Ида каждый день видится с ней при дворе молодой королевы, и, конечно, изучила девушку вдоль и поперек. А самое главное - что они с Гарборианом вполне по душе друг другу. Я слышал, что еще вскоре после знакомства Гворемор с Идой прочили Фредегонду в невесты своему сыну, и с тех пор их желание только окрепло. Еще бы - ведь они желают юноше счастья, а он бежит к Фредегонде во всякую свободную минуту. На всех состязаниях юношей сын Гворемора старается побеждать своих сверстников ради Фредегонды. Во время любых развлечений, танцев и прогулок, их можно видеть вместе. Прямо как ты с Альпаидой в свое время...
Карломан чуть заметно улыбнулся, вспоминая прошлое, давно пережитые радости и тревоги. Те первые юношеские впечатления давно остались позади. Они с Альпаидой хорошо узнали и величайшую радость любви, и бездны отчаяния. Но что стало бы с ними, если бы тогда, в юности, родители и царственный дядя, один на двоих - Хильдеберт Строитель, что был хлеще любой беды, - не позволили бы им остаться вместе?..
- Если понадобится, я сам поручусь, что Гарбориан и Фредегонда будут самой лучшей парой друг для друга, - пообещал Карломан.
-
Счастливые времена: Фредегонда ещё хорошая, Карломан ещё жив, и ничего не предвещает. Жаль ненадолго.
Невозможно, к сожалению, одному просчитать всё, да ещё то, что будет после твоей смерти. И что-то всё-таки, в этой стране не так, если, стоит исчезнуть одному человеку, как всё покатится в бездну.
Но порадовало, хотя бы, что источник вейл снова работает на пользу людям. Надеюсь, Ги Верденнский его снова не затопчет.
-
Благодарю Вас, эрэа katarsis! :-* :-* :-*
Счастливые времена: Фредегонда ещё хорошая, Карломан ещё жив, и ничего не предвещает. Жаль ненадолго.
Невозможно, к сожалению, одному просчитать всё, да ещё то, что будет после твоей смерти. И что-то всё-таки, в этой стране не так, если, стоит исчезнуть одному человеку, как всё покатится в бездну.
Но порадовало, хотя бы, что источник вейл снова работает на пользу людям. Надеюсь, Ги Верденнский его снова не затопчет.
Да; потому и выбрано такое название - "Недолгое счастье". Мы узнаем, как складывалась жизнь нашей героини, когда еще все было хорошо.
Тут получается "не было гвоздя". Начинается с незначительных причин, а заканчивается поражением войска и завоеванием целой страны. А здесь еще и мощнейший человеческий фактор, которого даже Карломану не просчитать наперед.
Я тоже надеюсь, что источник вейл сохранится и впредь!
Недолгое счастье (продолжение)
В это время королева Кримхильда вместе с дамами своего Малого Двора пришла к королевской конюшне. Ей хотелось проведать своего любимца - серебристо-серого красавца коня, носившего поэтическое имя Дух Серебряных Туманов. Жизнь при арвернском дворе не охладила горячую кровь Нибелунгской Валькирии. Одна радость была смотреть, как она в своем охотничьем одеянии проносилась галопом на стройном огнеглазом скакуне, словно отлитом из серебра.
Теперь, когда Кримхильда всецело завладела сердцем своего царственного супруга, ей гораздо чаще удавалось делать, что хотелось, к недовольству королевы-матери. Но придворный обычай все еще оставался в силе, и молодая королева не каждый день могла ездить верхом. Уже несколько дней она не покидала Дурокортерского замка, и сегодня решила взять свое.
Возле конюшни их встретил главный конюх Бруно. Тут же вертелся самый юный из его помощников, подросток Оттон. Они учтиво поклонились королеве и пришедшим вместе с ней дамам.
Поблизости от конюшни, в окруженном частоколом дворе, тренировались оруженосцы. Они занимались конными и пешими, сражались копьями, мечами, булавами. Карабкались по приставным лестницам и бревнам, тренируя свою силу и ловкость, чтобы позже, когда станут рыцарями, быть готовыми к любому испытанию, что может встретиться им в бою. Уже сейчас упражнения старших оруженосцев были почти такими же, как у взрослых рыцарей. Разве что оружие их было незаточенным, да вместо доспехов они носили плотные кожаные дублеты.
Среди юношей находились сейчас Гарбориан и Мундеррих. Оседлав ретивых коней, они сражались на копьях с тремя другими оруженосцами, - совсем как на настоящем турнире.
На Гарбориана был в этот миг устремлен взор юной вейлы. Фредегонда пришла на конюший двор вместе со своей царственной кузиной. Немного приотстав, она не сводила своих темных блестящих глаз с сильного рыжеволосого юноши. Каким красавцем вырос Гарбориан! Насколько он выше и сильнее своих сверстников, как широки его плечи, как блестят его глаза - обычно весело, а порой и грозно! Он выглядел уже совсем взрослым. Скоро, должно быть, его посвятят в рыцари. Интересно, кто это сделает? Его отец, герцог Гворемор? Или сам король Хильдеберт? А может быть, граф Карломан Кенабумский? Тогда и она сама, и Гарбориан будут обязаны майордому своим вступлением во взрослую жизнь!
До Фредегонды смутно донесся голос королевы, спрашивающей у конюшего:
- Как себя чувствует мой конь, Дух Серебряных Туманов? Не заскучал ли без меня?
Бруно отвечал королеве:
- Твой конь здоров и полон сил, государыня! Я сам немного проезжал его, чтобы он не застоялся, а так, он ждет тебя.
- Наконец-то мне удалось найти для него время, - тихо засмеялась Кримхильда, собираясь войти в конюшню.
Поодаль остановились, ожидая королеву, Матильда Окситанская и Ротруда, Ида Моравская и Фредегонда. Ротруда сперва поглядела на своего сына, хромого Мундерриха, тренировавшегося среди других оруженосцев, под защитой его старшего брата. Затем женщина с любопытством стала прислушиваться к разговорам других дам.
Но ее, нарочно или случайно, отвлекла Матильда. Подойдя ближе, она сладко проворковала:
- Ах, Ротруда: какое у тебя красивое новое платье! Из тончайшей материи, и очень подходит тебе под цвет глаз! И как искусно оно обшито адуатукийскими кружевами! Я такого еще не видела!
- Ты, верно, шутишь, благородная герцогиня? Ты, конечно, видела тысячи одеяний гораздо прекраснее моего! - Ротруда скромно опустила глаза.
Но Матильда продолжала щебетать, не смущаясь ничего:
- Но твой наряд в самом деле прекрасен, Ротруда! Скажи: у какой портнихи ты заказала его? Я как раз думаю обновить свои наряды...
Так неотступная Матильда отвлекала Ротруду, которая была при Малом Дворе шпионкой королевы-матери.
Тем временем, Ираида Моравская вместе с Фредегондой подошли к ристалищу, где тренировались оруженосцы. Они глядели, как те продолжали свой турнир, как бились плечом к плечу два брата - Гарбориан и Мундеррих. Гарбориан вдруг обернулся и увидел два самых родных на свете лица - своей матери и девушки, которую он любил, уже как мужчина любит свою возлюбленную. Он послал им воздушный поцелуй, и тут же, перехватив копье покрепче, пришпорил коня и принялся сражаться еще горячее.
Ида Моравская с материнской гордостью смотрела на юношу.
- Мой сын вырос настоящим мужчиной, - проговорила она, обращаясь к прекрасной деве, стоящей рядом с ней.
Фредегонда глядела на юношу так же горячо, как его мать, и ее большие черные глаза сияли, как звезды.
- Гарбориан - лучший из будущих рыцарей, госпожа герцогиня! - согласилась она, обернувшись к Иде с улыбкой, исполненной светлой радости.
Герцогиня Земли Всадников читала в сердце девочки все, что та чувствовала, и радовалась про себя. Хвала светлой Ладе: видно было, что девушке так же люб ее сын, как и она ему! А то ведь жениться на такой красавице может оказаться проклятьем для влюбленного жениха, если он не может вполне поручиться за ее любовь... Но что касалось Фредегонды, и Ида, и Гворемор готовы были доверить ей счастье своего сына.
Вслух герцогиня проговорила, еще не открывая девушке своих сокровенных надежд:
- Гарбориан скоро будет так же могуч, как его отец. Счастье для матери вырастить такого сына, достойного наследника для Земли Всадников.
У Фредегонды горячо забилось сердце. Неужели герцогиня неспроста завела с ней эту беседу? Неужели приближалось то, на что она так горячо надеялась?..
Но девушка проговорила тихо и скромно, как ее учили, не выдавая своих сокровенных надежд:
- Гарбориан - храбрейший из арвернских юношей, и, как я успела убедиться, он хороший друг. Я всей душой желаю счастья ему и его близким! Пусть Небеса хранят вашу семью! - она трижды обвела перед собой солнечный круг.
Про себя юная вейла горячо просила:
"Прошу вас, Владыки Асгарда: сделайте так, чтобы Гарбориан стал моим мужем, как мне открыл источник вейл! Фрейя, Ездящая На Кошках, сотвори для нас с ним чудо! Сделай, чтобы и родители Гарбориана, и мои позволили бы нам пожениться! Если... Вот если Гарбориан сейчас победит на состязании оруженосцев, значит, наши старшие родственники благословят нашу любовь!" - так молилась Фредегонда, исполненная надежды на лучшее.
И в этот миг Гарбориан, воодушевленный присутствием матери и девушки, в которой уже видел свою невесту, перешел в наступление. Пришпорив коня, он метнулся навстречу оруженосцу, теснившему его брата Мундерриха. Прикрыв мальчика щитом, юноша ударил копьем с такой силой, что его противник слетел с коня. Затем Гарбориан обернулся к двум другим юношам. И, видя перед собой образ Фредегонды, ее нежное и в то же время решительное лицо, ее прекрасные темные кудри, блеск ее глаз и сладость губ, он смело ринулся в бой, один против двух, как не отступил бы и перед настоящим противником.
Зазвенели, скрестившись, копья. Один из противников ударил тупым наконечником в середину щита юноши. При точном ударе, таким образом можно выбить противника из седла, как сам Гарбориан проделал только что. Но сын Гворемора лишь слегка покачнулся и тут же сам продолжал атаковать. Вскоре один из его противников склонил голову, признав поражение, а второй, обезоруженный, отъехал в сторону.
Гарбориан обернулся, довольный своей победой. И встретил гордую улыбку матери и блестящий взгляд Фредегонды. Юная вейла не отводила глаз, разглядывая сильную и гибкую фигуру юноши. Он сидел на коне, как влитой, вскинув руки в победном жесте, и на его еще чистом лице сияла широкая улыбка, а рыжие волосы ерошил ветер. Юноша с волнением глядел на Фредегонду, посвящая ей свою победу. И она волновалась не меньше него, думая о том, что только что загадала. Гарбориан победил - поможет ли Фрейя, Хозяйка Ожерелья, им сочетаться браком?..
И как раз в этот миг послышалось ржание. Оглянувшись, Фредегонда заметила, как один из конюхов вводит в конюшню нового коня. Тот был верховой породы, сочетающей резвость и выносливость, - на таких обычно ездили во время дальних переходов. Конь и вправду был весь в поту и пыли, и шел, устало опустив голову. Видно было, что он совсем недавно завершил долгий путь.
Но не это взволновало Фредегонду. На попоне коня был вышит герб Шварцвальда - золотой медведь на черном фоне!
Вот когда у девушки сердце готово было выскочить из груди! Неужели то, чего она ждала, и о чем то мечтала, то тревожилась, наконец, пришло?.. Если из Шварцвальда прибыл спешный гонец, значит, он, верно, привез ответ на письмо графа Кенабумского, - либо дозволение посватать ее за Гарбориана, либо отказ! Ах, если бы она могла узнать точно! Ожидание казалось ей хуже смерти...
Не утерпев, Фредегонда подозвала к себе конюшенного мальчика Оттона. Они познакомились еще два года назад, и с тех пор Оттон иногда помогал Фредегонде, Гарбориану и Мундерриху в их тайных похождениях. Так что и теперь он охотно подошел к девушке.
- Кто приехал на этом коне, с гербом Шварцвальда на попоне? - быстро спросила она.
- Гонец от герцога Гримоальда, твоего дедушки, юная госпожа, - ответил Оттон. - Он прискакал весь в пыли, как и его конь, видно, очень спешил.
Душа Фредегонды ринулась стремительной птицей, готовая либо расправить крылья и воспарить к облакам, либо камнем ринуться в пропасть. Она не сомневалась, что гонец привез вести от ее родных. Но что они сообщают? Вправду ли ее родители и названый дедушка - герцог Гримоальд, достаточно любят ее, чтобы позволить ей сочетаться с любимым, с лучшим из юношей? Или они разрушат ее надежды?
- Где гонец? - нетерпеливо спросила юная вейла.
- Его сразу же препроводили к майордому, графу Кенабумскому, юная госпожа, - ответил Оттон, удивляясь такому нетерпению с ее стороны.
Фредегонда глубоко вздохнула, сдерживая досаду. Ну когда же она теперь узнает, что привез ей посланец из Шварцвальда - счастье или беду?!
Отойдя в сторону, она постаралась взять себя в руки и сохранять самообладание, как подобало фрейлине арвернской королевы. Фредегонда достаточно успела осмотреться при дворе, чтобы понимать, в чем состоит ее долг. Царственная кузина Кримхильда и герцогиня Матильда Окситанская многому научили ее своим примером. Однако сегодня влюбленной девушке, чья судьба должна была вот-вот определиться, было трудно оставаться безупречно образцовой фрейлиной, как требовал обычай Арвернского двора...